# Белый шейх: путь мести

Павел Борисович Гнесюк

Антон думал, что погиб, сброшенный в афганское ущелье, а мать считала сына пропавшим без вести, но судьба распорядилась иначе. Антон молодой боец, попадает в самое пекло Афганской войны. Здесь он сталкивается не только с вражескими пулями, но и с предательством своих же командиров. Халид Рияд, загадочный пакистанский аристократ, спасает Антона от верной смерти и открывает дверь в мир древних тайн и мистических артефактов.

Потеря памяти, поиски истины, смертельно опасные приключения – всё это сплетается в невероятную историю о чести, дружбе и возмездии, а героям предстоит пройти путь, полный опасностей и открытий.

Откройте для себя историю, которая заставит ваше сердце биться чаще, а кровь стынуть в жилах. Захватывающий триллер о том, как один человек может изменить ход истории, а дружба преодолевает любые преграды.

Готовьтесь к путешествию, где каждый поворот сюжета держит в напряжении, где реальность переплетается с мистикой, а справедливость всегда находит своих героев.

Павел Гнесюк

Белый шейх


Память, как разбитое зеркало, ее осколки могут ранить. Собрав их воедино, можно увидеть истинное отражение прошлого. Порой это отражение страшнее любой правды.

> Момент предательства – самый страшный, когда ты точно знаешь, что тебя предали: что какой-то другой человек пожелал тебе столько зла.

> Маргарет Этвуд

## Предисловие


Окружающие унылый пейзаж горы, застыли в ледяном ожидании рассвета. Небо, зажатое между пиками исполинских скал, было густого, почти серо-бежевого отлива, и в этой предрассветной мгле все звуки казались приглушенными, поглощенной бездной ущелья. Первый луч родился где-то за спиной Антона, не как нежное обещание дня, а как тонкий, отточенный клинок. Он прорезал тьму не осветляя ее, лишь холодно высветив детали гигантской каменной ловушки. Отвесные, отполированные ветром стены, зубчатые гребни, нависающие подобно клыкам чудовища, и головокружительная пустота внизу, где царил мрак, густой как смола.

Антон прислонился спиной к шершавой поверхности скального бруствера, чувствуя под тканью формы едва уловимое, ускользающее тепло, впитавшееся камнем за день и теперь нехотя отдавал ночи. Он был всего лишь глазом, винтиком в системе охранения, поставленным бдить за клочком дороги, змеившейся внизу. Эта дорога, засыпанная мелким, словно костяная крошка, щебнем, теряла очертания у подножия скального останца – одинокого стража долины, увенчанного тремя узкими, острыми зубцами. Они пронзали небо, словно обвинительный перст, указывающий в неизвестность.

Мысленно он вновь и вновь возвращался к той роковой беседе. Кабинет майора из особого отдела пахнет пылью и старым деревом. Сам майор – человек с глазами цвета мокрого асфальта, в них не читалось ничего, кроме усталости от чужих секретов. После короткого сообщения Антона, последовали острые вопросы, задаваемые ровным, бесстрастным голосом. Ни обвинений, ни угроз – лишь скольжение по грани, а затем – этот перевод в роту охранения.

Внезапно налетел ветер, не порыв, а зарождение потока – резкого, пронизывающего до костей. Он выжег из камня последние остатки тепла, и Антон поежился, судорожно кутаясь в униформу. Холод был не просто физическим, сливаясь с внутренней тревогой превращался сплошной ком отчаяния. Память, как предатель, услужливо подсунула образ родного города: неяркое солнце над тихими улицами, запах свежескошенной травы, смех отца. Он зажмурился, пытаясь ухватиться за этот призрак, впитать его мнимое тепло. Веки стали свинцовыми. Спустя три минуты его дыхание выровнялось, а сознание утонуло в спасительном самообмане сна.

Ему снилась речка, где он мальчишкой сидел на теплом, почти горячем песке, чувствуя, как каждый его мускул расслаблен и счастлив. Пахло тиной, нагретой смолой и беззаботностью. Отец, сидя рядом, что-то говорил, и хотя слов разобрать нельзя было, сам тембр его голоса был воплощением безопасности. Антон перевернулся на спину, подставив лицо ласковому солнцу, и граница между сном и явью растворилась окончательно. Он не просто вспоминал – он чувствовал этот песок, это солнце, эту речку. Реальностью стала иллюзия.

Удар в спину был настолько резким и материальным, что на мгновение встроился в сон. Повернувшись, он увидел на песке черный камушек, один из гладких, отполированных водой. Иллюзия рассыпалась в следующее же мгновение. Реальность обрушилась грубым, лишающим воздуха насилием. Чьи-то сильные, безжалостные руки натянули на голову плотный мешок. Грубая ткань впилась в лицо, запах пыли и чужого пота забил ноздри. Он не успел даже вздохнуть для крика. Его подняли, ощутимо натянули на тело ткань, лишив малейшей возможности ориентироваться. Затем последовал сильный толчок в спину, чувство невесомости и стремительное падение в пропасть.

Сознание, пробиваясь сквозь паутину сна, зафиксировало падение с ужасающей четкостью. Время не просто замедлилось – оно распалось на бесконечные микроскопические доли. Каждая из них была заполнена оглушительной какофонией звуков, свист ветра в ушах превратился в пронзительный вой загнанного зверя. Собственное сердцебиение – в гулкие удары молота о наковальню, а из глубины ущелья доносился нарастающий, как приближение поезда, рокот. Это был звук его собственной смерти, и он слышал его во всех подробностях.

Инстинкт, древний и слепой, оказался сильнее паралича ужаса. Где-то в глубине, в тех пластах памяти, что хранят знание, не полученное в этой жизни, всплыла инструкция. Не просто слова, а заклинание, формула выживания. Голос тренера по единоборствам, спокойный и властный: «Против силы, что сокрушит тебя, не выставляй сталь. Стань водой или пухом. Позволь удару случиться, но прими его так, чтобы его энергия ушла впустую, застряла в твоей податливости. Будь эластичным, как резина, и неуловимым, как дым».

Врагом сейчас была не человеческая злоба, а бездушная гора в сочетании с неизбежной гравитацией. Его разум, работая со скоростью суперкомпьютера, попытался подчинить тело этой невыполнимой задаче. «Распластаться! Увеличить сопротивление! Стать парашютом!» – кричал один внутренний голос. «Расслабиться! Стать тряпичной куклой и податливой резиной!» – командовал другой. Это была последняя, отчаянная попытка обмануть саму смерть.

Двое наблюдателей наверху, те самые, чьи руки отправили его в полет, склонились над бруствером. Им показалось – возможно, это была игра света и тени, – что темный комок, падающий в бездну, на секунду замедлил свое движение, будто попав в невидимую паутину. Они переглянулись, и в их глазах мелькнуло не понимание, а лишь мимолетное удивление, быстро вытесненное равнодушием профессионалов.

Антон не видел этого обмена взглядами, все его существо было сосредоточено на ногах. Он силой воли, через адреналиновый шквал, приказал мышцам бедер и голеней расслабиться, превратиться не в кость и мускул, а в нечто мягкое, аморфное. В этот миг его нога, как щупальце, коснулась выступу скалы.

Это не был удар организм воспринял, как взрыв. Волна белой, ослепляющей боли, прокатилась от точки соприкосновения по всему телу, выжигая нервы, ломая внутренние схемы. Он не закричал – у него не осталось на это воздуха. Боль была его последним, мгновенным контактом с живым миром, а потом наступила развязка.

Тело, окончательно лишенное управления, с чудовищной, нечеловеческой силой ударилось о дно ущелья, усыпанное острыми, как бритвы, обломками скал. Звук удара был глухим, влажным и ужасающе конечным. Наблюдатели, щурясь, всмотрелись в темноту. Внизу, на бледном фоне каменного дна, лежала бесформенная темная масса. Грубая мешковина, в которую он был завернут, в нескольких местах медленно, почти нехотя, стала пропитываться густым, темно-бурым цветом. Пятна расползались, как странные, зловещие цветы, расцветающие на алтаре жестокости.

Тогда, в самом эпицентре небытия, случилось чудо. В голове Антона, вернее, в том, что от нее осталось, вспыхнул свет. Тысячи, миллионы ослепительных, коротких, как жизнь мотылька, вспышек. Целая вселенная, рожденная из агонии умирающих нейронов. Каждая вспышка была тем самым одиноким лучом солнца, что он видел на заре, – символом мимолетной надежды, пронзительной красоты и жестокой насмешки судьбы.

Эта внутренняя вселенная угасала, вспышка за вспышкой, звезда за звездой. Темнота сгущалась, поглощая последние островки сознания. Хаос и боль таяли, уступая место безмолвному, тягучему вакууму. В последний, пограничный миг, когда гас уже последний огонек, из самых потаенных, древних глубин его существа, из-за воли к жизни, поднялось нечто большее – первобытный, абсолютный императив. Он не был сформулирован в словах, но его суть была яснее ясного: “Я должен выжить!”

Это была не надежда, а приказ, отданный самому себе, вселенной и смерти. Последняя вспышка погасла, сознание, как перегоревшая лампочка, щелкнуло и отключилось. Его вырвало из реальности и швырнуло в бездну, где не было ни света, ни звука, ни времени – лишь одна бесконечная, всепоглощающая чернота. Во что было душой швырнуло в самое сердце этой черноты, как каплю яда в океан, была вплавлена та самая, невысказанная, неумолимая уверенность. Затем исчезло все, кроме нее – беспросветной мглы.


## Глава 1. На выборе пути


Антон Белошеховский медленно шагал по знакомой улице, чувствуя, как горячий асфальт через тонкую подошву кроссовок отдает тепло уставшим ступням. Каждый третий фонарь на этой улице мигал, как подмигивающий стражник, а длинные тени от берез дрожали на асфальте, будто живые существа. В воздухе витал тополиный пух – эти белые невесомые парашютики кружились в медленном танце, цепляясь за одежду и волосы прохожих. Смешиваясь с дорожной пылью, они создавали тот особый аромат провинциального лета – терпкий, немного горьковатый, но такой родной.

Он только что вышел из подвала дома №14 по улице Ленина – того самого, с облупившейся голубой краской на фасаде и трещиной, пересекающей стену наискосок, как шрам. Три года, три раза в неделю он спускался по этим скрипучим ступеням в полутемное помещение, где пахло потом, пылью и чем—то еще. Возможно, воздух отдавал запахом железа, но с уверенностью можно было сказать здесь закалялся характер парней, как Антон. В подвале находилась секция восточных единоборств, ставшая для него вторым домом.

Тело ныло приятной усталостью. Мышцы живота горели – сегодня на тренировке они отрабатывали защиту от прямых ударов в корпус, и партнер несколько раз пробил блок. Правая голень саднила – там, где Сергей, самый опытный из учеников, сумел провести подсечку. Это была хорошая боль – та, что напоминает, ты стал сильнее, выносливее, лучше, чем вчера. Антон любил это ощущение – будто твое тело шепчет тебе на языке напряжения и расслабления, рассказывая историю сегодняшней победы над самим собой.

– Ты сегодня слишком много думал, а не чувствовал! – Заметил Антону на прощание Алексей Васильевич, вытирая пот со лба потрепанным полотенцем цвета хаки, с ним учитель не расставался еще со времен его службы в армии.

– Постараюсь отработать в себе этот навык. – Белошеховский воспринял наставление тренера, прозвучавшего не как упрек, а скорее, как дружеский совет.

– В драке нет времени для философии. Если будешь размышлять, пока противник бьет, проиграешь. Тело должно помнить само. – Антон посмотрел на Алексея Васильевича и кивнул, но в душе не согласился.

Для него единоборства никогда не были просто дракой, набором приемов или способом выплеснуть агрессию. Они были системой – стройной и логичной, как шахматная партия, где каждый ход просчитывается на несколько шагов вперед. Точной, как математическая формула, где нет места случайностям. Гармоничной, как музыка, где важно не только попадать в ноты, но и чувствовать ритм.

Именно это сочетание физического и интеллектуального привлекало его больше всего. Он задержался на ступеньках, наблюдая, как последние лучи солнца играют в кронах деревьев. Где-то вдалеке кричали дети, играя в футбол на пустыре, доносились обрывки их смеха и споров. Обычный вечер в обычном городе. Но Антон чувствовал – что-то должно измениться. Как будто сама жизнь затаила дыхание перед поворотом.

Спустя несколько минут он уже шагал по тротуару, размышляя о сегодняшней тренировке. Алексей Васильевич показывал новый прием – комбинацию из блока и контратаки, где важно было не столько движение, сколько правильное дыхание.

– Сила приходит не из мышц! – Говорил тренер, – Скорее из пустоты внутри тебя. Наполнишь ее гневом – сломаешься сам. Оставишь пустой – сломают тебя.

Эти слова крутились в голове Антона, переплетаясь с мыслями о предстоящем выпускном, о родителях, которые уже месяц как обсуждали, в какой институт ему поступать. Он знал – сегодня вечером этот разговор продолжится. Отец, как всегда, будет настаивать на политехе, мать – на экономическом. А что же он?! Антон все еще искал свой путь.

Поворот на их улицу. Здесь тени становились длиннее, а воздух – прохладнее. Антон замедлил шаг, вдыхая аромат цветущей сирени из палисадников. Еще немного – и он увидит свет в окне их кухни, где, скорее всего, уже готовили ужин. Пока он был один на один со своими мыслями, с этим особенным состоянием после тренировки, когда тело устало, а ум, напротив, ясен и остр.

Белошеховский вспомнил, как сегодня во время спарринга поймал тот редкий момент, когда время будто замедляется, а противник движется, как в замедленной съемке. В такие мгновения не нужно думать – тело само знает, что делать. Может быть, именно об этом говорил Алексей Васильевич? О том, чтобы перестать анализировать и просто быть? Воспоминания хороводом закрутились в голове.

Антон задержался после тренировки, протирая пот со лба тем же потрёпанным полотенцем, что висело на плече у Алексея Васильевича. В зале остались только они двое – остальные ученики уже разошлись, торопясь на вечерние автобусы.

– Садись! – Тренер указал на покрытый потертым ковром пол. Его голос звучал иначе, чем во время занятий – мягче, глубже. Антон опустился на скрещенные ноги, чувствуя, как горячие мышцы постепенно остывают.

– Алексей Васильевич, а ведь я почувствовал, что сегодня вы захотите со мной поговорить. – Антон уставился на тренера.

Алексей Васильевич достал из спортивной сумки потёртую книгу в кожаном переплёте и положил между ними.

– Сегодня поговорим о главном. – сказал он, проводя ладонью по обложке, будто гладя живого человека. – О том, что делает мужчину воином. В десантуре меня учили: думать следует до боя и после. В нужное время – только действовать. – Алексей Васильевич разминал кисти рук, его суставы хрустели, как сухие ветки. – Как перестать думать? Вот в чём вопрос. – Он внезапно хлопнул в ладоши перед лицом Антона.

– Ох! – Парень инстинктивно отпрянул.

– Видишь? Тело знает без тебя. Когда я служил в Африке… – Тренер замолчал, его взгляд на мгновение ушёл куда—то далеко. "Там философия проверялась свинцом. – Знаешь, что я понял? Все эти восточные мудрости – они не про медитации в шафрановых одеждах. Они про выживание.

– Объясните! – Антон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Алексей Васильевич редко говорил о службе.

– Представь реку. – Тренер налил воду из фляги на пол, и тонкий ручеёк пополз между ними. "Удар – это не кулак. Удар – течение. Ты не бьёшь противника. Ты протекаешь через него.

– Не понятно. Тело человека плотнее воды. – Задумался Антон. В этот момент его поразило внезапное движение Алексея Васильевича, когда он провёл рукой по поверхности воды, разбрызгав капли.

– Видишь? Сопротивление – и энергия теряется. А теперь… – Алексей Васильевич плавно опустил ладонь в воду и так же плавно повёл ею. "Течение принимает силу, но не сопротивляется."

– Значит нужно быть мягким? – Антон наблюдал, как вода обтекает пальцы тренера.

– Нет! – Ответ прозвучал как выстрел. – Нужно быть пустым. Мягкое можно сломать. Пустое – нельзя. Меч проходит сквозь воду, но не может её разрушить.

Белошеховский попытался визуализировать, представить слова учителя, но получалось плохо. Может быть нужно для этого расслабиться и закрыть глаза, но как это сделать, когда учитель неотрывно смотрит на тебя.

– Попробуй ударить. – Алексей Васильевич встал и принял боевую стойку.

Антон сделал прямой удар. Тренер даже не блокировал – просто слегка сместил корпус, и кулак прошел в сантиметре от его носа.

– Опять думаешь. – Усмехнулся он. – Ты же знаешь технику. Зачем думать?

А если ошибусь? – Растерялся Антон.

– Как может получиться, если не будешь пробовать? – Алексей Васильевич сел обратно. – Вот тебе мой дзен. Лучше сделать и пожалеть, чем жалеть, что не сделал. В десантуре это называли принципом двери вертолёта. Пока думаешь – дверь закрывается.

– Пока у меня выходит только так. Мысль – импульс силы – удар. – Решил объяснить Антон.

– Закрой глаза. – Приказал тренер. Антон повиновался. – Что слышишь?

– Ваше дыхание. Шум машин на улице. – Ответил парень. – Свой пульс.

– Хорошо. Теперь представь, что ты должен услышать шаги противника за всем этим. – Попытался объяснить учитель. – Как?

– Не знаю. – Поморщился Белошеховский.

– Перестань слушать ушами. Начни слушать… здесь. – Алексей Васильевич ткнул пальцем ему в солнечное сплетение. – В разведке мы называли это 'кожным зрением'. Тело знает опасность раньше мозга.

– Я.… слышу! – Они сидели в тишине пять минут. Потом десять. Антон начал различать биение своего сердца, движение крови в висках.

– Вот она – пустота. – Прошептал тренер. – Не отсутствие мыслей, а тишина между ними.

– Завтра приходи на час раньше. Покажу кое—что особенное. – Когда Антон уже собирался уходить, Алексей Васильевич остановил его у двери.

– Что именно? – Любопытство проснулось у Белошеховского.

– Как превратить страх в оружие. – В глазах тренера вспыхнул тот самый огонь. Такое Антон видел только в самых жёстких спаррингах. – Ты же знаешь, почему десантники синие береты носят?

– Нет. – Антон отрицательно покачал головой.

– Цвет неба. – Улыбнулся тренер. – Чтобы помнили, страх – это просто воздух под ногами. А падать мы умеем лучше всех.

Дверь закрылась, оставив Антона на темной лестнице с головой, полной новых вопросов. Он вдруг понял, что Алексей Васильевич учит их не столько драться, сколько… жить. Но по каким—то особым, своим правилам, где каждый принцип единоборств становился принципом существования.

На улице уже совсем стемнело. Антон глубоко вдохнул ночной воздух и зашагал домой, чувствуя, как в нём что-то изменилось. Незначительно, почти неуловимо – как смещение центра тяжести перед сложным ударом.

Антон вздохнул и ускорил шаг. Впереди его ждал дом, родители, незаконченная шахматная партия с отцом и неизбежный разговор о будущем. Сейчас он просто шел, чувствуя, как с каждым шагом усталость от тренировки превращается в приятную расслабленность, а мысли постепенно упорядочиваются, как фигуры на шахматной доске перед началом игры.

Квартира Белошеховских располагалась на третьем этаже пятиэтажки сталинской постройки – высокие потолки, дубовые двери с бронзовыми ручками, паркет, скрипящий в особом ритме на каждом знакомом шагу. Когда Антон открывал входную дверь, его всегда встречал особый запах домашнего уюта – смесь отцовского одеколона Шипр, материных пирогов и старой бумаги из отцовского кабинета.

Комната Антона была небольшой, но удивительно уютной. Над письменным столом висела полка с книгами – учебники по математике соседствовали с трактатами по восточным единоборствам, томиком Хайяма и потрёпанным "Тремя мушкетёрами". На стене – постер с Брюсом Ли и самодельная полка для медалей. Здесь несколько наград с городских соревнований по рукопашному бою аккуратно выстроились в ряд. Кровать всегда была застелена с армейской аккуратностью – этому научил Алексей Васильевич. На тумбочке – фотография: двенадцатилетний Антон с отцом на рыбалке, оба с довольными лицами и скромным уловом.

Отец сидел в гостиной в своём любимом кресле у окна – массивном, с высоко поднятой спинкой, обтянутом коричневой кожей. Георгий Николаевич Белошеховский в свои сорок пять выглядел моложе – только седина на висках и глубокие морщины у рта выдавали его возраст. Широкие плечи, прямая спина – сказывались годы работы у кульмана. Его крупные, исчерченные чернильными пятнами руки переставляли шахматные фигуры на доске из карельской берёзы – подарок коллег к юбилею.

– Ну что, чемпион? – Отец поднял глаза, и Антон заметил, как в них мелькнуло что-то тревожное. – Опять у Васильевича пропадал вместо того, чтобы готовиться к экзаменам? – Голос звучал ровно, но сын знал – за этим спокойствием скрывается беспокойство.

Алексей Иванович всегда составлял планы на годы вперёд, и сейчас все они трещали по швам. Антон опустился в кресло напротив, взял чёрного коня – свою любимую фигуру – и задумался. Шахматы были их особым языком общения, где каждый ход значил больше слов.

– Мы сегодня говорили о дзене. – Наконец сказал сын, ставя коня на е5. – О том, как остановить внутренний диалог перед ударом.

Отец усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок.

– Опять про эту восточную мудрость? – Отец постучал пальцами по столу, и золотое обручальное кольцо звякнуло о дерево. – Лучше бы подумал, куда поступать. Через неделю последний звонок, а ты всё в облаках.

В этот момент дверь на кухню приоткрылась, и в комнату вплыл аромат жареной картошки с луком. Ирина Матвеевна Белошеховская – женщина с мягкими чертами лица и тёплыми карими глазами – выглянула в гостиную.

– Мальчики, через пятнадцать минут ужин. – Русые волосы матери, собранные в небрежный пучок, слегка растрепались от кухонного жара.

Антон отложил шахматную фигуру и посмотрел в окно. Закат окрашивал крыши домов в багровый цвет, напоминая ему о сегодняшнем разговоре с Алексеем Васильевичем. Когда хозяйка дома пригласила своих мужчин к столу, Антон сбегал в свою комнату, чтобы сложить тетради. Выключив в комнате свет, он ополоснул руки и через минуту уже сидел на кухне на своём привычном месте

– Я уже решил. Пойду в армию. – Антон смог произнести фразу очень легко.

Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Отец замер, потом резко поставил фарфоровую чашку с остатками чёрного кофе на стол. На полированной поверхности мгновенно появилось тёмное пятно. Тихий вечер в семье Белошеховских был нарушен твёрдым заявлением Антона. Столовый нож, разрезавший мясо замер в руке Георгия Николаевича, а Ирина Матвеевна подняла на сына испуганные глаза.

– Ты что, с ума сошёл?! – Отец резко выпрямился. – У тебя же впереди университет, военная кафедра! Можешь стать офицером без этого безумия!

– Не хочу отсиживаться, – Антон твёрдо сжал вилку. – Дед в сорок первом тоже мог остаться в тылу – инженером был, а пошёл добровольцем. Разве он мог пойти на конфликт со своей совестью?

– Тогда была война! – Алексей Иванович ударил кулаком по столу. – А сейчас… это чужая земля, чужая война! Я не хочу, чтобы моего сына в цинке привезли!

Ирина Матвеевна развернулась от плиты, бледная, будто из неё вытянули всю кровь. Женщина качнулась в сторону, чтобы не упасть от неожиданного заявления сына схватилась за тумбу, стоящую рядом с электрической плитой. Изо всех сил она постаралась удержать себя в равновесии, как в физическом, так и в психологическом смысле слова.

– Что за разговоры? – Мать дрожала, а руки автоматически потянулись к фартуку, вытирая несуществующие пятна.

– Твой сын собрался на войну. – Отец отодвинул тарелку и вилка со звоном полетела на пол.

– Антошка… – Мать схватилась за сердце – этот жест Антон запомнит навсегда. Она подошла к нему и схватила за плечи, её пальцы впились в мышцы. – Ты же умный мальчик. У тебя золотая медаль, тебя в любой институт возьмут. Зачем тебе это?

Антон почувствовал, как по его щекам разливается жар. Как объяснить, что институт для него – клетка? Что он не хочет проводить жизнь за чертежами, как отец, или считать чужие деньги, как мать? Что его душа требует, чего—то большего?

– Я должен! – Парень сказал непринужденно, глядя куда—то между родителями, в ту точку пространства, где висел портрет деда—фронтовика.

Тени вечера мягко ложились на старый дубовый буфет, где в рамке под стеклом пожелтевшая фотография деда – молодого лейтенанта с орденом Красной Звезды на гимнастёрке. Николай Петрович Белошеховский прошёл всю войну от Сталинграда до Праги. В сорок третьем под Харьковом его танк подбили, он горел в железе, но выжил – вытащили санитары, обгоревшего, с осколком в легком. Год в госпиталях, три операции – и снова на фронт. В мае сорок пятого встретил победу в пражском госпитале, где чешские медсёстры дарили раненым сирень и пели «Катюшу» с диковинным акцентом.

– Дед не прятался за броней, – Твёрдо произнёс Антон за ужином, глядя на фотографию. – А я что, хуже?

– Это другое время! – Георгий Николаевич швырнул салфетку на стол. – Тогда шла война за Родину, а сейчас…

– Интернациональный долг! – Перебил сын. – Ты же сам клятву офицера давал.

Ирина Матвеевна всхлипнула, прижала полотенце к лицу и выбежала из кухни.

Ужин был окончен. Алексей Иванович молча собрал посуду, шумно хлопая тарелками. Антон доел холодный ужин, крикнул в пустоту: «Спасибо, мам!» – и ушёл в комнату.

Перед сном Ирина Матвеевна шепотом сказала мужу:

– Георгий, завтра поговори с этим тренером… Шмелевским. Пусть объяснит, зачем он агитирует нашего мальчика на смерть!

На следующий день Георгий Николаевич пришёл в подвал дома, где располагалась секция единоборств. В углу, у груши, спиной к посетителю стоял Алексей Васильевич Шмелевский – коренастый, с короткой седеющей щетиной и спокойным, но цепким взглядом. Спортзал пах потом, резиной и духом соперничества, культивированного тренером. Алексей Васильевич почувствовал и вытирая шею полотенцем, обернулся к вошедшему Белошеховскому.

– Нам надо поговорить, – Белошеховский подошёл прямо к делу.

– Ждал вас.

