# Не вписан. 90-е, риск, легенда

Виктор Алеветдинов

В начале 90-х мой одногруппник бросает институт ради денег и уходит в штопор «много – пусто – долги». Фингал, «напряги», ложное дело по НДС, полгода СИЗО – и внезапное исчезновение. Через год он возвращается на «крузаке»: таёжные лесорубы укрыли его, а он поднял леспромхоз и вышел на экспорт. Но когда за ним приходят «те, кто делает вид, что не видит», выясняется главное: в наших списках его никогда не было. Кто он и зачем был рядом?

© Виктор Алеветдинов, 2025


ISBN 978-5-0068-2192-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В девяностые мы жили на полутонах – стипендия раз в месяц, зачет – как лотерея, хлеб – по талонам или «с людьми» у гастронома. И был у нас в группе Слава – нетощий, неширокий, такой, на которого и не подумаешь, что будет первым, кто хлопнет дверью аудитории. Он и хлопнул. На третьем курсе принес заявление на отчисление, закинул в пакет тетради, засунул в карман паспорт, на прощание улыбнулся: «Парни, учитесь. Мне некогда. Деньги ждать не любят».

Мы тогда пожали плечами. Денег никто не, не любил, но у нас была сессия, а у Славы – планы. Через месяц я пришел к нему домой – позвал «на чай, заходи». Подъезд с выбитыми стеклами, дверь железная, а дальше – другой мир. На столе – баночки с красной икрой, в углу – японский магнитофон, на кресле – пуховик «Montana» с этикеткой, в коридоре – коробка с импортными кроссовками. Из кухни пахло кофе – настоящим, не растворимым. На окне стоял горшок с лимоном.

– Откуда? – спросил я, показывая на магнитофон.

– С рынка, – отмахнулся Слава. – Не спрашивай. Не суеверный, но… Пока – работает.

Мы выпили чаю, поговорили о всякой ерунде. Он был легкий, быстрый, не злой. Смеялся от души. Я ушел, понюхав кофе на память, и неделю ходил по институту с мыслью, что вот, кто-то же делает, берет что хочет.

Через месяц мы встретились у трамвайной остановки. Он был в той же куртке, только рукав порван, синяк под глазом зеленкой смазан. Глаза веселые.

– Ты где пропал? – говорю.

– Заносит, – ответил и дернул щекой. – И меня подзанесли. Деньги любят счет, а счет любят другие люди. Ничего. Догоним.

Синяк он списал на случайность. Потом, когда мы уже сидели у него на кухне за пустым столом – пустым совсем, без икры и магнитофона, – извиняясь, попросил не осуждать: «Напрягли, короче. Вписался. Думаю, где взять, чтобы отдать. Придумаю. Не впервой».

Я предложил занять, сколько мог. Он махнул рукой.

– Не надо, – сказал. – Я должен быть должен только по делу. Иначе потом голову не включишь.

Он исчез на два месяца, а вернулся вдруг, заросший, с длинными волосами, в зимней шапке, в апреле. Смеялся, дергал плечом: «Живой же!» Про «напрягли» больше не вспоминал.

Потом его «закрыли». Слух был такой: НДС, накладные, какие-то цепочки – все громкие слова, которые мы знали лишь из газетных колонок. Кто-то сказал – по ошибке, под шумок. Полгода посидел – выпустили. Сняли обвинение. Он вышел, как-то сразу постаревший, но все с той же привычкой улыбаться уголками губ.

– И что? – спросил я.

– Теперь уж точно по-умному, – ответил Слава. – Без этих прыжков. С нуля, но нормально.

Нормально у него длилось две недели. Потом начался следующий круг: то исчезал на день, то приводил в дом людей с острыми скулами и мягкой речью, то отдавал телевизор «в долг» и через неделю покупал новый, «лучше прежнего». Стало сложнее. Появились не просто «напряги», а «люди, которым надо объяснить». Он однажды сказал нехотя:

– Не оборачивайся. Если увидишь двоих у подъезда – пройди мимо, будто не заметил. Я сам.

Потом он пропал. Совсем. Год – тишина. Еще полгода – тишина. Город жил без него. Мы получили дипломы, кто-то уехал, кто-то женился, кто-то пристроился в бухгалтерию, кто-то ушел «в охрану». Я иногда вспоминал его кухню с кофе, пустой стол, зеленку на щеке.

И вот однажды вечером, когда уже темнело, в мои окна ударил свет фар. Я выглянул – во дворе стояла огромная машина с запаской на задней двери. Дверца хлопнула – во двор вышел он. Свежевыбритый, в дорогой куртке, с теми же глазами. Славкин манер – улыбаться перед тем, как что-то сказать.

– Поедем? – спросил он.

– Куда?

– Не бойся. Я за тобой правильно приехал.

Мы поехали через полгорода, по кольцу, через мост, туда, где темнее и чище воздух. Он вел спокойно, одной рукой, будто давно с этой машиной знаком. Я вслушивался в треск радио, в бесполезные новости. Он молчал, только иногда бросал короткие фразы:

– Когда сидел, познакомился с мужиками. Лес. Таежные. Они живут просто: если сказал – сделай. Если взял – верни. Если украл – уйди далеко. Я к ним ушел. Они меня спрятали. А потом я их поднял.

– Поднял? – переспросил я.

– Леспромхоз. Слышал такое слово? – Он улыбнулся. – Думал, это такой советский динозавр. А оказалось – вполне себе зверь. Патенты, лесосеки, техника. Бумаги – целая наука. Но у меня уже диплом другого факультета, – усмехнулся. – Практического.

Он рассказывал коротко, без хвастовства. В лагере, говорил, сидят люди разные, но там он услышал правильные слова. Не «проживу», а «сделаем». Они не задавали лишних вопросов, когда он исчезал на неделю «в город». Они помогли ему собрать первый окорочный барабан и первый склад, после – первый контракт – маленький, на пиломатериал куда-то в Приморье. Потом узнал людей с портов, потом встретил переводчика, который знал китайский, потом сделал еще контракт – уже на экспорт. Деньги начали идти длиннее – не наличка, а по счетам. Он их не трогал, боялся: «Сначала техника, потом люди, потом лес». Две зимы они рубили, две весны тонули в грязи, два лета перебирали кадры, пока не стало получаться. Он говорил четкими словами: «Сушилка», «манипулятор», «перегруз», «второй сорт», «сертификат происхождения», «таможня».