Синеус: Запретная правда
Николай Петров

© Николай Петров, 2025

ISBN 978-5-0068-2603-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Синеус: Запретная Правда

Звон колокола

Воздух в Великом Чертоге Белогорода был густ от ладана и безмолвной тяжести ожидания. Двадцать знатных мужей стояли в два ровных ряда, их лица казались бледными и торжественными в ровном сером свете, что сочился сквозь высокие сводчатые окна. Все они смотрели на одного человека в центре зала – на своего Князя, Синеуса Белова. Он стоял перед Основополагающей грамотой города – тяжелым свитком из выделанной шкуры, развернутым на кафедре из темного дуба. Чернила на его поверхности были картой их выверенной истории.

Рядом с ним, в простом сером облачении, арбитр держал орудие их спасения. Это был Секач Памяти, клинок, выкованный из темной, не отражающей свет стали, что, казалось, пьет его. Предназначение клинка было не в том, чтобы убить человека, а в том, чтобы отсечь то, что он помнил. Арбитр держал его наготове, острие замерло на палец над единственной строкой грамоты. Он не двигался. Он ждал приказа.

Вся власть над этим деянием принадлежала Синеусу. Арбитр был лишь рукой, Князь – волей. Знатные мужи смотрели на него, их общий взгляд был почти осязаемым давлением. Им это было нужно. Им нужно было, чтобы их история стала сильнее, их устои – чище. Им нужно было забыть слабость той первой зимы. Синеус чувствовал их нужду как холод в воздухе, как жажду более удобной правды. Он знал цену. И видел ее только он.

Его взгляд остановился на твердой руке арбитра, затем на самой грамоте. Он почти видел воспоминание, цепляющееся за выцветшие чернила, – нечто хрупкое, отчаянное, сотканное из пустых закромов, мерзлой земли и исхудалых детских лиц. Постыдное воспоминание. Человеческое. И он собирался приказать его казнить.

Он встретился взглядом с арбитром. Глаза того были пусты, бесстрастны. Орудие, что ждет своего часа. Синеус ответил одним-единственным резким кивком.

По залу прошло едва уловимое движение, общий вздох собравшейся знати. Обряд перешел в свою последнюю часть. Рука арбитра, невероятно твердая, опустила Секач Памяти. Темный клинок коснулся выделанной шкуры грамоты. Ни звука рвущейся кожи, ни скрежета металла. Клинок просто погрузился в строку, будто прошел сквозь дым.

Арбитр сделал медленный, выверенный разрез, следуя за словами, что описывали давно минувший голод. Для наблюдавших знатных мужей это был простой, символический жест. Но Синеус видел его истинную суть. Он видел ее без помощи Призм Ясности – орудия, в котором нуждались люди попроще. Мерцающая нить, бледная, как дым от костра, и тонкая, как пряденый шелк, поднялась над грамотой. Это было само воспоминание, оторванное от своего якоря в мире плоти.

Нить памяти, призрачное эхо голода и страха, полностью отделилась от свитка. На одно безмолвное мгновение она повисла в воздухе – хрупкий клочок правды, у которой больше не было дома. А затем начала рассеиваться. Она не исчезла. Ее утянуло прочь, на восток, к великой серой ране на горизонте, где собирались все подобные забытые вещи.

По залу пронесся звук. Это был тихий, бессознательный вздох, вырвавшийся разом из груди двадцати знатных мужей. Они выпрямились. Напряжение в их плечах спало. Они почувствовали, как с них сняли тяжесть, бремя истории, которое им больше не нужно было нести. Их прошлое стало сильнее, их род – чище. Ложное чувство чистоты, теплое и успокаивающее, опустилось на них. Синеус почти мог измерить этот сдвиг в их уверенности – глупую храбрость, купленную ложью.

Он не разделял их облегчения. Он отвернулся от оскверненной грамоты и гордых, невежественных лиц своих господ. Он подошел к высокому сводчатому окну и посмотрел на каменные стены Белогорода, на темную ленту реки и ровные, серые земли за ней. Его взгляд застыл на горизонте.

Там клубилась Кричащая Тьма, вечная стена тумана, что отмечала край нереальности. Прямо на его глазах, как прямое следствие только что совершенного деяния, туман заметно потемнел. Участок длиной в несколько километров закрутился в вихре больного, сального света. Он пульсировал раз, и его край подполз вперед, поглотив еще три метра поречья. Плотность клубящихся туманов на долю сгустилась – перемена, которую никто другой не заметил бы еще неделю. Но Синеус видел. Он видел цену.

Высокий скрежещущий звук эхом отозвался в тишине его разума. Это был звук, который издает рана в теле мира, тонкая, рвущая дрожь, от которой сводило зубы. Он ощутил его как холодный комок глубоко в животе, личную плату за обряд, которую вынужден был платить он один. Ложь была сказана. Тьма напиталась. Реальность ослабла.

С высокой башни цитадели начал бить один-единственный, глубокий колокол. Его гул раскатился по городу, возвещая простому люду, что ритуал завершен. Это был звук победы, провозглашение того, что их история стала совершенной, их устои – крепче. Люди на улицах внизу услышат его и ощутят гордость.

Синеусу, стоявшему у окна и наблюдавшему за медленным наступлением Тьмы, звон колокола казался пустым. Это был поминальный звон по выигранной битве и проигранной войне, гулкое объявление о долге, срок уплаты которого настал.

Пылинки плясали в сером свете, косо падавшем из окна. В неподвижном воздухе висел слабый запах остывающего воска и старого ладана.

Цена лжи подползала все ближе.

Карта призраков

Эхо большого колокола угасло, и в кабинете Князя остался лишь шепот карт. Синеус Белов стоял над тяжелым дубовым столом. Его палец вел линию на юг. Пергамент был стар, и земли на нем пестрели границами забытых стычек. Его путь пересекал их все – единственная, отчаянная тропа к названию, что шептали в сказках: Затонувший Скрипторий Ура. Путь в тысячу двести километров.

Воздух в комнате был холоден, пах старой бумагой, пчелиным воском и остатками чая, что уже много часов стыли в чашке. Очаг был черной пастью, без огня. За высоким окном небо над Белогородом было цвета сланца. Подходящий свет для дневных трудов. Скрежещущий звук в его разуме стих до глухого гула – вечное напоминание о ране, которую он только что приказал нанести миру.

У холодного очага кто-то кашлянул. Павел Орлов, его советник вот уже сорок лет, человек, служивший еще отцу Синеуса, стоял с осанкой прямой, как землемерный шест. Его одеяния были безупречны, лицо – тщательно выверенной маской неодобрения. Он был человеком реестров и договоров, человеком, что верил в прочность высоких стен и полных житниц.

– Ты не можешь идти, Князь, – голос Павла был сух, будто пыль, поднятая в запертой комнате. – Решение безрассудно. Наши стены крепки. Наша история чиста. У нас хватит припасов, чтобы выдержать два года осады.

Синеус не поднял глаз от карты. Он чувствовал всю тяжесть логики Павла, ее разумную, удушающую правоту. Собрать силы. Укрепиться. Довериться мощи, что так тщательно выверялась, одно отсеченное воспоминание за другим.

– Этот Скрипторий – сказка, выдумка ученого, – настаивал Павел, делая шаг ближе. – Рисковать собой из-за такой молвы – значит бросить свой долг здесь. Мы должны собирать силы, а не растрачивать их на глупую надежду.

Синеус наконец поднял голову. Его взгляд скользнул с серьезного лица советника на каменную стену кабинета за его спиной. Боль за глазами, знакомая спутница, на миг обострилась. Он видел стену так, как видел ее Павел: прочной, серой, свидетельством незыблемости Белогорода. Но он видел и Под-слой, призрачный пласт того, что было.