– Надеюсь, понимаете зачем. – Гневно выпалил отец воспитанника.

– Догадываюсь, о чём. – Шмелевский кивнул и жестом отпустил ребят.

– Вы знаете, что Антон хочет в армию? – Белошеховский сердито смотрели на тренера.

– Знаю. – Бывший офицер был собран.

– И вас это не беспокоит?! – Вопрос посетителя прозвучал вызывающе.

– Беспокоит. Но не так, как вас.

– Он мог бы учиться! Получить офицерское звание без этого… Афганистана! – Назвал собственные предпочтения мужчина.

– Георгий Николаевич, я не агитировал Антона идти служить. – Тренер медленно выдохнул, потер ладонь шрамы на костяшках.

– Почему же не отговорили? – Потребовал ответа Белошеховский.

– Потому что это его выбор. – Тренер провёл ладонью по груше, оставляя на коже влажный след.

– В семьдесят третьем под Асуаном наш взвод попал в засаду. Бедуины стреляли со скал, как горные козлы – метко и без промаха. Выжили потому, что я вспомнил слова арабского старца: «Даже шакал знает – нельзя пить из одного ручья с тигром». Заставил ребят отступить по высохшему руслу.

– При чём здесь мой сын? – Не понял сравнительной параллели отец.

– В том—то и дело, Георгий Николаевич. – Шмелевский разминал плечо, где торчал синюшный осколочный шрам. – Ваш Антон не мальчик для битья. Он три года изучает арабский у Лозовского, знает наизусть суры про джихад и стихи Руми. Если уж суждено ему попасть туда – пусть будет не пушечным мясом, а человеком, который…

– Что дальше? – Мягче поинтересовался Георгий Николаевич.

– Который сможет отличить моджахеда от мирного дехканина. Алексей Васильевич сжал кулаки.

– Вы… вы рассказывали ему про войну?

– Да.

– И что же? Наверное, про геройство?

– Нет. Я говорил, война – это грязь, кровь и страх. Что друзья гибнут на твоих глазах. Что ты возвращаешься другим – если возвращаешься вообще.

– Тогда почему он…

– Потому что он верит, что это важно.

– Он не понимает, так как ещё юнец. – Белошеховский попытался подобрать аргументы.

– Антон действительно ещё юн, но как мужчина он многое понимает. – Шмелевский посмотрел ему прямо в глаза. Если вы сейчас сломаете его решение – он либо возненавидит вас, либо себя.

– Лучше ненависть, чем смерть! – Безапелляционно заявил собеседник.

– Я тоже так думал, когда мой отец пытался меня удержать. – Тренер медленно покачал головой. – Если бы я послушался – всю жизнь спрашивал бы себя, что, если бы я пошёл в армию.

– Вы… не отговаривали его? – Георгий Николаевич замер, его гнев уступил место горькому пониманию.

– Нет. Я лишь сказал, решай сам, если уверенно примешь решение, то будь готов ко всему. – Развёл руками Алексей Васильевич.

– А если… если с ним что-то случится… – Белошеховский опустился на скамью, обнял голову руками.

Шмелевский оставил отца своего подопечного на минуту, сходил к себе в каморку, служившую кабинетом, и взял со стола рамку со старым фото. На миг уставился на изображение, вспоминая своих боевых друзей.

молча достал из кармана потрёпанную фотографию. На ней – молодые солдаты.

– Георгий Николаевич, взгляните. – Тренер протянул фото в рамке посетителю. – Половины этих ребят нет в живых. Но они сами выбрали этот путь.

– Я… не знаю, как смириться. – Алексей Иванович схватил фото левой рукой, посмотрел на лица молодых бойцов и потом вернул.

– Никто не знает. – Легко согласился Алексей Васильевич и затем повторил фразу, высказанную пять минут назад. – Если вы сейчас его остановите силой – он вам этого не простит.

Георгий Николаевич пожал на прощание руку Алексею Васильевичу и направился по своим делам. Прощаясь с тренером, он ощущал в себе утрату напора и гнева. Антон прав в самостоятельности своего решения, осознал старший Белошеховский, но отчего же так страшно за судьбу сына. Отец Антона шёл неторопливым шагом человека, кого раздирали противоречия. Он не представлял, как сообщил жене о принятии позиции сына.

Утро в Старогорске начиналось с золотистых лучей, пробивавшихся сквозь листву старых кленов на Проспекте Ученых. Антон шел в школу, перешагивая через трещины в асфальте, когда заметил знакомую высокую фигуру у газетного киоска. Профессор Арсений Владимирович Лозовский, как всегда, держал под мышкой потрепанный том – сегодня это были «Хикматы» аль—Фараби – и внимательно изучал свежий номер «Литературной газеты».

Их знакомство три года назад было случайным: Антон помог профессору поднять рассыпавшиеся книги после внезапного порыва ветра. Тогда Лозовский, услышав, как парень коверкает арабские фразы из учебника в своей сумке, предложил заниматься с ним дополнительно. С тех пор дважды в неделю Антон приходил в этот старый дом с колоннами, где пахло кожей переплетов и сушеными травами.

– Мархабан—йя—муаллим! – Здравствуйте, учитель! – Поздоровался Антон, стараясь правильно выговорить гортанные звуки.

– Ахлан ва сахлан, йа талиб! – Добро пожаловать, ученик! – Профессор поднял голову, и морщинки вокруг глаз сложились в теплые лучики. Он сделал широкий жест рукой, будто приглашая не только в дом, но и в мир восточной мудрости. – Сегодня у меня как раз свежий запас халвы из Еревана. Заходи после уроков, обсудим твой перевод газели Хафиза.

Но судьба распорядилась иначе. После второго урока объявили, что биологию и обществоведение отменяют – учительница Мария Петровна снова ушла на больничный, ее давление скакало с тех пор, как сын попал в плохую компанию. Антон задумчиво постоял у расписания, затем решительно развернулся и направился к дому профессора.

Кабинет встретил его знакомым хаосом мудрости: стопки книг на персидском, арабском и русском; коллекция восточных курильниц; на стене – старинная карта Великого Шелкового пути. В углу на специальной подставке красовался настоящий шамшир – персидская сабля, подарок от афганских коллег.

– Аль—хамду лилляхи аллази би—ни—матихи татимму—с—салихат – Хвала Аллаху, по милости которого свершаются благие дела. – Профессор, помешивая серебряной ложечкой чай с кардамоном, процитировал классика. – Садись, мой юный друг. Вижу, судьба дала нам неожиданный досуг.

Антон опустился в глубокое кожаное кресло, подаренное Лозовскому когда-то багдадским университетом. Чай в изящной пиале был обжигающе горяч, с терпким ароматом восточных специй.

– Так ты твердо решил? – профессор не стал уточнять, перейдя на арабский. Его пальцы нервно постукивали по корешку Кабус—наме.

– Наам, устаз. – Да, учитель. – Антон сделал глоток, чувствуя, как по горлу разливается тепло. – Комиссия уже через две недели.

Лозовский откинулся на спинку кресла, и его взгляд утонул где-то в воспоминаниях. Рассказы профессора всегда отличались красочностью образов и завораживали слушателей.

– В семьдесят девятом, под Кандагаром, я видел, как молодой лейтенант спас целый кишлак от артобстрела. – Он резко перешел на русский, будто эти слова нельзя было произносить на чужом языке. – Не потому, что был храбрецом. Просто он знал, что в полдень старики молятся у священного камня на окраине.

– Но ведь это же… – Антон не назвал своё предположение. Он замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

– Военная тайна? – профессор горько усмехнулся. – Нет, мальчик мой. Это простая человечность. – Он встал и подошел к полке, сняв потрепанный блокнот. – Вот, возьми. Мои записи по пуштунскому этикету. Там отметил главное: никогда не касайся Корана грязными руками, не отказывайся от чая с солью, и если женщина подает тебе еду – ешь, даже если подозреваешь яд. Лучше умереть, чем оскорбить гостеприимство.

Они говорили еще долго. О том, как аль—Бируни изучал санскрит, чтобы понять индийцев; как суфийские мудрецы могли остановить кровную месть одной притчей; почему в афганских кишлаках до сих пор почитают Александра Македонского как Искандера Зулькарнайна.

– Шукран йа устаз. Лан анса кулямак. – Спасибо, учитель. Я не забуду ваши слова. – Когда тени за окном удлинились, Антон встал, бережно прижимая блокнот к груди.

– Иншалла, та—уд би—салама. – Даст Бог, ты вернешься с миром. – Пусть Аль—Хаким сохранит твой разум, а Ар—Рахим – твое сердце. Профессор проводил его до двери, затем неожиданно обнял, как отец.

На обратном пути Антон шел медленно, ощущая странную тяжесть и легкость одновременно. В кармане ждал свой час блокнот с мудростью, а в ушах звенели последние слова профессора:

– Там, в горах, ты встретишь три вида людей: тех, кто ненавидит тебя за форму, тех, кто боится, и тех, кто протянет хлеб, потому что ты гость. Запомни: настоящая война – не между нациями, а между тем, кто помнит это, и тем, кто забыл.

Дома, в своей комнате, Антон долго рассматривал дедовы медали, затем взял гитару. Звуки «Белого альбома» Beatles смешивались с голосами родителей за стеной – мать плакала, отец говорил что-то твердо и тихо. Но сейчас это казалось частью какой-то большой симфонии, где у каждого была своя партия.

Он открыл блокнот на первой странице, где профессор написал: «Язык – это не слова, а мост между сердцами. Построй его крепко». За окном садилось солнце, окрашивая Тарск в цвета афганских закатов, которые он, возможно, скоро увидит сам.

За дверью комнаты Антона гремели гитарные аккорды "Time" Pink Floyd – звук был настолько громким, что дрожали стекла в серванте. Ирина Матвеевна нервными движениями смахивала несуществующие крошки со скатерти, ее пальцы выбивали странный ритм, то ускоряясь, то замирая в такт музыке.

– Этот ваш Шмелевский… – Голос женщины дрожал от сдерживаемых эмоций, – Он же инвалид! Разве не видно? Дышит, как паровоз, а еще учит наших детей жизни!

Георгий Николаевич сидел за столом, медленно перелистывая потрепанный дембельский альбом отца. Желтые фотографии шелестели под его пальцами, запечатлевшие историю, которую он знал наизусть, но каждый раз переживал заново.

– Николай Петрович герой! – Глухо произнёс глава семейства. – Он вернулся с войны с одним легким. И тридцать лет простоял у мартеновской печи. Ты помнишь его кашель по утрам?

– Не смей сравнивать! – Ирина резко встала, опрокинув стакан с чаем. Янтарная лужица растекалась по скатерти, повторяя узор трещин в их сегодняшнем вечере. – Тогда была война! Наш дом бомбили! А сейчас…

– А сейчас наш сын хочет быть солдатом. – Алексей аккуратно перевернул страницу. На фотографии молодой Николай Петрович сидел на больничной койке, обняв гармонь, вокруг – медсестры в белоснежных косынках. – Когда его вытащили из горящего танка под Прохоровкой, бабушке уже пришла похоронка.

Он провел пальцем по пожелтевшему снимку, где улыбающийся отец казался таким молодым, таким… живым.

– Знаешь, почему он выжил? – Георгий поднял глаза на жену. – Потому что военврач Лившиц не списал его в утопленники. Три ночи возился, вытаскивая с того света.

Из комнаты Антона донеслась кульминация песни – гитарное соло, пронзительное, как крик. Ирина Матвеевна вдруг обмякла, опустившись на стул. Ее пальцы бессильно сжали мокрую скатерть.

– Ты… – ее голос сорвался на шепот, – ты действительно отпускаешь его?

Георгий Николаевич медленно закрыл альбом. В тишине отчетливо щелкнула застежка.

– Не я его отпускаю, Ира. История. Наша кровь. – Он встал и подошел к окну, за которым медленно гас вечер. – Давай договоримся – никаких слез при нем. Если уж ехать – то с уверенностью, что дома его ждут, а не оплакивают.

В комнате сына пластинка сменилась на "The Great Gig in the Sky". Пронзительный вокал Клэр Торри взмыл под потолок, словно пытаясь разорвать саму ткань реальности. Георгий прислушался – за стеной Антон подпевал, его голос сливался с записью, молодой и немного фальшивящий.

Ирина подошла к мужу, прижалась лбом к его плечу. За окном зажглись первые фонари, их свет дрожал в слезах на ее ресницах.

– Он так похож на твоего отца. – Прошептала Ирина. – Такие же упрямые глаза…

Георгий молча обнял жену. В комнате Антона музыка стихла, послышался скрип кровати – сын лег спать. Тишина воцарилась хрупкая, временная, как перемирие перед боем.

– Завтра, – сказал Георгий, глядя в темное окно, где отражалась их с Ириной пара, – завтра я поговорю с ним по—мужски. Без истерик. Пусть знает – какой бы выбор он ни сделал… – Голос его дрогнул, – мы его любим.

Ирина кивнула, сжимая его руку так крепко, что побелели костяшки пальцев. В доме Белошеховских наступила ночь – тревожная и щемящая, как та нота, что еще звенела в ушах после песни.

Антон сидел на краю кровати, собирая рюкзак, когда в дверь осторожно постучали.

– Войди. – Громко произнес он,

Дверь скрипнула, и на пороге появился Георгий Николаевич. Он стоял нерешительно, будто впервые за долгие годы не знал, как начать разговор с собственным сыном. В руках он держал две чашки – дымящийся чай с лимоном и крепкий, почти черный кофе, который Антон начал пить с прошлого года, подражая тренеру Шмелевскому.

– Мать спать уложил. – Глухо произнес отец, протягивая чашку. – Решил… поговорить.

Антон молча взял кофе, почувствовав, как обжигает пальцы даже через фарфор. Отец опустился на табурет у рабочего стола, заваленного учебниками по арабскому и потрепанными тетрадями с конспектами. Его взгляд зацепился за открытую страницу – там между строчек арабской вязи Антон карандашом вывел: "Если не я, то кто?"

Тишина затягивалась, прерываемая только потрескиванием радиоприемника – в эфире тихо играл "Голос Америки", заглушаемый помехами.

– Ты… – Георгий Николаевич начал и сразу запнулся, поправив очки. – Ты понимаешь, что там может быть?

– Да. – Антон отхлебнул кофе, чувствуя, как горечь разливается по языку.

– Нет, – отец резко встал, задев стол. Чашка звонко дрогнула. – Ты не понимаешь! Ты думаешь, это как у деда – враг в поле, товарищи рядом, Родина за спиной. Там всё иначе.

Он зашагал по комнате, его тень огромная и беспокойная металась по стенам.

– Там дома с плоскими крышами, где каждый мальчишка с гранатой. Там колодцы с … – голос его сорвался, – в них находят тела наших. Связанных и истерзанных.

– Я знаю. – Антон стиснул чашку так, что пальцы побелели.

– Откуда? – отец резко обернулся. – Из рассказов Шмелевского? Из книжек Лозовского?

– Да! – Антон вскочил, и чашка с грохотом упала на пол. Фарфор не разбился, но коричневая лужа поползла по полу. – А откуда знал дед, когда в семнадцать лет на танк запрыгивал? Ему тоже кто-то рассказывал?

Георгий Николаевич замер. В его глазах мелькнуло что-то, что заставило Антона внутренне сжаться – не гнев, не раздражение, а.… страх. Настоящий, животный страх.

– Дед, – отец говорил медленно, словно выдавливая каждое слово, – видел, как его сестру расстреляли в октябре 41—го. Он пошел не за геройством. Он пошел за смертью.

Тишина повисла плотная, как вата. Где-то за стеной капал кран – ритмично, как метроном.

– А ты… – отец вдруг сел на кровать, сгорбившись. – Ты за чем?

Антон смотрел на свои руки – крепкие, с выступающими венами, руки боксера. Неужели они действительно могут убить?

– Я не знаю, – честно признался он. – Но когда профессор рассказывает про арабских мудрецов, когда тренер говорит про честь… я чувствую, что это важно.

Отец тяжело вздохнул, достал из кармана пачку "Беломора", потом вспомнил, что в доме не курят, и сунул обратно.

– Ты прав, – неожиданно сказал он. – Я не знаю, зачем тебе это. Может, и вправду важно. – Он поднял голову, и Антон увидел в его глазах то, чего не видел никогда – беспомощность. – Но знай: если… если станет страшно, если поймешь, что ошибся – пиши. Звони. Кричи в эфир. Я приеду. На край света приеду.

Антон вдруг вспомнил, как в семь лет заблудился в лесу, и отец нашел его по крику – тогда его голос звучал так же, хрипло и отчаянно.

– Обещаю! – Кивнул. Если не справлюсь, то позову.

Отец встал, пошатнувшись, будто после долгого боя. У двери обернулся:

– Мать… она не придет провожать. Не потому, что не любит. Она желает всегда видеть тебя здоровым и сильным. – Попытался объяснить Георгий Николаевич.

– Я знаю. – Антон улыбнулся. – Скажи маме, что я всё понимаю.

Когда дверь закрылась, он поднял упавшую чашку. На дне осталось немного кофе – холодного и очень горького.

За окном завыл ветер, гоня по улице прошлогодние листья. Антон потушил свет и лег, глядя в потолок, где еще с детства остались звезды из фосфора – отец когда-то наклеил, чтобы он не боялся темноты.

Если не я, то кто? – подумал он, закрывая глаза.

А в соседней комнате Георгий Николаевич стоял у окна, сжимая в руках дедов орден, и смотрел, как за рекой поднимается туман – белый и безмолвный, как все несказанные слова между отцами и сыновьями. Ирина Матвеевна умоляла Бога, чтобы он затянул время наступления прощания с сыном. В один из вечеров она посмотрела на отрывной календарь и к своему ужасу поняла, день расставания уже скоро.

Последние дни мая в этом году выдались странно холодными. Липкий утренний туман окутывал перрон военкомата, смешиваясь с дымом от папирос взволнованных отцов. Казалось, сама природа не хотела отпускать мальчишек в армию.

Среди десятков призывников ростом и статью выделялись двое – Антон Белошеховский и Саня Ковалёв. Если бы кто-то сказал им месяц назад, что они окажутся в одном призыве, оба бы только усмехнулись. Ковалёв разглядел знакомое лицо и подошёл с улыбкой.

– Ну что, Белошеховский, – Саня осклабился, демонстративно поправляя неудобный воротник формы, – кто бы мог подумать, что именно мы с тобой будем "братьями по оружию".

Антон молча осмотрел знакомого парня. Ковалёв – легенда их школы. самый задира, кто на последнем звонке устрол драку. Саню отличало постоянные споры с учителями, складывалось ощущение, что некоторых из них бояться старшеклассника. Если бы не бунтарский характер Ковалёва, он мог бы учиться с большим успехом и добиться лучших оценок в аттестате. Теперь же перед Антоном стоял не самоуверенный забияка, а обычный взволнованный паренек, нервно кусающий губу.

– Ты—то чего? – Саня вдруг заерзал под его взглядом. – Я что, форму неправильно надел?

– Нет, – Антон едва улыбнулся. – Просто не ожидал тебя здесь увидеть.

– Ага, сам в шоке, – Саня хрипло рассмеялся. – Думал, в институт пройду… А тут… – он махнул рукой в сторону военкома.

Родители Антона выглядели постаревшими за эти последние недели. Георгий Николаевич, всегда такой собранный, сегодня вместо обычных слов сыпал междометиями. Мать Антона посмотрела на мужа покачала головой, подошла расстегнула криво застегнутый пиджак. Мужчина даже внешне выглядел несобранным и сильно переживающим за сына. Он несколько раз протирал очки и поправлял их на лице.

– Сынок… – голос отца внезапно сорвался, – если что… – Когда он обнял сына, Антон почувствовал, как дрожат эти всегда такие твердые, рабочие руки. Он сглотнул ком в горле, – сразу давай знать. Не геройствуй.

Ирина Матвеевна стояла рядом, сжимая в руках сверток с домашними пирожками. Ее лицо было странно бесстрастным, только белые костяшки пальцев выдавали внутреннее состояние.

– Мам, ну все нормально, – Антон попытался улыбнуться.

– Ты… ты обещай… – Она вдруг судорожно схватила его за руку и голос сорвался на шепот.

– Да ладно вам, тётя Ира! Я за ним присмотрю! – Рядом раздался громкий голос Сани. Он хлопнул Антона по плечу. – Мы же теперь, можно сказать, братья!

Вдруг толпа зашевелилась. Люди расступались перед невысоким коренастым мужчиной в парадном кителе с голубыми десантными нашивками.

– Офигеть… – прошептал Саня. – Да это же Шмелевский…

Алексей Васильевич подошел строгой походкой, его лицо было непроницаемым. В глазах читалась странная смесь гордости и тревоги.

– Не подведи, – коротко бросил он Антону, крепко пожимая руку.

– Ты, Ковалёв, там язык за зубами держи. И слушайся старших. – Тренер повернулся к нему, и Саня замер рядом, не решаясь вмешаться.

– Так точно! – Саня неожиданно вытянулся по стойке "смирно", чем вызвал усмешку у окружающих.

– По автобусам! – Где-то заиграла гармонь. Чей—то голос рявкнул.

Антон в последний раз обнял родителей. Мать сунула ему в руку что-то маленькое – позже он разглядит потертую иконку с едва видимым ликом. Когда автобус тронулся, в окно мелькнули лица матери, сжимающей платок в руках, отца, стоящего по стойке смирно с неестественно прямой спиной и тренера, что-то объясняющего его родителям.

– Смотри, вон мой старик… – Саня толкнул друга локтем и кивнул на одинокую фигуру вдалеке. – Даже не подошел попрощаться…


Антон молча откинулся на сиденье. Впереди была служба. Возможно, война. Совсем другая жизнь. В кармане уютно лежала иконка. На обороте едва читалось: "Вернись". Всего одно слово, но оно грело сильнее майского солнца, которого так не хватало в это холодное утро. Автобус набирал скорость, увозя их из родного города в сторону пункта сбора новобранцев в областном центре. Саня, кажется, уже оправился от первого шока и вовсю развлекал соседей байками: “Вот помню, в девятом классе мы с Антоном…”. Он хитро подмигнул, хотя никакой совместной истории у них не было. Антон закрыл глаза.

В ушах еще стояли последние слова отца: "Не геройствуй". Но где-то глубоко внутри уже звучал другой голос – тот, что спрашивал: "А если не я, то кто?". Саня тем временем уже организовал импровизированный хор, и под "Катюшу" пел весь автобус. Даже самые хмурые парни постепенно присоединялись. Антон разжал кулак, в его ладони блеснул металл – медальон—иконка с надписью на обороте, прочитанной несколько минут назад. За окном мелькали поля, леса и поселки. Где-то там, далеко позади, оставался его дом. А впереди… Антон глубоко вздохнул и незаметно перекрестился. Впереди ждала совершенно иная жизнь.

Антон проснулся за минуту до полшестого утра, в памяти промелькнули события прошедших дней и как их новобранцев перебросили в учебный лагерь возле гор Таджикистана. Железная дверь казармы с оглушительным грохотом врезалась в бетонную стену, окончательно разбудив Антона не просто резким звуком, а целой волной ощущений – холодный пот на спине, сухость во рту от вчерашней пыли, ноющая боль в мышцах после вчерашнего марш—броска. Он резко поднялся с койки, и тут же острая боль пронзила правое плечо – металлическая стойка, о которую он ударился, оказалась ледяной даже в этом душном помещении.

Длинное помещение с побелёнными стенами, по которым змеились трещины. Вдоль стен – двухъярусные койки с серыми, как пепел, одеялами. Напротив – ряд тумбочек с аккуратно разложенными по уставу зубными щётками, бритвами и прочим скарбом. В спальной части казармы, длинного барака низкими потолками, плотно размещались двадцать коек, стоящих вплотную друг к другу.

В дверном проёме, освещенный желтоватым светом тусклых ламп, стоял прапорщик Кузнецов. Его бритый череп блестел от пота, а узкие, как щели, глаза методично выискивали малейшую провинность. Кузнецов с бритым на лысо черепом и с жёлтыми от никотина зубами, посмотрел на салаг узкими словно щели глазами, не привыкшими к яркому солнцу Таджикистана.

– Подъём! Три минуты на построение! – Прапор подошёл к ближайшей кровати, нервно постукивая ладонью по бедру. Он выждал несколько секунд и заорал во всё горло.

В полумраке предрассветного часа мелькали тени новобранцев – кто-то спотыкался о разбросанные вещмешки, кто-то ругался, натягивая сапоги на еще не зажившие мозоли. Воздух был густым и тяжелым – смесь пота, дешевого табака "Примы" и едкой хлорки, которой вчера мыли пол.

Крики дневальных и металлический лязг поднимающихся с коек солдат постепенно сменились чётким топотом сапог по бетонному полу. Антон, застёгивая на ходу воротник гимнастёрки, выбежал на плац последним. Холодный утренний воздух обжёг лёгкие, заставив на мгновение остановиться.

"Белошеховский! Ты опять как сонная муха!" – Рявкнул прапорщик Кузнецов, его бритый череп блестел в первых лучах солнца. Антон встал в строй, чувствуя, как песок забивается под ремень и натирает ещё не зажившие мозоли.

Прапорщик держал планшет в руках и нервно постукивал по нему указательным пальцем. Это был верный знак, кто-то сегодня получит "неуставные" дополнительные нагрузки. Антон натягивал сапоги, чувствуя, как потные пальцы скользят по грубой коже. Его руки дрожали от усталости – вчерашний десятикилометровый марш с полной выкладкой давал о себе знать.

– Белошеховский! Ты что, в цирке выступал? – Выдал колоритную шутку прапорщик. – Быстрее!

Голос Кузнецова пробился сквозь общий шум, заставив Антона дёрнуться. Он чуть не уронил ремень, но успел поймать его в последний момент. Кто-то справа коротко хохотнул, но смех оборвался из-за быстрого взгляда Кузнецова. Внутренние часы рьяно проглатывании минуту за минутой.

Ледяная вода из ржавого крана обожгла лицо, заставив Антона резко вдохнуть. Он посмотрел в потрескавшееся зеркало над умывальником – за месяц службы его лицо изменилось до неузнаваемости: щёки впали, глаза стали глубже, а в уголках губ появились новые морщины.

– Эй, философ, подвинься! – Подал голос Саня.

Ковалёв, его сосед по казарме, толкнул Антона локтем, брызгая водой во все стороны. Его лицо, обветренное и обожженное таджикским солнцем, расплылось в ухмылке. Друга, казалось, ничего не могло огорчить, ни ранние подъезд, ни холодная вода, даже глупый юмор прапорщика он воспринимал со смехом.

