Там, где корни глубже неба
Исмаил Денильханов

© Исмаил Денильханов, 2025

ISBN 978-5-0068-2284-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Там, где корни глубже неба

«Корень в земле»

Асламбек родился в селе, где шум реки перебивал зов муэдзина, призывая к пятикратной молитве. Село Чечен-Аул – древнее, как сама память народа. Здесь каждый камень что-то знает. Здесь к имени добавляется не просто отчество, а честь рода.

Детство Асламбека было беззаботным. Он бегал босиком по горячей пыльной земле, карабкался по деревьям, слушал рассказы стариков, хотя тогда не понимал, зачем они столько говорят о «предках, державших слово». Ему просто было интересно – как они говорят, как смотрят в сторону гор, будто ищут там кого-то.

Отец был сдержан, работал молча, и в его молчании было больше смысла, чем в целой проповеди. Мать – мягкая, как талая вода, но сильная в духе. Она учила его: —

«Асламбек, добро делай тихо, чтобы даже правая рука не знала, что сделала левая».

У них не было богатства. Но было достоинство. А в доме – порядок и чай, который всегда ставили, если к калитке подходил человек.

Старший брат научил его читать Коран – не из принуждения, а потому что это было частью дыхания семьи. А дедушка во дворе, опираясь на палку, рассказывал, как когда-то пешком доходил до Мекки. Асламбек слушал – и впервые почувствовал, что вера – это не запреты, а путь.

Он не знал тогда, кем станет. Но в этих простых днях закладывалось всё: уважение, к слову, к земле, к людям. Там, на тихих улицах села, он впервые почувствовал: быть человеком – это обязанность, а не просто состояние.

Среди всех людей, оставивших след в жизни Асламбека, дедушка Абдула был, пожалуй, самым глубоким.

Он не был самым громким, но был самым весомым. Его слова не повторяли – их хранили. Его поступки не обсуждали – на них равнялись.

С раннего детства Асламбек чувствовал, что дедушка – это не просто старший в семье. Он был как кибла для духа: не давил, но направлял.

Абдула редко говорил прямо. Он говорил притчами, поступками, паузами между словами. В этих паузах было больше истины, чем в громких речах.

– Если не ищешь смысл – значит, уже заблудился, – говорил он. – Если не чувствуешь несправедливость – сердце уснуло. А спящее сердце – опаснее слепых глаз.

Абдула был набожным, но никогда не осуждал. Он знал Коран наизусть, но не размахивал им, как мечом. Он молился так, как будто разговаривал – не потому, что должен, а потому что хотел. Он учил Асламбека тонкой грани: что вера – это не только обряды, но и поведение, достоинство, справедливость.

– Не бойся быть один, если стоишь на истине, – говорил дедушка. – Лучше быть в одиночестве с правдой, чем в толпе и с ложью.

Когда дедушка ушёл из жизни, Асламбек чувствовал, что потерял не только родного человека. Он потерял живое зеркало, в котором видел, каким должен быть мужчина, верующий, человек.

Но вместе с этой потерей он обрёл внутренний ориентир. С тех пор, в самые важные моменты – перед принятием решения, перед выбором пути – Асламбек будто слышал голос дедушки внутри: «Спроси себя, ты справедлив? Или просто удобен?»

Этот голос не покидал его позже, ни в Аммане, ни в Мекке, ни в Дохе, ни в шуме больших конференций. Именно дедушка Абдула заложил в Асламбеке то, что потом стало его личным компасом: любовь к смыслу и ненависть к несправедливости.

Когда Асламбеку исполнилось пятнадцать, детство словно испарилось.

Смерть дедушки, первые вопросы без ответов, давление времени и ожиданий – всё это пришло почти одновременно. Он вдруг ощутил: быть «просто хорошим мальчиком» больше недостаточно. Мир требует зрелости. Даже если ты к ней не готов.

Он учился в районной школе, где учителя уважали его за сдержанность и пытливость. Но ему было тесно. Он всё чаще глядел в сторону горизонта. Грозный, Москва, Стамбул, Амман – названия звучали, как ключи от дверей, за которыми может быть ответ на вопрос, который он ещё не умел точно сформулировать.

После школы он уехал учиться в один из крупных городов – на факультет международных отношений. Это был новый мир: шумный, быстрый, многоголосый. Здесь никто не знал его рода, никто не называл его «сыном Ахмада» или «внуком Абдулы». Здесь он был просто студентом.

Сначала ему было трудно. Люди говорили быстро, спорили громко, жили поверхностно.

Некоторые смеялись над его строгостью. Другие – завидовали его внутреннему спокойствию. Он долго молчал, наблюдал, учился. Не из робости, а из уважения к моменту.