Мерцающие фигуры, тонкие, как дым, цеплялись за камни. Он видел каменщиков, их лица в грязи и усталости, их стертые в кровь руки. Он видел того, кто упал с лесов, и его память – безмолвный крик, застывший в растворе. Он видел мальчика, что носил воду, и его короткую жизнь, оборвавшуюся зимним кашлем. Их воспоминания были истинной ценой стены. Незаписанные. Неочищенные.

Они были настоящими.

– Их стены тоже были крепки, Павел, – тихо сказал Синеус. Он снова посмотрел на советника, позволяя тому увидеть уверенность в его глазах.

Он дал тишине повиснуть на мгновение.

– Тьма не ломает стены, – произнес Синеус, и слова упали в тишине комнаты, словно камни. – Она их развоплощает.

Павел Орлов открыл было рот, чтобы возразить, привести еще один довод из своих реестров. Но увидел взгляд своего Князя. Слова замерли у него в горле. Он не мог спорить с истиной, которую не видел. Он лишь склонил голову – жесткий, официальный знак поражения – и умолк. Спор был окончен.

Решение было принято, и на смену спору пришла тихая деловитость. Синеус отошел от стола. Он осторожно свернул карту южных пустынь, ту, что вела к Затонувшему Скрипторию. Перевязал ее простым кожаным шнурком. Путешествие перестало быть возможностью, которую обсуждают за остывшим чаем. Теперь оно было неизбежно. Дело одного лишь первого шага.

Он подошел к простому деревянному сундуку в углу комнаты. Достал оттуда небольшую кожаную суму. Содержимое было скудным, подобранным для дела, а не для удобства. Сухари и вяленое мясо, дня на три. Один мех для воды. Туго свернутое шерстяное одеяло. Это была сума лазутчика, а не князя. Это было заявление. Он пойдет налегке и быстро.

В комнате все это время был и третий человек, безмолвный, как каменные стены. Он стоял у двери, гора тихой силы. Фёдор Соколов, капитан его личной стражи. Ветеран войн на северной границе, его лицо – карта старых шрамов, и двигался он с тяжелой грацией прирожденного воина. Он наблюдал за спором с Павлом, и лицо его ничего не выражало. Он верил не картам и летописям, а укусу топора, что покоился у него за спиной.

Сейчас его рука покоилась на топорище. Привычный, успокаивающий жест.

Когда Синеус закинул суму на плечо, Фёдор коротко кивнул. Его верность не была предметом спора. Она была тверда, как железо его клинка. Синеус обрел своего первого и единственного спутника в этом походе. Павел Орлов был разумом Белогорода, его памятью и его осторожностью. Фёдор Соколов был его кулаком.

Синеус еще раз оглядел кабинет. Карты, книги, холодный очаг. Комната призраков и планов. Он сделал свой выбор.

В воздухе слабо пахло пчелиным воском. Тишину нарушал лишь тихий шорох его сапог по каменному полу.

Он шагнул из комнаты карт в мир.

Шепчущая дорога

Они шли на юг. Синеус Белов задал жесткий темп, его длинные шаги пожирали сырую землю. Его телохранитель, Фёдор Соколов, не отставал ни на шаг – молчаливая, широкоплечая громада слева от него. Ветеран двигался скупо, без единого лишнего жеста, его взгляд обшаривал местность, а рука всегда была рядом с топором за спиной. Они оставляли позади белые каменные стены Белогорода.

К востоку от них – вечный спутник. Кричащая Тьма. Это была клубящаяся, безмолвная стена серого тумана, что тянулась от земли до низкого неба, отмечая край мира. Они держались от нее примерно в восьми километрах – на достаточном расстоянии, чтобы земля под сапогами все еще казалась настоящей. Но ее присутствие было тяжестью, постоянным давлением на чувства.

Воздух стал холоднее. Сырой, противоестественный холод, не имевший ничего общего со временем года. Он цеплялся за их шерстяные плащи и пробирал до самых костей. Фёдор крякнул, туже затягивая воротник.

– Холод здесь злее, Князь, – сказал Фёдор.

Синеус кивнул, не сводя глаз с туманной черты Тьмы. Он почувствовал, как температура упала градусов на пять по сравнению с землями ближе к городу. Но он чувствовал и нечто большее. Низкий гул на грани восприятия.

Это была Тьма. Она не просто пожирала. Она излучала.

В глубине его разума зародился шепот. Не слово, а призрак звука, будто тысяча забытых голосов заговорили разом, слишком далеко, чтобы можно было разобрать. Боль за глазами, его вечная спутница, обострилась.

– Ты что-нибудь слышишь? – тихо спросил Синеус.

Фёдор на миг замер, склонив голову набок. Его изрезанное шрамами лицо стало маской сосредоточенности. Он прислушался.

– Только ветер в соснах, – сказал он, обводя взглядом редкий лес вокруг. – Больше ничего.

Синеус не стал настаивать. Фёдор видел мир, какой он есть. Он видел физическую угрозу, врага, которого можно встретить топором. Он не видел Под-слой, мерцающий пласт того, что было. Он не слышал криков разорванной реальности. За это Синеус был благодарен. Достаточно и одного человека, что несет это бремя.

Они пошли дальше, и шепот из слабого шипения превратился в постоянный, свистящий хор прямо под звуком ветра. Это был звук утерянных вещей. Детская колыбельная, последний подсчет купца, предсмертная клятва солдата. Все это было искромсано в бессмысленный шум.

К полудню они добрались до условленного места. Редкий лес из сосен и берез, где на северных склонах серых скал густо рос зеленый мох. Место казалось старым. И настороженным.

Из-за толстоствольной сосны вышла фигура. Молодая женщина, одетая в практичные, многослойные шкуры бурого и зеленого цвета. Оружия при ней не было, лишь простая кожаная сума. Темные волосы собраны назад, лицо худощавое, с глазами, которые, казалось, ничего не упускали. Это была Алани Вайну, их проводница. Женщина из Лесного Народа.

Она коротко, просто кивнула. Ни поклона, ни титула. Ее народ такими вещами не промышлял.

– Вы опоздали, – сказала она. Голос у нее был ясный и тихий.

– Мы пришли, как смогли, – ответил Синеус.

Фёдор переступил с ноги на ногу, его рука легла на рукоять топора. Он не доверял этой женщине. Лесной Народ был странным, их пути – не пути горожан или солдат. Они находили дорогу по чувствам, по шепоту самой земли. Суеверие, на которое он не мог положиться.

Взгляд Алани скользнул по ним, задержавшись на Синеусе на мгновение дольше, чем на Фёдоре. Казалось, она видела его усталость, легкое напряжение вокруг глаз, говорившее о постоянном давлении Тьмы.

Она без лишних слов повернулась и пошла.

– Сюда.

Они последовали за ней. Она повела их не в широкую, чистую долину, что предлагала самый прямой путь на юг, а вверх по крутому, скалистому гребню. Идти было труднее, приходилось смотреть под ноги, ступая по осыпающимся камням.

– Долина быстрее, – проворчал Фёдор после десяти минут подъема.

Алани не обернулась.

– Быстрее – не всегда безопаснее.

Синеус посмотрел вниз, в долину. Она казалась мирной. Ручей прорезал луг с бледной, сухой травой. Это был легкий путь. Слишком легкий. Он чувствовал шепот Тьмы на востоке, но здесь было и другое чувство. Кислая нота в тихом пейзаже.

– Что там, внизу? – спросил он Алани.

Она остановилась и обернулась, ее темные глаза встретились с его. Впервые он увидел глубину ее сосредоточенности, то, как она, казалось, прислушивалась к чему-то далеко за пределами ветра.