– Сегодня же кросс, готовься вспомнить все маты, какие знаешь! – Ковалёв состроил весёлую гримасу.

Антон промолчал, продолжая умываться. Он знал, что Ковалёв прав – сегодняшний день будет адским. Утро уже проглотило очередные пять минут, впереди уже маячил плац с ежедневной зарядкой. Построив солдат в казарме, Кузнецов медленно прошёл вдоль шеренги, его узкие глаза выискивали малейшие нарушения. Остановился перед Ковалёвым.

– Что это за бородавка на подбородке, Ковалёв? – Рявкнул прапорщик. – Ты что, гражданский?

– Так точно, товарищ прапорщик! – Доложил Саня. – То есть нет!

– После завтрака – на дополнительное бритьё! С мылом!

Плац представлял собой вытоптанный прямоугольник земли, окружённый колючей проволокой. На востоке уже занималась заря, окрашивая небо в кровавые тона. Антон стоял в строю, чувствуя, как песок в сапогах натирает ещё не зажившие мозоли. Прапорщик Кузнецов, его бритый череп блестел в первых лучах солнца, уже выстроил взвод.

– Разминка! Начинаем! – Последовала команда.

Антон чувствовал, как каждое движение даётся с трудом – мышцы ещё не отошли от вчерашнего марш—броска. Наклоны, повороты, махи руками – всё выполнялось под счёт, с железной дисциплиной. Песок плаца, ещё холодный от ночи, проникал в сапоги, натирая незажившие мозоли.

– Основные упражнения! Принять положение упор лежа! – Неистовствовал прапорщик.

– Ох уж эти отжимания, я же… не… – Выругался шёпотом Ковалёв. – Я на бодибилдинг не записывался.

– Не ной, Саня! – Антон чувствовал, как дрожат руки, но продолжал, стиснув зубы. Рядом Ковалёв, красный от напряжения продолжал шептать сквозь зубы.

Пятикилометровый кросс по периметру лагеря стал настоящим испытанием. Антон бежал, чувствуя, как горячий воздух обжигает лёгкие, а песок скрипит на зубах. Где-то сзади слышалось тяжёлое дыхание Ковалёва.

– Белошеховский… чёрт… замедли… немного… – Умолял Саня.

Десять кругов вокруг плаца с полной выкладкой превратились в ад, песок, казалось нагретый до 60 градусов, прожигал подошвы. В ушах стучала кровь, смешиваясь с криками командиров. Антон знал – останавливаться нельзя. Он сжал зубы и продолжил бег, глядя на спину впереди идущего бойца. Каждый шаг отдавался болью в мышцах, но он знал – это закаляет. Именно так, через боль и пот, рождаются настоящие солдаты.

– Сегодня неплохо. – После кросса взвод построился на плацу. Кузнецов медленно прошёлся вдоль строя, оценивая состояние бойцов. – Запомните главное, завтра будет хуже.

Антон стоял, чувствуя, как пот стекает по спине. Он знал, что это только начало. Впереди – целый день изматывающих тренировок, но он был готов.

– Товарищ прапорщик есть хочется! – Подал Голос Ковалёв.

– А рядовой Ковалев. – Прапорщик стрельнул глазами. – Успеется. – Немного отработаем строевой шаг и потом промаршируете до столовой. – Взвод, на первый—второй рассчитайся! – голос Кузнецова резанул уши, перекрывая даже утренний крик петухов, где-то за пределами части.

На размеченном плацу при команде прапорщика пришлось поднимать и тянуть ногу и это после изнурительного кросса. Ковалёв, закатив глаза, тщательно вышагивал рядом с Антоном. Старались и другие солдаты, никому не хотелось затягивания экзекуций командира. Бойцы поглядывали на прапорщика и заметили, что даже он, привычный к азиатской жаре, изрядно собран.

– Белошеховский! Ты что, в балете служил?! – Прапорщик подошёл вплотную, и Антон увидел жёлтые от никотина зубы. – Это строевая подготовка, а не "Лебединое озеро"!

На протяжении долгих десяти минут солдаты отрабатывали строевой шаг, но вскоре Кузнецову самому надоели эти занятия, наконец он вновь отдал команду на построение. Строевым шагом, под ритмичное "Раз—два, левой—правой", взвод двинулся к столовой. Антон чувствовал, как пустой желудок сводит от голода. Вчерашний ужин – жидкая перловка – давно переварился. Столовая встретила их густым запахом каши и жареного масла. Дежурный по кухне, толстый ефрейтор с засаленным халатом, разливал по алюминиевым мискам манную кашу и раздавал по два куска чёрного хлеба.

– По одному, не толпиться!" – командовал старшина. Антон получил свою порцию – густую, с комками, но горячую, а в дополнение чуть сладкого, слабо заваренного тёплого чая. Ковалёв, сидевший напротив, уже успел проглотить половину порции.

– Жри медленнее! – Прошептал Антон. – А то опять живот заболит, но Саня только махнул рукой, продолжая жадно есть.

Прапорщик не дал солдатам ни минуты передышки и из столовой повёл на политподготовку, ставшее новым в армейской службе для новобранцев. Клуб представлял собой небольшой барак с потрёпанными стульями. На стене висел портрет генерала и плакат "Слава ВДВ!". Лейтенант Политов, молодой офицер с аккуратным пробором, начал занятие.

– Сегодня мы изучаем боевые традиции воздушно—десантных войск. – Голос Политова звучал монотонно. Антон старался не засыпать, но тёплый завтрак и духота делали своё дело.

Рядом Ковалёв уже дремал, его голова периодически падала на грудь. Внезапно раздался громкий стук – прапорщик Кузнецов ударил планшетом по столу.

– Ковалёв! Ты что, на курорте? Встать! Десять отжиманий здесь и сейчас!

Обескураженный лейтенант со злостью посмотрел на прапорщика, прервавшего доклад на самом важном моменте. Отвернувшись от пыхтевшего солдата, Политов уставился на плакаты и продолжил свой монолог.

После политзанятий учебный класс, больше напоминающий школьный кабинет, но вместо парт – длинные столы с разобранными автоматами. Запах оружейной смазки смешивался с потом.

– Сегодня займёмся главным орудием десантника, для вас норматив по разборке 25 секунд. – Объявил инструктор. Антон взял в руки АК—74, ощущая знакомый холод металла. По команде он начал отделять магазин, передернул затвор, но патрон не упал на стол. На секунду взглянул на офицера и вынул затворную раму, осталось извлечь затвор и снять газовую трубку. Пальцы Белошеховского двигались автоматически, так как эти действия были отработаны на уроках начальной военной подготовке в школе – 22 секунды – хорошо! Одобрительно кивнул инструктор.

Ковалёв справился за 28, получив взбучку от, неотрывно присутствующего на всех занятиях, Кузнецова. Инструктор не завершил занятий с автоматом, а начал отрабатывать с солдатами навыки полезные в бою. Затем решил перейти к другому оружию и извлёк из металлического сейфа гранатомёт и демонстрационный кумулятивный заряд. Построив бойцов по завершению инструкций по владению орудия, прапорщик приказал следовать за ним, объяснив, что сейчас поедут на стрельбище.

Старый ГАЗ—66, дребезжа всеми болтами, довёз их до стрельбища. Антон чувствовал, как от волнения потеют ладони. Вчера он провалил норматив. Стрельбище представляло собой длинное сооружение без крыши с мишенями на расстоянии 100, 200 и 300 метров. Запах пороха висел в воздухе густым туманом. Рассчитавшись, солдаты разделились на несколько групп, для стрельбы на огневом рубеже

– Первая смена – занять огневые рубежи! – Прокричал инструктор. – Приготовиться! Огонь!

Антон лёг на живот, ощущая раскалённый песок под собой. Автомат Калашникова оказался удивительно тяжёлым в руках. Первая очередь ушла куда—то в молоко.

– Ты куда стреляешь, интеллигент?! – засмеялся инструктор. – Вон видишь мишень? Это твой враг! Представь, что это Кузнецов!

Смех прокатился по стрелковой линии. После пятой попытки Антон начал попадать в девятку. Пальцы онемели от отдачи, а правое плечо покрылось синяком.

Обратно в расположение солдаты ехали довольные, по возвращению в часть их ждал сытный обед. Антон занял место за столом, дежурные разливали по тарелкам щи, раскладывали перловую кашу с тушёнкой и передавали стаканы с компотом из сухофруктов.

– Эй, философ, подвинься! – Ковалёв плюхнулся рядом, расплёскивая компот. Его лицо, обветренное таджикским солнцем, покрылось слоем пыли. – Слышал новость? Нас готовят к горной подготовке.

За соседним столом старослужащие с нашивками. Для какой цели этих парней перебросили в учебку никто не знал. Они негромко обсуждали что-то, поглядывая на новобранцев. Один из них, коренастый блондин со шрамом на щеке, демонстративно положил ноги на стол.

– Смотри, Белошеховский, – прошептал Ковалёв. – Это Витёк Сибиряк. Говорят, он одного духа голыми руками…

– Тише! – Антон резко дернул его за рукав.

Занятия рукопашным боем были привычны для Белошеховского, единственное отличие в войсках обучали навыкам самбо. Отдельного зала для этих занятий не было. Покрытая борцовским ковром, продуваемая жарким ветерком, им стала поляна, засыпанная песком. Из-за проводимых на свежем воздухе занятий запах пота и крови быстро улетучивался. На информационном щите в десяти метрах от поляны можно было рассмотреть портреты чемпионов по армейскому рукопашному бою.

– Сегодня – обезоруживание. – Объявил тренер, капитан Зосимов с перебитым носом. Антон и Ковалёв стали в пару.

– А теперь покажи, как ты будешь защищаться от ножа. – Сказал Саня. Антон вспомнил уроки Шмелевского – бросок, захват, болевой… Ковалёв ахнул, оказавшись на полу.

– Неплохо! – Кивнул капитан. – В реальном бою всё будет иначе

И на плацу, и в спортгородке, и на рукопашной поляне инструкторы гоняли солдат нещадно. Раскалённые на солнце турники обжигали ладони. Антон подтянулся 12 раз – на 3 больше норматива. Ковалёв еле—еле сделал 8.

– Всем, кто не выполнил – дополнительная тренировка после ужина! – прокричал Кузнецов.

Единственно что у Антона плохо получалось на первых порах, это горная подготовка. Он путался в верёвках, обдирал ладони из-за неправильных действий. Инструктор по альпинизму – сухопарый капитан Сабуров, его отличало обветренное лицо, словно он родился таким.

– Карабины проверяем трижды! – Каждый раз, выдавая снаряжение Сабуров повторял одно и тоже. – Верёвка – это ваша жизнь!

Подъём по отвесной скале занял два часа. Ладони стёрлись в кровь, несмотря на перчатки. Где-то на середине маршрута Антон застрял, не находя опоры для ноги.

– Ну что, Белошеховский, задумался? – Крикнул сверху Кузнецов, умело выполнявший вместе с подопечными распоряжения капитана. – Или ждёшь вдохновения?

Собрав последние силы, Антон долез до вершины. Оттуда открывался вид на бескрайние горные хребты, уходящие в Афганистан.

После отбоя в казарме установилась тишина, нарушаемая только храпом и скрипом коек. Антон достал из—под матраса потрёпанный блокнот и под одеялом, при свете фонарика начал писать.

"День 31-й. Сегодня прошли огневую подготовку. Стреляю уже лучше, но Кузнецов по-прежнему…"

– Эй, грамотей, – прошептал Ковалёв с соседней койки. – Слышал, завтра экзамен будет? Говорят, ночной марш-бросок на 30 км с полной выкладкой.

Антон вздохнул и потушил фонарик и перевернулся на другой бок. Учебка заставляла выкладываться полностью, но силы у него еще есть. Хотя от усталости чувствовал необходимость сна. Ковалев что-то бубнил, но слушать его Антон не стал. Как только он смежил веки, так провалился в глубокий и почему—то темный сон.


## Глава 2. Испытание Афганистаном


Где-то за окном завывал ветер, принося с гор запах полыни и пороха. Через три месяца бойцов построили на плацу перед старым ГАЗ—66, после коротких напутственных слов командира учебной части, солдат увезли на взлётно—посадочную полосу военного аэродрома, где ожидал для погрузки бойцов борт Ан—12. Двигатели ревели, поднимая вихри пыли. Когда Антон поднимался по трапу, Кузнецов неожиданно схватил его за плечо.

– Слушай сюда, интеллигент… – Прапорщик неожиданно потерял привычную грубость. – Там, куда вы летите… Там нет учебных тревог. Береги себя.

Антон кивнул и занял место у иллюминатора. Получается вся внешняя жёсткость прапорщика является напускной, только кажущейся. Похоже Кузнецов душевно привязывается к солдатам, поэтому их нещадно гоняет перед тем, как командование отправляет из учебки очередную группу бойцов на смерть. Внизу проплывали горные хребты – острые, как ножи. Где-то там начинался Афганистан и настоящая война.

Самолёт Ан—12 дрожал, как загнанный зверь, когда начал заход на посадку. Антон прижался лбом к холодному иллюминатору, пытаясь разглядеть что-то в ослепительной белизне горных вершин. Внезапно машина резко клюнула носом, и его бросило на ремни безопасности.

– Первый раз летишь в горы, писатель? – Ковалёв, сидевший рядом, болезненно сжал подлокотники, словно он регулярно прилетает в горы. Его обычно смуглое лицо приобрело зеленоватый оттенок. – Говорят, здесь каждый третий рейс…

– Заткнись! – рявкнул кто-то сзади.

Самолёт снова тряхнуло, и в проходе появился старший лейтенант Морозов – их временный командир. Он держался за поручни, как моряк во время шторма.

– Слушайте все! – его голос перекрыл рёв двигателей. – Через пять минут посадка на аэродром "Высота—12". Температура за бортом +45 в тени. Воды получите после распределения. Запретная зона начинается сразу за проволокой. Нарушителей стреляют без предупреждения. Вопросы есть? Солдаты молча смотрели перед собой, кто-то зажмурился перед посадкой.

Когда грузовая рампа опустилась, Антона ударила волна раскалённого воздуха. Он зажмурился от ослепительного света, ему показалось, встречающий пейзаж переполнен белым, мутное небо, серые горы, бескрайнее плато, отражающее солнечные лучи как гигантское зеркало.

– Белошеховский! Ковалёв! Ко мне! – у трапа стоял капитан с нашивкой разведроты, держа в руках планшетку с документами. Его лицо, покрытое глубокими морщинами, напоминало высохшую глину. – Я ваш новый командир. Капитан Лещенко. Добро пожаловать в ад.

Аэродром представлял собой узкую полосу, вырубленную прямо в горном плато. С одной стороны – отвесный обрыв глубиной не менее трёхсот метров. Антон с Саней не ждали приглашения, забрались в буханку, когда машина помчалась к строениям, Ковалёв спросил, невольно махнув рукой, что впереди.

– Что там? – Саня пытался рассмотреть куда едет автомобиль.

– Сейчас увидишь! – Сквозь зубы выдал капитан. – Заберём ефрейтора.

Водитель притормозил в метре от большого камня приваленного к природному бруствера высотой полметра. Саня с Антоном припали к запыленному окну, смогли рассмотреть внизу змеившиеся две дороги, расходящиеся в разные стороны. По одной из них медленно двигалась вереница грузовиков. Дверь хлопнула и рядом уселся ефрейтор с рябым лицом.

– Красиво, да? – Парень хлопнул Антона по плечу. – Это дорога на Кабул. А вон та – в Пакистан. Наш личный коридор смерти.

– Ты сколько здесь уже? – Шмыгнул носом Саня.

– Год с небольшим. – Откликнулся ефрейтор и протянул руку для рукопожатия. – Значит будем в нашей разведроте служить вместе?

Пока машина разворачивалась, завязался негромкий разговор. Ефрейтор с улыбкой пожал руки и принялся рассказывать про двухрядное ограждение колючей проволокой с минными полями между ними. Через каждые пятьдесят метров – вышки с пулемётами. В центре – несколько одноэтажных зданий из серого камня, полузакопанных в землю.

– Это не казармы. – Пояснил капитан, ведя их мимо строений. – Это бункеры. Летом здесь +50, зимой —30. А во время обстрелов – просто рай.

Он остановился перед длинным зданием с вывеской "Клуб".

– Разведрота живёт здесь. У нас свои порядки. – Капитан распахнул дверь. – Встречайте новичков!

В помещении, заставленном койками, сидели человек пятнадцать. Они разглядывали новичков с холодным любопытством.

– Это Белошеховский. Говорят, мастер восточных единоборств. – Капитан толкнул Антона вперёд. – А это его друг… Как тебя?

– Ковалёв, – прошептал тот.

– Правила простые: воду экономим. Душ – раз в неделю. Вопросы? Ефрейтор Филин расскажет, что здесь к чему.

– А правда, что ты ниндзя? – Из угла раздался смешок.

– Ладно, знакомьтесь. – Все засмеялись, капитан тоже улыбнулся. – Завтра в пять подъём. Первый выход на задание послезавтра.

Антон лежал на жесткой койке, прислушиваясь к звукам ночи. Где-то далеко стрелял пулемёт. В углу храпел сержант. Ковалёв ворочался на соседней кровати.

– Слушай, Антон! – Прошептал Саня. – Ты видел, как они на нас смотрят? Как на мясо…

Антон не ответил. Его внимание привлекли голоса за стеной. Двое офицеров о чём—то спорили. Спать не хотелось, мучили мысли, справится ли он, сможет ли выжить в этом новом жестоком мире и будет ли сопутствовать удача или другая тайная и невидимая глазам сила, отводящая пули в сторону. Антон никогда ранее не думал о Боге и не обращался к его воле, а сейчас почему—то захотелось помолиться.

– Оставь всё мне, завтра снова ночью встречаемся. Три цинка на перевал. – Это был голос капитана.

– Майор не одобрит. Слишком часто. – Незнакомый голос.

– А ты ему не говори. Понял? Или хочешь, чтобы и твою долю снега проверили? – Шаги затихли. Антон почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

Солнце взошло над горами, превратив плато в раскалённую сковородку. Антона разбудил удар сапога по койке.

– Подъём, ниндзя! – Над ним стоял сержант с татуировкой "За ДШБ" на руке. – Сегодня у тебя первое боевое крещение.

На плацу уже строилась рота. Капитан Лещенко ходил вдоль строя, раздавая задания.

– Белошеховский! Ковалёв! Сегодня идёте с нами. Проверим, на что способен наш "восточный мастер".

Рядом стояли трое бойцов – рослый детина с автоматом на груди, худощавый парень с перевязанной рукой и коренастый мужчина холодным с бесстрастным лицом.

– Это твоя группа, – капитан указал на них. – "Медведь", "Раненый" и "Профессор". Они покажут тебе, как мы работаем.

"Медведь" – тот самый рослый детина – ухмыльнулся:

– Надеюсь, ты умеешь быстро бегать, мальчик? Моджахеды не любят долгих ухаживаний.

Антон с двумя бойцами сидел на рыжеватом камне и контролировал открывающуюся тропу, прикрывая забирающихся десантников. Солнце садилось, окрашивая скалы в кровавые тона. К нему подсел "Профессор" – тот самый коренастый мужчина.

– Красиво, да? – Он закурил самокрутку. – Я здесь уже второй год. Каждый день смотрю на эти горы и каждый день вижу что-то новое.

– Горы для меня непривычное зрелище. – пробормотал Антон.

– Ты сегодня видел, как капитан разговаривал с местными торговцами? – "Профессор" выпустил кольцо дыма. – Запомни, здесь ты ничего не видел. Ничего не слышал. Иначе… – Он провёл пальцем по горлу. Внизу, в ущелье, запели цикады. Их стрекот напоминал звук работающего пулемёта.

– Не все наши вылазки такие спокойные. Боевой выход может быть назначен на любой день, постарайся, чтобы твоя по—настоящему первая боевая операция не стала последней. – "Профессор" встал, отряхивая штаны. – Совет, о местном не думай. Думать здесь – значит умереть.

Когда он ушёл, Антон размышлял над этими словами, а по возвращению ночью долго смотрел на звезды. Они здесь казались ближе, чем дома. И гораздо холоднее.

Треск короткого замыкания в электропроводке разбудил Антона раньше сигнала. Он лежал, вслушиваясь в звуки спящей казармы, храп "Медведя" с характерным присвистом, скрип коек, тиканье часов у дежурного. Через отверстие в стене пробивался лунный свет, рисуя на полу бледную полосу. Антон потянулся за сигаретами, вспомнив, как отец ругал его за эту привычку: "Армейка испортит тебя, сынок".

Предрассветную тишину разорвал скрежет железной двери. Антон открыл глаза, ещё не понимая, что его разбудило. В казарме царил полумрак, лишь тусклый свет фонаря дежурного выхватывал из темноты очертания спящих бойцов. Где-то на улице завывал ветер, заставляя дребезжать оконные стёкла в расшатанных рамах.

– Подъём! – Голос старшего сержанта Дятлова прозвучал, как выстрел. – Четыре ноль—ноль. На сборы тридцать минут!

Антон потянулся к тумбочке, нащупывая пачку "Беломора". Сигаретный дым горьким клубком заполнил лёгкие. В голове всплыл образ отца – "Опять куришь? Тебе же здоровье портить!" Он резко затушил сигарету, чувствуя странный стыд.

Сборы проходили в привычном ритме. Следом за бойцами в оружейной, Антон методично проверял снаряжение – каждый предмет должен был лежать на своём месте. Автомат Калашникова с тремя магазинами (один уже в стволе), четыре гранаты Ф—1 ("лимонки"), фляга с водой, индивидуальный перевязочный пакет, два цинка с патронами 7,62 мм. Каждый цинк весил около пятнадцати килограммов – при переходах по горам это ощущалось особенно остро.

– Белошеховский, шевелись! – "Дятел" пихнул ему в руки свёрток. – Сухой паёк на троих. И не жри всё сразу, как в прошлый раз.

Александр Ковалёв, сосед по койке, скрипел зубами, затягивая ремни разгрузки. Его лицо в тусклом свете выглядело осунувшимся, старше своих двадцати лет.

– Опять эти чёртовы цинки. – Прошептал он, поправляя плечевой ремень. – В прошлый раз я плечи до мяса стёр. Доктор сказал – если ещё раз так будет, начнётся заражение.

Антон молча кивнул, вспоминая, как две недели назад помогал Ковалёву снимать залипшую от крови форму. Тогда они впервые серьёзно поссорились – Ковалёв кричал, что больше не может, что это безумие, что они все здесь сдохнут…

Ми—8 с бортовым номером "27" уже ждал их, лопасти медленно проворачивались под порывами ветра. Капитан Лещенко стоял у трапа, сверяясь с картой. Его лицо в свете прожекторов казалось высеченным из камня – глубокие морщины, твёрдый взгляд, короткая седая щетина.

– По машинам! – скомандовал он, не поднимая глаз от карты. – Группа прикрытия – первый борт. Ударная группа – со мной.

Антон с Ковалёвым заняли места у иллюминатора. Вертолёт дрожал, как живое существо, когда винты набирали обороты. Через мгновение они уже отрывались от земли, и лагерь начал стремительно уменьшаться.

– Эй, смотри! – Ковалёв ткнул пальцем вниз. – Вон наш "клуб". Помнишь, как мы в первый день думали, что это и правда клуб?

Антон усмехнулся. Они действительно были такими наивными… Вспомнилось, как Ковалёв в первый же вечер спросил, где тут дискотека. "Дятел" тогда долго смеялся, а потом отправил их чистить туалеты.

Гул двигателей заглушал разговоры, но Антон всё равно уловил обрывки фраз:

– …а у меня сын через месяц в школу идёт… – это прапорщик "Медведь" показывал кому—то потрёпанную фотографию.

– …так я ей и сказал – или жди, или… – смеялся старослужащий рыжий сержант из группы прикрытия.

– …если опять подведут с "товаром", мы им устроим второе наказание… – это капитан говорил старшему лейтенанту.

Антон прикрыл глаза, пытаясь представить, что чувствовал его отец, когда летел на подобной "вертушке" двадцать лет назад. Но мысли упорно возвращались к сегодняшней миссии. "Снег"… Это слово звучало в казарме всё чаще.

Вертолёт резко задрал нос, заходя на посадку. Антон инстинктивно вцепился в сиденье – после трёх месяцев службы он уже знал, что это значит: пилот боится снайперов.

– Пошёл—пошёл! – закричал бортмеханик, распахивая дверь.

Холодный горный воздух ударил в лицо. Антон спрыгнул на каменистую почву, автоматически пригибаясь под несущимися лопастями. Вертолёт сразу же рванул вверх, оставляя их среди скал.

– Группа прикрытия – на позиции! – Капитан развернул карту. – Основная группа – со мной. Время встречи – девять тридцать.

Перевал представлял собой узкую седловину между двумя скальными выступами. Слева – отвесная стена, справа – обрыв глубиной метров триста. Идеальное место для засады.

Тропа вилась серпантином вдоль склона. Антон шёл третьим в колонне, чувствуя, как ремни впиваются в плечи. Цинки с патронами казались с каждым шагом тяжелее.

– Эй, философ, – "Медведь", шедший впереди, обернулся. – Как думаешь, твой сенсей одобрил бы эту… миссию?

Антон промолчал, вспоминая Алексея Васильевича… Что бы он сказал, увидев их сейчас? Вспомнились его слова: "Настоящий воин всегда знает, за что сражается". А за что сражались они сейчас?

– Заткнись, "Медведь", – пробурчал "Профессор". – Не время для философии.

Привал устроили у пересохшего ручья. Антон снял разгрузку – плечи уже были влажными от крови. Ковалёв молча протянул ему кусок ткани.

– Вот, подложи под ремни. В прошлый раз мне помогало.

Солнце поднималось выше, превращая ущелье в раскалённую печь. Где-то вдали слышался шум водопада – дразнящий, недостижимый.

Капитан поднял руку, останавливая группу. Площадка перед перевалом была пуста, лишь ветер гонял по ней клубы пыли.

– Группа прикрытия, доклад! – Прошептал Лещенко в рацию.

– Обстановка чистая. – Раздался в наушниках голос старшего сержанта. – Ничего не видно.

Капитан и "Медведь" вышли на открытое место, поставив цинки перед собой. Антон с остальными залегли за скальными выступами, готовые к любому развитию событий.

Первым появился подросток с автоматом за спиной. Он внимательно осмотрел местность, затем скрылся за скалой. Через минуту показался бородач в белой патане – Мирзакул, как называл его капитан.

– Салям алейкум, капитан, – улыбнулся он, обнажая золотой зуб. – Погода для бизнеса хорошая.