Именно в эти годы в его жизнь вошёл Тимур – русский парень из интеллигентной семьи. Разные по происхождению, но похожие по духу: оба искали глубину. Оба – не удовлетворялись поверхностными ответами.

Асламбек впервые увидел, что искренность не зависит от национальности.

Тимур, в свою очередь, восхищался тем, как Асламбек умеет молчать с достоинством и говорить с мерой.

Их беседы – подолгу, по ночам, после учёбы – стали настоящей школой. Они спорили о литературе, о свободе, о справедливости, о природе власти.

Именно тогда Асламбек понял: вера – это не крепость, которую защищаешь от сомнений. Это свет, который должен освещать и чужие вопросы.

Он по-прежнему носил в себе тень дедушки. Но теперь она жила в контексте нового мира – сложного, переменчивого, шумного.

И юность сделала главное: дала ему первый опыт быть собой – вне родного аула, вне фамилии, вне системы поддержки.

Именно в этой уязвимости он начал формироваться как настоящий мужчина. Не просто наследник рода – а человек, который будет способен однажды сам стать чьим-то ориентиром.

Между успехом и пустотой

После окончания университета Асламбек не сразу уехал.

Он получил хорошую работу в аналитической компании, занимался международными проектами, быстро зарекомендовал себя как человек надёжный, точный и неравнодушный. Руководство ценило его сдержанность и умение работать с людьми. Зарплата была выше средней, кабинет – с окнами на город, а по вечерам – спешка, кофе навынос, переписки и планы на выходные.

Снаружи всё выглядело правильно.

Но внутри – словно что-то было выключено. Как будто душа ушла в спящий режим.

Он выполнял задачи, встречался с коллегами, смотрел на графики, но всё чаще ловил себя на мысли, что живёт как будто мимо себя.

Как будто что-то важное происходит за стеклом, в другом месте – на Востоке, среди песков, минаретов, рассветов, тихих голосов утреннего намаза и мудрых наставлений.

Там, где вещи зовутся своими именами, а не маркетинговыми терминами.

В перерывах между проектами он читал о медресе в Аммане, о суфийских кругах, о старых школах арабской мысли. Ему снились города, в которых он никогда не был, и разговоры с людьми, которых он как будто знал из других жизней.

Начало

Асламбек проснулся рано – ещё до будильника. За окном уже светало, и солнце золотило стёкла небоскрёбов. Город, казалось, только начинал шевелиться, потягиваясь и вяло зевая между стройными линиями шоссе и крыш.

Он встал, заправил постель – как учил отец, «если не можешь навести порядок в кровати, как ты наведёшь порядок в жизни?» – и направился на кухню. Машина для кофе загудела, пока он пролистывал новости в телефоне. Лента, как всегда, была полна всего, от чего хотелось выйти из мира и закрыть за собой дверь: войны, лживые политики, бессмысленные скандалы.

Асламбек вздохнул.

– «Земля такая красивая… А мы всё портим её, брат,» – проговорил он вслух, будто кто-то слышал.

Через час он уже спускался в лифте. В зеркале – молодой мужчина в светло-серой рубашке, строгих брюках, с умными глазами и лёгкой щетиной. Он выглядел бы типичным жителем мегаполиса, если бы не взгляд – глубокий, как реки в горах Чечни, и немного усталый.

На улице его ждал друг, Тимур.

– Ты как всегда серьёзен с утра, Асламбек. Что, опять читаешь про конец света?

– «Нет, я просто смотрю на него,» – усмехнулся тот.

– Ладно, философ. Пошли, опоздаем.

Днём – работа. Много экранов, голосов на английском и русском, звонков, цифр, слайдов. Асламбек справлялся легко. Он умел думать быстро и глубоко, а ещё – молчать в нужный момент. Это качество уважали даже начальники.

В обед он позвонил матери. Поговорили на чеченском – о погоде в Грозном, о двоюродной сестре, которая вышла замуж, и о детстве. С каждой фразой он будто возвращался домой.

– «Асламбек, будь осторожен там, не забывай, кто ты,» – напомнила мама.

– «Я всегда помню, мама. И тебя люблю.»

Вечером он снова встретился с Тимуром. Сидели на крыше одного из зданий, пили кофе из бумажных стаканов. Внизу сиял город, как огромный ковёр, сотканный из света и движения.

– Почему ты каждый день напоминаешь себе, что всё плохо? – спросил Тимур.

Асламбек посмотрел вдаль.

– «Потому что если мы не будем помнить, мы ничего не изменим. Я не хочу привыкать к безумию.» И он не привыкал. Даже в этот обычный день.

Вечер с Ибрагимом

Вторник. Один из тех вечеров, которые Асламбек ждал с особым трепетом.

После работы он быстро заехал домой – сменить одежду на что-то скромное, привычное. Простая тёмная рубашка, чистые штаны, чётки в кармане. Он ехал через шумный город, где люди торопились жить, потреблять, зарабатывать. А он ехал туда, где всё замедлялось.