– Боль, – просто сказала она. – Старая боль. Память о неудачной охоте. Целая деревня, сгинувшая от голода и лютой зимы. Память сильна. Она скисла.

Она указала тонким пальцем на тропу по гребню впереди.

– Земля здесь не кричит.

Она повернулась и продолжила подъем, оставив их следовать за ней. Фёдор посмотрел на Синеуса, на его лице смешались недоверие и беспокойство. Кричащая земля. Безумие.

Но Синеус понимал. Он не чувствовал землю, как она, но он слышал шепот Тьмы. Он знал, что память – осязаемая вещь. Болезненное воспоминание, оставленное гнить, могло стать ядом в самой земле.

Он кивнул Фёдору. Они пойдут за проводницей.

Ветер шелестел в высоких сосновых ветвях. Одинокая птица крикнула с гребня, на который им предстояло взобраться.

Женщина из леса повела их к молчаливому гребню.

Создание из памяти

Сумерки оседали, как мелкий серый пепел, лишая сосны цвета. Свет сперва погас в низинах, заливая их темными, густыми чернилами, что медленно ползли вверх по склонам. Они были в двухстах метрах над землей, на гребне, который выбрала Алани Вайну, – хребте из камня и тонкого слоя почвы. Воздух был холодным, острым, пах сосновой хвоей и сырым камнем. Синеус чувствовал холод не только кожей, но и как давление за глазами, постоянный гул от стены Кричащей Тьмы, все еще видневшейся в нескольких километрах к востоку.

Алани, их проводница из Лесного Народа, двигалась с тихой уверенностью. Она носила простые шкуры и не имела при себе карты, но ориентировалась на пересеченной местности, словно шла по знакомой тропе. Она замерла, склонив голову набок, прислушиваясь к тишине, которую могла истолковать лишь она одна. Фёдор Соколов, бывалый капитан княжеской стражи, смотрел на нее с откровенным недоверием. Его рука покоилась на потертой рукояти топора. Он верил стали, камню и тому, что видел собственными глазами. Эта женщина не предлагала ничего из этого.

Лес здесь становился гуще. Деревья стояли темными столпами, подпирая израненное лиловое небо. С каждым шагом видимость падала. Мир сжался до круга серого сумрака шириной не более двухсот метров. Шепот в разуме Синеуса становился громче, цепляясь за края его мыслей. Это был бессмысленный хор, искромсанные остатки того, что мир заставил себя забыть.

Звук прорезал ветер. Не шепот. Хруст. Сухая ветка сломалась под тяжелой лапой.

Фёдор мгновенно замер, все его тело напряглось. Он стал изваянием из потертой кожи и суровой решимости. Он поднял руку, его взгляд был прикован к мраку впереди. Алани застыла рядом с ним, но ее внимание было обращено не на звук, а на саму землю под ногами, словно она пыталась уловить дрожь.

Что-то шевельнулось в деревьях, мелькнуло в густых тенях в двадцати метрах от них. Оно двигалось низко к земле, ковыляя вразвалку. Оно вышло из-за зарослей молодого березняка.

Очертаниями оно походило на волка, но было неправильным. Пропорции искажены. Его передние лапы были слишком длинными и заканчивались жутким подобием человеческих кистей. Задние лапы были толстыми и собачьими, но сгибались под неестественным углом. Шерсть – клочковатая, нездорового серого цвета – туго обтягивала тощий костяк. Тварь, сшитая из кусков, что не подходили друг другу.

Синеус почувствовал укол холода, не имевший ничего общего с вечерним воздухом. Он видел ее так же, как Фёдор, – физическое чудовище. Но сквозь Под-слой он видел больше. Это был мерцающий коллаж из несочетаемых воспоминаний. Отчаянный голод издыхающего волка. Ужас человека, заблудившегося в лесу. Смятение бродячей собаки. Это было не порождение природы. Это было создание Тьмы.

Затем оно открыло пасть, и звук, что оно издало, был хуже всего. Не рык и не вой. Тонкий, пронзительный плач заблудившегося дитя. Звук чистой, беспомощной тоски, что царапал череп изнутри.

Этот звук вывел Фёдора из оцепенения. Он не колебался. Он был человеком, созданным, чтобы отвечать на угрозы.

– Князь, за меня, – приказал он низким, рокочущим голосом.

Он шагнул вперед, топор уже был в его руке. Тяжелое лезвие было клином темной, успокаивающей стали. Он занял позицию между Синеусом и тварью, его широкие плечи – прочная стена. Он был якорем в мире вещественном, мире, где с чудовищами можно было сражаться и убивать их.

Крик твари оборвался. Ее голова повернулась, и ее несочетаемые глаза уставились не на прямую угрозу воина, а мимо него. Они впились в Синеуса.

Оно знало, кто он.

Со скоростью, немыслимой для его ломаного тела, волк-тварь бросился вперед. Не на Фёдора. Он пронесся мимо него размытым пятном серой шерсти и неправильных конечностей, его путь был прямой линией к Синеусу. Он был неестественно быстр, вспышка злобы в гаснущем свете.

Фёдор взревел от досады, разворачиваясь, чтобы занести топор, но тварь уже миновала его. Она покрыла десять метров в одно мгновение. Ее челюсти раскрылись, обнажая не волчьи клыки, а мешанину острых, иглоподобных шипов.

У Синеуса не было времени ни выхватить оружие, ни даже приготовиться к удару.

И тут появилась Алани.

Она бросилась сбоку, двигаясь с отчаянной, плавной грацией. У нее не было оружия. У нее не было доспехов. Она выставила на пути твари собственное тело, щит из плоти и кости.

Тварь врезалась в нее. Удар был тошнотворным глухим стуком. Алани вскрикнула, резко, сдавленно ахнув от боли. Когти твари, те, что на ее ужасающих человеческих руках, прорвали кожу ее туники и глубоко вонзились в плоть левой руки.

Темная кровь мгновенно выступила, окрашивая ее рукав.

Этот поступок дал Фёдору нужное мгновение. Его топор описал чистую, жестокую дугу. Сталь вгрызлась глубоко в шею твари. Не было слышно хруста костей, лишь влажный, рвущий звук. Удар был решающим. Он почти отделил голову от тела.

Тварь по инерции пролетела вперед и рухнула грудой у ног Синеуса. Ее тело содрогнулось один раз, затем замерло.

Секунду она лежала там, мертвая вещь из шерсти и плоти. Затем она начала распадаться.

Крови не было. Оно растворилось. Очертания его задрожали, обращаясь в густой, зловонный туман. Вонь гнили и кислой земли, вещей, что слишком долго пролежали во тьме. Туман закружился, и из него донесся последний, скорбный шепот, что растаял на ветру.

Через мгновение оно исчезло. На сырой земле не осталось ничего. Ни тела, ни крови, ни следа. Лишь раненая союзница и затхлый, тошнотворный запах его развоплощения.

Лес снова затих, и единственным звуком было прерывистое дыхание трех человек в холодном, сером сумраке.

Ветер шевелил высокие ветви сосен, их хвоя шептала навстречу наступающей ночи. Появилась первая звезда, крошечная, холодная точка света на темнеющем небе.

Алани сидела на земле, зажимая руку. Лицо ее, бледное, исказилось от боли. Путь на юг только что стал куда труднее.

Истины у костра

Они нашли укрытие под защитой гранитного выступа, зазубренной каменной стены, что ломала ветер. Место казалось древним, скала была отполирована до гладкости веками дождей и льдов. Синеус работал при свете нового костра, его пламя было маленьким и жадным в густых сумерках. Первым делом – Алани. Проводница сидела, прислонившись спиной к камню, ее лицо было бледным, челюсти сжаты от боли. Левая рука ее была месивом из рваной кожи и темной, пропитанной кровью ткани.

