Вересковый променад
Том 1
Алексей Гротов

© Алексей Гротов, 2025

ISBN 978-5-0068-2751-6 (т. 1)

ISBN 978-5-0068-2752-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Город: Вересковый Променад (Havenridge Promenade)

Внешний образ: Вересковый Променад – город-призрак, который до сих пор пытается казаться живым. Он вырос вокруг гигантской текстильной фабрики XIX века, которая давно закрылась, оставив после себя кирпичные руины и экономическую пустоту. Центр города – это музей под открытым небом: отреставрированные викторианские фасады, уличные фонари, стилизованные под газовые, и булыжные мостовые. Но стоит свернуть в переулок, и взору открывается истина: облупленная штукатурка, заколоченные окна и граффити на кирпичах.

Атмосфера:

· Вода и туман: Город стоит в низовьях реки Стикс (местное название – Стиллуотер). По утрам с реки поднимается густой, молочно-белый туман, который поглощает звуки и очертания зданий. Жители называют его «Саваном» – он скрывает и укутывает городские грехи. Дождь здесь идет не переставая, превращая улицы в зеркала, в которых отражаются искаженные огни фонарей.

· Контрасты: Блеск стеклянных офисных башен делового квартала соседствует с мрачными трущобами «Каньона» – района в тени старого виадука. Запах дорогого кофе из бутиков смешивается с едким дымом из фабричных труб на окраине.

· Психологическое давление: Город давит на психику. Постоянная влажность проникает в кости, а ощущение, что за красивым фасадом скрывается гниль, преследует его обитателей. Это идеальное место для того, чтобы преступник мог раствориться, а его деяния – стать частью городского фольклора.

– —

Герои

Элиас Локвуд (Elias Lockwood) – Криминальный аналитик

· Внешность: Мужчина около 40 лет, строгого, даже аскетичного вида. Он носит очки в тонкой металлической оправе, за которыми скрываются усталые, но невероятно внимательные глаза серого цвета. Его одежда – всегда темные тона: простые рубашки, жилетки, пальто-макинтош. Он движется тихо и экономично, как будто старается не нарушать пространство вокруг себя.

· Профессионализм: Локвуд – не типичный полицейский. Он архивист, криминальный историк и профилировщик-самоучка. Его офис в участке больше похож на библиотеку или кабинет алхимика: стеллажи с папками старых дел, доска с причудливыми схемами из ниток и булавок, коллекция старинных карт города. Он верит, что каждое преступление – это текст, написанный особым языком, который можно расшифровать.

· Характер и внутренний конфликт: Элиас – интроверт и перфекционист. Он обладает фотографической памятью и замечает мельчайшие детали, которые другие упускают. Его коллеги считают его чудаком и отшельником. Главная его слабость – гиперэмпатия. Чтобы раскрыть преступление, он вынужден погружаться в сознание преступника, примерять на себя его мотивы и логику. Это психически истощает его, заставляя сомневаться в собственной нравственности. Каждое новое видео-послание от Анонима – это не просто улика, а личный вызов его разуму и душе.

Капитан Валерия Романова (Valeriya Romanova) – Начальник отдела убийств

· Внешность: Женщина лет 50 с прямой спиной и пронзительным взглядом, не терпящим возражений. Седые пряди в ее темных волосах словно подчеркивают ее опыт. Она всегда безупречно одета в строгий костюм, даже в три часа ночи.

· Профессионализм: Романова – воплощение старой школы. Она прагматик, циник и блестящий тактик. Прошла путь от уличного патрульного до капитана, веря только в факты, улики и процедуры. Методы Локвуда кажутся ей эзотерической чепухой, но его прошлые успехи заставляют ее терпеть его «шаманские пляски».

· Характер и внутренний конфликт: Она – противовес Локвуду. Пока он ищет скрытые смыслы, она строит логические цепочки и мобилизует ресурсы. Их отношения – это постоянный конфликт интуиции и логики, искусства и ремесла. Но за ее жесткой оболочкой скрывается глубокая усталость от бесконечной борьбы с городским злом и ответственность за жизни своих подчиненных и жертв.

Аноним (The Archivist)

· Образ (без спойлеров): На данном этапе для нас и для героев он – призрак, тень. У него нет лица, только почерк. Его почерк – это тщательность, символизм и театральность его посланий.

· Методы: Он не просто убивает; он создает сцены. Его видео – это не документирование жестокости, а законченные произведения, полные метафор и отсылок. Он может оставить на месте преступления странный артефакт (старую куклу, засоцветший цветок, цитату из классической литературы), который является ключом к разгадке его мотивов или следующего шага.