Антон видел, как капитан напрягся. В прошлый раз эти слова предшествовали обстрелу.

– Валейкум ассалям, – кивнул Лещенко. – Где товар?

Бородач щёлкнул пальцами. Двое его людей вынесли три чёрных полиэтиленовых пакета.

– "Снег" первый сорт, – похлопал он по пакетам. – Как договаривались. Два килограмма чистоты.

Обмен прошёл быстро. Когда афганцы исчезли, капитан сунул пакеты в рюкзак и дал сигнал к отходу.

Группа шла молча, лишь тяжёлое дыхание нарушало тишину. Антон чувствовал, как спина плечи саднят, а кровь впитывается сочится через марлю. Ковалёв хромал – в спуске он подвернул ногу.

– Остановка! – Капитан поднял руку. – "Профессор", доложи обстановку.

Старый разведчик полез на скалу, доставая бинокль. Через минуту сверхсрочник спустился, лицо его было напряжённым.

– Внизу, у подножия, движение. Человек десять, вооружены. Идут параллельно нам.

Лещенко сжал зубы.

– Обходим. "Медведь", веди группу по старой тропе. Я замыкаю.

Дополнительные пять километров по горным тропам вымотали всех. Когда они наконец вышли к месту встречи с вертолётом, даже капитан выглядел измождённым.

Казарма встретила их запахом хлорки, пыли и перегоревшей проводки. Антон с трудом снял разгрузку – марля прилипла к ранам.

– Вот, обработай, – "Профессор" бросил ему флакон с зелёнкой. – Только не ной, как Ковалёв в прошлый раз.

Ковалёв тем временем сидел на своей койке, разглядывая банку тушёнки, изготовленную по ГОСТ 697—49.

– Моя мать ещё не родилась, когда эту дрянь сделали, – пробормотал он, пытаясь открыть её штык—ножом.

Капитан Лещенко ворвался в помещение, с силой распахнув скрипучую дверь. Его сапоги оставляли грязные следы на только что вымытом полу, а лицо под слоем пыли и пота напоминало каменную маску.

– Всем внимание, поступил приказ! – Его голос, обычно такой ровный, теперь звучал как ржавая пила. – Через час новый выход, вертушки уже на подходе. Полный боекомплект, две смены формы, запас воды на трое суток.

В казарме воцарилась мёртвая тишина. Даже "Медведь", обычно неуёмный, замер с полной банкой тушёнки в руках. Антон почувствовал, как у него похолодели пальцы – они только вернулись с задания шесть часов назад, ещё не успели толком отдохнуть.

– Под Гератом обстреляли колонну связистов, – капитан развернул карту на ближайшей койке. – Три ЗИЛа с аппаратурой, пятнадцать человек. Застряли в ущелье. Нас тридцать – две группы по пятнадцать. Я веду первую, старлей – вторую. Белошеховский, Ковалёв – со мной.

Антон перевёл взгляд на Ковалёва, то сидел, замерев бледный, с непотушенной сигаретой в дрожащих пальцах.

– Герат… – Санька был так взволнован, что с трудом подбирал слова. – В прошлый месяц там пропали трое разведчиков. Нашли только одного – с перерезанным горлом и выколотыми глазами.

Антон хотел прокомментировать слова Ковалёва, но “Медведь” Так зло заорал, что пришлось поторопиться. ГАЗ—66 подбросил две группы с двойным Боекомплектом до площадки вылета. Два Ми—8 уже ждали их, лопасти медленно вращались в раскалённом воздухе. Антон автоматически проверил снаряжение магазины к АКС—74, пересчитал гранаты в подсумке и удивился дымовой шашке в вещмешке, взятую бессознательно.

– Залезай, философ. – "Медведь" толкнул его к трапу. Его лицо под каской блестело от пота. – Сегодня потанцуем по—настоящему.

Внутри вертолёта пахло бензином и порохом. Антон занял место у глухой стены, чувствуя, как металлические сиденья уже раскалились на солнце. Ковалёв пристроился рядом, нервно постукивая каблуком по полу.

– Эй, Антоха, смотри! – Саня ткнул пальцем вниз, где техники загружали в ударные вертолёты блоки НАР. – Сегодня нам обеспечат "музыкальное сопровождение".

Капитан, сидевший напротив, резко поднял голову:

– Всем внимание! Колонна застряла здесь. – Капитан, усевшись напротив, осмотрел группу и призвал к вниманию. Он ткнул пальцем в карту. – Ущелье "Волчья пасть". С трёх сторон скалы, один вход. Душманы заняли позиции вот здесь и здесь. Наша задача – выбить их и обеспечить выход колонны. Группа старлея прикроет с запада, мы зайдём с востока. Вертолёты дадут нам десять минут огневой поддержки. Вопросы?

– Десять минут… А потом как в тире, только мишени – мы. – Вопросов не было. Только "Профессор" мрачно пробормотал.

Ми—8 резко задрал нос, совершая противозенитный манёвр. Антона привычно швырнуло на ремни, зубы сомкнулись на языке, во рту появился вкус крови.

– Пошёл—пошёл! – Заревел бортмеханик, распахивая дверь.

Они выпрыгивали под прикрытием дымовой завесы. Антон приземлился в рыхлый песок, сразу почувствовав, как тот набивается за воротник. Впереди, метрах в трёхстах, виднелись силуэты грузовиков – один горел, из него валил чёрный дым.

– Рассредоточиться! – Капитан махнул рукой. – "Медведь", левый фланг! Белошеховский, Ковалёв – за мной!

Где-то высоко в небе завыли турбины – это шли ударные вертолёты. Первые ракеты ударили по скалам, осыпая ущелье градом камней.

Антон залёг за груду камней, срывая с автомата чехол. Впереди, среди скал, мелькали тени – душманы перебегали между укрытиями.

– Огонь на подавление! – Скомандовал капитан.

Автоматная очередь ударила Антону в плечо отдачей. Он видел, как его пули выбивают сколы с камней, за которыми прятались моджахеды. Слева "Медведь" методично стрелял короткими очередями – раз—два, раз—два.

С неба обрушился огненный ливень – ударные вертолёты прошлись по гребням ущелья залпом НАР. Взрывы слились в сплошной гул, земля дрожала, как во время землетрясения.

– Вперёд! Пока они в укрытии! – Лещенко первым поднялся в атаку.

Антон бежал, пригнувшись, чувствуя, как пули щёлкают по камням рядом. Метров через пятьдесят он нырнул за обгоревший остов грузовика. Отсюда было видно троих связистов, прижавшихся к скале – один раненый, двое пытались его перевязать.

– Прикрой! – Крикнул Антон Ковалёву и рванул к ним.

Пуля ударила в камень у самого его уха, осыпав лицо острыми осколками. Антон упал на живот, развернулся и дал длинную очередь в сторону выстрела. Откуда—то сверху раздался вопль.

– Белошеховский! Справа! – Закричал Ковалёв.

Антон резко развернулся. Метрах в десяти бородатый душман целился в него из РПГ, а может и в вертолёт, где-то позади. Время замедлилось – Антон видел, как палец боевика сжимает спуск, как из ствола вырывается пламя… Выстрел Ковалёва разнёс голову душмана пополам. Граната ушла в небо, взорвавшись, где-то высоко над ущельем.

– Колонна, запускайте двигатели! – Капитан передавал по рации, одновременно перезаряжая автомат. – Вертолёты прикрытия, держите коридор!

Антон помогал раненому связисту добраться до ближайшего ЗИЛа. Пуля ударила в кузов у самого его лица, обдав горячей металлической стружкой.

– Садись! – Он буквально впихнул бойца в кабину. – Ковалёв, отходим!

Их группа отступала под прикрытием дымовой завесы. Вертолёты сделали последний заход, поливая скалы из бортовых пулемётов. Антон видел, как несколько тел сорвались с обрыва, беспомощно размахивая руками.

– Все наши целы? – Орал капитан, считая бойцов.

– Все! – ответил "Медведь", а вот среди связистов есть двухсотые, волоча раненого сержанта.

Последними они загрузились в вертолёт. Антон почувствовал резкую боль в плече – только теперь заметил, что рукав пропитан кровью. Ковалёв сидел напротив, трясясь как в лихорадке – контузия.

– Живой! – Прокричал Антон сквозь гул винтов. – Саня держись, прилетим и тебя подлатают.

Ковалёв кивнул, но его глаза были пустыми, невидящими. Вертолёт резко рванул вверх, и Антона прижало к сиденью. В последний раз он увидел ущелье – три спасённых грузовика выбирались из каменного мешка, а на скалах ещё догорала сухая растительность от ракетных снарядов.

Барак медсанбата был переполнен, поэтому разведчиков устроили в палатке. Антон сидел на складной койке, терпеливо ожидая своей очереди. Его рана оказалась неглубокой – осколок лишь рассек мышцу на плече. Ковалёву повезло меньше – контузия, хоть и лёгкая, требовала наблюдения.

– Ну, герои, – пожилой врач с орденскими планками на гимнастёрке обрабатывал рану Антона. – Опять влипли?

– Док, а что это за "снег", который капитан с афганцами меняет? – Ковалёв, сидевший рядом, вдруг заговорил, его голос звучал странно отчётливо.

– Ты этого не спрашивал, сынок, – Врач замолчал, его пальцы на мгновение замерли с пинцетом, он наклонился ближе, и Антон увидел в его глазах неподдельный страх. – Если хочешь дожить до дембеля – никогда больше об этом не вспоминай. Никогда!

Антон перевёл взгляд на Ковалёва. В его глазах читалось то же понимание. Они случайно прикоснулись к чему—то большему, чем просто война. К чему—то, что могло оказаться опаснее любого боя.

За стеной палатки кто-то заиграл на гармошке – праздновали удачное возвращение. Антон закрыл глаза, представляя, как в это же время в Тарске его мать, наверное, накрывает на стол, даже не подозревая, через что прошёл сегодня её сын…

Антон лежал на узкой железной койке, прислушиваясь к храпу соседей и далёким выстрелам за периметром части. Рана на плече ныла тупой болью, но куда сильнее болела душа. Перед глазами снова и снова всплывали картины последних дней. Чёрные пакеты в руках капитана, бородатые лица афганцев, пустые глаза Ковалёва после контузии.

– Что, философ, совесть замучила? – Вспомнились ему слова "Профессора".

За стеной кто-то стонал – раненый сержант из сапёрного взвода бредил во сне. Антон повернулся на бок, и пружины койки завизжали, как пойманный зверь.

– Ты не спишь? – Прошептал Ковалёв с соседней койки. Его голос звучал хрипло, будто пропущенный через песок.

– Нет! Уснёшь здесь. – Антон приподнялся на локте. – Думаю…

– Оставь, опасное это дело. – Ковалёв резко кашлянул. – Я знаю, о чём ты. Если скажешь хоть слово – нас обоих сгноят в дисбате. Или того хуже.

Антон не ответил. Он смотрел в потолок, где треснувшая балка напоминала ему карту ущелья под Гератом.

Капитан Лещенко встретил его у входа в барак, скрестив руки на груди. Его глаза, обычно холодные, сегодня казались высеченными изо льда.

– Ну что, герой, очухался? – Он бросил Антону свежий подсумок с боекомплектом. – Получил для тебя.

– В медсанбате можно месяц в себя приходить. – Выругался Антон. – От ран так воют, аж жутко становится. Лучше я вместе со всеми буду, со мной и Саня вернулся.

– Правильно излагаешь. Завтра снова выход. – Сообщил Лещенко. – Перевал "Чёртов клык". Те же условия. – Антон молча кивнул, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

– Вопросы есть? – Капитан пристально посмотрел на него.

– Нет, товарищ капитан, – Антон ответил ровно, но внутри всё сжалось. Командир посмотрел на Ковалёв, стоявшего рядом, нервно закусившего губу.

Капитан визуально оценил состояние Сани, как удовлетворительное и приказал получить боекомплект самостоятельно. Лещенко не ожидал скорой поправки бойца, но тот держался молодцом, поэтому решение отказаться от Ковалёва отбросил без сомнения. От собственного сравнения этих двоих с играми капитан усмехнулся и направился на выход.

Обмен прошёл как всегда – быстро и без лишних слов. Цинки с патронами в обмен на чёрные пакеты. Только на этот раз Антон заметил, как капитан отсчитал несколько пачек из полученного "товара" и сунул их в карман своему заместителю.

– Я не могу молчать! – На обратном пути, когда группа растянулась по тропе, Антон нагнал Ковалёва и прошептал. – Это же предательство.

Ковалёв резко развернулся, его глаза горели.

– Ты совсем дурак? Они нас с тобой, как этих душманов, в ущелье сбросят, и никто даже не узнает! – Антон уже не слушал друга, так как принял решение.

Особый отдел части располагался в отдельной пристройке к штабу, Белошеховский явился сюда без сомнений и угрызений совести. Майор Висевский сидел за столом, разбирая бумаги. Его лицо покрывали мелкие шрамы. Ходили слухи, что от осколков под Кандагаром, сейчас его физиономия не выражала ничего, кроме усталости.

– Так, Белошеховский! – Майор отложил папку и устало посмотрел на Антона. – Ты хотел поговорить, солдат?

Антон глубоко вдохнул.

– Товарищ майор, я хочу доложить о незаконных действиях капитана Лещенко. – Антон глубоко вздохнул.

– Подожди, боец. – Висевский поднял руку. Его голос внезапно стал мягким, почти отеческим. – Ты понимаешь, что обвиняешь боевого офицера? Человека, который вытащил тебя из—под огня под Гератом? У капитана Лещенко за плечами множество успешных боевых заданий. Тебе совесть ничего не шепчет?

– Нет, я уже твёрдо всё для себя решил! – Антон с вызовом посмотрел в глаза Висевского. – Потому что это предательство.

Майор задумался, потом медленно открыл ящик стола и достал чистый лист бумаги.

– Пиши. Всё, что знаешь. Подробно. – Сам майор поднялся и начал прохаживаться по своему кабинету.

Когда Антон закончил, Висевский медленно старательно прочитал изложенное. Возникла долгая пауза, наконец—то майор аккуратно сложил лист вчетверо и сунул в папку.

– Благодарю за бдительность, Белошеховский. – Майор поморщился от свалившейся на него обузы. – С сегодняшнего дня ты будешь переведён в роту охраны.

– Почему в роту охраны? – Не понял Антон.

– Чтобы избавить тебя от влияния капитана Лещенко. – Объяснил Висевский, вытащил ещё один лист и, склонившись над столом быстро набросал приказ, размашисто расписался. – Отдашь это старшему лейтенанту Зайцеву из роты охраны. Остальное – не твоя забота, завтра решение о твоём переводе пройдёт через канцелярию командира части.

Служба в новом подразделении была скучной, включала охрану различных объектов базы. Старший лейтенант Зайцев свободного времени солдатам почти не давал, занимая его бесконечной зубрежкой устава, особое внимание придавалось положениям о караульной службе.

Антон стоял на посту у склада ГСМ, наблюдая, как майор Висевский в компании капитана Лещенко и старшего лейтенанта Семёнова о чём—то смеются у штаба. Капитан что-то рассказывал, размахивая руками, а майор одобрительно кивал. Внезапно Висевский повернул голову и встретился с Антоном взглядом. На его лице на мгновение мелькнуло что-то вроде смущения, но тут же исчезло.

Антон почувствовал, как у него холодеют руки. Получается особист в курсе дел Лещенко, чем иначе объяснить столь дружеские отношения разведчиков с начальником особого отдела. Тревожные мысли мучили Белошеховского ещё несколько дней, выждав свободное время, он направился в штаб.

– Полковник Бонцов на выезде. – Молоденький адъютант нервно поправил очки. – Можете подождать.

– Нет. – Антон резко развернулся и на выходе он буквально столкнулся с майором Висевским.

– Рядовой Белошеховский? – Майор приподнял бровь. – Ты что-то хотел?

– Нет, товарищ майор. Ничего. – Антон посмотрел ему в глаза – и вдруг понял, что больше не боится.

В его голосе прозвучало нечто такое, что нельзя было выразить словами.

Висевский нахмурился, осознав цель визита бойца к полковнику Бонцову, но решил промолчать. Антон вышел на плац, где уже зажигались фонари. Где-то вдали, за горами, садилось солнце – такое же, как над Тарском. Только там оно светило иначе. Ночью поступил приказ выступить роте на ночное охранение, солдат через расстояние расставили на природный бруствер. Антону досталось место, где гора делала вертикальный уступ почти в девяносто градусов, поднимаясь от самого низа ущелья несколькими изломанными плоскостями.

Сержанты говорили, что есть опасение моджахеды попытаются атаковать часть, забравшись по отвесной стене горы, поэтому нужно быть бдительным. Ночь выдалась тёмная, даже осколок луны скрывался за облачностью. Несмотря на предупреждение Антон не выдержал и с забрезжившим рассветом начал погружаться в дремоту. Какие—то тени позади него мелькнули, сквозь сон он слышал шёпот и ему казалось это разговаривают капитан со старшим лейтенантом.

Антону набросили на голову мешок, сильные руки приподняли его тело и скинули с горы вниз в ущелье. Сон мгновенно прошёл, Антон понял, его убили. Он вспомнил слова Алексея Васильевича, тренера единоборств, чтобы защититься нужно научиться группироваться. Нужно представить себя или части тела бездушным существом, мягким податливым материалом. Слова учителя звенели в голове, Антон попытался представить себя, чем—то невесомым, что невозможно повредить либо нанести вред здоровью.

Антон ощутил, как его тело будто бы воспарило, что осталось расправить руки—крылья, и он полетит над горной долиной, но сила тяжести неумолимо тянула в низ. На мгновение он представил себе внизу огромные каменные валуны с острыми гранями, что стало трудно дышать, дыхание участилось.

– Любую силу можно использовать с пользой для себя и падение можно замедлить и даже остановить… – В сознании всплыло строгое лицо Алексея Васильевича, снова и снова повторяющего свою, короную фразу.

Наставник еще что-то говорил про подчинение силы разуму, но туман в голове у Антона не позволял ему сконцентрироваться. Антон только подумал, что ему нужно спланировать вниз, в длину, как сразу почувствовал, что падение замедлилось, а может это ему только показалось, а через мгновение он ощутил сильный удар о камни и боль, как вспышка молнии пронизала все тело и сознание погрузилось в ночь.

Командование части провело всю ночь в напряжённом ожидании. Разведка донесла о возможной попытке проникновения через отвесную скальную гряду на северном участке периметра. Полковник Бонцов под утро лично объехал посты, проверяя готовность расчётов.

– Если полезут – встретить огнём на подходе. – Сквозь стиснутые зубы бросил командир старшему лейтенанту Зайцеву, пока их УАЗик трясся по ухабистой дороге. – Там же "коридор смерти" начинается.

Едва солнце выплыло, над зубчатыми вершинами наступила глубокая тень от гор, окутавшая ущелье в прохладную мглу, командование части не могло избавиться от тревоги. С самого утра офицеры переговаривались шёпотом, бросая косые взгляды на карту местности и обсуждая возможные угрозы. Основной страх – или, скорее, подозрение – заключался в том, что противник может попытаться атаковать их позиции именно этой ночью, воспользовавшись темнотой и сложным рельефом местности. В особенности внимание было приковано к одной точке – почти вертикальной стене скалы, которая отделяла лагерь от узкого перевала на востоке.

Рота охранения провела ночь без покоя. Каждый час дежурный наблюдатель докладывал: «Всё спокойно», но это спокойствие казалось подозрительным, как затишье перед бурей. Никто не знал наверняка, какие мысли копошились в головах у тех, кто скрывался за горизонтом. Возможно, они ждали рассвета, чтобы напасть, когда солнечный свет разгонит последние тени. Или, наоборот, всё это время они просто выжидали, давая своим силам окрепнуть. Но когда первые лучи солнца начали пронизывать туман над ущельем, стало ясно – атаки не будет. По крайней мере, сегодня.

Усиленное дежурство было снято, но полностью оставлять участок без присмотра никто не рискнул. На самых уязвимых позициях остались несколько постов – больше для того, чтобы сохранить психологическое давление на потенциального противника. Дорога, ведущая на восток, получила своё имя ещё много лет назад, когда капитан Лещенко, опытный разведчик и старый волчара, первый назвал её «коридором смерти». Такое название осталось в памяти даже тех, кто никогда его не видел. Говорили, что по этой дороге исчезли целые отряды, и не только от пуль – природа здесь была сама по себе враждебна, словно охраняла какие—то древние тайны.

Солдаты, сгорбившись под тяжестью бронежилетов и разгрузок, потянулись к казармам. Про Белошеховского никто не вспомнил, а может для офицеров эта ночь стала слишком нервной. Только двое бойцов остались на постоянном наблюдательном посту – рядовой Семёнов и ефрейтор Карасев. Они знали, что до вечера им предстоит монотонно вглядываться в серую ленту дороги, уходящей на восток – туда, где в дымке уже виднелись первые вершины вражеской территории.

Когда солнце поднялось в зенит, превратив скалы в раскалённые печи, у подножия северного склона появилась одинокая фигура. Бахир стоял неподвижно, его чёрные глаза медленно скользили по отвесной стене. Каждая трещина, каждый выступ были видны с неестественной чёткостью в этом слепящем свете. Он втянул носом воздух – запах нагретого камня смешивался с горьковатым ароматом полыни, растущей у основания скалы.

Когда наступила глубокая тень от гор, окутавшая ущелье в прохладную мглу, командование части не могло избавиться от тревоги. С самого утра, едва солнце взошло над зубчатыми вершинами, офицеры штаба переговаривались шёпотом, бросая косые взгляды на карту местности и обсуждая возможные угрозы. Основной страх – или, скорее, подозрение – заключалось в том, что противник может попытаться атаковать их позиции именно этой ночью, воспользовавшись темнотой и сложным рельефом местности. В особенности внимание было приковано к одной точке – почти вертикальной стене скалы, которая отделяла лагерь от узкого перевала на востоке.

Рота охранения провела ночь без покоя. Каждый час дежурный наблюдатель докладывал: «Всё спокойно», но это спокойствие казалось подозрительным, как затишье перед бурей. Никто не знал наверняка, какие мысли копошились в головах у тех, кто скрывался за горизонтом. Возможно, они ждали рассвета, чтобы напасть, когда солнечный свет разгонит последние тени. Или, наоборот, всё это время они просто выжидали, давая своим силам окрепнуть. Но когда первые лучи солнца начали пронизывать туман над ущельем, стало ясно – атаки не будет. По крайней мере, сегодня.

Никем незамеченный Бахир стоял у подножия скалы, словно в задумчивости. Его широкие плечи немного сутулились, будто он ощущал вес всей этой стены на себе. Он медленно поднимал взгляд вверх, прослеживая каждый контур каменной громады, каждую трещину, каждый выступ. Солнце уже достигло зенита, и скала буквально раскалилась, отдавая в воздух колышущиеся волны жары. От этого каменная поверхность казалась почти живой – она мерцала, дрожала, играла светом и тенью, создавая иллюзию движения.

Запах нагретого камня смешивался с горьковатым ароматом полыни, растущей у основания скалы. Этот запах был знаком ему с детства – он помнил степи, где ветер играет сухими травами, где земля пылает под ногами, а душа становится свободной, как птица. Но сейчас этот запах имел другой вкус – он не говорил о свободе, а предупреждал о трудностях, которые предстояло преодолеть.

Солнце в зените превратило скалу в раскалённую печь – каждый выступ, каждую трещину можно было разглядеть с неестественной чёткостью. Левый край стены представлял собой почти гладкую плиту – даже ящерица не нашла бы там опоры. Правый был чуть лучше – сеть мелких трещин и выступов, но между ними зияли опасные промежутки, где придётся буквально висеть на кончиках пальцев. Его широкие ноздри втянули запах тёплого камня с небольшой цветочной долей.

– Не самая сложная задача. – Прошептал себе под нос Бахир, но тут же передёрнул плечами.

– Справишься? – Шепнул тихий голос хозяина в ухе. – Ты уверен?

– Уверен, господин Халид! – Бахир усмехнулся, показывая белые зубы. – Здесь сноровка необходима. Это не прогулка по базару.

Левый край стены действительно представлял собой почти идеальную плиту – гладкую, как отшлифованное стекло. Ни единой трещины, ни одного выступа, за который можно было бы зацепиться. Даже ящерица, известная своей способностью карабкаться по самым невероятным поверхностям, здесь бы застыла в замешательстве. А вот правый край был чуть лучше – сеть мелких трещин, выбоин и неровностей, которые могли служить опорой. Однако между этими выступами были опасные промежутки, где человеку придётся буквально повисать на кончиках пальцев, доверяя лишь силе хватки и удаче.

Пятью пальцами левой руки Бахир сжал камень у пояса, проверяя его на прочность. Пальцы впились в поверхность, но камень оказался рыхлым – он поддался и начал сыпаться вниз, осыпав землю серой пылью. Он поморщился. Скала здесь была не такой надёжной, как хотелось бы. Рыхлая порода могла стать смертельной ловушкой для любого, кто решится на подъём без должной подготовки. Но Бахир не был новичком. Он знал, как читать скалы, как находить те точки, где можно положиться на прочность камня.

Сделав глубокий вдох, Бахир сплюнул на ладони и растёр густую слюну между пальцами. Это был старый трюк – чтобы улучшить сцепление с камнем, сделать кожу менее скользкой от пота. Его левая нога нашла небольшую щель, в которую можно было вставить носок ботинка. Руки потянулись вверх, цепляясь за самые маленькие выступы, иногда едва ли больше, чем трещина в асфальте. Каждое движение требовало внимания, каждое усилие должно было быть точным. Если он ошибётся хотя бы на миллиметр, то может потерять равновесие – и тогда.

Он не думал о последствиях. Только о следующем захвате, следующем шаге, следующем моменте. Где-то внизу, в тени скалы за ним наблюдал хозяин, зная, что Бахир не любит страховку, переживал за парня. Поднимаясь выше, Бахир чувствовал, как солнце бьёт ему в лицо, как капли пота стекают со лба и исчезают в пыли. Он чувствовал каждый мышечный вздох, каждую секунду, проведённую на грани между жизнью и смертью. И он знал – это только начало. За этой стеной начинается совсем другая история. Та, в которой нет места страху. Только решимость. Только путь вперёд.

Прижавшись грудью к раскалённому камню, Бахир начал медленный траверс влево. Пальцы его правой руки впились в едва заметную щель, левая искала следующую точку опоры. В этот момент, где-то внизу раздался щелчок – камешек, сорвавшийся из—под ноги. Бахир замер, чувствуя, как под ногтями заныла тупая боль. Ещё секунда – и он нашёл крошечный выступ кончиками пальцев. Его движения стали ещё точнее, ещё осторожнее. Каждый сантиметр давался с трудом, но через двадцать минут мучительного подъёма он достиг небольшого уступа.