Коммюнити-центр располагался в старом здании, немного в стороне от центра. Но внутри – тепло, свет и покой. Там собирались люди разных возрастов: молодые, старики, студенты, даже бизнесмены в костюмах, снявшие галстуки. Всех объединяло одно – вера.

Асламбек вошёл, поздоровался с братьями, кого-то обнял, кому-то просто кивнул.

– «Ассаламу алейкум, Асламбек. Рад видеть тебя снова,» – сказал старик с сединой в бороде.

– «Ва алейкум ассалам, Ахмад. Я тоже рад. Как здоровье?»

Но главное, ради чего все собирались – это уроки с Ибрагимом.

Имам Ибрагим был человеком с редкой харизмой. Говорил мягко, спокойно, но каждое слово резонировало в сердце. Лицо его было светлым, взгляд – проницательным. Он был и учителем, и отцом, и другом.

Сегодняшний урок касался времени.

– «Аллах клянётся временем в суре Аль-Аср. Подумайте, братья. Почему? Потому что оно – самое ценное, что у нас есть. И всё, что мы делаем – либо приближает нас к истине, либо удаляет.»

Асламбек слушал внимательно. Он любил, когда Ибрагим говорил. Это не было сухое наставление – это было напоминание о том, кем он должен быть.

После урока остались на чай. Разговоры были живыми, но сдержанными, уважительными. Кто-то спрашивал о сунне, кто-то о смысле аята, кто-то – о воспитании детей. Асламбек сидел чуть в стороне, впитывая.

– «Асламбек,» – окликнул Ибрагим, подходя, – «скажи, брат, как ты чувствуешь себя в этом городе?»

– «Словно иду по мосту, над бушующим морем. Вокруг – шум, соблазны, тревоги. Но я знаю, куда иду. Благодаря вам, Ибрагим.»

Имам положил руку на его плечо.

– «Это Аллах ведёт, сын мой. Я лишь помогаю тебе не свернуть.»

Поздно вечером, уже дома, Асламбек читал Коран. Потом сидел в тишине, с выключенным светом, глядя в окно. Под ним город жил своей жизнью. Он знал, что завтра снова окунётся в неё – с работой, тревогами, спорами.

Но сегодня он очистил своё сердце. И завтра – будет продолжением этого пути.

Дом – в сердце

Было начало декабря, и в городе снова пошёл дождь – редкий, холодный. Небоскрёбы тонули в сером небе, а дороги блестели, как стекло. Асламбек стоял у окна офиса, глядя на капли, бегущие по стеклу. Его мысли были не здесь.

В такие дни он особенно скучал по дому. По запаху дыма от дров в деревенской печи. По горьковатому вкусу чая, который заваривала бабушка. По утреннему азану, звучащему из старенькой мечети у подножия холма. По отцу, строгому и тихому, и по брату, который всегда смеялся в голос, даже когда было нечего праздновать.

Город, в котором он жил теперь, был ярким и быстрым. В нём было всё – технологии, деньги, рестораны, возможности. Кроме одного – ощущения корней.

Но каждый вторник и пятницу, когда он входил в помещение, где собиралось их мусульманское коммьюнити, сердце его обретало устойчивость. В этих простых, чистых стенах звучал язык, который понимала его душа.

Ибрагим знал об этой тоске.

– «Твоя ностальгия – это напоминание, что ты не пустой сосуд, Асламбек. У кого есть память, у того есть и основа.» Эти слова он запомнил навсегда.

Однажды, выйдя после джума-намаза, Асламбек увидел молодого парня, сидящего у стенки мечети. Он был неряшлив, с чемоданом рядом и взглядом потерянного человека. Весь поток людей проходил мимо.

Асламбек подошёл.

– «Ассаламу алейкум, брат. Ты в порядке?»

Парень поднял глаза.

– «Ва алейкум ассалам… Не совсем. Только приехал. Из Дагестана. Здесь никого. Обещали работу – обманули.»

Асламбек сел рядом.

– «Ты ел?»

– «Нет…»

Через полчаса они сидели в небольшой столовой, пили чай и ели лепёшки. Парня звали Мурад. Он был младше, но чем-то напоминал Асламбека – тем, каким он был сам, когда впервые приехал в этот город: с большими надеждами и тенью страха в глазах.

Асламбек помог ему найти временное жильё через мечеть. Через неделю нашёл ему подработку у знакомого. Через месяц – записал его в ту же группу, где преподавал Ибрагим.

Когда Мурад впервые встал на намаз рядом с Асламбеком, тот почувствовал странное спокойствие. Как будто вернул что-то. Или передал. И это стало для него ещё одним доказательством: иногда, помогая другим найти дом, ты сам становишься ближе к своему.