· Мотивация (загадка): Он явно обладает глубокими познаниями в психологии, истории города и искусстве. Он ведет с Локвудом диалог, выбирая его своим «зрителем» не случайно. Возможно, он мстит? Исправляет чужие ошибки? Или просто хочет, чтобы кто-то, наконец, увидел тот хаос и боль, которые он видит в самом сердце города?

ПРОЛОГ

Туман в Вересковом Променаде был не просто погодным явлением. Он был соучастником. Он заползал в узкие переулки «Каньона», обволакивал ржавые балки старого виадука и стирал границы между прошлым и настоящим, между реальностью и кошмаром. Именно в такие ночи город становился идеальным камертоном для тишины, которая кричала.

Элиас Локвуд стоял у своего рабочего стола, заваленного папками и распечатками. В его кабинете пахло старыми книгами, пылью и крепким черным кофе. За окном, в желтоватой дымке уличных фонарей, клубился «Саван». Полночь. Самое подходящее время для призраков.

Он ненавидел эти посылки.

Они приходили без обратного адреса, в простых коричневых конвертах. Ни угроз, ни требований выкупа. Только лаконичная фраза на чистом белом листе: «Посмотри. Увидишь». И цифровая флеш-карта.

Первая была три месяца назад. Он вставил ее в защищенный компьютер с таким же чувством, как будто разминировал бомбу. Тогда он еще надеялся на худшее из привычного худшего.

На экране не было ни криков, ни крови. Не было даже лица жертвы. Камера была установлена статично, снимая пустую, заброшенную комнату с облупившимися обоями. В центре – одинокий стул. Минуту ничего не происходило, только слышалось тяжелое, прерывистое дыхание за кадром. Потом в комнату вошел человек – его лицо было скрыто тенями – и аккуратно положил на стул маленькую, потрепанную книжку. Детскую азбуку. Он открыл ее на определенной странице, крупным планом показал букву «А» и рисунок аиста, и вышел из кадра.

Через два дня тело первой жертвы нашли в точности в такой же комнате. Рядом с телом лежала та самая азбука. Жертвой была школьная учительница, пропавшая неделей ранее.

Это не было документированием преступления. Это был его анонс. Театральная афиша.

С каждой новой посылкой Элиас погружался глубже. Он не ловил преступника – он читал его роман, написанный болью и страхом. Аноним, как он его назвал, был режиссером, а город – его съемочной площадкой. Он не насмехался над полицией. Он вел с Элиасом диалог. Только он говорил на языке символов, а Элиас должен был стать его переводчиком.

И вот – новая посылка. Конверт лежал на столе, будто излучая холод. Локвуд сделал глоток остывшего кофе, чувствуя, как кислота разъедает желудок. Он уже знал, что его ждет. Не факт, а намёк. Не улика, а часть пазла.

Он вставил флеш-карту.

На экране снова была комната. На этот раз – имитация уютной гостиной: диван, ковер, торшер. Но все было покрыто толстым слоем пыли, а за окном, имитированным нарисованным на стене холстом, был изображен все тот же вечный туман Верескового Променада. На диване сидела кукла в старомодном платье. Камера медленно приблизилась к ее стеклянным глазам.

И тут Элиас замер. Он перевел дух.

Отражение в зрачках куклы было искажено, но вполне узнаваемо. Это было отражение самого окна, за которым, в мире реальном, царила ночь. И на его собственном, настоящем окне в кабинете, за стеклом, покрытым каплями дождя, на мгновение мелькнула тень.

Он резко обернулся.

Никого. Только свое бледное, испуганное отражение в темном стекле и бесконечный туман снаружи.

Сердце бешено колотилось. Он снова посмотрел на экран. Камера все так же была устремлена на стеклянные глаза куклы.

Аноним не просто показывал ему сцену следующего преступления.

Он показывал ему его самого. Здесь и сейчас.

Он был не просто зрителем. Он был частью спектакля.

Элиас Локвуд медленно отодвинул чашку с кофе. Рука дрожала. Игра изменилась. Призрак вышел из тени и теперь дышал ему в затылок. И где-то в этом спящем, отравленном туманом городе кто-то уже ждал своей участи, даже не подозревая, что ее режиссер уже расставил декорации и назначил главного критика.

Пролог окончен. Занавес поднят. ГЛАВА 1

Рассвет в Вересковом Променаде не приносил облегчения. Он лишь разбавлял густой ночной туман до серой, бесцветной мглы, в которой здания казались призрачными развалинами, проступающими из небытия. Элиас Локвуд не спал. Он провел у компьютера остаток ночи, зарывшись в старые архивы, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы объяснить отражение в зрачке куклы. Это было его. Его окно. Его кабинет.