Халид Рияд стоял в тени старого, покрытого пылью внедорожника, всё ещё уверенно державшийся на своих четырёх колёсах. Его широкая спина была прижата к металлу машины, а взгляд – направлен вверх, на скалу. Он был высоким и мускулистым мужчиной, лет за сорок, с лицом, изборождённым годами лишений. Даже сейчас, в состоянии ожидания, он не терял своей внутренней собранности. Время для Халида всегда было противником, которого нужно обмануть или опередить.

Серебряный кинжал, подарок отца, на его поясе сверкал в лучах полуденного солнца, отбрасывая блики на землю. Ножны были искусно украшены узорами и вставками из полудрагоценных камней – подарок матери перед её смертью. Для большинства это был бы просто аксессуар, но для Халида – напоминание о корнях и о чести, несмотря на клевету двоюродного брата. Рияд оказался в горах Афганистана не по своей воле, оклеветанный братом и не в состоянии оправдаться за несовершенные преступления, он бежал из Пакистана по требованию матери.

Глаза Халида, острые и внимательные, следили за каждым движением Бахира по скале. Каждый шаг, каждый поворот туловища, каждый новый захват – всё это Халид воспринимал как часть сложной игры между человеком и природой. С юных лет он интересовался природой, биологическим устройством животных и растений и мечтал в будущем помогать людям. С взрослением его взгляды с помощью наставлений матери были направлены на медицину, хотя отец мечтал увидеть в сыне продолжателя своей бизнес-империи.

– Посылка должна быть на выступе под самым гребнем, – вспомнил он слова своего информатора, человека с советским прошлым, чьё настоящее имя было давно забыто, а кличка – «Кабан». – Чёрная папка, свёрнутая в трубку с копией карты и документами, обёрнутыми изолентой, была спрятана под камнями, чтобы никто не нашёл случайно.

Халид закурил, медленно втягивая дым, выпуская его через ноздри, как будто этим жестом он мог прогнать время. Он не любил ждать – ни людей, ни событий. Всю свою жизнь он привык двигаться вперёд, сметая препятствия, как весенний горный поток, разрушающий плотины и сносящий деревья. Ожидание было для него формой пытки, но он научился терпеть. Это был один из немногих уроков, данных ему отцом. В смерти отца, обвинили Халида, хотя он был отравлен двоюродным братом, принятым в семью ребёнком из-за погибших родителей.

Он наблюдал, как Бахир ловко перебирается по скале, словно огромный скалолаз—паук. Каждое его движение было расчётливым, точным. Тело висело на краю бездны, руки находили опору там, где другим казалось невозможным удержаться. Халиду нравилось смотреть на этого человека – в нём было что-то первобытное, животное, но одновременно и стратегическое. Будущее уже складывалось в голове Халида: эти патроны, которые они получат после доставки посылки, будут использованы для засады на колонну в ущелье Дари—Джан. Он мысленно просчитывал маршруты, места для засады, точки выхода. Голова работала быстро, как компьютер.

Где-то высоко над плато, почти невидимые в солнечном сиянии, загудели вертолёты. Звук был глухой, но знакомый – звук смерти, приближающейся с небес. Халид автоматически сделал шаг назад, в тень скалы, пригибаясь чуть ниже уровня капота внедорожника. Привычка выживания сработала раньше, чем разум. Его пальцы сами нашли в кармане маленький бинокль – подарок полевого командира, когда совет Халида вывел его из-под удара советского спецназа.

Поднеся бинокль к глазам, он начал сканировать небо. Два Ми—8. Летят курсом на запад. Возможно, перевозят войска или патрулируют территорию. Халид не спешил с выводами – опыт научил его никогда не делать поспешных решений. Он опустил бинокль, спрятал его обратно в карман и снова перевёл взор на скалу. Бахир продолжал подъём. Всё шло по плану.

Бахир, обливаясь потом, добрался до уступа, который выглядел как естественная полка, врезанная в каменную стену. Его дыхание стало тяжёлым, но равномерным – он контролировал его, как музыкант, играющий сложную партию на сурне. Мышцы горели, особенно предплечья, но он знал: если сейчас остановиться, то сил не хватит закончить спуск. Он вцепился в край камня, ноги нащупали опору, и с усилием гимнаста на перекладине он подтянулся вверх.

Когда его торс оказался на уровне уступа, он перевалил одно плечо, затем второе, и, сделав мощный рывок, вскочил на поверхность, которая казалась настоящим спасением после бесконечного подъёма. Перед ним действительно лежала посылка чёрный ластиковый пакет, прижатый сверху камнем. Пакет был герметично замотан изолентой, чтобы защитить содержимое от пыли.

– Аллах акбар! – прошептал он, смахивая пот со лба тыльной стороной ладони. В голосе чувствовалось удивление и благодарность. Довольный, что смог достать пакет с документами, ради чего он карабкался на эту проклятую стену.

Бахир осторожно перевязал весь груз ремнём от своей винтовки, сделав несколько прочных узлов, чтобы ничего не выпало. Он проверил крепление, убедился, что сумка не будет мешать движениям, и начал спуск. Путь вниз не менее опасен, чем подъём. Бахир выбрал тот же маршрут, но теперь он не только искал опоры, но и следил за тем, чтобы не задеть груз. Он двигался осторожно, как кошка, чувствуя каждый миллиметр камня под собой. Иногда приходилось спускаться спиной вперёд, иногда – вниз головой. Но он не ошибался. Каждый шаг был продуман, каждое движение – точным.

Тусклое солнце с каждой минутой всё лучше освещало скалистый пейзаж, следовало поскорее убраться из ущелья, пока ночные тени полностью не исчезли в утреннем свете. Бахир знал: если он затянет, то спуск станет намного сложнее. Поэтому он ускорил темп, используя те трещины, которые ранее обошёл. Его уверенность росла с каждым метром, и вскоре он уже видел внизу силуэт Халида, стоящего у машины.

Халид уже собирался вернуться в машину, чтобы немного передохнуть и обсудить дальнейшие действия с Бахиром, как вдруг заметил движение на краю плато. Не резкое, не явное, но достаточно, чтобы его опытный глаз насторожился. Он замер, прищурившись, и, достав бинокль, снова приложил его к глазам. Через несколько секунд он уже ясно видел двух людей в советской форме. Они возились с каким—то свёртком у самого обрыва. Поначалу показалось, что они просто что-то прячут, но затем один из них отступил, а второй… перевалил тело через край.

– Шайтан! – вырвалось у Халида. Он не был суеверным человеком, но этот момент вызвал у него мурашки по коже. Это был человек. Без сознания, с мешком на голове. Совершенно живой, но, очевидно, беспомощный.

Халид видел, как солдаты перевалили тело через край, как оно полетело вниз, сначала беспомощно кувыркаясь, затем произошло нечто странное. Тело в полёте вдруг распрямилось, раскинуло руки, словно пытаясь замедлить падение. На мгновение Халиду показалось, что оно действительно замедлилось, будто падающий очнулся и пытался спастись. Это было противоестественно. Как будто человек, упавший с крыши, вдруг завис в воздухе.

Жестокий удар о камни прозвучал глухим хлопком даже на таком расстоянии. Халид невольно сжал кулаки – он ненавидел советских, но такое предательство своих же вызывало в нём ярость. Убивать в бою – одно дело. Избавляться от своих же, бросая их в пропасть, как мусор – совсем другое. Он отвёл бинокль, огляделся. Ни одного признака жизни вокруг. Только песок, камни и ветер, шепчущий свои вечные тайны.

– Хозяин! Я нашёл! Всё на месте! – Раздался в эфире негромкий голос Бахира, полный энергии и радости.

– Принеси тело! Там, у подножия скалы! – Шепнул Халид в микрофон, резко махнув рукой в направлении, где упал человек.

Бахир даже не задал вопросов. Он сразу понял, что требуется. Его огромные ноги понесли его к указанному месту. Он бежал, как горный баран, перепрыгивая через камни, не обращая внимания на колючки, рвавшие его шаровары. Тело лежало лицом вниз среди острых камней. Бахир перевернул его с неестественной осторожностью для такого великана. Под мешком оказалось молодое лицо, бледное, с тонкими чертами, непохожее на лица местных. Грудь слабо поднималась.

– Человек жив, хозяин! – Бахир поднял тело на плечи, как мешок с мукой.

Халид сам открыл заднюю дверь внедорожника. Бахир, откинув спинку заднего сидения, бережно уложил раненого в просторное багажное отделение, поправив его неестественно вывернутую ногу.

– Аккуратно, дурак! – Рявкнул Халид, но тут же смягчился. – Ладно, молодец.

Он приложил пальцы к шее незнакомца. Пульс был слабым, но ровным. Халид нахмурился – что делать с этим русским? Когда-то он, как преданный медицине, давал клятву спасать людей. Оставить парня умирать нельзя, возможно это Аллах послал ему, как очередное испытание.

– Поехали! – Резко скомандовал Халид. – Быстро. До того, как они решат проверить, куда пропал их труп.

Пока машина подпрыгивала на горной дороге, Бахир украдкой разглядывал лицо раненого. Оно напомнило ему своё недалёкое детство, когда его, пятилетнего оборванца, подобрал старый Рияд. Тогда в их кишлаке был голод. Бахир сидел у дороги, уже не надеясь на помощь, когда остановилась роскошная по местным меркам машина. Старик вышел, посмотрел на него внимательно и просто сказал: "Будешь учиться работать – будешь есть.

Отец Халида считал, что сыну нужен преданный человек, поэтому заставлял Бахира старательно учиться разным премудростям от обычной грамоты, до борьбы и владения оружия. С тех пор прошло двадцать лет. Худой мальчик превратился в могучего воина – два метра десять сантиметров роста, руки, способные согнуть подкову, спина, выдерживающая мешки с цементом. Но в душе он оставался тем самым голодным ребёнком, готовым на всё за кусок хлеба и доброе слово.

Халид резко вдавил педаль тормоза, и старый внедорожник с хрипом замедлил бег по пыльной дороге. Машина подпрыгнула на ухабах, но Халид не отводил взгляда от лобового стекла, где перед ним расстилалась панорама выжженной земли, разрезанной серыми камнями и сухими кустами полыни. Он круто вывернул руль вправо, машина свернула с основной дороги, въехав на еле заметную тропу, изгибающуюся среди скал, как змея, уходящая от опасности. Всё это он делал молча, с напряжённым выражением лица, будто каждый поворот колеса был частью какой-то невидимой стратегии.

Глухой удар колеса о камень встряхнул тело Антона, вернув на мгновение острое сознание. Он почувствовал, что лежит на чём—то мягком (коврик? одеяло?), но каждый толчок машины отзывался новой вспышкой боли. Где-то рядом слышался рокот двигателя и приглушённые голоса, говорившие на незнакомом языке. Попытка открыть глаза не удалась – веки будто налились свинцом. Рука, которую он попытался поднять, лишь дёрнулась в судороге. В горле стоял вкус крови и чего—то ещё, металлического и горького.

Через несколько минут он остановил внедорожник в небольшом укрытии – между двумя высокими скалами, покрытыми следами времени и песчаных бурь. Здесь за ними никто не мог наблюдать, особенно со стороны плоскогорья, где расположились советские военные. Это место было надёжно скрыто от глаз, словно сама природа создала его для таких случаев, когда нужно было исчезнуть на время. Сзади, на заднем сиденье, слабо застонал раненый. Звук был едва слышным, почти жалобным, но Халид услышал его сразу. Он закрыл глаза на секунду, сделав глубокий вдох, затем обернулся к Бахиру, который уже расстёгивал ремень безопасности и готовился помочь.

– Слушай внимательно. – Произнёс Халид, глядя прямо в глаза своему помощнику. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалось напряжение, как перед боем. – В пещере мне понадобится горячая вода. Хочу промыть раны этого русского солдата. Если он выживет – будет работать на нас. Понял?

Бахир кивнул, не отводя взгляда. В его глазах мелькнуло что-то похожее на радость, или, может быть, просто облегчение. Возможно, в этот момент он уже видел в этом русском совсем другого человека – того самого мальчика, кем был сам когда-то. Голодного, одинокого, потерянного в мире, нуждающегося в чьей—то защите и помощи. И хотя внешне они были такими разными – афганец и русский, моджахед и солдат оккупационной армии – внутри них обоих жила одна боль, одно чувство одиночества, которое способны понять только те, кто прошёл через войну.

Машина снова тронулась с места, медленно пробираясь по узкой тропе, которая вела в глухое ущелье, заросшее диким терновником и пересечённое множеством каменных осыпей. Даже опытный водитель мог бы запутаться здесь, потерять направление, но Халид знал эту местность как свои пять пальцев. Он неоднократно бывал здесь прежде, в самых разных ситуациях – иногда с ранеными товарищами, иногда в одиночестве, чтобы переждать патрули или просто поразмышлять о жизни. Там, в конце пути, находилась тайная пещера, куда он и Бахир заглядывали лишь в крайних случаях.

Эта пещера была больше, чем просто укрытие. Она была своего рода святилищем, местом силы, где можно было временно укрыться от мира, забыть о войне, о страхе и боли. Внутри она имела несколько уровней, естественные ниши и даже источник воды, текущий по каменным жилам, словно кровь по венам. Халид любил это место. Оно давало ему возможность быть собой – не командиром, не воином, не политиком, а просто человеком, которому иногда хотелось остаться наедине с собой.

Не только воспоминания вели Халида сюда. Его прошлое тоже было связано с этим местом. Когда-то, много лет назад, ещё до войны, ещё до того, как он стал известным в Пакистане хирургом, он был молодым студентом, стремящимся изменить мир. Он с отличием закончил Ништарский медицинский университет в Мултане, лучший в стране, и казалось, что его будущее предопределено: операционные, белые халаты, научные статьи. Двоюродный брат, усыновлённый отцом, предал семью и сошёлся с врагами. Нагиб так чётко спланировал свои преступления по захвату бизнеса семьи, что все факты указывали на Халида.

Это стало для Халида точкой невозврата. Он оставил практику, собрал вещи, попрощался с матерью и по зову Аллаха, или, возможно, из-за порыва души, отправился в Афганистан. Там он начал новую жизнь. Он хотел оставить занятие медициной, но профессия не отпускала. Помогая раненым, он применял свои знания, полученные в Мултане. Действуя в полевых условиях, где вместо стерильных инструментов были ножи, а вместо анестезии – вера и решимость, он постепенно завоёвывал уважение местных. Под видом доктора занимался разведкой, а для полевых командиров и моджахедов стал третейским судьёй, человеком, чье решение в спорах играло первейшую роль.

Тем временем, далеко на плато, у самого края обрыва, два советских офицера, всё ещё стоявшие в тени скалы, докладывали по рации о том, что произошло. Их голоса были спокойными, почти безразличными, как будто они говорили о погоде или о том, сколько топлива осталось в баках.

– Говорит капитан Ларионов. – Докладывал офицер полковнику Бонцову по каналу связи. – Сообщаем о несчастном случае. Рядовой Белошеховский сорвался с обрыва во время ночного дежурства. Подтверждения смерти нет, но с такой высоты… шансов мало.

Полковник, находящийся в своём кабинете, посмотрел на начальника особого отдела, позволяя ему принять решение.

– Принято. – Раздался голос майора Висевского в эфире. – Есть ли необходимость в поисковой группе?

– Зачем? Там же одни камни. – Офицеры переглянулись. Один из них, старший лейтенант, пожал плечами. – Если он жив, то уже не первый день. Если мёртв – найдётся когда-нибудь. Вряд ли стоит рисковать людьми ради одного рядового.

– Согласовано. – Спокойно ответил Висевский. – Документально оформите как несчастный случай.

Рация затихла. Офицеры опустили микрофоны, огляделись вокруг. Никто не собирался спускаться вниз. Ни сегодня, ни завтра. Для них этот человек уже не существовал. Они считали его мёртвым. Аллах, владевший душами местных жителей, как всегда, решил иначе.

Когда машина остановилась у входа в пещеру, Халид первым вышел наружу. Он потянул носом воздух – он был сухим, немного пыльным, но чистым, без примеси дыма или машинного масла. Он сделал пару шагов, осмотрел подходы, проверил, нет ли следов других людей. Всё было в порядке. Пещера оставалась их тайной.

– Тащи парня аккуратно. – Потребовал Рияд от Бахира, открывая заднюю дверь.

Бахир бережно подхватил русского на руки, как ребёнка, и понёс внутрь. Его шаги были уверенными, несмотря на вес и неудобство. Он знал: от него сейчас зависит не только жизнь солдата, но и успех всей этой странной миссии. В пещере Халид сразу же начал подготовку. Он достал из сумки свои инструменты – старый набор хирурга, завёрнутый в плотную ткань, несколько бинтов, пузырьки с антисептиками, которые он сам изготовил из доступных компонентов. Он знал, что времени мало, и каждая минута на счету.

– Нагрей воды. – Распорядился доктор и указал Бахиру на маленькую нишу, где находилось место очага. – Ведра горячей воды будет достаточно.

Бахир кивнул и принялся за дело. Он быстро нашёл сухие ветки, разложил их в углублении, поджёг и поставил на огонь большой котелок. Через несколько минут вода закипела. Он принёс её Халиду, тот начал осторожно смывать кровь с лица и тела солдата. Тело было истощённым, покрытым ссадинами и царапинами, но главное – нога. Она была вывернута под неестественным углом, явно сломана. Халид осторожно осмотрел её, потом вздохнул.

– Перелом со смещением. – Произнёс Халид. – Нужно вправлять. Сможешь держать его?

Бахир кивнул. Он сел рядом, положив голову русского себе на колени, и крепко прижал его плечи.

– Наш друг может закричать и дернуться. – Добавил Халид. – Приготовься.

Не дожидаясь реакции, он взял ногу в руки и резко, но точно, вправил её. Русский вскрикнул. Это был болезненный, но живой звук. Халид улыбнулся. Навыки хирурга в нём ещё не были утрачены. Привычные руки, словно обладали собственной памятью делали свою работу уверенно.

– Живой! – С радостью выговорил Халид. – Теперь посмотрим, как он проснётся.

Сознание Антона медленно, с трудом, как будто пробиваясь сквозь толстый слой боли, пыталось вырваться из темноты. Это было похоже на то, как если бы человек пытался проплыть под ледяной коркой, не зная, где верх, а где низ, не чувствуя ни времени, ни пространства. Каждое мгновение существования в этом состоянии было невыносимо. Его мир состоял теперь только из жгучих волн, накатывающих от сломанных рёбер, и ледяного огня, который словно разрывал на части его правую ногу – ту самую, что была вывернута и, возможно, сломана.

Боль не давала ему покоя, она не позволяла уйти в забытьё, не давала сбежать даже во сне. Она держала его прикованным к реальности, но это была не настоящая реальность – лишь её обрывки, смешанные с видениями, воспоминаниями и кошмарными образами, порождёнными травмированным мозгом. Где-то на границе этого адского существования маячили странные картины – то ли воспоминания, то ли галлюцинации. Они возникали внезапно, исчезали так же быстро, но оставляли после себя след, как трещина на стекле, которую невозможно стереть.

Перед его внутренним взором распахнулась знакомая дверь. Не просто дверь – деревянная, с потёртой ручкой, он тысячу раз открывал ее своими маленькими руками. За ней была комната, где прошло его детство. Просторная, светлая, с окном, выходящим на широкий двор, где летом цвели яблони, а зимой дети играли в снежки. Всё здесь было до боли знакомым – запах старых книг, лакированного пола, штор, пропитанных солнцем. Даже воздух был таким же – немного пыльным, немного сладковатым от бабушкиных пирогов.

На пороге стоял отец. Он был одет в свою повседневную рабочую форму – серую рубашку с короткими рукавами, аккуратно застёгнутую на все пуговицы, и тёмные брюки, аккуратно выглаженные матерью. В левой руке он держал портфель – старый, кожаный, с потёртыми уголками, в нем он каждый день укладывал документы и чертежи. Левая рука, как всегда, находилась в кармане брюк – это была его любимая поза, он обычно подходил к двери, ещё до того, как успел полностью войти.

Его улыбка была такой же тёплой, как в те счастливые времена, когда слово «Афганистан» для Антона означало лишь далёкую страну на школьной карте, с которой он связывал мысли о приключениях, а не о крови и смерти.

– Привет, Антошка! – раздался голос отца. Он звучал неестественно чётко, будто действительно раздавался где-то рядом, а не в воспалённом сознании. Интонация была такой же жизнерадостной, как всегда по пятницам, когда он приходил с работы пораньше.

– Здравствуй, папа. – Ответил Антон. Может это сделало его подсознание? Скорее всего, он не произнёс этих слов вслух – они возникли в голове, как эхо давно забытого диалога. Он посмотрел на часы с жуком—скарабеем на циферблате – подарок отца после той памятной поездки в Москву. Часы показывали почти семь вечера. – Ты что-то сегодня рано… На целый час раньше!

Отец рассмеялся, как всегда легко и беззаботно. Он поставил портфель у книжного шкафа, где том за томом стояли его любимые книги по машиностроению, инженерии, авиации. Некоторые из них были перевязаны лентой, другие – с закладками из цветной бумаги.

– Всё работаю и работаю, пора уже с семьёй побыть, – сказал он, снимая куртку и аккуратно вешая её на спинку стула. Его пальцы привычным жестом расстегнули воротник форменной рубашки. – Сейчас переоденусь – и по партии.

Это прозвучало скорее, как предложение, чем вопрос. Как будто он знал, что сын никогда не откажет. Как будто они снова были вместе, в той жизни, казавшейся вечной.

Затем всё исчезло. Свет комнаты погас, стены растаяли, как воск в пламени. Отец исчез, оставив после себя лишь тепло в сердце и боль в теле. Антон снова оказался в своём настоящем – там, где каждое движение вызывало новые волны боли, где воздух пах железом и кровью, где вокруг него был полумрак пещеры, освещаемый мерцающим огнём костра.

Где-то рядом, совсем близко, он услышал голоса. Они говорили на другом языке – непонятном, но спокойном. То ли афганский, то ли пушту, то ли ещё какой-то. Голоса были мужскими, уверенно переговаривающимися, и, хотя слова были непонятны, их интонации не вызывали страха. Более того – они звучали как команды, указания, советы.

Антон попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как свинец. Когда он наконец смог их приподнять, перед ним мелькнули силуэты людей. Один из них был огромным – высокий, широкоплечий, с плотной бородой и тёмными глазами. Он держал что-то в руках – бинт или кусок ткани. Рядом с ним стоял другой – поменьше, но тоже с явно боевым видом. Оба были одеты в местную одежду, но не как крестьяне – как люди, привыкшие к жизни в горах и к постоянной готовности к бою.

Антон попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Только тогда он понял, что его нога замотана плотными бинтами, и кто-то осторожно придерживает его за плечо, чтобы он не переворачивался.

– Не двигайся, – раздался голос. Теперь уже на русском. – У тебя перелом. Мы тебе помогаем.

Это был не отец. Это был чужой человек. Но почему—то в этот момент Антон почувствовал не страх, а надежду.

Антон попытался потянуться словно после долгого сна и снова сознание унеслось. На этот раз – в школьный класс. За партой сидела учительница – строгая, с пенсне на носу, в строгом сером костюме. Её имя – Мария Петровна. Она преподавала историю, и именно ей он обязан знаниями о войнах, о героях, о том, как важно сохранять память о прошлом.

– Сегодня мы говорим о Великой Отечественной войне! – Начала она, оглядывая класс. – О том, как наш народ победил фашизм. Хочу напомнить вам, ребята, что война – это не только героизм. Это боль, это потеря, это разрушение. Помните об этом.

Антон сидел на второй парте, внимательно слушал, но с некоторыми доводами учительницы он не был согласен. Он записывал всё, что она говорила, старательно выводя буквы в тетради. И тогда он не мог представить, что однажды окажется на войне. Что станет частью этой истории, о которой она рассказывала. Что будет лежать раненый, в чужой стране, среди незнакомых людей.

Урок закончился. Ученики начали расходиться. Кто-то выбежал в коридор, кто-то задержался у доски, стирая меловые записи. Антон собрал свои вещи, встал, посмотрел на фотографию Героя Советского Союза на стене. Он тогда подумал: «Хочу быть таким же». Он не знал, что через несколько лет эти слова станут проклятием.

Снова боль вытолкнула его с реальность. Холод. Темнота. Но теперь уже не одна. Рядом были люди. Он слышал, как один из них – тот самый высокий – говорит что-то по-арабски.

– Вода нагрелась. Нужно промыть раны.

– Я держу его. – Отвечает другой. – Делай, что нужно.

Антон почувствовал, как к его лицу прикоснулось что-то тёплое. Ткань. Возможно, смоченная в воде. Он глубоко вдохнул, и на секунду ему показалось, что он снова дома. Что это мама протирает ему лоб, когда он заболел в детстве. Что всё будет хорошо, но это длилось недолго. Затем последовал резкий, жгущий холод – кто-то начал обрабатывать его раны. Антон вскрикнул. Боль была острой, режущей, как нож. Он хотел открыть глаза, хотел крикнуть, но сил не было.

– Терпи, брат, – Произнёс тот же голос. – Это необходимо. Ты должен выжить.

– Выжить… – Повторил про себя Антон. Это слово стало для него опорой, единственной, что у него осталась.

Антон снова очнулся, но уже не в школе и не своей комнате родительского дома. Теперь он стоял на ветру, на пыльной дороге, в форме рядового Советской Армии. Вокруг – молодые бойцы, как он, с напряжёнными лицами и тревожными взглядами. Над головой – небо, бесконечно голубое, почти обманчиво ясное. А вдали – горы, словно сторожевые башни, окружившие их со всех сторон.

– Прибыли, новички! Добро пожаловать в Афганистан! – Кто-то выкрикнул.

– Здесь начинается твой путь. – Раздался Смех. Нервный, натянутый. Кто-то хлопнул его по плечу и прежний голос произнёс. – Если доживёшь – расскажешь потом внукам.

Антон не ответил. Он только посмотрел на горы. И впервые почувствовал страх. Не перед боем, не перед пулями, а перед этим местом. Перед тем, что оно может сделать с человеком.

Антон открыл глаза. На этот раз – полностью. Он увидел каменный потолок, покрытый копотью от костра. Слева – котелок с водой, справа – сумка с медицинскими принадлежностями. Прямо перед ним – человек, державший в руках шприц.