Асламбек продолжал жить между двумя мирами: городом и сердцем, будущим и прошлым. Но каждый вечер, когда он заходил в коммьюнити, он словно переступал через шум и находил тишину. И сам становился тишиной для других.

Перед бурей

Жизнь Асламбека была как часы. Каждое утро – в одно и то же время. Физическая зарядка, кофе, короткий зикр. Затем – офис, цифры, проекты, звонки. После – тренажёрный зал, вечер в коммьюнити, намаз, короткий разговор с мамой и тишина до следующего дня.

Он сам выстроил эту систему, как крепость. Потому что знал: только дисциплина спасает душу в городе, который хочет забрать твоё время, внимание и суть. Всё было на своих местах. Асламбек держал себя в форме – телом, умом и верой.

Ничего не предвещало беды.

Но было одно «но». Тайное, глубоко личное желание, которое он не всегда озвучивал даже себе – поехать на Ближний Восток. Его манили эти земли. Старый Дамаск, где стены всё ещё помнят хадисы. Палестина, где история сочится из каждого камня. Мекка, которую он видел во снах. Иордания, Египет, Саудия, Йемен – не как турист, а как ученик. Искатель. Человек, идущий по следам пророков.

Он часто читал об этих местах. Слушал лекции шейхов, изучал арабский глубже, чем нужно было для повседневной жизни. Порой он ловил себя на мысли, что сердце его уже там, только тело ещё здесь.

Имам Ибрагим знал об этом.

– «Ты ищешь истину в других землях, Асламбек, но знай: Аллах вложил её в твою грудь. Но если ты поедешь – езжай как студент, не как турист.»

– «Инша’Аллах, шейх. Я поеду, когда придёт моё время.»

Оно пришло. Но не так, как он ожидал. Однажды утром, за чашкой кофе, он получил письмо. Стипендия на обучение в религиозном центре в Аммане. Школа, о которой он давно мечтал. Одно место. Конкурс – огромный. Но приняли его.

Сердце подпрыгнуло – и замерло. Это было то, что он ждал. Но почему-то внутри закралась тревога. Не страх. А что-то похожее на предчувствие.

– «Ты счастлив?» – спросил Тимур, когда Асламбек рассказал.

– «Я спокоен. Но как будто не всё просто.»

Он готовился к поездке основательно: оформлял документы, завершал дела, советовался с Ибрагимом.

– «Асламбек, – сказал имам на прощание, – ты уезжаешь не в отпуск. Ты идёшь навстречу испытаниям. Помни: истина не приходит в удобстве.» Асламбек кивнул, обнял наставника. Он ещё не знал, что именно ждёт его за границей.

Не знал, что этот путь изменит всё: его мечты, восприятие мира, друзей и даже его некоторые самые твердые убеждения.

Он думал, что едет учиться. Он не знал, что едет переродиться.

Тимур

Тимур появился в жизни Асламбека, когда тот ещё не знал, как правильно писать слово «корпоративная этика» на зачётах. Первый курс, кафедра международных отношений. Их посадили рядом случайно – фамилии рядом по алфавиту.

– «Ты откуда?» – спросил Тимур, записывая лекцию красивым, разборчивым почерком.

– «Из Грозного. А ты?»

– «Из Петербурга. У тебя акцент интересный.»

– «У тебя тоже,» – улыбнулся Асламбек.

Так и начали. Тимур был полной противоположностью большинству ребят с курса. Он не любил выпендриваться, не искал шумных компаний, не курил. Был сдержанным, даже строгим. Читал книги, которые не проходили по программе. Вёл себя, будто уже лет сорок – и при этом не был занудой. Умный, ироничный, интеллигентный до костей.

У него были академики в роду. Отец – математик, мама – переводчица с французского. Дома он вырос среди книг, разговоров о литературе и классической музыки. Он никогда не кичился этим, но из него это просто сквозило. И тем удивительнее была их дружба.

Асламбек был другим: горячий, с южной прямотой и остротой в суждениях. Он быстро чувствовал фальшь, был принципиальным, не терпел лицемерия. Но и не навязывался. Тимур это ценил. Они дополняли друг друга. Когда на первом курсе Асламбек вступился за девочку, над которой издевалась компания за территорией ВУЗа, и чуть не получил от старшекурсников, именно Тимур стоял рядом.

– «Если будете бить его, бейте и меня. Нам всё равно зачёт по международке вместе сдавать.» С тех пор – вместе.

Они спорили обо всём: о религии, истории, культуре, политике, даже о поэзии.

– «Я не понимаю, почему тебе нравится Джалаладдин Руми,» – говорил Тимур, листая томик.

– «А я не понимаю, почему тебе нравится Пастернак. Но мы же не перестаём дружить,» – отвечал Асламбек.