Он опустился на колени рядом с ней, снял с плеча бурдюк. Плеснул немного драгоценной влаги на полоску чистого полотна, оторванную от собственной нижней рубахи. Ткань была простой, работы белогородского ткача, но чистой. Это было все, что имело значение. Фёдор стоял на страже на краю освещенного круга, широкоплечий силуэт на фоне подступающей тьмы. Его топор был чист, но недоверие к происходящему было почти осязаемым.

– Будет холодно, – сказал Синеус низким голосом.

Алани коротко, резко кивнула. Она не отводила взгляд, когда он начал промывать рану.

Рана была глубокой. Три параллельные борозды, прочерченные до самых мышц. Сшитый Тьмой волк не был тварью из обычной плоти, но когти его были вполне настоящими. Синеус работал медленно, уверенной рукой, стирая кровь и грязь. Запах железа и сырой земли заполнил небольшое пространство между ними. Он видел, как едва заметно дрожит ее рука, как напряглись мышцы вокруг глаз.

Она не издала ни звука.

Он закончил промывать рану, полотно теперь стало темно-багровым. Кровь шла уже не так сильно. Он приложил припарку из толченого мха, как его давно научил один пограничный следопыт, а затем туго перевязал руку другой, более широкой полосой ткани. Завязал узел с отработанной сноровкой. Простой, надежный узел. Такой узел держит.

Долгое мгновение единственными звуками были треск костра и шепот ветра в высоких соснах. Фёдор перешел на другую сторону костра. Он вытащил из поясной сумы точильный камень и принялся править свой топор. Ритмичный скрежет камня о сталь резко выделялся на фоне лесной тишины. Скрежет. Скрежет. Звук, что обещал насилие.

Алани смотрела на пламя, ее темные глаза отражали пляшущий свет. Боль не ушла с ее лица, но теперь там было что-то еще. Глубокое, усталое знание.

– Тьма – не войско, – сказала она голосом, едва слышным за треском огня.

Синеус замер, его руки все еще были рядом с ее перевязанной рукой. Он посмотрел на нее, ожидая.

– Это рана.

Слова застыли в холодном воздухе. Рана. Он подумал о высоком, скрежещущем звуке, что слышал в своем разуме всякий раз, когда отсекали память, о звуке рвущейся реальности. Он подумал о твари, растворившейся в зловонном тумане, ее несочетаемые части вернулись в ничто, что их породило. Это была не та сила, что завоевывает. Это была сила, что развоплощает. Рана. Подходило.

– Дух, что мучится болью, – продолжила Алани, ее взгляд все еще был потерян в огне. – Кричит всеми воспоминаниями, что мир отшвырнул прочь.

Синеус почувствовал, как знакомая боль за глазами стала острее. Он видел огонь не просто как пламя, а как мерцающий слой всех костров, что горели на этом месте до него. Он видел призрак соснового полена живым деревом, его память цеплялась за горящую древесину. Он слышал шепот Тьмы, хор забытых вещей. Она давала имя шуму, что вечно жил на краю его слуха.

Это был звук боли.

За костром скрежет стали о камень не прекращался. Фёдор работал с мрачной сосредоточенностью, склонив голову над своим делом. Он не смотрел на Алани. Он не замечал ее слов. Он был человеком вещественного мира, мира ясных угроз и осязаемых ответов. Ее разговоры о духах и боли были разговорами Лесного Народа, странными и ненадежными. Суеверие.

Лезвие его топора поймало отсвет огня, тонкую, голодную белую линию.

– Боль я понимаю, – проворчал Фёдор, его голос был низким рокотом, что, казалось, шел из самой груди. Скрежет продолжался, ровный, перемалывающий ритм. – И знаю, как на нее отвечать.

Он проверил лезвие большим пальцем, короткое, точное движение. Удовлетворенный, он убрал точильный камень обратно в суму. Ответ его был остр. Ответ его был окончателен. Он поднял глаза, его взгляд встретился со взглядом Синеуса над пламенем. Выражение его лица было ясным. Это слабость. Эти разговоры их погубят.

Синеус закончил завязывать узел на повязке Алани. Дело было сделано. Ее рука была защищена, кровотечение остановлено. Но пространство между двумя его спутниками превратилось в пропасть.

Он посмотрел на Фёдора, твердого и непреклонного, как гранит за его спиной, и на Алани, раненую, но видящую истину глубже вещественного мира. Воин и мистик. Рука, что наносит удар, и сердце, что чувствует рану. Он был Князь. Он был их предводитель. И он стоял между двумя враждующими мирами.

Ему нужен был топор. Он знал его цену на поле боя, его простую, жестокую честность. Он видел, как Фёдор удерживал сломанные ворота против дюжины налетчиков в северных войнах. Эта сила была настоящей. Она была необходимой.

Но он также видел, как Тьма поглотила сторожевую башню, не ломая ее камни, а развоплощая память о ее форме, пока та не стала просто грудой пыли. Топор не мог с этим бороться. Щит не мог этого заблокировать. Уверенность Фёдора была щитом, но щитом с дырой посередине, дырой точь-в-точь по форме истины.

Истины Алани. Она видела мир живым существом, его память – частью его плоти. Тьма была не захватчиком, а болезнью. Раком, рожденным из их собственных деяний. Для нее топор Фёдора был не решением, а лишь еще одним порезом, еще одной раной, нанесенной миру, что и так истекал кровью.

Костер треснул, выбросив в темноту короткий сноп искр. Высоко вверху звезды были холодными и ясными.

Ему предстояло выковать единый путь из двух враждующих истин.

Золотой путь

Деревья поредели, а потом и вовсе сошли на нет. Они оставили позади последние островки редколесья и шагнули в новый мир – море бледно-зеленой травы, что волнами уходило к самому горизонту. Небо было необъятным, твердым, ярко-синим, вычищенным до блеска ветром, что не утихал ни на миг. Пахло пылью и далью. Ветер дергал Синеуса за плащ и шептал о пустоте. Три дня они шли по этой открытой земле, и великая стена Кричащей Тьмы была постоянным, мерцающим серым пятном на востоке.

Рука Алани заживала, рана чисто затягивалась, но сама она стала тише. Сила леса ушла, сменившись этим бескрайним простором. Она вела их по солнцу и звездам, ее чувствам было не за что зацепиться в однообразном пейзаже. Фёдор здесь чувствовал себя свободнее. Он видел на километры вокруг. Нет деревьев – нет засад. Он шел легким шагом, и топор спокойно лежал на его плече.

Синеус же ощущал этот простор как беззащитность. Боль за глазами стала низким, постоянным гулом – напоминанием о Тьме в каких-то восьми километрах к востоку. Он окинул взглядом горизонт, от севера до юга. Искал угрозу, воду, любой признак жизни.

И нашел.

На юге показалось пыльное пятно, слабое бурое облако на фоне синего неба. Слишком большое для горстки всадников, слишком ровное для пыльного смерча. Оно двигалось на них.

Фёдор заметил его мгновением позже. Он остановился, рука легла на рукоять топора. Прищурился, его глаза привыкли мерить расстояние на открытой местности.

– Караван, – сказал он ровным голосом. – Большой.

Они ждали. Пыльное облако росло, вытягиваясь в длинную, медленную вереницу. Это была река торговли, что текла на север через степи. Синеус уже мог различить очертания. Высокие, качающиеся верблюды, навьюченные товарами. Коренастые степные пони. Пешие люди и вооруженная охрана на конях. Ветер доносил слабый, мерный звон колокольчиков.