Он чувствовал себя лабораторной крысой, за которой наблюдают через стекло. Каждый привычный звук – скрип кресла, гул процессора – заставлял его вздрагивать. Аноним вышел за рамки их прежних отношений «режиссер-критик». Теперь он был в его доме.

Резкий стук в дверь вырвал его из мучительных раздумий. В кабинете, не дожидаясь ответа, появилась Романова. Ее взгляд, острый и недовольный, скользнул по его лицу, по немытой кружке, по беспорядку на столе.

«Выглядишь хуже, чем городская свалка, Локвуд. Опять твое ночное бдение?» – ее голос был ровным, без капли сочувствия.

Элиас молча кивнул в сторону монитора, где была застыла кадр с куклой. «Он был здесь, капитан. Вчера ночью. Снимал меня».

Романова приблизилась, ее глаза сузились. Она несколько секунд смотрела на экран, потом на запотевшее окно. «Объектив с телеобъективом. С крыши соседнего здания. Ничего фантастического». Она произнесла это так, будто говорила о погоде. «Я вышлю туда группу. Снимут отпечатки, хотя толку будет ноль. Этот… Архивариус не оставляет следов».

«Он оставляет нечто большее, – тихо сказал Элиас, увеличивая изображение зрачка куклы. – Он оставляет послание. Не только мне. Он проверяет мою реакцию. Смотрит, испугаюсь ли я. Сделаю ли ошибку».

«И ты испугался?» – прямым уколом спросила Романова.

«Да», – так же прямо ответил Локвуд. Притворяться перед ней было бессмысленно.

Капитан тяжело вздохнула. «Страх – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. У нас есть двенадцать часов. По его паттерну, тело проявится сегодня. Что еще на записи?»

Элиас перемотал видео. «Звук. Есть фоновый шум, который я сначала принял за помехи». Он включил динамик, отфильтровав все частоты, кроме нужных. Из колонок донесся слабый, но навязчивый звук.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

«Метроном», – прошептал Элиас.

«Метроном? Что это значит? Ритм? Время?» – Романова скрестила руки на груди.

«Или школа. Урок музыки». Локвуд уже лихорадочно листал базу данных. «Первая жертва – учительница младших классов. Вторая – бывший дирижер школьного оркестра. Это не случайность. Он выбирает их по профессии. По роли».

Тик-так. Тик-так.

Звук заполнил кабинет, становясь невыносимым. Он отсчитывал секунды до чьей-то смерти.

«Он создает для них классную комнату, – продолжал Элиас, его глаза горели странным, болезненным огнем. – Суд. Где он – и судья, и палач. Азбука для учительницы… Метроном для дирижера…»

«Прекрасная теория, профессор, – резко оборвала его Романова. – Но пока ты строил ее, патруль нашел кое-что. На старом железнодорожном вокзале, в заброшенном зале ожидания. Там тоже сидела кукла. Одна и та же модель».

Элиас вскочил. «Вокзал? Это не соответствует схеме! Его сцены всегда в закрытых, интимных пространствах!»

«Схемы меняются, Локвуд. Одевайся. Поехали».

– —

Заброшенный вокзал «Променад Ист» был памятником былой значимости города. Стеклянные купола были наполовину разбиты, билетные кассы завалены мусором, а по рельсам, уходящим в туман, уже много лет не ходили поезда.

В огромном зале ожидания, под сводчатым потолком, залитым серым светом, их уже ждали криминалисты. И кукла.

Она сидела на одной из деревянных скамеек, одетая в то же самое платье. Та же прическа, те же стеклянные глаза. Романова издала короткое, недовольное ворчание.

«Он водит нас за нос. Оставил муляж, чтобы отвлечь внимание».

Но Элиас не слушал. Он медленно подошел к кукле, чувствуя, как у него холодеет спина. Он смотрел не на нее, а сквозь нее, на пространство за ее спиной. На стене, прямо за скамейкой, кто-то сделал граффити. Не броскую надпись, а тщательное, почти фотографическое изображение циферблата старых вокзальных часов.

Стрелки показывали ровно 9:47.

«Это не отвлекающий маневр, – тихо сказал Локвуд. – Это указатель. Компас».

Он подошел ближе к граффити. Цифры были выписаны с странной, старомодной элегантностью. А в центре циферблата, вместо клейма художника, была нарисована маленькая, едва заметная буква.