– «В этом и смысл.»

Тимур никогда не переходил границ. Он уважал ислам Асламбека, постился с ним в Рамадан «в знак уважения», мог процитировать хадис, не будучи верующим. Не из вежливости – из понимания.

Асламбек, в свою очередь, ценил в нём честность мысли. Тимур мог не соглашаться, но всегда оставался искренним. Они много путешествовали вместе: на Байкал, в Тбилиси, в Казань. Тимур знал, когда промолчать, а Асламбек – когда уступить.

Когда Асламбек начал ходить в религиозное коммьюнити, Тимур не стал отдаляться. Иногда приезжал на встречи, просто чтобы послушать.

– «Ты что, ищешь веру?»

– «Нет. Я ищу, где люди умеют быть настоящими. А здесь – умеют.»

Когда пришло письмо из Аммана, Тимур первым увидел, как в глазах друга что-то дрогнуло.

– «Ты уезжаешь?»

– «Да.»

– «Это надолго?»

– «Навсегда – может быть. Но физически? Думаю, год. Может, два.»

Тимур посмотрел в сторону.

– «Я знал, что однажды ты уйдёшь глубже. Просто не думал, что это будет скоро.»

Потом добавил:

– «Когда ты вернёшься – мы поедем в Иерусалим. Ты хотел. И я тоже.»

Для Асламбека Тимур был не просто друг. Он был якорь, проверка на зрелость, зеркало.

Не каждый день человек встречает непохожего на себя, с кем можно идти по жизни не разрываясь.

Разговор с мамой

Он долго откладывал. То времени не было, то настроение не то, то «ещё не готов». Хотя внутри знал: это важнее, чем оформление визы.

Сказать маме – значило признать, что он уходит. Настоящее уходит. И, возможно, уже не вернётся прежним.

Он набрал её после вечернего намаза. Вечер был тихий, из окна доносился гул города, а в телефоне – тёплый голос, от которого всё внутри становилось мягче.

– «Здравствуй, мама.»

– «здравствуй, сынок. Ты ешь нормально? Видела, что у вас там погода дурацкая. Простынешь, не дай Аллах.»

Он усмехнулся.

– «Я в порядке. У меня есть новости…»

Молчание на секунду. Материнское чутьё не заставило ждать.

– «Ты женишься?»

– «Нет.»

– «Хуже?»

– «Нет, просто… Я уезжаю. В Иорданию. Учиться.»

Молчание стало длиннее.

– «Надолго?»

– «Не знаю. От года – точно. Может больше. Это шанс, мама. Очень сильная школа, хорошие учителя. И я давно мечтал…»

Она не перебивала. Просто слушала. Он знал – она всё уже поняла, ещё до этих слов.

– «Ты решил?»

– «Да.»

Только потом он услышал, как она вздохнула.

– «Если бы ты уезжал ради денег – я бы не отпустила. Но ты едешь искать истину. А значит, я должна отпустить. Ты всегда был не как все, Асламбек… Но ты всё равно мой мальчик.»

– «Я не забуду, откуда я. И кто меня вырастил.»

– «Я буду молиться за тебя каждую ночь. Обещай – если будет тяжело, ты скажешь. Не таи в себе.»

– «Обещаю.»

– «И ещё одно…»

– «Да?»

– «Смотри, не влюби́сь там в какую-нибудь палестинку, а то уедешь навсегда.»

Они оба рассмеялись. И в этом смехе – было всё. Любовь, грусть, принятие и прощание.

После разговора Асламбек долго сидел в темноте, глядя на фотографии семьи. Потом – подошёл к чемодану. Начал складывать вещи: книги, сандалии, белую куртку, чётки. Всё просто, по-спартански. Но теперь он был готов.

Проводы

Утро выдалось ясным. Солнце било в окна, как будто не знало, что сегодня прощание.

Асламбек стоял у входа в подъезд с чемоданом и рюкзаком. Он не носил с собой многого – умел жить налегке. Но внутри было тяжело.

Не от вещей. От мысли, что не знает, когда вернётся. И каким.

Машина подъехала без опозданий. За рулём – Тимур, как всегда аккуратный, в тёмной ветровке, с лёгкой небритостью и кофе в термокружке.

– «Доброе утро, странник.»

– «Ассаламу алейкум, брат. Спасибо, что подвёз.»

– «Это последнее, что я могу сделать, пока ты не уехал искать себя в песках.»

Они ехали в аэропорт молча почти всё время. Говорить было не нужно – всё уже сказано раньше. Радио играло фоном старую джазовую композицию, которую Тимур всегда включал в такие моменты.

Лишь на трассе он спросил:

– «Ты боишься?»

– «Нет.»

– «Ты никогда не умел врать.»

– «…Да. Есть такое.»