В караване было сто человек, а может, и больше. Движущийся город из торговцев и стражи, животных и повозок. Когда он подошел ближе, до них донеслись запахи: пот, пыль, животный мускус и слабый, чужой аромат пряностей. Охранники знали свое дело, одеты в многослойную кожу и тусклую серую сталь. Они ехали с легкой уверенностью, их глаза постоянно осматривали равнину.

Вся колонна остановилась в сотне метров. От головной части отделился один всадник и поехал рысью вперед. Их предводитель.

Он был соткан из противоречий. На нем был халат из тонкого, темно-синего шелка, что развевался на ветру, но под ним виднелись потертые кожаные штаны и высокие сапоги человека, что живет в седле. Золотая нить блестела на манжетах, но руки, лежавшие на поводьях, были мозолистыми и смуглыми. Лицо его, опаленное солнцем и ветром, было картой тонких морщин вокруг острых, умных глаз. Губ его коснулась улыбка торговца, но она не дошла до глаз. Это были глаза хищника.

Он остановил коня в десяти метрах от них, его взгляд охватил всех троих единой, быстрой оценкой. Он отметил топор Фёдора и его воинскую стать. Увидел простые шкуры Алани и свежую повязку на ее руке. Затем его глаза остановились на Синеусе. Они задержались на тяжелом меховом плаще, одежде севера, и на маленькой серебряной застежке. Застежка была в форме волчьей головы – печать Князя Белогорода.

Улыбка мужчины стала шире, на долю искреннее. Встреча только что изменилась. Они больше не были тремя оборванными путниками. Они были политической силой.

– Князь Синеус Белов, – сказал мужчина. Это был не вопрос. Голос у него был гладкий, обходительный. – Вы далеко от своих белых стен.

– А вы далеко от южных рынков, – ровным тоном ответил Синеус.

– Золотой путь всегда долог, – сказал мужчина, слегка склонив голову. – Но он всегда приносит прибыль. Я Тимур Махмудов, из Консорциума Золотого Пути.

Это имя знали даже на севере. Консорциум был силой сам по себе, паутиной торговли и влияния, что раскинулась на полконтинента. Они не были государством. Они были богаче.

– Мы идем на юг, – сказал Синеус, не добавив ничего больше.

Взгляд Тимура был знающим.

– Разумеется. В этом направлении не так много других мест. Путь в Затонувший Скрипторий Ура долог. И он проходит через горы Хевсуров.

Слова купца были небрежны, но в них крылась сила. Он знал их цель. Он знал об опасностях. Его сведения были свежи. В голове Синеуса эхом отозвались предостережения Павла Орлова о длинных руках южных держав.

– Хевсуры не жалуют северных князей, – продолжил Тимур, и в глазах его блеснул огонек. – Честь у них – вещь сложная. Могут оказать гостеприимство. А могут потребовать дань сталью. Трудно сказать.

Он дал тишине повиснуть, ветер свистел в траве. Фёдор переступил с ноги на ногу, его рука крепко сжимала топор. Этот человек ему не нравился.

– Есть другой путь, – сказал Тимур, понизив голос до доверительного тона. – Путь быстрее. Срезка, которой иногда пользуются мои караваны. Она проходит через тронутые Тьмой холмы на западе.

Алани, до этого молчавшая, напряглась. Движение было едва заметным, но Синеус его увидел. Ее рука легла на перевязь, пальцы прошлись по краю ткани. Она почувствовала кривь этого предложения, душевный холод, не имевший ничего общего с ветром.

– Холмы опасны, – сказал Синеус.

– Мир опасен, Князь, – гладко возразил Тимур. – Но любым риском можно управлять. Любой гроссбух можно свести. Нужны лишь правильные инструменты.

Он кивнул подбородком на свой пояс. Рядом с бурдюком был заткнут небольшой, простой клинок. Не боевой нож. Рукоять из простого дерева, ножны из простой кожи. Но само лезвие там, где оно встречалось с рукоятью, было линией совершенного ничто. Темная, не отражающая свет сталь, казалось, пила свет.

Клинок Забвения. Разновидность Секача Памяти. Орудие для отсечения воспоминаний.

Синеус почувствовал знакомый, высокий скрежет в глубине разума, визг рвущейся реальности, который слышал лишь он один. Клинок был бездействен, но память о его предназначении, о его бесчисленных применениях, цеплялась за него, как дурной запах. Он видел мерцающие раны, что тот оставил на мире, решетку из слабых, призрачных шрамов в Под-слое.

Вот как Тимур Махмудов управлял своими рисками. Он не сражался с чудовищами. Он отсекал память об их существовании с целого отрезка пути. Он не платил пошлины. Он стирал память о пошлине из разума сборщика. Его безупречная репутация была построена на фундаменте выверенного забвения.

– Мои проводники – лучшие, – сказал Тимур с уверенной улыбкой. – Мы знаем, как сделать путь безопасным.

Алани ничего не сказала, но Синеус почувствовал ее предостережение холодным узлом в животе. Она смотрела на Тимура не как на человека, а как на источник боли, на ходячую рану на теле земли. Ее молчание было криком.

Торговая сделка

Синеус взвешивал предложение. Слова купца были гладкими, как речные камни, отполированные тысячью таких же разговоров. Быстрый путь. Срезка. Обещание висело в воздухе, подхваченное ветром, что несся над бескрайней травой, – соблазнительный яд. Ему нужно было добраться до Затонувшего Скриптория Ура. Каждый потерянный день – это еще один метр земли, уступленный Тьме.

В памяти незваным гостем всплыло лицо Павла Орлова в его кабинете. Запах остывшего чая и старых карт. Искренний страх в глазах советника, человека, что служил еще отцу Синеуса.

Предостережение Павла давило тяжким грузом даже здесь, в тысяче двухстах километрах от белого камня Белогорода. Он умолял Синеуса не доверять никому за пределами их стен, особенно южным торговцам, чьи договоры – узлы, а доброта – клинок. Мир Павла был миром реестров и крепостных стен, ощутимых угроз, которые можно встретить высокими стенами и полными амбарами. Это был здравый мир. И этот мир с каждым часом становился все меньше.

Синеус покосился налево. Алани стояла, перенеся вес на здоровую ногу, раненую руку она прижимала к телу. Проводница из Лесного Народа, что вела их по боли земли, была бледна. Ее взгляд был прикован к Тимуру Махмудову. Она один-единственный, едва заметный раз качнула головой. Жест был таким мимолетным, что любой другой его бы и не заметил. Проблеск отрицания. Безмолвный крик.

Ее чуждые ему чувства уже не раз доказывали свою правоту. Она провела их в обход долины, где сама земля, казалось, скисла от памяти о резне. Она почувствовала Сшитого Тьмой волка прежде, чем они его увидели. Ее предостережение было не суеверием. Это были данные.

По другую руку от него не шелохнулся Фёдор. Он стоял, широко расставив ноги, костяшки его пальцев побелели на топорище. Капитан его стражи был человеком, что доверял лишь стали и камню. Он смотрел не на Тимура, а на двух конных стражников по бокам от купца. Фёдор мерил их взглядом. Рассчитывал углы атаки, время, что уйдет на то, чтобы покрыть десять метров между ними. Он оценивал физическую угрозу, и сама его неподвижность была своего рода предостережением.

Стражники были из бывалых. Их кожаные доспехи были потерты, но хорошо промаслены. Лица – бесстрастны, взгляды – отсутствующие. Они не следили за торгом. Они смотрели на горизонт, их руки покоились у рукоятей мечей на поясе. Им платили за то, чтобы они видели угрозы, а не вникали в сделки. Их выучка не давала покоя.

– Короткий путь часто оказывается лишь долгой дорогой к смерти, – низко пророкотал Фёдор. Он не смотрел на Синеуса, его внимание было приковано к людям Консорциума.