«В»

Он вытащил телефон, открыл фото первой сцены с азбукой. Там была выделена буква «А». Вторая сцена, с метрономом, еще не была раскрыта, но он был готов поклясться, что там будет «Б».

Азбука. Он ведет их по азбуке.

«Капитан! – его голос прозвучал с новой силой. – Нужно проверить все заброшенные школы, музыкальные училища, любые учреждения, связанные с образованием, в радиусе…» Он посмотрел на часы. Было 9:32. «…к 9:47 утра. Это не время на часах. Это время, к которому мы должны что-то найти».

Романова смотрела на него, и впервые за долгое время в ее глазах мелькнуло не раздражение, а проблеск понимания. Аноним не просто убивал. Он диктовал tempo игры.

«У нас пятнадцать минут, – сказала она, уже доставая рацию. – Давайте двигаться, люди! Локвуд, садись в машину. Ты будешь координировать».

Элиас кивнул, последний раз бросив взгляд на куклу. Ее стеклянный взгляд был устремлен в пустоту зала, но ему снова показалось, что в нем отражается не разруха вокзала, а его собственное, искаженное тревогой лицо.

Охотник стал мишенью. А часы тикали.

ГЛАВА 2

Машина неслась по мокрым улицам, рассекая «Саван», который все еще цеплялся за город. Сирена выла, разрезая утреннюю тишину, но для Элиаса это был просто фоновый шум, такой же далекий, как стук его собственного сердца. Он лихорадочно пролистывал на планшете базу данных, отсеивая нерелевантное.

«Заброшенных школ – семь, музыкальных кружков – три, бывших детских садов – пять», – бормотал он, больше для себя, чем для Романовой, которая сидела на пассажирском сиденьи, отдавая в рацию короткие, резкие команды.

«Сузь круг, Локвуд. У нас девять минут», – ее голос был напряженной струной.

«Он не просто выбирает первое попавшееся место. Это должен быть символ. Урок. Послание… Метроном… Ритм…» Элиас зажмурился, пытаясь отсечь все лишнее и войти в поток мыслей Анонима. «Он не просто воссоздает класс. Он воссоздает дисциплину. Контроль. Музыкальный класс… не просто комната с фортепиано. Это место, где тебя заставляют идти в ногу. Где твой ритм должен подчиняться общему».

Он резко посмотрел на карту, увеличивая масштаб района вокруг старой фабрики.

«Фабричный поселок. Там была вечерняя музыкальная школа для детей рабочих. Здание заброшено с девяностых. Архивное фото… кирпичное здание, на фронтоне… барельеф. Скрипичный ключ и циркуль».

«Скрещенные символы искусства и труда. Идеально для его театра», – мрачно констатировала Романова. – Адрес! – крикнула она водителю.

Машина рванула с места, сворачивая в лабиринт узких улочек, где туман был особенно густым. Элиас чувствовал, как внутри все сжимается. Они приближались. Он почти физически ощущал присутствие Анонима здесь, в этой сырости, в этом давящем молчании.

Когда они подъехали, здание уже было оцеплено. Двое патрульных, бледные и напряженные, стояли у заколоченной двери, которую кто-то выломал. Один из них, молодой сержант, при виде Романовой сделал шаг вперед.

«Капитан… Мы зашли внутрь, как приказали. Осмотрели первый этап. Никого. Но… там что-то есть. Лучше вам самим…»

Элиас, не дожидаясь, прошел мимо них внутрь.

Воздух был спертым и пах плесенью, пылью и чем-то еще… сладковатым и тяжелым. Заброшенный холл. Обои свисали клочьями. Под ногами хрустел битый кирпич и стекло.

И тут он услышал.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Звук был громче, чем на записи. Металлический, безжалостный, он эхом отражался от голых стен, наполняя пространство пульсирующим, тревожным ритмом.

Элиас пошел на звук, Романова – за ним, ее рука лежала на кобуре.

Они вошли в бывший актовый зал. Гниюший паркет, сцена с порванным занавесом. И посреди зала, в луче света, пробивавшегося через разбитое окно в крыше, стоял метроном.

Рядом с ним – стул. На стуле сидел пожилой мужчина. Он был привязан. Его голова была запрокинута, рот открыт в беззвучном крике. На шее не было видимых повреждений. Но его руки… его руки были подняты и зафиксированы в воздухе, как будто он дирижировал невидимым оркестром.

Элиас замер, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это был второй акт. Учитель ритма. Дирижер.

«Жив?» – резко спросила Романова у криминалиста, который уже работал на месте.