Тимур кивнул, не глядя на него. Потом добавил:

– «Ты сильнее, чем думаешь. Но если когда-нибудь почувствуешь, что теряешь себя – вспомни, кто ты. И откуда. Этого хватит.»

Аэропорт был стандартный, как все в больших городах. Люди торопились, объявления в динамиках звучали как шум воды. Они нашли скамейку в стороне. Осталось 30 минут.

– «Знаешь, что самое странное?» – сказал Асламбек, – «Я всё время представлял, как уеду. Но не думал, что это будет так… спокойно.»

– «Это потому, что ты готов.»

Асламбек кивнул. Впервые за долгое время – не споря.

Он встал.

Чемодан – рядом. Паспорт – в кармане. Остался последний ритуал.

– «Береги себя, Тимур.»

– «Ты тоже. И если найдёшь что-то, что стоит передать – привези. Не сувениры. Знание. Опыт. Себя.»

Они обнялись. Без слов. Без лишнего. Как братья.

Перед тем как пройти на посадку, Асламбек обернулся ещё раз. Тимур всё ещё стоял там, у стеклянных дверей. Не махал рукой, не улыбался – просто смотрел. Так, как смотрит человек, который отпускает – не потому что хочет, а потому что понимает, зачем это нужно.

Амман. Первое утро

Он не спал в самолёте. Пытался закрыть глаза, слушал Коран в наушниках, даже читал, – но в груди всё время что-то звенело. Не тревога. Не страх. А ожидание. Как перед экзаменом, который уже не отменить.

Когда самолёт начал снижение, за иллюминатором появились жёлто-серые холмы, пыльные крыши домов, стройки, редкие деревья и горы вдалеке. Всё выглядело иначе, чем на фотографиях. Реальнее. Жёстче. Настоящим.

Он ступил на землю Аммана чуть после рассвета.

В хостеле, где его временно поселили от учебного центра, пахло пловом, пылью и чаем.

Старенький вентилятор лениво крутился под потолком. На улице – звуки города: гудки, голоса на арабском, мотоциклы, лай собак.

Асламбек вышел на улицу в простых брюках и белой рубашке.

Воздух был сухой, утренний, наполненный запахами булочной, выхлопов и благовоний. Солнце вставало над домами, красками окрасив небо. Здесь всё было грубее, но в этом была особая поэзия.

Он медленно прошёл по узкой улочке. Продавцы раскладывали ящики с хурмой, инжиром, финиками. Один старик приветствовал его:

– «Ассаламу алейкум, ахи!»

– «Ва алейкум ассалам, ва рахматуллах.» – ответил Асламбек с лёгким акцентом.

Старик кивнул с одобрением. – «Маша’Аллах, ты откуда?»

– «Из Чечни.»

– «Аа… Шишан. Добро пожаловать, брат.»

Эти слова, простые и искренние, вдруг прошли по нему, как волна.

Он почувствовал: он здесь не чужой.

Он не турист. Он – один из них.

В медресе, куда он должен был пойти на следующий день, его ждал строгий распорядок. Учёба на арабском, фикх, сира, усуль, таджвид, акыда, хадисы – и всё это в темпе, который мог бы сломать неподготовленного. Но Асламбек был готов.

Пока – он просто шёл. Без спешки, по улочкам старого Аммана, где стены были облуплены, но тени были прохладными, а в каждом окне кто-то молился, сушил бельё или просто смотрел на мир – как будто понимал в нём что-то важное.

Он зашёл в небольшую мечеть. Там было пусто. Только он и прохладный пол под ногами. Он сделал два ракаата и долго сидел в тишине. Потом прошептал:

– «Аллахумма, я здесь. Я не знаю, что ждёт. Но я пришёл, как мог.»

Это было первое утро. Ещё без боли, без потрясений, без испытаний.

Но уже не дом. И уже не вчера.

«Медресе. День первый»

Он вошёл через арку с изящной каллиграфией —

«Стремление к знанию – обязанность каждого мусульманина».

Во внутреннем дворе медресе уже стояли студенты. Все в простых одеждах – длинные рубашки, тюбетейки, кто-то в бурнусе. Кто-то молча читал. Кто-то – обсуждал хадис. И почти все – из разных стран: Судан, Индонезия, Йемен, Турция, Албания, Франция. Он вдруг понял: он не единственный, кто пришёл издалека.

Асламбек чувствовал себя спокойно – как в мечети. И немного неуверенно – как на новой высоте, где не знаешь, насколько крепки твои шаги.

Его встретил куратор – молодой учёный с мягким голосом и уверенным взглядом.

– «Ты Асламбек?»

– «Да.»

– «Ты хорошо говоришь по-арабски?»

– «Говорю. Читаю. Но с произношением пока не всё ясно.»

– «Исправим по ходу. Здесь не проверяют акцент, здесь проверяют сердце.»