– Привет! – Легко выговорил мужчина. – Ты жив, хотя тело и голова сильно травмированы, когда ты упал с обрыва. Я постараюсь вылечить все твои раны.

Антон не ответил. Он только смотрел. Смотрел в глаза человека, который мог убить его, но вместо этого спас. И в этот момент он понял одну простую истину: враги – это не те, кто говорит на другом языке. Враги – это те, кто бросают своих в пропасть.

Где-то на границе сна и яви Антон продолжал своё путешествие. То ли по реке воспоминаний, то ли по горным тропам реального Афганистана. Его тело теперь принадлежало другим людям – тем, кто нашёл его среди камней, а сознание ещё цеплялось за образы прошлого – за отца у шахматной доски, за мать на кухне, за родной дом в Тарске.

Полковник Бонцов всё же приказал начать поиски и всё документально оформить, как несчастный случай. Капитан Лещенко аккуратно выводил в рапорте: "Рядовой Белошеховский А.И. сорвался с обрыва во время ночного дежурства. Тело не обнаружено…" Где-то между этими двумя мирами – между прошлым и настоящим, между жизнью и смертью – и находился теперь Антон. Не зная, проснётся ли он когда-нибудь снова, и если да – то в каком из этих миров.


## Глава 3. Сага семь и Рияд


Особняк семьи Рияд возвышался на скалистом утесе в престижном районе Карачи, словно страж, наблюдающий за бескрайними водами Аравийского моря. Белоснежные стены из резного мрамора украшали изящные арабески, переплетавшиеся в сложные геометрические узоры. Центральный купол здания, покрытый настоящим сусальным золотом, сверкал на солнце, видимый даже с рыбацких лодок за несколько миль от берега. Золотое сияние купола дворца от ночного светила рыбаки Аравийского море использовали, как ориентир, предпочитая его маякам. Внутри мраморных стен, покрытых фресками цветочных композиций, жизнь текла размеренно и величественно.

Мансур Рияд, высокий статный мужчина с аккуратно подстриженной седой бородой и пронзительным взглядом, часто наблюдал за играми детей из своего кабинета на втором этаже особняка. Огромное окно выходило прямо в сад – оттуда был виден внутренний двор с фонтаном в андалузском стиле, где Халид и Нагиб устраивали свои бесконечные "сражения". Его рабочий кабинет был святая святых дома – обстановка выдержана в духе восточной роскоши: персидские ковры ручной работы мягко гасили шаги, мебель из чёрного дерева, инкрустированная слоновой костью, источала ауру власти и благородства, а древние манускрипты в кожаном переплёте напоминали о связи времён и культур.

Именно здесь Мансур принимал важнейшие решения для своей промышленной империи, которая насчитывала десятки предприятий. Текстильные фабрики в Пенджабе долгое время были главными источниками дохода семьи, где ткались знаменитые шелка и хлопковые ткани, поставляемые не только в Индию и Пакистан, но и в Европу. Судостроительные верфи в Карачи представляли собой мощный актив, позволяющий Риядам держать руку на пульсе морской торговли.

В окрестностях города Карачи еще располагался нефтеперерабатывающий завод. Этот стратегический объект был связан с государственными контрактами, дававшими семье влияние в политике. Мансур не забывал о социальных проектах, развивал сеть бюджетных аптек по всему Пакистану, обеспечивая доступной медициной бедные районы. Вся эта огромная империя не могла бы существовать без двух человек самого Мансура и его брата Фаруха.

Фарух был родным братом Мансура, младше главы семьи всего на три года, но казалось, что разделяет их не возраст, а целое поколение. Если Мансур был логиком, стратегом и воином в делах, то Фарух – душой компании, её лицом, эмоциональным центром, способным вдохновить любого, кто работал на предприятии. Он был личностью с утончённым вкусом, любителем искусства и музыки, но при этом невероятно практичным и ответственным.

Именно Фарух брал на себя работу, что требует человеческого тепла, умения вести переговоры, находить подход к людям. Он знал, как уговорить трудового профсоюза. Мансур плавал в верхах, знал, как убедить министра в необходимости инвестиций, обладал влиянием на государственных личностей, определяющих оборонные контракты. Фарух мог легко успокоить испуганного поставщика или улыбнуться клиенту, пожелавшего уже переметнуться к конкурентам.

– Я вроде бы все посчитал, продумал. – Обратился Мансур к брату. – Не пойму почему наш заказчик Байкени сомневается, словно у него в кармане другие подрядчики.

– Бизнес – это не цифры, Мансур! – говорил Фарух, когда они вместе осматривали новую фабрику в Лахоре. – Это люди. И если ты умеешь их чувствовать, деньги придут сами.

Именно Фарух занимался отношениями с партнёрами, организацией благотворительных мероприятий, участвовал в общественной жизни. Он умел быть и капиталистом, и филантропом одновременно. Больше всего он любил дом. Свою жену Элиду и сына Нагиба.

Амина Рияд, жена Мансура и мать Халида, была женщиной исключительной красоты и силы характера. Дочь известного кашмирского поэта и правнучка одного из последних судей Британской Индии, она сочетала в себе светское образование. Несмотря на успешное обучение в Сорбонне, обладала глубокой религиозностью.

Каждую пятницу в особняке Риядов собирались женщины из бедных кварталов – Амина организовывала бесплатные медицинские осмотры, раздавала одежду и продукты, обучала девушек основам шитья и рукоделия. Она не просто помогала – она меняла жизни. В обществе её знали как «леди с золотыми руками». За этой маской светской львицы скрывалась женщина, которая каждый день боролась с внутренними демонами.

– Я не могу изменить прошлое, но могу сделать будущее лучше для других. – Говорила она, когда ей предлагали прекратить благотворительную деятельность.

Для Халида она была опорой, матерью, защитницей и первым учителем. Он знал, что, какой бы бурей ни встряхнула его жизнь, мама всегда найдёт слова, чтобы унять боль.

Халид был ребёнком, рождённым под счастливой звездой. Умный, добрый, с живым умом и смелым сердцем, он с ранних лет показывал, что будет достойным продолжателем дела семьи. Его воспитывали в духе традиций, но не ограничивали свободу мысли. С самого детства он был неразлучен с двоюродным братом Нагибом. Они росли вместе, как настоящие братья. Их игры были полны воображения и драматизма – деревянные мечи, песочные крепости, схватки на крыше дома.

Семью Риядов объединяло нечто большее, чем родственные связи. Это была история успеха, боли, верности и предательства. Мансур – основатель империи, Фарух – её душа, Амина – совесть, Халид – надежда на светлое будущее. В Нагибе, своем племяннике, Амина рано распознала тень, способной угрожать всему. Женщина поделилась своими сомнениями с мужем, но Мансур не придал внимания женскому чутью.

Только Амина видела в мальчиках, в Халиде и Нагибе, разницу. Они были как одно дерево, выросшее из одного корня, но давшее разные плоды. Кто-то станет опорой, кто-то – угрозой, кто-то – светом, кто-то – тьмой. Так хотелось предостеречь Мансура, но тот видел в детях свое и брата отражение. Возможно, женщина обладала даром предвидения, но не культивировала его в себе.

Однажды настал мрачный день, перевернувший всю остальную жизнь семьи. Дождь хлестал по крышам с такой яростью, будто небо само решило испытать терпение людей. Вода стекала по бетонным плитам, превращая улицы в мутные реки, где каждый шаг грозил поскользнуться и провалиться в лужу глубиной чуть ли не до колена. Мансур Рияд стоял под козырьком особняка, застегивая плащ – дорогой, темно—серый, с кожаными вставками на плечах. Он всегда предпочитал практичность, даже в одежде. Его лицо было напряжённым, глаза – как два острых ножа, вглядывались в серую даль, словно уже предчувствовали что-то недоброе. Внезапно из-за поворота показалась машина. Серебристый «Роллс-Ройс» ослепительно блеснул фарами сквозь водяную завесу. Машина остановилась у парадного входа, и дверца распахнулась с характерным щелчком.

– Садись, брат! – Выкрикнул Фарух, его голос звучал так, будто он только что выиграл миллион. – Дом почти готов. Ты должен увидеть мраморные колонны в холле – точь—в—точь как в нашем дворце в Лахоре! – Звенел в радостном возбуждении голос Фаруха, истинного романтика, мечтателя, представлявшего жизнь вечной стройкой, что можно оформить по своему вкусу.

Мансур улыбнулся, хотя внутри его мысли были заняты совсем другим. Он решил, завод и контракт с правительством на большую партию стали подождет. Сейчас он решил отвлечься. Позволить Фаруху излить на него радость. Хотелось просто немного семейной близости, пусть даже она выражалась в поездке к новому дому. Он сделал шаг к машине, когда вдруг услышал топот ног и неразборчивые выкрики. По двору, запыхавшись, бежал курьер – молодой парень в промокшей рубашке и мокрых брюках. Глаза у него были полны страха.

– Хазрат! – Прокричал курьер снова. На заводе авария – лопнула труба на установке!

Мансур резко обернулся. Он еще не осознал, что произошло, но его лицо уже потемнело, как туча перед грозой. Он прищурился, пытаясь понять, шутка ли это или реальная угроза?

– Как это произошло? – Тихо спросил Мансур, успокаивая себя, чтобы не допустить паники. Где был управляющий? Кто отвечает за последствия?

– Я не знаю, хазрат. Меня направили из заводоуправления. – Пытался объяснить молодой человек. – Всё произошло внезапно. Пар выплеснулся на весь цех. Управляющий и спасатели уже на месте.

– Прости, Фарух, ты слышал слова курьера. – Мансур сжал руку брата, как бы прощаясь. – Мне нужно срочно на завод. Поезжай один, я присоединюсь позже.

– Не переживай! Завтра покажу тебе всё! – Брат попробовал улыбнуться, но в его голосе уже проскользнули нотки разочарования. Фарух вздохнул, но кивнул. Он слишком хорошо знал, что когда завод в опасности, Мансур не станет тратить время на праздные прогулки

Машина тронулась с места, исчезая в дождливом тумане. Мансур смотрел ей вслед, чувствуя странное беспокойство. Он поправил воротник плаща и направился к служебному выходу, где его уже ждал водитель.

Мало кто знал, что в тот вечер за каждым шагом Мансура и его брата следили чужие глаза. В доме напротив, за занавешенным окном второго этажа, двое мужчин наблюдали через бинокль.

– Пока они вместе, нам ничего не сделать. – Назидательно и уверенно выговаривал старший мужчина, отличающийся высоким ростом, седыми волосами на голове и шрамом. Мы сможем победить, если разлучим братьев.

– Что делать, если Мансур не поедет? – Спросил второй, более молодой мужчина, с нервным взглядом и судорожно подрагивающей рукой. Для нас отличный вариант разделаться с обоими Риядами.

– Поедет. Он же хочет видеть новый дом брата. Мы знаем его слабость – гордыня. Фарух хочет показать всем, какой великолепный особняк построил и в первую очередь старшему брату. Даже если убрать одного из их клана, мы уже одержим победу.

– Твой человек всегда на связи? – Спросил молодой, нервно дернув шеей.

– Все продумано, не стоит беспокоиться. – Человек со шрамом разговаривал неторопливо.

– Что будет дальше? – Второй поправил прическу и затравлено посмотрел на старшего.

– Отдам приказ и этим мы ударим. У нас всё подготовлено. – Седой ухмыльнулся, представляя последствия. – Грузовик с песком, тормоза… Они откажут в нужный момент. И никто не заподозрит ничего. Просто несчастный случай.

– А Мансур? Он же тоже должен быть в машине. – С наблюдательной точки было видно, старший из Риядов не сел в машину Фаруха.

– Мансур – наша главная цель, но сегодня ему повезло. – Объяснил седой. – Завтра мы найдём способ закончить начатое.

Мансур тем временем уже был на заводе. Авария действительно оказалась серьёзной. Труба высокого давления лопнула, пар ошпарил двоих рабочих, оборудование вышло из строя. Инженеры метались как муравьи, пытаясь оценить ущерб.

– Что случилось? – Спросил Мансур у старшего механика, прибыв на завод.

– Неизвестно, хазрат. Проверяем систему. – Развел руками механик. – Возможно, коррозия. Срок службы ещё не истёк. Это странно, но мои люди еще разбираются.

Мансур нахмурился. Что-то не складывалось. Обычная коррозия не могла так быстро вывести из строя такую прочную конструкцию. Он пообещал себе разобраться, но мысли невольно возвращались к Фаруху. Он прошел в кабинет начальника цеха и попросил соединить его с Фарухом.

– Связь с братом есть? – Спросил Рияд у секретаря.

– Он не отвечает. – Реакция секретаря была быстрой. – По вашим словам, Фарух уже должен был доехать до дома. Может он не слышит звонка телефона?

– Позвони ему снова. Немедленно. – Потребовал Мансур.

Но телефон молчал. Только треск в трубке да далёкий гром снаружи. Мансур начал нервничать. Не впервой, конечно, терять связь в горах, но сегодня почему—то тревога сидела внутри, как заноза. Прошло около часа. Когда он уже собирался уходить, вбежал охранник, задыхаясь от бега.

– Хазрат! Только что мы засекли сообщение на полицейской волне. – Смог выговорить охранник. – Автомобиль вашего брата… Он разбился на горном серпантине! Врезался в грузовик с песком!

– Говори подробно. – Мансур замер. Время будто остановилось. Он не сразу понял, что говорит охранник. – Где? Как? Он жив?

– Пока неизвестно. По разговорам полиции к месту прибыл дорожный патруль. – Охранник сообщил все, что услышал. – Они говорят, тормоза отказали. Машина вдребезги.

Мансур схватил пальто и выбежал на улицу. За ним последовал водитель. В голове мелькали тысячи картин: Фарух, смеющийся, машущий рукой из окна «Роллс-Ройса», его слова: "Завтра покажу тебе всё!". На месте аварии было сумрачно и страшно. Полиция оцепила участок. Дождь усиливался.

Горная дорога, известная своими крутыми поворотами и скользким покрытием, превратилась в смертельную ловушку. Два полицейских автомобиля двигались медленно, фары освещали лишь несколько метров вперёд. За рулём одного из них сидел старший инспектор Мехмед Хан, опытный полицейский с тридцатью годами службы на дорогах.

– Такого дождя я не видел давно, – сказал он напарнику, который внимательно следил за обочиной. – Если кто-то неосторожно свернёт с дороги…

– Или если тормоза откажут, – добавил второй.

– Это вообще худший вариант. Особенно здесь.

– Гражданин сообщил о столкновении на горном серпантине. Возможен серьёзный инцидент. Нужна помощь. – Через десять минут их вызвал дежурный по радиоканалу.

– Понял. – Ответил Хан. – Выдвигаемся.

Когда они прибыли на место, картина была ужасной. Серебристый "Роллс-Ройс" лежал в кювете, часть корпуса смята, как бумага. Рядом стоял грузовик с песком, его передняя часть сильно повреждена.

– Боже мой… – выдохнул Мехмед, выбираясь из полицейского автомобиля. – Вызовите скорую! Немедленно!

Пока один из полицейских связывался с больницей, Мехмед осмотрел место происшествия. Следов торможения почти не было. Это настораживало.

– Скорее всего, отказ тормозов, – сказал он напарнику. – Машина не успела затормозить и врезалась в грузовик.

– Но почему именно здесь? В этом месте обычно все водители снижают скорость.

– Если тормоза отказали, неважно, где ты находишься. Ты просто летишь, как пуля.

Скорая приехала через двадцать минут. Медики вытащили мертвого водителя «Роллс-Ройс» – человека без сознания, с множественными травмами. Первого пассажира, Фаруха, тоже достали. Его состояние было крайне тяжёлым. Вторым пассажиром была молодая женщина с еле осязаемым пульсом и без других признаков. Грузовик же был пуст, кроме водителя, который отделался лёгкими ушибами.

– Вы должны спасти их, – сказал Мехмед медикам. – Это важные люди.

Через час оба пострадавших были доставлены в больницу имени Джинны. Один из врачей вышел к полиции через полчаса.

– Один скончался по пути. Второй находится в реанимации. Шансов мало.

Мехмед закрыл глаза. Он знал, что этот день войдёт в историю Карачи как день трагедии. После осмотра места аварии и сбора всех необходимых улик, полиция начала подготовку к эвакуации автомобилей. Специальный кран аккуратно поднял разбитый «Роллс-Ройс» с земли. Металл скрипел, фары, которые ещё недавно светили ярко, теперь были потухшими глазами судьбы.

– Соберите всё, что может быть важно! – Приказал Мехмед. – Это не банальная авария. Что-то здесь нечисто.

Один из экспертов осмотрел тормозную систему грузовика. Устройство было повреждено, но специалист заметил одну странную деталь.

– Смотри, тормозной шланг перерезан. – Уверенно заметил второй эксперт. – Не сломан, не порван. Именно перерезан.

– Ты хочешь сказать это сделано преднамеренно. – Спросил первый эксперт.

– Я говорю, что это не случайность. – Сомнений у второго эксперта не осталось. – Это кто-то организовал.

Что произошло? – Мансур подошёл к офицеру полиции, осматривающего место происшествия.

– Отказ тормозов. Чистая техника, но проверка покажет больше. – Полицейский напрягся. – Ваш брат… его доставили в больницу. Состояние тяжёлое.

– Я хочу видеть его немедленно. – Прокричал Мансур

– Его, наверное, еще не стабилизировали. – Пробормотал полицейский и назвал больницу. – Не уверен, что врачи вас пустят.

Мансур стоял, как каменный столб. Внутри его душа кричала, но лицо оставалось бесстрастным. Он посмотрел на грузовик, потом на дорогу, на следы торможения – их почти не было. Что-то здесь было не так.

– Вы проверите тормозную систему? – Спросил Рияд офицера.

– Конечно. – Полицейский был скуп на слова. – Это стандартная процедура.

– Я хочу, чтобы экспертизу проводили мои люди. – Попросил Мансур. Либо независимые специалисты.

– Это не в ваших полномочиях, хазрат. – Удивился напору полицейский. – Мы должны следовать протоколу.

– Тогда я сам займусь расследованием, потому что я не верю в совпадения. – Принял решение Рияд.

Мансур больше не мог оставаться на месте аварии, отъезжая в сторону больницы, у него перед глазами стояла разбитая искореженная машина, остатки металла и крови на асфальте. Сознание старшего Рияда охватывал страх, броня внутри треснула, на протяжении всего пути он не смог вымолвить ни слова. Когда водитель парковал его машину возле больницы, Мансур отказывался слушать внутренний голос, шептавший страшную новость.

В больнице Мансур провёл всю ночь. Фарух был без сознания. Перелом черепа, внутренние кровотечения, множественные переломы. Врачи делали всё возможное, но прогнозы были неутешительными. Утром Фарух скончался.

– Фарух скончался. Мы сделали всё возможное. – Сообщил невзрачный доктор с уставшими глазами.

Без прощальных слов, без объятий. Только пустая боль в груди Мансура.

Он сидел рядом с телом брата, держа его холодную руку, и думал: «Почему ты? Почему не я?».

– Прости меня, Фарух… Повторял Мансур. – Я должен был поехать с тобой.

Голос его дрожал, но он осознал, останавливаться нельзя. Кто-то хотел убрать его, но вместо этого погиб его брат. И теперь Мансур будет искать правду. До последнего вздоха. Слез у главы рода не было. Мансур не плакал, но руками нервно теребил платок, что вытащил из кармана.

В больничном коридоре Рияд сел на скамью и закрыл лицо руками и издал какой-то непостижимый звук. Склонив голову к коленям, чувствовал внутри его души разрывалась боль, невозможную описать словами. Рядом кто-то выл в своем неконтролируемом горе. Осмотревшись по сторонам, Мансур понял, этот вой исходит от него самого из-за утраты любимого брата.

– Это не авария, – прошептал Рияд. – Это не случайность.

– Не переживай! Завтра покажу тебе всё! – Он вспомнил последние слова Фаруха, ставшие последними.

Мансур Рияд не верил в случайности. Особенно, когда речь шла о смерти его брата Фаруха и его жены. Гибель в аварии, отказ тормозов, отсутствие следов экстренного торможения – всё это указывало на одно. Это был не несчастный случай. Это было убийство. Только никто не хотел видеть правду. Мансур был не из тех, кто сдаётся. Он начал своё расследование. Не через полицию, не через суды – он знал, что там его ждут только пустые обещания и формальности. Он пошёл другим путём.

Он нанял частного детектива – Али Хусейна, человека с репутацией лучшего следователя в Карачи. Бывший офицер полиции, высланный из службы за чрезмерное усердие и нежелание поддаваться на давление сверху. У него были связи, опыт и главное – желание докопаться до сути, даже если это грозило ему головой.

– Я заплачу тебе столько, сколько потребуется. – Сказал детективу Мансур, глядя прямо в глаза. – Ты найдёшь того, кто убил моего брата. И ты сделаешь это быстро.

Али кивнул, осознавая, перед ним не просто богатый клиент. Перед ним человек, разорванный болью, но готовый на всё ради справедливости. Детектив начал с осмотра места аварии. Он лично осмотрел дорогу, где произошло столкновение, проверил показания свидетелей, допросил водителя грузовика. Потом обратился к экспертам, которые проводили осмотр машин после ДТП. Везде он искал хоть намёк на заговор.

– Тормоза у "Роллс-Ройса" действительно вышли из строя. Через неделю Али сообщил первые результаты. – Специалист заметил следы механического повреждения – тормозной шланг был перерезан.

– Кто мог это сделать? – Мансур внимательно слушал, но не удивился.

– Неизвестно. Машина стояла в гараже семьи. – Развел руками Али. – Доступ был у нескольких человек – механиков, охранников… Кто-то воспользовался этим. Я постараюсь вычислить этого человека.

Следующие месяцы Али работал как одержимый. Он проверил каждого, кто так или иначе имел отношение к автомобилю Фаруха. Беседовал с механиками, просматривал записи камер (их было мало), взял образцы с тормозной системы и отправил их на экспертизу в Лахор. Чем больше детектив копал, тем меньше находил. Ни одного конкретного имени. Ни одного явного мотива. Ни одной улики, которая могла бы привести к реальному преступнику.

В какой-то момент один из информаторов дал ему имя – крупный бизнесмен, конкурент Мансура, который давно хотел выбить семью Риядов из большого дела. Али приехал к нему домой, поговорил с его водителем, охранниками… Но доказательств не нашлось. Только слухи.

– Если они и замешаны, то это очень осторожные люди. – Рассказал детектив Мансуру. – Такие персоны не оставляют следов. Никаких связей. Как будто всё спланировано идеально.

В последствии он потратил почти полгода на поиски виновного, так как не верил в несчастный случай. За это время Мансур выплатил разным людям сотни тысяч рупий. На детектива, на экспертов, на взятки, на дополнительные расследования. Он проверил каждую ниточку, каждый возможный след, но всё было напрасно. Никаких новых данных. Никаких свидетелей. Никакой справедливости.

– Прости меня, Фарух! – Прошептал Мансур однажды вечером, рассматривая фотографию брата. – Я не смог найти того, кто тебя убил.

Он чувствовал себя беспомощным. Впервые за всю жизнь. Он мог купить любую фабрику, любого министра, любого журналиста, а правду купить не смог. Не мог отыскать пути к справедливости. Али Хусейн, закончив дело, принёс ему отчёт – толстую папку с записями, фотографиями, выводами.

– Я сделал всё, что мог. – Детектив печально склонил голову. – Этого недостаточно. Они слишком умны. Или слишком влиятельны.

– Спасибо, Али. – Мансур долго смотрел на него, потом закрыл папку и положил её в ящик стола. – Ты получил то, что тебе причитается.

– А вы? Что теперь будете делать? – Беспокоился детектив.

– **Я не знаю, но сдаваться я не намерен. – Рияд указал, что его ждут другие дела. – В этом деле нужно научиться быть терпеливым и ждать. Мои враги когда-нибудь ошибутся, вот тогда я и отвечу.

Расследование Мансура не дало результатов. Все усилия, деньги, время – всё ушло впустую. Он так и не узнал, кто именно организовал аварию. Не нашёл ни одного доказательства против своих тайных врагов. Он приказал себе набраться терпения, ведь враги существуют. Значит однажды они снова дадут о себе знать. Все эти месяцы безрезультатных поисков произошли позже. Мансур заставил закостенеть собственным моральным страданиям. Придя в себя после потрясения от увиденного на месте аварии, он осознал главное – необходимо взять под опеку племянника Нагиба.


***


Машина Мансура резко, с визгом тормозов, остановилась у ворот школы, подняв облако рыжей осенней пыли. Он вышел, и его высокая, мрачная фигура в идеально отутюженном черном костюме казалась чужеродным элементом в этом наполненном беззаботным гомоном пространстве. Он всегда ненавидел эти места, – промелькнуло у него в голове, – эти храмы наивных надежд, где детей готовят к жизни, хотя на самом деле она всегда оказывается коварнее и жестче любых учебников. Не глядя по сторонам, он тяжелой, уверенной поступью прошел по длинному, пропахшему хлоркой и старыми партами коридору и без стука вошел в кабинет директора. Несколько тихих, отточенных фраз, произнесенных низким, не терпящим возражений голосом.

– Мне нужно забрать Нагиба Рияда немедленно, – в его интонации не было вопроса, это был приказ. Лицо директора, человека, привыкшего к своему авторитету, побледнело. Он что-то пробормотал о правилах, учебном процессе, но встретившийся со взглядом Мансура, мгновенно смолк и лишь суетливо закивал.

– Конечно, я провожу вас сам. – Директор школы выглядел испуганным, но постарался гордо поднять голову. – Следуйте за мной.

Десятилетний Нагиб сидел на уроке математики, погруженный в привычную, почти медитативную тишину. Он любил эти минуты сосредоточенности, где царил только чистый разум, а каждое уравнение было маленьким сражением с хаосом, где можно было выиграть с помощью логики и правил. Он был странным ребенком. Так иногда думал учитель, так как был слишком тихим, слишком взрослым для своих лет, будто уже тогда носил в себе какую—то важную и недетскую тайну. Внезапно дверь в класс с громким стуком распахнулась. На пороге замер директор, а за его спиной – та самая мрачная тень, которая уже успела поселить смутную тревогу в сердце мальчика.

Директор, избегая глаз учителя, прошел прямо к парте Нагиба. Его лицо было маской из вежливости и ужаса.

– Нагиб, собери вещи, пожалуйста. За тобой пришли. – Директорский голос сорвался на шепот, он пытался быть мягким, но получалось только испуганно.