Тимур Махмудов услышал его. По лицу торговца скользнула тень усмешки.

– У твоего человека осторожность воина, Князь. Это ценное качество. Но воин видит в каждой проблеме врага, которого нужно сразить. Торговец же видит в проблеме издержки, которыми нужно управлять.

Он слегка подался вперед в седле, его шелковый халат зашуршал. Движение было небрежным, обезоруживающим.

– Хевсуры – это издержки, которые я предпочитаю не платить. Их честь – валюта с плавающим курсом. Сегодня они делятся с тобой хлебом. Завтра – требуют твоей крови за мнимое оскорбление. Это плохо для дел.

Синеус подумал о совете, который надеялся собрать. Ему нужны были Хевсуры. Но сперва ему нужно было добраться до Скриптория. Он не мог править из неглубокой могилы в горном перевале.

– А Тьма? – ровным голосом спросил Синеус. – Это тоже управляемые издержки?

Вопрос был проверкой. Прямым вызовом гладкой уверенности торговца.

Улыбка Тимура не дрогнула. Он кивком указал на простой клинок у своего пояса, Клинок Забвения, от которого у Синеуса свело зубы. Воздух вокруг этого оружия казался разреженным, израненным.

– У каждого инструмента свое назначение. Мы не идем через сердце Тьмы. Это было бы глупо. Мы идем через земли, лишь тронутые ею. Больные. Где воспоминания тонки, а твари, что в них плодятся, слабы. Если встретим одну, мы развоплощаем память о ее пути. И дорога снова чиста.

В его устах это звучало так, будто он говорит о том, как подмести пол. Простой, чистый хозяйственный акт. Синеус снова ощутил в своем разуме высокий, тонкий скрежет – звук рвущейся реальности. Каждый разрез, о котором говорил Тимур, был еще одной маленькой прорехой, еще одной каплей яда, что питала море забытых вещей.

– Мои проводники – лучшие, – нажал Тимур, понизив голос до доверительного тона. – Мы знаем безопасные тропы. Мы знаем, какие воспоминания скисли и обратились в настоящую опасность, а какие – лишь шепот. Мы переправим тебя на ту сторону холмов за три дня. Дорога через горы займет три недели. Если Хевсуры вообще тебя пропустят.

Три дня против трех недель.

Предложение было идеально скроенной ловушкой с наживкой, которую Синеус не мог позволить себе упустить. Время.

Он повернул голову, глядя на восток. Кричащая Тьма была синяком на горизонте, клубящейся серой стеной, что пила послеполуденный свет. Даже с восьми километров он ощущал ее присутствие как давление за глазами, как низкий гул чуть ниже порога слышимости. Каждый день, что они проводили на этой равнине, она подползала все ближе к южным землям и к его собственному дому на севере. Она не спала. Она не отдыхала. Она лишь поглощала.

Неотложность была физической тяжестью. Огнем за спиной.

Он снова посмотрел на Тимура. Глаза торговца были терпеливы. Они уже видели этот миг. Расчет. Взвешивание одного риска против другого. Безмолвный спор правителя, зажатого между известной опасностью и неизвестной.

Он чувствовал страх Алани. Он чувствовал недоверие Фёдора. Он чувствовал память о здравом, бесполезном совете Павла. Все они были якорями, что держали его на безопасном, но слишком медленном пути. Мир умирал быстрее, чем позволял безопасный путь.

Иногда единственный путь вперед лежал через саму хворь.

Боль за глазами Синеуса обострилась, пронзив его острием. Он сделал выбор.

Он коротко, резко кивнул.

Предложение было принято.

У Фёдора сжались челюсти, но он промолчал. Он служил Князю, а не собственным сомнениям. Алани на миг прикрыла глаза, и по ее лицу скользнула тень покорности и скорби. Она предложила свою правду. Князь выбрал другую.

Улыбка Тимура Махмудова наконец стала шире, но она не коснулась его глаз. Это была улыбка человека, только что заключившего выгодную сделку. Кожа вокруг его глаз натянулась, как у хищника. Торговая сделка была заключена.

– Отличное решение, Князь, – гладко произнес Тимур. Он поднял руку, подавая знак своему каравану. – Мои люди продолжат путь на север. Я дам вам двух своих лучших проводников. Они проводят вас до южной дороги.

Он сделал жест, и двое конных стражников отделились от каравана и поехали к ним рысью. Это были поджарые, суровые люди с одинаковыми, пустыми лицами. На седлах у них были закреплены арбалеты, а одеты они были в ту же практичную кожу и сталь, что и остальные. Они остановились на почтительном расстоянии, ожидая приказа.

– Их зовут Безмолвные. Они не говорят, но знают тропы, – объяснил Тимур. – Доверьтесь им. Они вас не подведут.

Он развернул коня, тонкий шелк его халата поймал ветер.

– Да будет ваш путь скор, Князь Синеус.

Купец не стал дожидаться ответа. Он пришпорил коня и поскакал обратно к своему каравану, реке богатства и влияния, что текла на север. Он получил то, что хотел. Обязательство от северного князя. Фигура на великой доске, которой он сможет походить позже.

Два проводника заняли свои места: один впереди отряда Синеуса, другой позади. Они замыкали отряд с двух сторон, два воплощения угрюмой деловитости. Тот, что был впереди, направил коня на запад, к гряде невысоких бурых холмов, похожих на костяшки пальцев погребенной под землей руки. Земля там выглядела неправильно. Выцветшей.

Ветер дул с тех холмов, и в нем не было запаха ни травы, ни земли. Пахло пылью и неподвижностью. Тем, что оставили гнить в месте, где нет времени.

Солнце грело спину. Трава шелестела у сапог.

Холмы, тронутые Тьмой

Синеус поехал следом, и выбор холодным камнем лежал в животе. Два проводника из Консорциума Золотого Пути, те, кого Тимур Махмудов назвал Безмолвными, без единого слова заняли свои места. Один ехал в двадцати метрах впереди, резким силуэтом на фоне бледной травы. Другой пристроился за Фёдором, и его присутствие ощущалось как постоянное, тихое давление. Они двигались с тревожной размеренностью, их лица были пусты, а взгляды устремлены в горизонт.

Перемена была плавной, а потом – внезапной. Море травы поредело, обнажая проплешины сухой, растрескавшейся земли. Цвет почвы сменился с насыщенного бурого на болезненно-серый. Ветер, что был их постоянным спутником в степях, стих совсем. На землю опустилась глубокая неподвижность, тишина такая густая, что сама казалась звуком.

– Воздух здесь неправильный, – прошептала Алани. Она ехала ближе к Синеусу, положив здоровую руку на луку седла. Повязка на ее левой руке была резким белым пятном на фоне простых шкур.

Фёдор согласно хмыкнул. Капитан его стражи снял топор с плеча и теперь держал его в руке. Его глаза, привыкшие к открытым равнинам, сузились, изучая изломанную местность впереди. Ему не нравились слепые углы и внезапные низины.

Они въехали в первую долину. Это был неглубокий разрез между невысокими, покатыми холмами, похожими на костяшки пальцев погребенной под землей руки. Это был не чистый гранит севера. Это был пористый темный камень, запятнанный жирным серым лишайником. Он рос неестественными узорами, похожими на расползающиеся синяки.

Синеус почувствовал перемену в Под-слое. Призрачный пласт прошлого здесь был тонок, истерт. Он не видел ясных отголосков людей или зверей, лишь слабые, искаженные кляксы страха. Память о панике оленя, последний ужас змеи, схваченной ястребом. Эти мелкие муки цеплялись за камни, не желая угасать.

Холод стал глубже. Это был не чистый, острый холод северной зимы. Это был сырой, пронизывающий холод, не имевший ничего общего с температурой воздуха. Будто стоишь у сырой подвальной стены – холод, что пробирал до самых костей.