Тот покачал головой. «Похоже, на инъекцию. Быстро и профессионально. Смерть наступила несколько часов назад».

Элиас не слушал. Его взгляд был прикован к метроному. И к тому, что лежало у его основания. Не книга на этот раз. А маленькая, старая грампластинка в бумажном конверте. На этикетке, вместо названия, была аккуратно выведена буква «Б».

Тик-так. Тик-так.

Ритм был невыносимым. Он проникал в мозг, вытесняя все мысли. Элиас понял, что это и есть часть пытки. Не только для жертвы, но и для них. Аноним заставлял их слушать этот звук, погружаться в этот безумный ритм, пока они изучали его работу.

«Выключи эту чертову штуку», – приказала Романова.

Криминалист осторожно взял метроном. И тут звук прекратился.

В наступившей тишине, оглушительной после монотонного тиканья, Элиас услышал собственное прерывистое дыхание. Он подошел к телу, избегая смотреть в остекленевшие глаза. Он смотрел на руки. Пальцы были изящно изогнуты, застыв в каком-то сложном аккорде.

«Он не просто его убил. Он поставил его. Как дирижера в последнем, вечном концерте», – прошептал он.

Романова стояла рядом, ее лицо было каменным. «Он знал, что мы придем. Он знал, что ты расшифруешь его подсказки. Он оставил нам представление, зная, что мы опоздаем. Это не провал, Локвуд. Это часть спектакля. И мы в нем играем».

Элиас посмотрел на грампластинку в руках криминалиста. А, Б… Алфавит из ужаса. Каждая буква – новая жертва, новый урок. Сколько их еще будет? Двадцать? Тридцать?

Тик-так. – эхо звучало у него в голове, хотя метроном уже молчал.

Он обернулся и вышел из зала, в темноту коридора. Ему нужно было дышать. Но воздух снаружи был таким же спертым и пропитанным смертью.

Аноним был не просто убийцей. Он был хореографом. И Элиас, сам того не желая, стал его главным зрителем и учеником. И урок только начинался.

ГЛАВА 3

Вересковый Променад медленно погружался в вечерние сумерки, но в кабинете Элиаса Локвуда царил искусственный полдень, созданный лампами, которые он включил, чтобы отогнать давящую темень за окном. На маркерной доске были прикреплены фотографии двух жертв: Анна Петрова, учительница начальных классов, и Виктор Лебедев, дирижер на пенсии.

Между ними не было ничего. Ни пересекающихся социальных кругов, ни общих знакомых, ни финансовых связей. Они жили в разных районах, покупали продукты в разных магазинах, их жизненные пути были параллельными прямыми, которые никогда не должны были встретиться. И все же Аноним свел их в одной, чудовищной точке – в своей коллекции.

«Он выбирает их не по связям, а по… функции», – тихо сказал Элиас, вглядываясь в их снимки. У Анны – добрые, усталые глаза. У Виктора – строгое, аскетичное лицо. Оба – наставники. Оба – олицетворение порядка и дисциплины. «Он охотится на архетипы».

Дверь скрипнула. В кабинет вошла Романова. Ее лицо было мрачнее тумана за окном.

«Отпечатков нет, Локвуд. Ни на одной сцене. Ни на флешках, ни на конвертах, ни на метрономе. Ни единой волоконцы, которую можно было бы отследить. Он призрак».

«Не призрак, – возразил Элиас. – Призраки не разбираются в градостроительной истории Верескового Променада. Он знает каждую заброшенную школу, каждый забытый богом уголок. Он местный. Должен быть».

«Или был им когда-то, – добавила Романова. – База данных по отпечаткам пальцев дает сбой. Система выдает ошибку. Техники говорят, что такое возможно, если… если отпечатки были намеренно удалены. Хирургически или химически».

Эта мысль повисла в воздухе, тяжелая и тревожная. Кто этот человек? Бывший преступник, стерший свою личность? Спецагент, ушедший в тень? Или нечто совершенно иное?

«Мне нужен профиль, Валерия, – сказал Элиас, отрывая взгляд от доски. – Я не могу идти вслепую. Он мыслит иначе. Мне нужно понять его грамматику».

Романова молча кивнула. Она понимала. Их собственная служба behavioral analysis была перегружена. Но был человек, к которому она обращалась в самых тупиковых случаях.

– —

Кабинет доктора Ирины Сорокиной находился на тихой, утопающей в зелени улице, в той части города, куда, казалось, не долетали ни шум, ни смог, ни тень Анонима. Воздух здесь пахло деревянной мебелью и дорогим чаем. Сама Ирина – женщина лет пятидесяти с спокойным, внимательным взглядом – слушала Элиаса, не перебивая. Он изложил все. От первого конверта до грампластинки с буквой «Б».