Первая лекция – по фикху, мазхаб шафиитский. Преподаватель – шейх из Йемена, седой, строгий, почти не улыбающийся. Он начал с простого:

– «Вера без знания – как тело без костей. А знание без адаба – как книга без смысла. Вы пришли сюда не ради оценок. Вы пришли узнать, кто вы перед Аллахом.»

Асламбек слушал внимательно. Некоторые термины были знакомы, но глубина подачи – совсем иная. Здесь не было «академии». Было жжение внутри, когда каждое слово касалось личного.

После урока они сидели в кругу. Один из студентов – ливанец по имени Абдуррахман – обратился к нему:

– «Ты новенький?»

– «Да. Из Чечни.»

– «Маша’Аллах. Видно, что ты не просто так пришёл. Человек с улицы так сидеть не будет.»

– «Как?»

– «С выпрямленной спиной и вниманием в глазах. Ты слушаешь, как будто вопрос – про твою жизнь. А не про фикх.»

Они оба рассмеялись. Так началась первая дружба здесь. Непритворная.

После второй лекции – по арабской грамматике, у Асламбека слегка закипела голова. Плотность информации, жаркое солнце и необходимость перестроиться на совершенно другой темп сделали своё. Он вышел на улицу, сел на камень под оливковым деревом и просто закрыл глаза.

Он чувствовал себя учеником. По-настоящему. Не носителем знаний, а пустым сосудом, жаждущим. Тимур бы сказал:

«Ты любишь, когда тебе бросают вызов. Только тогда ты раскрываешься.» И он бы был прав.

На закате он вернулся в хостел. Помылся. Почитал. Сделал вечерний намаз. Написал маме короткое сообщение:

«У меня всё хорошо. Место сильное. Люди – настоящие. Передай папе маршал.»

Потом выключил свет. Завтра будет новый день. Новая глава. Новые вызовы.

Но сегодня он чувствовал: он на своём месте. Пока ещё чужой. Но уже не потерянный.

«Тень сомнения»

Прошла неделя. День за днём – как один: учёба, молитва, тетради, тишина. Режим был строгим, но душа – будто начинала дышать по-новому. В голове укладывались понятия: «ильм, таухид, адаб, фикх. Асламбек был дисциплинирован, внимателен. Он старался – по-настоящему.

Но однажды, во время лекции шейх говорил о предопределении, кадар, и воле Аллаха – в сердце вдруг что-то кольнуло.

«Всё, что происходит – воля Аллаха. Все по Его знанию и мудрости. И всё уже записано.»

Асламбек слушал, и впервые в нём что-то сдвинулось.

А где тогда свобода? Где ответственность? Что с болью, что с несправедливостью в мире? Почему одни живут, не зная страха, а другие теряют всё?

Эти мысли застряли. Он пытался молиться, читать, но во время зикра чувствовал пустоту, как будто произносит слова – а сердце молчит.

Он не испугался. Он рассердился на себя.

«Слабость. Что с тобой? Ты приехал ради знания – и уже дрогнул?»

Позже, вечером, он сидел на крыше. Амман внизу шумел, жил своей жизнью. Далеко слышались голоса, азан с нескольких минаретов перекликался, как будто небо отзывалось на боль. К нему подошёл Абдуррахман с двумя чашками чая. Сел рядом молча. Они просто сидели. Потом тот спросил, не глядя:

– «Ты сегодня не был с нами на вечернем зикре. Всё в порядке?»

Асламбек медленно выдохнул:

– «Не знаю. Мне показалось… как будто я что-то повторяю, не понимая. Как будто я читаю – и не верю. Не сердцем. Умом – да. Но не внутри.»

Абдуррахман кивнул, не удивившись.

– «Это нормально. Это – начало. Если бы ты не сомневался – ты бы был не ученик, а фанатик.»

– «Но ведь сомнение – это слабость?»

– «Нет. Сомнение – это зеркало. Только в нём видно, насколько ты хочешь по-настоящему. Не казаться, а быть. Иман увеличивается и уменьшается. Это путь. А не формула.»

Асламбек замолчал. Он не хотел дешёвого утешения. И не получил его. Только – искренность. Она касалась сильнее всех слов. В ту ночь он снова встал на молитву. Долго сидел на коленях. Не просил ничего. Просто был.

Потом – прошептал: «Аллах, если Ты рядом – покажи мне это через сердце. Я пришёл к Тебе, не как знающий. Как ищущий.»

И впервые за несколько дней – внутри стало тихо. Не радостно. Не восторженно. А по-настоящему спокойно.

«Разговор с Ибрагимом»

Шейх Ибрагим всегда держался сдержанно. Его уважали. Не из страха, а потому что в нём была весомость. Не показная – внутренняя. Он говорил мало, но каждое слово было как капля, что точит камень.