Проводник впереди поднял руку, и небольшой отряд остановился. Он указал на дно долины. Когда-то здесь бежал ручей. Теперь русло было сухо, и дно его белело от мелкой серой пыли, похожей на пепел. По его берегам ничего не росло.

– Земля здесь мертва, – сказала Алани, ее голос был едва слышен. – Она забыла, как быть землей.

Взгляд Фёдора прошелся по гребням холмов.

– Мне это не нравится. Мы как на ладони.

– Продолжаем движение, – приказал Синеус, его голос был низким и ровным. Он понукнул коня, обогнав безмолвного проводника. Тот никак не отреагировал, просто отступил, когда Синеус выехал вперед. Князю нужно было самому почувствовать путь.

Боль за глазами, его постоянная спутница с тех пор, как он покинул Белогород, обострилась. Кричащая Тьма больше не была далеким пятном на горизонте. Они были в ней. Не в бурлящей стене полного развоплощения, но в землях, которые она отравила. В пограничье забвения.

Он ощущал ее как давление, как низкий гул, что дрожал в зубах. Шепот здесь стал громче. Не слова, а их рваные края. Обрывки забытых молитв, детский плач, клятва влюбленных – все разорвано и смешано в бессмысленное, скорбное шипение на самой грани слуха.

Долина сузилась, серые стены поднялись по обе стороны. Тишина была абсолютной. Ни птиц, ни насекомых. Лишь мягкий стук копыт их лошадей в серой пыли да шепот их собственного дыхания.

Потом появился новый звук.

Низкий, влажный, рвущий. Он шел не с одной стороны, а отовсюду сразу. Проводник впереди замер, его голова резко вскинулась к западному гребню.

Синеус посмотрел. Серый лишайник на камнях двигался. Он пульсировал в медленном, тошнотворном ритме и начал сочиться тонкой черной жижей. Жидкость стекала по скалам густыми, маслянистыми ручьями. Она не капала. Она текла.

– Что это? – потребовал ответа Фёдор, его конь нервно переступил с ноги на ногу.

Прежде чем Синеус успел ответить, поток ускорился. Из каждой трещины и расщелины в холмах хлынула чернота. Это был не туман. Это была жидкая тень, разумный прилив забытых вещей. Она двигалась с ужасающей целеустремленностью, река отчаяния, затоплявшая дно долины.

В бурлящей тьме Синеус увидел их. Лица. Тысячи лиц, что появлялись и исчезали в одно мгновение. Лицо, искаженное безмолвным криком, отвисшая челюсть жертвы голода, широко распахнутые от ужаса глаза солдата, что бежит с поля боя. Это были не призраки. Это была сырая материя памяти, лишенная смысла и покоя.

– Назад! – крикнула Алани, ее голос был резок от муки. Она схватилась за голову, костяшки ее пальцев побелели. Непомерная тяжесть муки в надвигающемся потоке сокрушала ее.

Но поворачивать было некуда. Черный поток лился по склонам и позади них, отрезая путь к отступлению. Два безмолвных проводника обнажили мечи, и на их пустых лицах впервые промелькнуло что-то. Не страх. Покорность судьбе. Они уже видели это раньше.

– Князь, ко мне! – крикнул Фёдор. Он пришпорил коня к Синеусу, поднимая свой тяжелый круглый щит. Сталь блеснула в тусклом, мутном свете. Он встал между Синеусом и наступающей тьмой, оплот из северного железа.

Прилив теней не замедлился. Сто метров, потом пятьдесят, потом десять. Он не издавал ни звука, кроме того постоянного, влажного, рвущего скрежета – звука реальности, что расходится по швам.

Он ударил.

Тьма была холодной, ледяной, абсолютной, она крала дыхание. Но у нее не было плоти. Она обтекла щит Фёдора, как вода – камень. Она прошла сквозь его коня, и тот закричал и встал на дыбы. Она омыла Синеуса, бесплотная волна чистейшего страдания.

На одно биение сердца он утонул в воспоминаниях тысячи чужаков. Боль сломанной ноги, стыд лжи, горечь утраты ребенка. Это было насилие, насильно скормленная трапеза из человеческих страданий.

Буря памяти не замечала Фёдора. Она не обратила внимания на проводников, что застыли с бесполезно вскинутыми мечами. Она пронеслась мимо Алани, которая без сил повалилась на седло.

Она не прошла мимо Синеуса.

Жидкая тень сошлась на нем. Поток не омыл его и не двинулся дальше; он остановился, закручиваясь вокруг него в тугой, удушающий вихрь. Кричащие лица во тьме повернулись к нему. Шепот на грани слуха сосредоточился, сгустившись в одну-единственную, пронзительную мысль, что не была его собственной.

*Ты.*

Тьма не нападала на него. Она не пыталась его убить. Ее влекло к нему. Его зрение, его способность воспринимать Под-слой без линз или клинка, делали его аномалией. Светом в бесконечной серости. Точкой порядка в ее хаосе.

Он был противоречием, которое она не могла разрешить.

Перемещение

Жидкая тень не прошла мимо. Она обвилась вокруг Синеуса, вихрь чистой памяти, что не замечал мира плоти. Холод был полным, пустота, где никогда не бывало тепла. Он оказался в самом сердце бури из забытой скорби, и влажный, рвущий звук теперь звучал у него в черепе. Щит Фёдора был бесполезным стальным кругом в пяти метрах от него, но в другом мире. Тьма поглотила их всех.

Кричащие лица в потоке придвинулись вплотную. Они не были враждебны. Они вопрошали. Шепот, что был бессмысленным шипением на грани слуха, теперь сосредоточился, сгустившись в беззвучный вопрос. Это был визг системы, что столкнулась с неразрешимой ошибкой.

Он был тем, чего быть не должно. Человек, что видел Под-слой, призрачный пласт прошлого, но был из плоти. Живая память и живой человек. Тьма, море отброшенной истории, не могла его определить. Она не могла его развоплотить, ибо он был заякорен в истине. Она не могла его не замечать, ибо он был маяком порядка в ее хаосе. Он был парадоксом. Камнем в шестернях ее машины развоплощения.

Буря памяти перестала пытаться его понять. Она просто разрешила противоречие. Тьма решила переместить аномалию, а не пытаться ее сломать.

Мир исказился. Это было не движение в пространстве, а его сворачивание. Земля под его конем исчезла. Серый свет долины пропал. Не было ни верха, ни низа, лишь тошнотворная тяга во все стороны сразу – чувство, будто падаешь и тебя давят одновременно. Влажный, рвущий звук обратился в оглушительный треск. А потом – ничего.

Тишина была полной. Движение замерло.

В воздухе почудился слабый запах озона.

Твердая земля ударила по копытам его коня. Животное, и без того напуганное, споткнулось и рухнуло с криком боли и треском ломающейся кости. Синеуса отбросило в сторону, и он тяжело приземлился на холодную, неподатливую поверхность. От удара у него зазвенело в зубах. Он поднялся, царапая руки об острый темный металл.

Он стоял на огромной платформе из черного железа. Она была неровной, будто выкованной из тысячи сплавленных вместе сломанных клинков. Фёдор был рядом, уже на ногах, со щитом и топором в руке. Капитан его стражи был бледен, но глаза его выискивали угрозы. Алани, проводница из Лесного Народа, без сил лежала на шее своего коня, в сознании, но едва дыша. Два безмолвных проводника из Консорциума Золотого Пути исчезли. Тьма забрала лишь их троих.

Синеус встал и подошел к краю железной платформы. Внизу не было земли. Они парили в островке покоя, вырезанном из хаоса. Воздух был холодным и разреженным, пах озоном и раскаленным металлом.