«Он не просто убивает, доктор, – подвел итог Локвуд, чувствуя, как от озвучивания фактов они становятся еще более нереальными. – Он создает дидактические материалы. Уроки. Сначала азбука. Теперь – музыка, ритм. Он строит свою собственную учебную программу».

Ирина медленно помешала чай в фарфоровой чашке. «Вы говорите, он выбрал вас своим зрителем. Почему, как вы думаете?»

«Потому что я… вижу узоры. Другие ищут улики, а я ищу смысл. Он это знает. Он знает, что я оценю его… искусство». Последнее слово далось ему с трудом.

«Искусство – это коммуникация, инспектор. Что он пытается вам сказать?» – ее голос был мягким, но насквозь профессиональным.

«Что система не работает. Что полиция беспомощна. Что он умнее всех нас».

«Возможно, – кивнула Сорокина. – Но давайте копнем глубже. Он систематичен. Педантичен. Он не просто наказывает, он… воспитывает. Учительница, дирижер… Это фигуры, олицетворяющие авторитет и контроль. Но не жесткий, а структурирующий. Он дает знание. Задает ритм».

Она сделала паузу, глядя на Элиаса поверх чашки.

«А что, если ваш Аноним не мстит системе? Что, если он… продукт системы? Человек, которого в детстве сломала именно такая, гипертрофированная система контроля? Школа, музыка, расписание… Его преступления – это попытка переиграть травму. Взять на себя роль того, кто контролирует, а не того, кого контролируют».

Элиас почувствовал, как в голове щелкает очередной кусочек пазла. «И алфавит… Он начинает с самого начала. С азов. Он заново проходит какой-то путь».

«Вероятно, путь собственного страдания, – тихо сказала психолог. – Он методичен, потому что хаос его детства был бессистемным и поэтому еще более травматичным. Он стирает отпечатки, потому что для него не существовало как личности. Его личность стерли. Теперь он делает то же самое с другими. Он не просто убивает их. Он стирает их индивидуальность, превращая в архетипы. В буквы алфавита».

Локвуд замер. Это была ужасающая, но идеально логичная гипотеза. Аноним не был приезжим. Он был порождением самого Верескового Променада. Его самой темной, самой больной частью. Он знал город, потому что был его плотью и кровью. И он не оставлял отпечатков, потому что, в его собственном восприятии, его просто не существовало.

«Он призрак, которого создал сам город», – прошептал Элиас, поднимаясь.

«Будьте осторожны, инспектор, – сказала ему на прощание Сорокина. – Вы пытаетесь понять человека, который, возможно, даже сам для себя не является человеком. Войдя в его систему, вы рискуете стать ее частью».

Возвращаясь в машину, Элиас смотрел на огни города. Они больше не казались ему знаком безопасности. Каждое темное окно, каждый поворот улицы таил в себе возможность взгляда. Аноним был здесь. Он всегда был здесь. И его учебный план только начинался. Следующей будет буква «В». И Элиас с ужасом понимал, что начинает предугадывать ход мыслей своего невидимого оппонента. И это пугало его больше всего.

ГЛАВА 4

Тишина в пригороде Верескового Променада была иного рода. Не гнетущая тишина заброшенных мест, а притворная, фальшивая тишина благополучия. Аккуратные газоны, подстриженные живые изгороди, симметричные дорожки. Здесь пахло не плесенью и тленом, а деньгами и порядком. Именно этот порядок был теперь осквернен.

Элиас стоял на пороге двухэтажного особняка в районе «Вересковые Холмы». Дверь была не взломана, а аккуратно открыта ключом. Окна целы. Ни следов борьбы на идеально подметенном крыльце, ни тревожных сигналов соседей. Они, как выяснилось, видели вечером припаркованную машину хозяев и свет в столовой. И больше ничего.

«Он вошел как гость», – тихо произнес Элиас, переступая порог.

Романова уже была внутри, ее лицо – маска холодной ярости. «Или как призрак. Соседи не видели никого постороннего. Ни подозрительных автомобилей. Ничего».

Воздух в доме был густой и сладкий. Запах дорогого вина, жареного мяса и чего-то тяжелого, металлического – крови.

Они прошли в столовую.

Картина была одновременно шокирующей и отстраненно-театральной, как и все творения Анонима. Стол был накрыт для романтического ужина: белая скатерть, хрустальные бокалы, свечи в серебряных подсвечниках, которые давно прогорели. На тарелках – застывшие остатки еды.