Асламбек уважал его с первого дня. Но до сих пор – на расстоянии. Как уважают фигуру, а не живого человека. После той ночи – что-то изменилось.

Асламбек начал слушать тише, вникать глубже. И сам не заметил, как начал задавать вопросы – не ради ответа, а ради понимания.

Шейх это заметил. Один вечер, после занятий, когда почти все уже разошлись, Ибрагим подозвал его жестом. Они остались вдвоём в библиотеке. Книги, аромат старой бумаги, лёгкий скрип вентилятора.

– «Асламбек, сядь.»

Он сел. Наставник посмотрел внимательно.

– «Ты начал меняться. Это видно по глазам. Но ты идёшь через тяжёлое. Так?»

Асламбек кивнул.

– «Я начал сомневаться. Не в религии. В себе. В том, понимаю ли я, зачем я здесь. Или я просто имитирую.»

Шейх произнес.

– «Это начало познания. Только тот, кто сомневается в себе – может быть чист перед Аллахом. Гордость отсекает истину. А сомнение, если оно искреннее, ведёт к ясности.»

Асламбек молчал. Каждое слово западало глубже, чем страницы, которые он учил наизусть.

Шейх продолжил:

– «Ты не обязан быть железом. Ты человек. Ты обязан быть искренним. И когда тебе тяжело – не прячь это. Подойди. Мы с тобой – не учитель и ученик. Мы – два путника, просто я иду чуть дольше.»

Когда он выходил из библиотеки, в груди было странное чувство. Не облегчение. А почтительное спокойствие. Теперь он знал: Он не один. Здесь, вдали от дома, есть кто-то, кто видит его – не только как студента. А как душу.

«Письмо из дома»

Это был обычный день. Лекция по хадисам, разговор с Абдуррахманом про значение нията, жаркое солнце над Амманом и аромат кардамонного кофе из соседнего дворика. Ничего не предвещало внутренней волны.

Вечером, после магриба он вернулся в хостел. На его койке лежал конверт. Почерк был знаком с первого взгляда – мамин. Аккуратный, немного старомодный.

Письмо. Настоящее. Не сообщение. Не фото. Бумага. Душа.

Он сел. Открыл. Развёрнутая тетрадная страница пахла домом.

Севером. Дождём. Лавровым листом из кухни.

Асламбек, сын мой.

Пишу тебе ночью. Папа спит. В доме тихо.

Я сижу и думаю о тебе. Каждый день. Когда готовлю. Когда мою пол. Когда слышу голос муэдзина – вспоминаю твои шаги в мечеть. Ты был маленький, но всегда первый выходил на азан.

Мы гордимся тобой. Но ты знай: я не горжусь тобой, потому что ты уехал.

Я горжусь тем, что не побоялся. Что пошёл туда, где не тепло, не привычно – а нужно.

Я знаю, что у тебя там может быть тяжело. Молчи об этом, как ты умеешь. Но знай – мы с отцом молимся за тебя каждую ночь. Если вдруг станет совсем трудно – просто вспомни руки, что держали тебя, когда ты падал. Ты не один.

Не бойся. Не спеши. Будь собой – даже если это неудобно.

Я жду тебя, сын. Всегда. С любовью, мама.

Он перечитал письмо трижды. Потом положил его в карман куртки, не сворачивая.

Он не плакал. Просто сидел в тишине.

Иногда сила приходит не через аят, не через урок —

а через строчку, написанную рукой матери, когда в ней нет ни философии, ни доказательств, а только – чистая, как слеза, любовь.

«Первый шаг»

С момента письма прошло несколько дней, но что-то в Асламбеке изменилось. Он не стал громче. Не стал «главным». Просто – встал ровнее. Как будто выпрямился внутри.

Он продолжал учиться – с тем же рвением, но теперь не просто глотал информацию. Он думал, сравнивал, задавал. И главное – начал слышать других.

Однажды, во время занятия по акыде, преподаватель задержался. В группе началась неформальная беседа – как часто бывает, когда учителя нет. Кто-то спорил о вопросах такфира, кто-то делился роликами с ютуба. Спор накалялся. Мнения – громче разума.

Абдуррахман, обычно спокойный, сказал резковато:

– «Вы всё время говорите о том, кого считать „правильным“, но сами не способны выслушать друг друга.» Кто-то огрызнулся в ответ. Атмосфера накалялась.

И тут голос Асламбека прозвучал ровно, но твёрдо:

– «Хватит.»

Все обернулись. Он не кричал. Но говорил так, как говорят те, кто не боится говорить.

– «Мы сюда приехали не спорить. Не собирать одобрения за свои взгляды. Мы сюда приехали, потому что хотим понять истину. А истина не кроется в крике. Она кроется в терпении.»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.