Вокруг них клубилась Тьма. Но это был не бездумный, ползучий туман пограничья. Это был укрощенный зверь. В мутной дали огромные смерчи шепчущих теней извивались в медленных, выверенных узорах, сдерживаемые какой-то невидимой силой. Они были столпами, что подпирали небо из серого отчаяния.

Это было не природное явление. Это была тюрьма. Мастерская. Место, где кто-то взял агонию мира и дал ей цель. Явленная мощь была огромна, куда больше, чем жалкая возня с памятью знати в Белогороде или торговцев на Золотом Пути.

Фёдор подошел к нему, его голос был низким рыком.

– Где мы?

– Не знаю, – ответил Синеус, его взгляд был прикован к немыслимому пейзажу. Он подумал о купце, Тимуре Махмудове, и его легких обещаниях. Срезка. Управляемые издержки.

Алани зашевелилась, выпрямляясь. Она посмотрела на управляемый хаос, ее лицо было пепельным.

– Это место – рана, – прошептала она. – Но это рана, которую обратили в оружие.

У Синеуса не было ответа. Он знал лишь, что срезка привела их не в Затонувший Скрипторий Ура, а в самое сердце силы, что не просто питала Тьму. Она ею повелевала.

Из тьмы впереди донесся низкий скрежет, протест металла о металл.

Из тьмы впереди опустился пандус из черного железа.

Железная крепость

Из тьмы впереди опустился пандус из черного железа, его движение сопровождал низкий скрежет – протест металла о металл. Синеус поднялся на ноги, царапая руки об острые, неровные края платформы. Они парили в островке покоя, вырезанном из хаоса. В месте, где кто-то взял агонию мира и дал ей цель. Нужно было найти выход.

Фёдор уже стоял на ногах, тяжелый круглый щит наготове, топор в руке. Капитан его стражи был бледен, но глаза его были остры, выискивая немыслимое строение, что обретало форму впереди. Алани, проводница из Лесного Народа, выпрямилась в седле, ее лицо было пепельным. Ее конь стоял, понурив голову, и дрожал. Конь Синеуса лежал мертвый, его ноги были вывернуты под неестественным углом.

Скрежет прекратился. Пандус соединил их парящий остров из железа с крепостью. Это было подвижное, чудовищное сооружение из темного металла и чего-то, похожего на кость, сплавленных воедино вопреки всякой здравой архитектуре. Башни уходили в мутную мглу, их силуэты были рваными и неправильными. Крепость была не построена, а выросла из злобы.

На вершине пандуса их ждал Ростислав Куров.

Высокий, широкоплечий мужчина, облаченный в доспехи, что, казалось, пили тусклый свет. Это была не полированная сталь северного князя и не чеканные латы хевсура. Это был темный, матовый материал, похожий на окаменевшее отчаяние. В нем не было блеска, лишь тревожащая глубина, что притягивала взгляд.

Синеус сосредоточился, его зрение пробилось сквозь физическую форму в Под-слой. Боль за глазами обострилась, превратившись в раскаленный шип. Доспех был не из металла. Это был гобелен из памяти, сотканный из чистейшей агонии и стыда. Он видел нити – ужас Лесного Народа во время мора, горький стыд величайшего предательства хевсуров, грызущий голод забытой зимы. Человек носил украденные душевные раны целых народов как щит.

Этот доспех делал его невидимым для Тьмы. Для нее он не был аномалией. Он был одним из своих.

Человек на пандусе шагнул вперед, его движения были медленными и выверенными. Он не нес оружия. Оно было ему не нужно. Его присутствие было тяжестью, холодным давлением, что душило надежду.

– Ты видишь, княжич.

Голос прозвучал эхом, казалось, он исходил от самой крепости, а не от человека. Низкий, гулкий тон, лишенный всякого тепла. Человек знал, кто такой Синеус. Перемещение не было случайностью. Это был захват.

Фёдор сделал полшага вперед, слегка заслоняя собой Синеуса.

– Кто ты?

Куров проигнорировал его. Его взгляд, скрытый за простым шлемом без украшений, был прикован к Синеусу. Тьма его доспехов, казалось, сгустилась, а украденные воспоминания внутри зашевелились, как змеи в яме.

– Какой уникальный взгляд, – продолжил голос. Леденяще-небрежное замечание в сердце этого немыслимого места. – Приятное приобретение.

Слова повисли в холодном, разреженном воздухе. Приобретение. Не пленник, которого будут допрашивать. Ресурс, который нужно забрать.

Скрежет пандуса прекратился. Пылинки, древние и забытые, плясали в не-свете.

Тогда он понял: он не просто пленник. Он – приз для силы, которую еще не мог видеть.

Капля крови

Человек в темных доспехах повернулся к ним спиной. Слова «приятное приобретение» повисли в холодном, разреженном воздухе – заявление о намерениях, куда более леденящее, чем любая угроза. Он не оглянулся, и его фигура растворилась во мраке крепости, которой он повелевал. Он оставил их под присмотром своей стражи.

Это были не люди. Не такие, как Фёдор. Четыре фигуры в робах цвета запекшейся крови и пепла стояли недвижно. Их лица скрывали глубокие капюшоны, оставляя в тени лишь мрак. У них не было видно оружия, но сама их неподвижность была оружием. Это были аколиты этого места, продолжение его воли.

Один из них отделился от группы. Он двинулся к Синеусу безмолвным, скользящим движением, его ноги не издавали ни звука на зазубренной железной платформе. В руке он держал небольшой прибор из темной стали и хрусталя, не больше человеческого пальца. С одного конца торчал тонкий, похожий на иглу стилет. Это было не орудие войны, а инструмент холодного, стерильного назначения.

Фёдор перенес вес, его щит приподнялся на несколько сантиметров. Трое других аколитов как один повернули головы в капюшонах – единое, слаженное движение. Они не обнажили клинков. Они просто смотрели на него, и давление в воздухе стало ощутимой тяжестью. Фёдор застыл, сжав челюсти в бессильной ярости воина. Он не мог сражаться со стеной безмолвного намерения.

Аколит подошел к Синеусу. Он не заговорил. Не стал ждать разрешения. Он взял его левую руку – хватка оказалась на удивление сильной – и повернул ладонью вверх. Синеус смотрел, его собственная неподвижность не уступала неподвижности этого существа. Он видел потертую кожу своей перчатки, знакомый предмет из мира солнца и ветра. Мира, что теперь казался далеким, будто за тысячу лет отсюда.

Стилет уперся в кончик его указательного пальца, пронзая перчатку и кожу под ней. Резкий, чистый укол холода. И ничего больше.

Выступила одна-единственная капля крови, немыслимо-красная на фоне серого света и темного металла. Аколит держал прибор неподвижно, и капля втянулась в хрустальную камеру в его сердцевине. Игла с тихим щелчком убралась обратно. Процедура была окончена.

Аколит поднял склянку к тусклому свету. Кровь Синеуса закружилась внутри, крошечный вихрь жизни в клетке из холодного хрусталя. Существо, казалось, мгновение изучало ее, но без лица его мысли оставались загадкой. Затем оно поместило склянку в обитый изнутри цилиндрический контейнер из той же темной стали. Контейнер запечатался с еще одним тихим, окончательным щелчком.

Не оглядываясь, аколит развернулся. Он не вернулся к своим. Он прошел мимо них, к другому коридору, что уходил вглубь крепостной тьмы. Образец был в сохранности. Его уносили куда-то еще, к тому, кто приказал его взять.

Синеус смотрел ему вслед, и холодный узел сжался у него в животе. Это было насилие глубже любой раны. Часть его – его кровь, его суть – теперь была просто грузом, что везли в неведомое место с неведомой целью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.