– Извините, господин Аббас, но у нас урок. Что случилось? – Учитель математики, молодой мужчина с добрым и строгим лицом, сделал шаг вперед.

Директор лишь резко, почти отчаянно мотнул головой, и его взгляд, полный немой мольбы, мгновенно закрыл учителю рот. В классе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь сдвиганием парт и сдержанными перешептываниями. «С ним что-то случилось?» «Кто этот дядя? Похож на бандита из сериала…» «Наверное, его отец снова за границу уезжает, вот и приехал попрощаться с помпой», – пронеслось в головах у одноклассников.

Нагиб, уже не слышавший этого шепота, понимал: все гораздо хуже. Этот визит пахнет не отпуском, а бедой. Его сердце, прежде бившееся ровно в такт решению задач, теперь бешено колотилось, предчувствуя крах. Мальчик медленно, будто в воде, стал складывать вещи в портфель. Руки не слушались, пальцы стали ватными и непослушными.

– Главное – не показать страх, – твердил он про себя, – главное – держаться.

Когда он вышел в пустынный, прохладный холл, Мансур стоял там, неподвижный, как скала. Его лицо было высечено из камня, но глаза… Взгляд взрослого человека, который несет в себе смерть, – с ужасом подумал Нагиб. Именно так должны выглядеть люди, приносящие самые страшные вести.

Мансур молча положил тяжелую, большую ладонь на плечо мальчика. В этом жесте была не просто тяжесть, в нем была вся неподъемная громада случившегося.

– Поехали! – Только и сказал он, и его голос прозвучал хрипло и устало.

В машине царила гнетущая тишина, разрываемая лишь стуком дождя по стеклу, начавшегося, как только автомобиль выехал на шоссе. Так сама природа отбивала такт для вселенской скорби. Нагиб не выдержал.

– Дядя Мансур? Что случилось? Папа? Мама? – Собственный голос показался Нагибу тонким и чужим.

Мансур сжал пальцами руль так, что костяшки побелели. Он смотрел прямо на дорогу, но видел, кажется, что-то совсем иное.

– Нагиб…твой отец… и твоя мама… – Брат отца замолчал, подбирая слова, может их не существовало на свете, чтобы смягчить удар. – Они были сегодня в дороге. Твоих родителей больше нет с нами. Они ушли к Аллаху. – Мансур произнес это тихо, сдавленно, будто каждое слово ранило его изнутри. – Отныне ты остаешься со мной. Я отвечаю за тебя.

Мир Нагиба рухнул в одночасье. Звуки машин за окном, шум дождя – все смешалось в какофонию нереальности. “Не может быть. Это ошибка. Сон. Сейчас я проснусь, а мама разбудит меня в школу. “ Лихорадочно метались мысли мальчика. Каменное лицо дяди и та боль, что стояла в его глазах, стали страшной реальностью.

– Как? – Выдохнул он, чувствуя, как горло сдавил спазм, а глаза застилают предательские слезы. – Как это произошло?

– Авария на загородной трассе. Их машина столкнулась с фургоном. – Ответы Мансура были краткими, рублеными, будто он отбивал их молотом. – Сказали, тормоза отказали.

– Полиция? Что говорят? – Мальчик цеплялся за тающую надежду, как утопающий за соломинку, пытаясь вернуть хоть каплю контроля над ситуацией. Мансур резко повернул к нему голову, в его глазах впервые вспыхнул не холод, а огонь.

– Полиция говорит— несчастный случай, я не верю и не хочу верить в такие случайности. – Мансур почти прошипел эти слова, и в них сквозила такая лютая уверенность, что Нагибу стало холодно. – Сейчас это не важно. Сейчас важен ты. А с врагами? – О снова уставился на дорогу, и его лицо окаменело, – …с врагами я разберусь позднее сам.

В тот вечер величественный дом Риядов, всегда похожий на сияющий золотой дворец, впервые за многие годы погрузился во мрак. Обычно с наступлением сумерек под его просторным куполом зажигались массивные лампы, отбрасывая на резные стены теплый, живой свет, в котором танцевали блики от замысловатых узоров мушарабии. Окна, словно дружелюбные глаза, сияли радушным светом, говоря всем вокруг о благополучии, тепле и семейном уюте, что царили внутри. Но в этот вечер окна были темными, слепыми и пустыми. Казалось, сам дом затаил дыхание, погрузившись в траур, что тяжелым саваном накрыл его стены. Он не просто стоял в темноте – он оплакивал, его молчание было громче любого плача, а его темнота была пронзительнее самых ярких огней. Камни, помнившие столько детского смеха и радостных голосов, теперь хранили лишь гнетущую тишину.

На пороге этого внезапно осиротевшего дома Нагиба встретила Амина, жена Мансура. Ее фигура в простом темном платье казалась хрупкой в полумраке высокого арочного проема, но в ее осанке читалась несгибаемая внутренняя сила. Ее лицо, обычно озаренное мягкой, лучистой улыбкой, сейчас было бледным и застывшим, но в его чертах не было и тени отчуждения или холодности. Это было лицо человека, познавшего горе и готового стать опорой для другого. Ее глаза, красные и припухшие от бесслезных, выжигающих душу слез, светились таким бездонным состраданием.

Нагибу, несмотря на весь ужас происходящего, на мгновение показалось, будто он увидел отсвет материнской любви. Она не стала говорить пустых, заученных слов утешения. Вместо этого она просто раскрыла объятия и крепко, почти отчаянно, прижала его к себе, как самого родного человека. Ее пальцы вцепились в ткань его школьной курточки, а губы коснулись его виска, и он почувствовал исходящее от нее тепло.

– Теперь ты наш сын. – Ласково прошептала Амина, ее голос, тихий и сдавленный, был наполнен такой железной решимостью, что в ее правдивости нельзя было усомниться. – Слышишь меня, Нагиб? Ты часть этой семьи. Ты мой мальчик, никогда, слышишь, никогда больше не будешь один. Мы всегда будем рядом. Мы твоя крепость.

Рядом, прижавшись к косяку двери, стоял семилетний Халид. Его большие, темные глаза, обычно сиявшие озорным огоньком, сейчас были округлены от не до конца осознанного, но глубоко прочувствованного волнения. Он видел слезы матери и каменное лицо отца, и детское сердце сжималось от смутной тревоги.

Он не до конца понимал слова «авария» и «смерть», но он прекрасно понимал язык печали, на котором сейчас говорил весь мир вокруг него. В его маленькой руке была зажата его самая ценная сокровищница – деревянный конь по имени Зайтун, вырезанный с удивительным искусством, с настоящей гривой из черных ниток. Халид недолго колебался, внутренняя борьба между детской жаждой оставить игрушку при себе и внезапно проснувшимся чувством взрослой ответственности была написана на его лице. Сделав шаг вперед, он робко, почти благоговейно, протянул коня Нагибу.

– Не грусти, пожалуйста. – Сказал он, и его голосок, чистый и звонкий, прозвучал как камертон в гнетущей тишине холла. – Вот, держи Зайтуна. Он будет тебя защищать. Мы теперь с тобой братья, навсегда. И братья делятся всем.

Нагиб механически взял предложенную игрушку. Гладкое, отполированное детскими ладонями дерево ощущалось чужим и бессмысленным в его руке. Он не смог улыбнуться в ответ на жест мальчика, не смог найти в себе сил даже на слабую гримасу благодарности. Вся его душа была парализована всепоглощающей болью. Он лишь кивнул, коротко и сухо, сжав деревянного коня в ладони так сильно, что сучки впились в кожу.

В этом сжатии была не благодарность, а отчаянная попытка ухватиться за что-то реальное, материальное, что могло бы хоть на секунду удержать его от падения в черную, зияющую бездну отчаяния, что разверзлась у его ног. Эта маленькая фигурка была его якорем в мире, который в одночасье потерял все свои краски, смыслы и опоры.

Воспоминания, острые и яркие, как осколки стекла, вонзались в сознание Нагиба, контрастируя с мраком настоящего. Внутренний двор дома Риядов с его знаменитым фонтаном в андалузском стиле был когда-то средоточием их с Халидом вселенной. Белоснежный мрамор, даже в летний зной, оставался прохладным и сиял под лучами солнца, а вода в фонтане не просто журчала – она пела свою вечную, умиротворяющую песню, похожую на колыбельную, знакомую им обоим с колыбели. Они, два мальчика, разница между которыми составляла всего одиннадцать месяцев, были не просто братьями – они были двумя половинками одного целого, неразлучными тенями. Их беззаботный, звонкий смех, словно перезвон хрустальных колокольчиков, разносился под сводами мраморных галерей, отражаясь эхом от древних стен.

Их любимой игрой был «джихад» – наивная, детская версия великих сражений, где длинные пальмовые ветви, подобранные в саду, мгновенно превращались в зазубренные клинки легендарных воинов, а сложенные из влажного песка замки у кромки бассейна становились неприступными цитаделями, которые нужно было отстоять или, наоборот, штурмом взять.

– Я Абдуррахман ад—Дахиль, и я завоюю всю Андалусию! – кричал Халид, взмахивая своим «мечом» и с грохотом опрокидывая песчаную башню.

– А я твой визирь, и я уже подсчитал все твои будущие богатства! – парировал Нагиб, уворачиваясь от атаки и с хитрым прищуром доедая украдкой припасенный кусок сладкой халвы.

Их войну внезапно прервал голос, мощный и властный, который разносился по дворику, подобно раскату грома среди абсолютно ясного неба.

– Халид! Нагиб! Немедленно ко мне! – Властно прогремели слова по дому.

Это был голос Мансура Рияда, главы семьи, человека, чье слово было законом не только в этих стенах, но и далеко за их пределами. Два мальчика, испачканные песком и липкие от сладостей, мгновенно оторвались от своего занятия. Халид, высокий и стройный для своего возраста, с широко распахнутыми, чистыми глазами, полными неподдельного любопытства и обожания к отцу, тут же бросился к нему, сметая все на своем пути. Нагиб, всегда более коренастый, осмотрительный и хитрый, не спешил. Он следовал за двоюродным братом не торопясь, стараясь незаметно схватил последний кусочек халвы и, засунув в рот, стер следы пиршества с уголков рта.

Мансур окинул их суровым, испепеляющим взглядом, его глаза задержались на разорванных в клочья рубахах и испачканных песком штанах.

– Опять воевали? – Спросил он, и в его голосе звучала не столько строгость, сколько усталая покорность судьбе. – Вы превратите весь дворец в руины раньше, чем вражеская армия.

– Это не война, отец, это самые настоящие тренировки! – Поспешно оправдался Халид, с энтузиазмом вытирая испачканные в песке ладони о дорогие брюки. – Я должен быть сильным и смелым! Когда-нибудь я буду спасать людей, как доктор Ахмед, который вылечил мою руку!

Его глаза горели искренней мечтой, в них не было ни капли лукавства или сомнения. Мансур перевел взгляд на Нагиба, ожидая его ответа. Тот выдержал паузу, слегка поднял подбородок и ответил с вызывающей, мальчишеской бравадой, подмигнул.

– А я буду зарабатывать огромные деньги, как ты, дядя. – Нагиб горделиво посмотрел на брата. – Очень огромные. Чтобы хватило на сто таких дворцов и тысячу самых быстрых скакунов!

Мансур усмехнулся уголком рта, и на мгновение суровые складки на его лице разгладились. Но почти сразу же, еще до того, как улыбка успела коснуться его глаз, в их глубине мелькнула быстрая, как тень от пролетающей птицы, тень. Глубокая, тяжелая и знающая. Он смотрел на двух этих мальчиков – одного, рвущегося спасать, и другого, жаждущего покорять и зарабатывать, – и знал то, что было сокрыто от них самих. Он знал с непреложной уверенностью, продиктованной роком: судьба распорядится так, что один из них продолжит его дело, станет наследником его империи и хранителем его имени. А другой, столь же любимый и родной, неизбежно предаст. И этот день, день страшного выбора, неумолимо приближается.

Прошло несколько недель с момента той страшной трагедии, что расколола жизнь Нагиба на «до» и «после». Календарные листы отсчитывали дни с безжалостной механистичностью, не обращая внимания на то, что для мальчика время застыло, превратившись в густую, тягучую субстанцию боли. Он по-прежнему физически находился в роскошном доме Риядов, в его стенах, дышащих благополучием и историей, но он был здесь призраком, тенью того резвого, хитрого и бойкого мальчишки, который когда-то бегал здесь, мечтая о богатствах. Дом предоставил ему кров, пищу, новую, дорогую одежду, сменившую школьную форму, – все, что можно было купить за деньги. Но он не мог дать ему самого главного – ощущения дома.

Он стал другим, и эта перемена была видна невооруженным глазом. Его смех, некогда такой заразительный и беззаботный, что эхом разносился под сводами галерей, теперь если и появлялся, то был коротким, сухим, деланным звуком, мгновенно обрывающимся, словно ему было стыдно за эту секундную слабость. Его глаза, всегда такие живые, полные озорного огонька и любопытства, теперь потухли и ушли глубоко внутрь, скрываясь под тяжелыми веками. Он стал постоянно задумчивым, погруженным в себя, а его натура, всегда общительная, теперь сменилась глубокой, почти непроницаемой замкнутостью. Он стал мастером по отступлению, по поиску тихих, заброшенных углов, где никто не мог нарушить его одиночество.

Его любимым убежищем стал дальний угол сада, заросший диким жасмином и кипарисами, куда даже садовники заглядывали нечасто. Там, скрытый от всех любопытных глаз, под сенью плакучей ивы, чьи ветви, словно зеленые струи, касались земли, он позволял себе то, чего не позволял внутри дома, – он плакал. Тихо, беззвучно, до исступления, до боли в горле, пока глаза не опухали и не начинали слезиться от малейшего ветерка. Он плакал о родителях, о своем разрушенном мире, о кровати в своей комнате, о запахе маминых духов и о смехе отца. В эти минуты он был не наследником могущественного клана, не гостем в роскошном дворце, а просто маленьким, смертельно раненым мальчиком, который не понимал, как жить дальше.

Халид, с его чистой, детской и непосредственной душой, всеми силами пытался пробиться через эту стену горя. Он был как солнечный зайчик, без устали прыгающий вокруг темной тучи, пытаясь ее развеять. Он звал Нагиба играть, предлагал свои самые ценные игрушки, пытался вовлечь в разговоры о новых видеоиграх или скакунах. Но с каждым разом он все острее чувствовал, что между ними возникла невидимая, но непреодолимая преграда. Иногда он ловил на себе взгляд Нагиба, и от него становилось холодно. В том взгляде читалась не дружба и не братская привязанность, а какая—то странная, горькая зависть, смешанная с глубокой, непонятной Халиду обидой. Это был взгляд человека, который смотрит на того, у кого есть все, с позиции того, у кого отняли абсолютно всё.

Однажды они сидели у их общего, такого любимого когда-то фонтана. Вода журчала свою вечную, беззаботную песню, но теперь ее звук не веселил, а лишь подчеркивал глубину молчания между ними. Халид, не выдержав этой тягостной паузы, снова попытался заговорить, о чем—то пустяковом. Нагиб сидел, сгорбившись, бросая в воду камешки.

– Ты не понимаешь, Халид! – Вдруг прозвучал его голос, тихий, плоский, лишенный каких—либо интонаций. Он прервал поток слов брата, словно острым ножом. – Ты не понимаешь и никогда не поймешь. У тебя есть заботливая мама, целующая тебя на ночь, сильный отец, чью руку можешь потрогать, чтобы убедиться, что он настоящий. У тебя есть эта уверенность, этот фундамент под ногами. А у меня… Он замолчал, сглотнув ком в горле. – У меня ничего не осталось. Вообще ничего. Только пустота.

Халид, искренне озадаченный, посмотрел на него своими большими, ясными глазами. Для него логика была простой и неоспоримой.

– Нагиб, ты же живешь здесь, с нами! – Возразил он, и в его голосе звучала мягкая, детская укоризна. – Мы же твоя семья теперь. Мама так сказала. Папа так сказал. Мы все за тебя. Мы любим тебя.

Эти слова, сказанные с самой искренней любовью, словно раскаленная игла, вонзились в самую сердцевину боли Нагиба. Они не утешили, а, наоборот, обожгли его, заставив выплеснуть наружу всю ту горечь, что копилась в нем неделями.

– Вы не мои! – его голос внезапно сорвался на хриплый, почти истеричный шепот. – Вы – Рияды. Вы богатые, важные, у вас есть своя крепость, свои правила, своя жизнь! А я… я теперь никто. Сирота. Просто несчастный приемыш. Паразит на вашей шее, кого все обязаны жалеть из чувства долга!

Он выкрикнул эти слова, и ему сразу стало стыдно, но остановиться он уже не мог. Эти мысли, эти черви, грызущие изнутри, наконец—то вырвались наружу. Халид отшатнулся, словно от удара. Его детское лицо исказилось от смятения и боли. Он не понимал таких сложных, ядовитых категорий. Для него все было просто.

– Не говори так! Никогда так не говори! – в его голосе впервые прозвучали слезы. – Ты мой брат. Мой старший брат. И это навсегда. Ничто не может это изменить. Никто.

Нагиб не ответил. Он не смог вынести искренности в глазах Халида, этого чистого, незамутненного источника любви, который лишь оттенял его собственную черную тоску. Он лишь сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, и уставился в воду фонтана. Там, в колеблющемся, искаженном рябью отражении, ему виделось чужое лицо – изможденное, озлобленное, постаревшее на десяток лет. Лицо сироты. Лицо человека, которому не на что больше опереться и некому доверять. Он не видел в этом отражении брата Халида. Он видел одинокого волчонка, выброшенного из стаи и готового в любой момент оскалить зубы даже тем, кто протягивает ему руку.

Несколько месяцев пролетели в доме Риядов, как один долгий, туманный день, где границы между реальностью и кошмаром стерлись. Мансур, с его привычкой подмечать малейшие изменения в расстановке сил, не мог не заметить метаморфозы, происходившие с Нагибом. Мальчик, некогда погруженный в тихое, глубокое горе, словно вышел из него закаленным, но не очищенным, а искалеченным. Его скорбь, прежде тихая и уединенная, кристаллизовалась во что-то острое, колючее и целеустремленное.

Мансур начал замечать странные вещи. Внезапное затишье в коридоре за его спиной, когда он вел деловой разговор по телефону, и едва уловимое шуршание за тяжелой портьерой, которого там быть не должно. Он видел, как Нагиб, будто невзначай, замирал у полуоткрытой двери кабинета, когда там шли совещания, не играя в игрушки, а весь превратившись в слух. Мальчик стал задавать вопросы.

Слишком много вопросов. И не детских, не о игрушках или сладостях, а острых, точных, как отточенный клинок. Он интересовался структурой компании, ее доходами, партнерами и, что самое тревожное, конкурентами. Он выспрашивал у служанок и охранников, кто из гостей дома был «недругом», впитывая, как губка, каждую крупицу информации, каждую случайно оброненную фразу.

Он ищет пути дальнейшей жизни – с холодной ясностью понял Мансур. Это хорошо, что Нагиб не плачет. Тяжесть потери не сломала его – она лишь огранила его, как алмаз. Однажды вечером, когда Мансур в одиночестве разбирал бумаги в своем кабинете, погруженный в янтарный свет настольной лампы, дверь тихо приоткрылась. На пороге стоял Нагиб, без робости, извинений за вторжение. Он стоял прямо, его плечи были расправлены, а в глазах, таких взрослых и не по—детски серьезных, горел не вопрос, а требование.

– Дядя Мансур, кто убил моих родителей? – Прозвучало в тишине комнаты. Вопрос висел в воздухе, тяжелый и неизбежный, как приговор.

Мансур отложил перо. Он встретился взглядом с племянником, и в его душе разверзлась пропасть между желанием защитить этого мальчика от ужасной правды. Мансур осознавал необходимость общения, но разве этого мальчика можно уберечь сказками. Слова, отточенные и готовые, сами сорвались с его губ, как хорошо заученная, но бессмысленная мантра.

– Нагиб, я же говорил тебе. Это была трагическая авария. Случайность, которую никто не мог предвидеть.

Мальчик стоял возле двери и не отводил взгляда. В его глазах не было и тени доверия к этим словам, лишь холодная, всевидящая ясность, от которой сжималось сердце.

– Ты знаешь, что это не так!? – Парировал он, и его голос был низким и ровным, без детских ноток. – Ты сам сказал тогда, что не веришь в случайность. Почему ты продолжаешь скрывать от меня правду? Почему все вокруг молчат, как будто ничего не произошло?

Мансур откинулся в кресле, и наступившая тишина затянулась, стала густой, почти осязаемой. Он смотрел на этого юного мстителя, в чьих глазах плескалась уже не детская обида, а взрослая, неистовая жажда справедливости. Или это жажда мести? – пронеслось в голове у Мансура. Разве можно отделить одно от другого, когда речь идет о крови? Он видел в этом хрупком теле стальную волю, готовую сокрушить все на своем пути к ответу и испугался. Испугался не за себя, а за него. За ту пропасть куда он мог рухнуть, узнав слишком рано, насколько жесток и беспощаден мир за стенами этого дворца.

– Иногда, Нагиб, правда бывает опаснее самой горькой лжи. – Наконец произнес он, и каждый звук дался ему с огромным трудом. – Она – как обнаженный клинок. Тот, кто не умеет с ним обращаться, может пораниться сам или покалечить невинного. Когда ты будешь готов… когда я буду уверен, что ты сможешь нести ее тяжесть, не сломавшись, я расскажу тебе всё. Даю слово.

Нагиб лишь молча смотрел на него, и в его взгляде Мансур прочитал страшную, непоколебимую решимость. Данное слово и обещание будущего откровения его больше не устраивали. Ожидание было пыткой, а тишина – сообщницей тех, кто лишил его всего. Он не хотел ждать. Мансур убрал документы в сейф, выключил настольную лампу и сопроводил приёмного сына до его спальни, раздумывая о пути избранном Нагибом.

Тишина ночи была не абсолютной – её наполняло мерное дыхание спящего дома, скрип старых балок и далёкий вой ветра за окном. Но именно этот звук, чужеродный и острый, вонзился в сон Нагиба и вырвал его из объятий забытья. Он замер, не в силах пошевельнуться, слушая неправильный ритм, нарушивший покой усадьбы. Это были шаги. Тихие, крадущиеся, но оттого ещё более зловещие шаги в пустом коридоре. Затем – приглушённый шёпот, похожий на шипение змей, в котором нельзя было разобрать слов, но можно было почувствовать скрытую угрозу.

Сердце Нагиба ёкнуло, когда скрипнула дверь кабинета его дяди Мансура. Комната, бывшая символом порядка и безопасности, теперь принимала воров ночи. Ледяная волна страха и любопытства подняла его с постели. Босиком, затаив дыхание, он, как тень, скользнул к двери и приник к холодной стене коридора.

Луна, пробивавшаяся сквозь высокое окно, рисовала на полу бледные призрачные узоры. В этом полумраке он увидел их: две фигуры, замершие посреди комнаты. Один – высокий и костлявый, его лицо было скрыто тенями, и Нагиб не узнал в нём ни одного гостя, бывавшего в доме. Второй… Второй заставил кровь застыть в жилах. Это был Рашид, правая рука дяди, человек, улыбку которого Нагиб видел каждый день за завтраком, человек, которому Мансур доверял самые важные дела долгие годы.

– Он начинает копать слишком глубоко. – Шипел незнакомец, и его голос был похож на скрежет камня по стеклу. – Эти вопросы, эти поездки в архив… Если он сложит пазл, если узнает правду, всё рухнет. Наши планы, всё, что мы строили!

– Успокойся. Паника – наш худший враг. – Рашид, обычно такой спокойный и величавый, нервно провёл рукой по лицу. – Пока он лишь бродит вокруг да около, как слепой щенок. Он пока не представляет реальной угрозы. – Он сделал паузу, и в этой паузе повисла немая, страшная угроза. – Лишь бы его любопытство не переросло в уверенность! – Холодно продолжил Рашид, и его глаза блеснули в темноте сталью, – если он станет настоящей проблемой… мы знаем, что делать. С ним поступят так же, как и с его непокорными родителями.

Вот они тайные слова, произнесённые в безмолвной ночи. Слова, повисшие в воздухе откровенным приговором. Нагиб замер, вжавшись в стену. Казалось, сердце вырвется из груди, его громкий, предательский стук эхом отдавался в его ушах. Он не понял всех деталей, но главное было ясно как белый день: эти люди, один из которых был почти что семьёй, желали ему зла. Они что-то скрывали, что-то огромное и тёмное. И самое ужасное – они были напрямую связаны с тем, что случилось с его матерью и отцом. Это была не трагическая случайность, не нелепая авария. Это было… спланированное действие.

Нагиб не помнил, как вернулся в комнату. Ноги сами понесли его, повинуясь слепому инстинкту самосохранения. Он рухнул на кровать, дрожа всем телом, но не от холода. Снаружи доносился приглушённый ропот голосов, а потом – тихие, удаляющиеся шаги. Но теперь тишина дома казалась ему враждебной и ложной.

Сон бежал от него. Нагиб лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как рушится последний оплот его старой жизни. Он не просто потерял семью. Он стал пешкой в чужой игре. В большой, опасной, смертельной игре, правила которой ему были неизвестны, а противники оказались сильнее и коварнее, чем он мог себе представить. И в этой леденящей душу ясности родилась новая, железная решимость. Чтобы раскрыть правду, чтобы отомстить, чтобы просто выжить, ему нельзя было оставаться мальчиком. Ему предстояло стать сильнее. Сильнее обмана, сильнее предательства, сильнее страха. Сильнее их всех.

Утро, казалось, насмехалось над его страхом. Солнечный свет, игривый и беззаботный, заливал просторную столовую, переливаясь в хрустальных подвесках массивной люстры и отражаясь в отполированной до зеркального блеска поверхности длинного стола из тёмного красного дерева. Стол ломился от изобилия. В изящных серебряных блюдах дымились горячие лепёшки, в расписных фаянсовых пиалах золотился душистый мед.

В хрустальных графинах играл на солнце рубиновый гранатовый сок. Воздух был густ и сладок от ароматов свежей выпечки с корицей, кофе с кардамоном и дорогого табака – это Мансур, уже закончивший трапезу, курил свою длинную трубку, разглядывая утреннюю почту.

Но для Нагиба вся эта роскошь, вся эта показная идиллия стала ядовитой декорацией. Каждый сверкающий предмет казался ему свидетелем, каждый звук – угрозой. Звон позолоченного ножа о фарфоровую тарелку резал слух, как скрежет стали. Его взгляд скользнул по сидящему напротив Рашиду. Тот, как ни в чём не бывало, аккуратно, с помощью специальных щипцов, клал себе на тарелку кусочек сладкой, пропитанной сиропом пахлавы, украшенной фисташками. Эта картина сытого, довольного спокойствия была невыносима. Она была страшнее любой ночной угрозы.