Муж и жена сидели друг напротив друга. Оба – в нарядной домашней одежде. Их позы были неестественно прямыми, как у манекенов. Глаза широко открыты, застыли в выражении не столько ужаса, сколько глубочайшего изумления. Между ними, в центре стола, стояла изящная серебряная подставка для десерта. На ней лежала не еда, а маленькая, резная фигурка – два голубка, сплетенные вместе. И буква «В», вырезанная на основании.

«Он убил их за ужином, – сказал судмедэксперт, подходя. – Быстро. Профессионально. Колотые раны в спину, точное попадание в сердце. Они даже не успели вскочить».

Элиас медленно обошел стол, его взгляд скользил по деталям. Идеальный порядок. Ни одна тарелка не сдвинута, ни один бокал не опрокинут.

«Он был за спиной у каждого из них, – прошептал Локвуд. – Они сидели, смотрели друг на друга, и… он вошел в их доверие. Они пригласили его. Или он заставил их думать, что он свой».

«Вот он, минус частных домов, Локвуд, – мрачно констатировала Романова. – В многоквартирке кто-то мог услышать. А здесь… здесь можно творить что угодно. Он меняет тактику. Он эскалирует. От заброшенных зданий к частным домам. От одиночных жертв к парным».

Элиас кивнул, его разум уже работал, выстраивая новую ось в системе координат Анонима. «Архетипы… Учитель. Дирижер. А теперь… пара. Супруги. Основа общества. Ячейка. Он методично разрушает столпы. Буква „В“… „В“ как в „Влюбленность“? „Верность“? Или „Вина“?»

Он подошел к каминной полке, где стояли семейные фотографии. Счастливые лица, путешествия, улыбки. Ничего, что могло бы связать этих людей с предыдущими жертвами. Он были владельцами местного антикварного магазина. Никакого отношения к школе или музыке.

«Почему они?» – задал он вопрос вслух.

«Может, просто потому, что могли? – предположила Романова. – Чтобы доказать, что может достать кого угодно и где угодно. Даже здесь, в их крепости».

«Нет, – Элиас покачал головой. – Для него все – символ. Все – часть учебного плана. Он не станет тратить время на случайных людей. Они что-то символизируют. Что-то, что связано с его травмой».

Внезапно его взгляд упал на одну из фотографий. Молодые супруги на фоне старого, величественного здания, которое он узнал. Это был Институт Этики и Семейных Ценностей имени Губерта Вереского – ультраконсервативная организация, известная своими лекциями о «правильном» построении семьи и жесткой критикой современного образования.

Локвуд почувствовал, как в голове щелкает новый замок. Институт. Лекции. Контроль. Установление правил.

«Они не были учителями, – сказал он, поворачиваясь к Романовой. – Они были проповедниками. Проповедниками той самой системы, которую он ненавидит. Они продавали идею идеальной семьи. Идеального контроля. Как учитель в классе. Как дирижер в оркестре».

Он снова посмотрел на мертвую пару за столом, на их застывшие маски изумления. Они не просто стали жертвами. Они стали иллюстрацией. Уроком о том, как хрупка эта идеальная картинка. Как легко ее разрушить, проникнув в самое ее сердце.

«Он не просто убивает, Валерия, – голос Элиаса дрогнул. – Он проводит экскурсию по собственной боли. И мы – его единственные зрители».

Он вышел на улицу, чтобы глотнуть воздуха, но и здесь его преследовал тот же сладковатый запах, что и в доме. Только теперь он понял, что это запах – смесь дорогих духов и смерти.

Аноним был здесь. Он сидел с ними за столом. Он был их гостем. И Элиас с ужасом осознал, что следующая буква алфавита уже выбрана. И она будет еще страшнее.

ГЛАВА 5

Порт Верескового Променада был его рабочими легкими, которые едва дышали. Ржавые контейнеры, склады с облупившейся краской и бесконечные запахи мазута, рыбы и гниющей древесины. Туман здесь смешивался с дымом и паром, создавая ядовитую, непроглядную смесь.

Синие огни полицейских машин отражались в лужах машинного масла, окрашивая индустриальный пейзаж в тревожные, почти инопланетные тона. Элиас, кутаясь в пальто, смотрел вверх. Туда, где на стреле гигантского портового крана, упиравшегося в грязное небо, была распластана человеческая фигура.

Даже на такой высоте силуэт был узнаваем. Распятие.

Романова стояла рядом, ее лицое было каменным. «Алексей Семенов. Сорок пять лет. Докер. Работал на этом терминале двадцать лет. Вчера задержался на сверхурочную смену. Утром его нашел сменщик».

Подъем наверх в корзине аварийной службы занял вечность. Ветер рвал одежду, туман обжигал лицо ледяной влагой. И чем ближе они подплывали, тем четче проступали жуткие детали.

Это не было точной копией религиозного сюжета. Это была его брутальная, индустриальная пародия. Тело Алексея было приковано к металлическим балкам стрелы массивными цепями, раскинутые руки обмотаны колючей проволокой, впивавшейся в плоть. На его груди, прямо на замасленной робе, кто-то прикрепил кусок картона. На нем была выведена буква «Г».

Но самое жуткое было не это. На голову жертвы была надета импровизированная терновая корона, свитая из той же колючей проволоки. И снова – ни следов борьбы, ни признаков того, что жертву тащили наверх силой. Все было проделано здесь, наверху, методично и холодно.

«Он привел его сюда как агнца на заклание», – пробормотал Элиас, чувствуя, как подкатывает тошнота.

Когда тело спустили вниз и уложили на носилки, к ним подошла доктор Сорокина. Ее обычно спокойное лицо было бледным, а в глазах стояло неподдельное потрясение. Она не смотрела на тело. Она смотрела на лицо.

«Я его знаю, – тихо сказала она. Голос дрогнул. – Алексей Семенов. Он лечился у меня. Год назад».

Элиас и Романова переглянулись. Это был первый луч света в абсолютной тьме. Первая ниточка, связывающая жертв.

«От чего?» – резко спросила Романова.

Ирина Сорокина с трудом отвела взгляд от носилок. «От депрессии. Тяжелой, затяжной. Он был… сломленным человеком. Чувствовал себя в ловушке. Говорил, что несет на себе крест, который никогда не сможет сбросить. Работа, долги, чувство вины…»

«Вина? За что?» – вклинился Элиас.

«Он был водителем в небольшой аварии много лет назад. Никто не погиб, но его пассажир, друг детства, получил травму позвоночника. Остался инвалидом. Алексей винил себя. Он называл себя «убийцей чужой жизни».

Элиас закрыл глаза, пытаясь совместить эти кусочки. Учитель, дирижер, образцовые супруги и теперь… мученик. Человек, взваливший на себя чужую вину.

«Буква „Г“, – прошептал он. – „Грех“. „Голгофа“. „Гнет“».

«Он выбирает не просто архетипы, – голос Сорокиной стал тверже, вернувшись в профессиональное русло. – Он выбирает людей, которые сами являются носителями определенных ролей, отягощенных внутренней болью. Учитель, несущий знание, но, возможно, чувствующий себя в ловушке рутины. Дирижер, контролирующий ритм, но не способный контролировать свою жизнь. Супруги, играющие роль идеальной пары. И Алексей… человек, добровольно взваливший на себя крест вины».

«Он не просто их наказывает, – продолжил Элиас, подхватывая мысль. – Он… доводит их роль до абсурда. До логического конца. Учитель получает азбуку. Дирижер – метроном. Супруги – вечный ужин. А мученик… получает свою Голгофу».

Он посмотрел на Романову. В ее глазах горел тот же огонь. Они наконец-то поняли правила игры. Аноним не просто убивал. Он ставил живые картины, используя реальных людей с реальными травмами.

«Его база данных… – сказала Романова, и в ее голосе впервые прозвучало нечто, похожее на страх. – Он знает их тайны. Их страхи. Как?»

Элиас смотрел на удаляющиеся носилки. Ответ был очевиден и пугал до глубины души.

«Потому что он один из нас, Валерия. Он не призрак. Он… архивариус. Но не дел. А душ. И он пользуется нашими же архивами. Больничными. Полицейскими. Социальными».

Он повернулся и пошел прочь, к машине. Туман сгущался, поглощая порт. Где-то там, в этой серой мгле, Аноним уже выбирал следующую жертву. Следующую букву. И Элиас знал, что они должны найти его быстрее, чем он найдет ее. Иначе сценарий следующего урока будет написан еще одной смертью.

ГЛАВА 6

Капитан Романова встретила столичного гостя в своем кабинете. Марк Волков – детектив с репутацией охотника на маньяков. Высокий, подтянутый, с пронзительным взглядом и уверенностью человека, привыкшего к результатам. На его счету действительно было шесть раскрытых серийных убийств. Он пожимал руку Романовой, кивал Элиасу, и его взгляд скользнул по доске с фотографиями жертв с легкой тенью скепсиса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.