Именно в этот момент он поймал на себе взгляд дяди. Мансур отложил в сторону газету и свою трубку, опёрся локтями о столешницу, сцепив мощные, покрытые старыми шрамами пальцы. Его пронзительные глаза, скрытые под густыми седыми бровями, утратили обычное отстранённое спокойствие. Теперь они изучали Нагиба с пристальностью алмазного бура.

Это выполнялось так, словно пытались проникнуть сквозь усталость и напускное безразличие – прямо в душу, где бушевала буря из страха, гнева и обречённости. Долгие секунды в столовой царила тягостная пауза, нарушаемая лишь мерным тиканьем массивных напольных часов в углу, отсчитывающих секунды до неизбежной развязки.

– Ты плохо спал, Нагиб? – Нарушил молчание Мансур. Его низкий, грудной голос, обычно смягчённый привычной нежностью, сегодня был твёрдым и ровным, как сталь. В нём чувствовалась не просто забота, а настороженная, бдительная проницательность. – Ты бледен. И глаза пустые, будто ты не отдыхал, а сражался с тенями всю ночь. Ты чего—то боишься?

Нагиб почувствовал, как ладони стали влажными. Он сжал в кулаке тяжёлую льняную салфетку с вышитым фамильным гербом. Лгать этому человеку, чей взгляд, казалось, видел все тайны дома, было бессмысленно. Но и правда была равна самоубийству. Оставался лишь полумрак намёка, игра в откровенность, где можно было бросить камень и наблюдать за кругами на воде. Он сделал глоток прохладного сока из высокого хрустального бокала, чтобы растянуть время и убрать дрожь из голоса.

– Не боялся, дядя, ночью я видел сон. – Он помедлил, глядя прямо на Мансура, пытаясь уловить малейшую тень на его непроницаемом лице. – Сон показался мне слишком реальным. Ночные видения были о людях, кто живет среди нас, сидят с нами за одним столом, улыбаются, а в душе носят чёрную, как смоль, ненависть. Ко мне, к тебе. Ко всему, что носит нашу фамилию.

Словно по команде, Рашид отложил в сторону серебряные щипцы. Они негромко звякнули о мраморное подносное блюдо. Звук был крошечным, но в напряжённой тишине он прозвучал как выстрел. Мансур не отвел взгляда от племянника. Его сцепленные пальцы сжались чуть сильнее.

– Интересный сон, – медленно, растягивая слова, проговорил Мансур. В его голосе зазвучала неподдельная, суровая озабоченность, смешанная с неким странным любопытством. – Слишком взрослый, слишком… детализированный для мальчика. Слишком много в нём яда и точности. Откуда у тебя такие мысли? Кто тебе такое нашептывает?

Вопрос повис в воздухе откровенным обвинением. Нагиб почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Кто нашептывает? Твой же верный пёс, что сейчас вытирает сладкие пальцы о шёлковую салфетку!» – кричало внутри него. Но внешне он лишь откинул плечи, демонстрируя остатки детской обиды, за которой можно было спрятать железную решимость.

– Может, потому что я больше не ребёнок, – парировал Нагиб, и в его тихом голосе впервые прозвучали низкие, вибрирующие нотки, несвойственные мальчишке. Он отодвинул изящную фарфоровую тарелку с не тронутым завтраком. – Дети верят в сказки и пряничные домики. А мне уже показали, что даже самый крепкий дом может быть полон скрытых ходов, а мир – это тёмный лес, где у каждого, кто улыбается тебе в лицо, за пазухой припрятан камень. Или отточенный кинжал.

Мансур откинулся на спинку своего массивного резного кресла. Оно тихо заскрипело, приняв его вес. Он не ответил. Его взгляд, всё так же пристальный, будто замер в глубокой, бездонной задумчивости. Он видел перед собой не просто испуганного сироту, дрожащего от ночных кошмаров. Он видел блеск в этих юных глазах – не слезливый, а холодный, обжигающий, как лезвие, закалённое в горниле потери и предательства.

Он видел твёрдую, упрямую линию сжатых губ, в которой не было и тени каприза, лишь молчаливое, непоколебимое принятие какого—то страшного решения. И тогда Мансур медленно, почти торжественно кивнул. Это был не кивок одобрения или утешения. Это был кивок полководца, который видит перед собой неожиданно обнаруженный, но крайне ценный и опасный ресурс, и принимает стратегическое решение о его использовании.

– Нагиб слишком быстро взрослеет и уже всё осознает. – пронеслось в голове у Мансура с ясностью удара колокола. – То, что не понимает – чувствует нутром.

Зерно правды упало не в мягкую детскую почву, а на камень, и проросло не цветком, а стальным клинком. Он не просто мой бедный мальчик, не просто сирота, о котором нужно заботиться. Судьба, отняв у него одно, выковала ему другое. Он – оружие. Слепое пока, не отточенное, но уже смертельно опасное в своей непредсказуемости. И если я смогу направить его остриё в нужную сторону… если он выживет в этой игре.

Мысль была одновременно пугающей и восхитительной. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Рашида, на его безмятежное, сытое лицо, и впервые за долгое время почувствовал не только тяжесть заговора, но и проблеск надежды, острой и хищной.

– Однажды, возможно, именно этот мальчик изменит ход истории. Не я, не мои интриги, а этот мальчик, в чьих глазах горит неугасимый огонь его отца. Он может стать либо нашим палачом, либо нашим спасителем. Судьба всей семьи Риядов теперь лежит на этих хрупких, но уже не по—детски напряжённых плечах.

– Допивай сок, Нагиб, – вдруг мягко, но с новой, незнакомой интонацией – не дяди, а Наставника – сказал Мансур. – Сегодня, после уроков, мы с тобой поднимемся в библиотеку. У нас будет важный разговор. О твоём отце. О мести и о том, каким мужчиной тебе предстоит стать.

Кабинет Мансура был не просто комнатой. Это была крепость внутри крепости, сердце дома, где принимались все судьбоносные решения. Воздух здесь был густым и насыщенным, пахнущим старыми переплётами книг, дорогой кожей, полированным деревом и слабым, но стойким ароматом табака, въевшимся в тяжёлые бархатные портьеры. Стены, обитые темно—зелёным штофом, были уставлены книжными шкафами до самого потолка. На полках стояли не только книги, но и странные артефакты, привезённые из разных уголков мира: резная каменная печать, древний кинжал с рубином в рукояти, пожелтевшие карты с нанесёнными от руки пометками.

Центром вселенной был массивный дубовый стол, заваленный бумагами, свитками и несколькими телефонами. За ним, в высоком кресле с резной спинкой, похожем на небогатый трон, сидел Мансур. Он не курил, а просто смотрел на Нагиба, вошедшего и остановившегося посредине комнаты. Пол был застелен толстым персидским ковром, приглушавшим любой звук, – здесь даже шаги тонули в безмолвии.

– Садись, Нагиб. – Голос Мансура был тихим, но идеально слышимым в этой тишине. Он указал на кожаное кресло по другую сторону стола. – Ты сказал утром очень важные слова. Слишком важные, чтобы оставить их без внимания.

Нагиб опустился в кресло. Оно было огромным и, казалось, хотело поглотить его. Он чувствовал себя маленьким и уязвимым в этом месте силы, но внутри всё сжималось в твёрдый, холодный комок.

– Ты говорил, что больше не ребёнок. – Начал разговор хозяин дома. – Это не выбор, Нагиб. Это констатация факта. Судьба лишила тебя права на детство. Ты стал мужчиной в ту ночь, когда потерял родителей. А сегодня утром… ты это подтвердил.

– Он знает. Он точно знает, что я не спал. Знает, что я слышал. Это ловушка? – Лихорадочно общался сам с собой Нагиб. – Он проверяет меня? – Пронеслось в голове у Нагиба. Он молчал, уставившись на трещинку в полировке стола.

– Твой сон… о ненависти. Я даже бы назвал это проявлением инстинкта, что спасёт тебе жизнь, если ты научишься его слушать. Мир, в котором мы живём, – это не пикник в саду. Это шахматная доска, где пешки часто гибнут, даже не поняв, кто и зачем их передвинул. – Рассуждения Мансура проникали в сердце мальчика. – Наша семья, наш род… у нас есть друзья. Но у нас ещё больше врагов. Одни – явные, их легко увидеть. – Мансур провёл рукой по воздуху, и его взгляд на мгновение стал отстранённым, – другие носят маски друзей. Они пожимают тебе руку, улыбаются тебе в лицо, а в другой руке держат нож, готовый воткнуть тебе в спину.

– Как Рашид. – Испугался мальчик. – Этот человек улыбался мне сегодня утром. Он предложил мне мёд. Ночью же говорил о том, чтобы со мной поступить. Лицемер. Змея. Что же дядя… он ведь доверяет ему? Или он тоже что-то подозревает? – Нагиб сглотнул комок в горле, боясь поднять глаза.

– Ты стал частью игры, правила которой тебе не объясняли. Прости меня за это. Я надеялся… я хотел отдалить этот день. Но твоё любопытство, твоя боль – они опередили мои планы. – Мансур с сожалением и одновременно с печалью в глазах покачал головой. – Ты хочешь знать правду о том, что случилось с твоими родителями?

Нагиб резко поднял голову. Его глаза широко распахнулись. В них был и страх, и жгучее, нестерпимое ожидание.

– Правда горька. Смерть твоих родителей не была случайностью. Это была расплата. Расплата твоего отца за то, что он, начал копать слишком активно. – Мансур подумал о брате с улыбкой на устах, а в глазах сверкнули кристаллики слез. – Он наткнулся на тайну, которая стоила ему жизни. Он был храбрым человеком. Слишком храбрым и слишком доверчивым.

– Они убили их. Они убили папу за то, что он хотел докопаться до правды. А теперь… теперь они говорят то же самое обо мне. Если станет проблемой… мы знаем, что делать. – Сердце Нагиба заколотилось так сильно, что ему показалось, Мансур сможет это слышать.

– Теперь они видят тебя. И теперь у тебя есть только два пути. Первый – закрыть глаза, заткнуть уши и сделать вид, что ничего не знаешь. Жить в страхе, что однажды ночью маска спадет с очередного «друга» и тебе представят счёт. Возможно, ты проживёшь долгую жизнь. Но это будет жизнь труса. И я не думаю, что сын моего брата на это согласен.

– Второй путь… Он сложен. Он опасен. Он потребует от тебя всего. Ты должен будешь учиться. Не только математике и истории. Ты должен научиться читать людей. – Мансур помолчал, давая словам улечься. Его взгляд был тяжёлым, как свинец. – Видеть ложь в их глазах, скрытые угрозы в комплиментах. Ты должен стать сильнее. Не только телом – духом. Ты должен понять, что доверять можно только делам, а не словам. И что иногда… чтобы победить змею, нужно притвориться камнем, подпустить её близко—близко, и только тогда наносить удар. Точечный и смертельный.

– Он говорит со мной как со взрослым. Как с равным. Он предлагает мне… месть. Не детскую обиду, а настоящую, холодную месть. – Нагиб сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала сосредоточиться. Страх начал медленно превращаться в нечто иное – в яростную, непоколебимую решимость.

– Тогда запомни моё первое и последнее прямое наставление, мальчик мой. Никогда и никому не показывай, что ты знаешь больше, чем ты знаешь на самом деле. – Мансур медленно кивнул. В его глазах вспыхнула искра – не улыбки, а гордого, сурового одобрения. – Пусть твои враги недооценивают тебя. Пусть думают, что ты всего лишь ребёнок, напуганный сирота. Это будет твоей лучшей броней и твоим самым острым оружием. Начинается твоё настоящее обучение. С сегодняшнего дня.

– Я не хочу жить в страхе, но постараюсь изображать перед ненавидимыми врагами наивного мальчика. – Тихо, но чётко сказал Нагиб и его голос даже не дрогнул.

– Теперь иди. И ни словом, ни взглядом, ни намёком не показывай, о чём мы здесь говорили. – Приёмный отец откинулся на спинку кресла, его фигура слилась с тенями, заполнявшими кабинет. – Для всех ты просто расстроенный мальчик, которого дядя отчитал за плохие манеры за завтраком. Твоя игра началась. Выживи в ней.

Нагиб молча встал и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, отделяя его от прошлой жизни. Он шёл по коридору, и каждый его шаг был теперь осознанным. Он не просто сирота. Он – оружие. И его только что взяли с полки, чтобы начать затачивать.


***


Годы, как воды одной реки, несли братьев по жизни, но постепенно размывали один берег и намывали другой, незаметно меняя их русла. Нагиб и Халид оставались неразлучны, но тень между ними росла, тонкая и почти невидимая, как паутина в углу богато убранной комнаты. Мансур, чьё сердце давно признало Нагиба родным сыном, с тревожной проницательностью начал замечать перемены.

В мальчике, кого он растил с нежностью, проклёвывалось нечто холодное, твёрдое и неуловимое, словно лёд, проступающий под тонким шёлком, – нечто, что не поддавалось ни ласке, ни строгости. Их детские забавы, некогда наполненные беззаботным смехом под сенью цветущих миндальных деревьев в саду, перерождались во что-то иное. Где-то затерялись деревянные мечи, битвы на которых заканчивались дружескими объятиями.

Теперь в каждом движении Нагиба, в каждом его выпаде сквозила не игра, а безжалостная проверка – на прочность, на боль, на предел. Он вкладывал в удар всю силу растущего тела, и в его глазах, устремлённых на вздрагивающего от боли Халида, плясали не весёлые искорки, а холодные блики любопытства хищника, впервые пробующего когти.

– Зачем ты так сильно бил? – Однажды спросил Халид, потирая ушибленное плечо, на котором уже проступал сине—багровый след.

Солнце играло в его потных волосах, но не могло разогнать обиды в его глазах. Нагиб опустил своё импровизированное оружие – толстую ветку, заменявшую клинок. Его дыхание было ровным, в отличие от прерывистого дыхания брата.

– В бою не бьют аккуратно. Ты должен быть готов к настоящему, – ответил он, и в его голосе не было ни намёка на прежнее веселье, лишь плоская, безжизненная констатация факта. Этот голос казался чужим, пробивающимся из—под маски знакомого лица.

Переломный момент наступил на плоской, нагретой солнцем крыше особняка, откуда открывался вид на весь их мир – ухоженный сад, белые стены дома, дальние холмы. Мансур, искавший их к обеду, застыл в проёме чердачной двери, заслонив собой солнце. Картина, представшая его глазам, врезалась в память с остротой ножа.

Халид, бледный, прижимал руку к голове, а по его лицу из носа стекала алая струйка, пачкающая белую рубашку. Над ним, возвысившись в позе победителя, стоял Нагиб. В его руке, сжатой в белом каменном кулаке, был зажат острый обломок черепицы.

– Он оступился и упал с лестницы. – Повисла тишина, звенящая, как натянутая струна. Первым нарушил её Нагиб, его голос прозвучал на удивление ровно, почти бесстрастно.

Мансур медленно перевёл взгляд на своего родного сына. Тот молчал, сжимая зубы, но его широкие, полные слёз боли и предательства, глаза кричали громче любого обвинения. Они говорили всё. Вся история была написана в этом испуганном, умоляющем взгляде. Сердце Мансура сжалось в тисках мучительной дилеммы. Справедливость требовала немедленного, сурового наказания старшего.

Нечто более глубокое, холодный расчёт стратега, уже видевшего в Нагибе не просто мальчика, а орудие, заставило его отступить. Он не проронил ни слова. Лишь тяжело вздохнув, развернулся и молча направился прочь, в свою тихую крепость—кабинет, где пахло кожей и тайнами. Но на полпути он вдруг остановился, обернулся, и его голос, на удивление спокойный, разрезал тягостное молчание:

– Хватит бездельничать. – Приказал отец. – Идите в сад, воздухом подышите.

Нагиб замер на мгновение, и в его глазах мелькнуло нечто – не облегчение, а скорее понимание. Словно он услышал не произнесённые слова, а сам ход мыслей дяди, тот самый миг, когда гнев был отменён холодным расчётом. Он без слов бросил черепицу и помог подняться Халиду, его движения были резкими, без намёка на вину.

Внизу, в тени старого платана, они повалились на прохладную, упругую траву. Деревянные мечи, валявшиеся неподалёку, были напрочь забыты. Воздух был густ и сладок от аромата цветущего жасмина. Казалось, сад пытался убаюкать их, вернуть в беззаботное детство.

– Знаешь, я всё решил, – внезапно, глядя в бескрайнее голубое небо, проговорил Нагиб. Ему только что исполнилось шестнадцать, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность человека, составившего карту своей жизни. – Ты будешь врачом. А я – бизнесменом. Так будет правильно.

Халид повернулся к нему, и на его добром лице появилась улыбка, тут же смягчившая следы недавнего испуга. Брат хорошо знал мечты Халида, так как игры и детские сражения ранее всегда заканчивались разговорами о их будущем.

–А ещё мы будем править миром! – воскликнул он с лёгким, беззаботным смехом, в котором ещё жил дух их общих игр.

Нагиб не счёл необходимым улыбнулся в ответ. Он отвернулся, и в его глазах, казалось, сгустились все тени сада. Внутри него нарастала чёрная, клокочущая волна ожесточения, та самая, что выплёскивалась в их жёстких играх. Внезапно, с яростью, которой не могло быть в этой идиллической картине, он вскочил, схватил валявшийся на траве деревянный меч и, круша им воздух, словно раненого врага решил добить лежащего Халида.

– Сражайся или умри! – Дико прокричал Нагиб.

Меч Халида мирно покоился под раскидистым цветущим кустом, и пока тот потянулся было к нему, Нагиб сделал стремительный выпад. Дерево со свистом рассекло воздух и обожгло щёку Халида, оставив на нем алеющую ссадину. Это не было нечаянностью. Это был точный, выверенный удар.

– Зачем? – Едва не плача прошептал Халид, потирая больное место. В его глазах стояла уже не обида, а неподдельный страх и недоумение перед этим чужим, холодным существом, в которого превратился его брат.

– Потому что так бывает в реальной жизни. – Голос Нагиба был ровным и безжизненным, как гладь озера в безветренную погоду. – Ты должен быть готов ко всему. Всегда.

С того дня Халид стал замечать всё больше. Нагиб не испытывал увлечения от игр, теперь в нём было больше тренировок, допуская и излишне жестоких. Он лазал выше всех, рискуя сорваться, прыгал дальше, играл жёстче, видя в любом состязании не удовольствие, а испытание на прочность. Однажды, карабкаясь по могучему старому баньяну, чьи корни сплелись в сказочные арки, Нагиб, оказавшись выше, вдруг качнул и отпустил ту самую ветку, за которую цеплялся Халид.

– Прости, я не заметил. – Бросил он сверху, глядя, как Халид кубарем летит вниз и с глухим стуком ударяется о землю.

С гримасой на лице Нагиб видел, как больно брату и как тот морщится от ушибов. Халид взглянул в глаза Нагиба. Его потрясло от внимательного злобного холода. Во взоре брата и друга по играм не отразилось и тени раскаяния, будто он проводил расчётливый, безжалостный эксперимент.

В школе их пути расходились ещё очевиднее. Халид учился хорошо, наслаждаясь самим процессом познания. Он любил погружаться в пучины истории, блуждать в лабиринтах литературы. В тишине библиотеки иногда выводил на бумаге робкие, лиричные строфы. Мансур гордился его тонкой, чувствительной натурой, но в его отцовской гордости всегда жила тревожная нота. Он понимал, что в мире, где власть держится на острие ножа и жёсткости воли, такой душистой доброты может оказаться недостаточно.

– Ты слишком добр, Халид, – говорил он ему как—то раз, беседуя в сумерках на веранде. – Это твой ценнейший дар и твоя величайшая слабость.

– А разве быть добрым – плохо? – Искренне удивился юноша, его глаза отражали последние лучи заходящего солнца.

– Нет, сын мой. Никогда. Но запомни: будь осторожен. Не все в этом мире добры в ответ. – Подбирая слова, отец не делал сравнение родного сына с приёмным, считая их одинаково любимыми для себя.

Учёба давалась Нагибу с пугающей лёгкостью, словно он не изучал науки, а просто вспоминал то, что уже знал и хранил внутри себя. Несомненно, на его способности сказывалось блистательные гены родителей. В тоже время ум был направлен не на познание, а на конфликт. Учителя разводили руками, называя его неуправляемым и опасно одарённым. Мансур же неизменно заступался за него перед директором школы.

– Парень переживает глубокую травму, утрату. Ему нужно время, чтобы прийти в себя. – Где-то глубоко в душе Мансур ругал себя за жалость к Нагибу и полагал нужно действовать жестче.

Но время шло, а израненное сердце мальчика не заживало. Оно покрывалось рубцами и обрастало бронёй. От того весёлого сорванца, что когда-то носился с Халидом по саду, не осталось и следа. Теперь Нагиб предпочитал одиночество. Он мог часами сидеть в сторонке, наблюдая за людьми: за тем, как гость поправляет галстук, прежде чем войти в кабинет к Мансуру, как служанка опускает глаза, произнося неправду.

Он изучал их, анализировал, раскладывал на составляющие, как часовой механизм, учась нажимать на невидимые пружинки и рычажки, чтобы добиваться своего. Однажды, проходя поздно вечером мимо полуоткрытой двери в библиотеку, Мансур услышал низкий, уверенный голос Нагиба. Он разговаривал с одним из своих немногочисленных «друзей», сыном делового партнёра.

– Запомни, люди – это как карты в колоде. – Рассуждал Нагиб, и в его голосе звучала леденящая уверенность. – Сначала ты их тщательно изучаешь, запоминаешь ценность. Потом решаешь – выбросить как шестёрку или использовать как туза. Главное – никогда не путай их ценность и никогда не играй с ними в fairplay. Мансуру было тяжело слышать слова приёмного сына отвергающего негласный свод этических и моральных законов.

По своим убеждениям мужчина всегда придерживался благородства и справедливости даже в жестоком мире бизнеса. Мансур не вошёл и вновь не сделал замечания. Он просто отступил в тень коридора, прислонился к прохладной стене и запомнил эти слова. Они повисли в воздухе тяжёлым предзнаменованием, чётко обозначив ту пропасть, что пролегла между двумя братьями, и ту холодную, неумолимую судьбу, что ждала их всех впереди.


***


Годы текли, как воды Инда в сезон дождей – неумолимо и меняя ландшафт до неузнаваемости. Юношеская угловатость Нагиба сменилась уверенной осанкой взрослеющего мужчины, и Мансур, наблюдая за этой метаморфозой, начал постепенно вводить его в свой мир. Он видел в племяннике не просто наследника, а продолжение своей воли.

Одно время Мансур представлял его будущем стражем империи, выстроенной потом и кровью. Он водил его на встречи, где воздух был густ от дорогих сигар и невысказанных угроз, показывал ему контракты, сумма которых могла бы прокормить целый город, учил его читать не только цифры в отчётах, но и молчаливые договорённости во взглядах партнёров.

Мансур надеялся, что Нагиб поймёт истинную цену власти – её тяжесть, ответственность, ту жертвенность, на которую идёт лидер, чтобы его корабль не пошёл ко дну. Но Нагиб, с его острым, как бритва, холодным умом, извлёк из этих уроков совсем иное знание. Он с поразительной скоростью научился не ценить власть, а использовать её.

Нагиб не делал попытки нести ответственность, а лишь бы нагрузить её на чужие плечи, он жаждал силы способной внушать страх. Он стал виртуозом в искусстве скрывать свои истинные намерения за маской почтительного племянника, а его глаза, всегда такие внимательные, научились ничего не отражать, словно полированный обсидиан.

– Деньги – это не цель. – Думал Мансур, глядя, как Нагиб бегло просматривает финансовый отчёт. – Это лишь инструмент. Инструмент для созидания, для защиты близких.

Старший Рияд с горечью видел, что для Нагиба инструментом стали сами люди, а их доверие и слабости – разменной монетой. В то время как Нагиб погружался в мир чисел и интриг, Халид шёл совершенно иным путём. Его мать, женщина с добрым и мудрым сердцем, всегда настаивала, чтобы сын не забывал о тех, кому в жизни выпало меньше удачи.

С шестнадцати лет Халид дважды в месяц проводил целый день в бесплатной клинике в одном из беднейших кварталов Карачи. Воздух там был густым от запахов антисептика, пота и безысходности, но для Халида это место стало настоящим храмом. Здесь, под треск старого вентилятора, он прикасался к самой сути человеческой жизни – хрупкой, требующей защиты и сострадания.

Он не просто накладывал повязки и помогал раздавать лекарства – он приобретал свой первый, бесценный медицинский опыт, учась у старых, уставших докторов не только ремеслу, но и терпению. Эта тяга к исцелению жила в нём с детства. Мансур как сейчас помнил тот день, когда семилетний Халид, заворожённый, наблюдал за семейным врачом, обрабатывавшим глубокий порез на руке Нагиба после одной из их слишком жёстких игр.

Вместо того чтобы отвернуться или заплакать при виде крови, мальчик с неподдельным интересом следил за каждым движением доктора, засыпая его вопросами, над которыми бы задумался и студент—медик.

– Почему ты накладываешь шов именно таким узлом? Как игла не рвёт эту тонкую нить? – Ум Халида жаждал не просто знаний, а понимания самой механики жизни. – Почему кровь сначала такая тёмная, а потом становится светлее?

Нагиба же в той ситуации интересовало лишь одно: сколько швов ему наложат и как скоро он сможет снова бегать. Теперь же его страстью стали бухгалтерские книги в кабинете дяди. Он мог просиживать там часами, погружённый в колонки цифр, как в закодированное послание о мироустройстве.

Его любимой игрой стало ведение бизнеса. Он составлял сложные, продуманные до мелочей воображаемые контракты, яростно торговался с невидимыми партнёрами, а его лицо озарялось холодным блеском не детской радости, а взрослой алчности, когда он подсчитывал мнимые, но такие сладкие прибыли.

Когда пришла пора выбирать университет, Мансур, конечно, лелеял надежду, что оба юноши пойдут по его стопам и продолжат семейное дело. Халид, с его мягким характером, не стал противиться настойчивым рекомендациям отца – он не мог представить себе сознательного предательства его воли. Он поступил на медицинский факультет престижного Университета Ага Хана в Карачи, и очень скоро его необыкновенный талант стал очевиден всем, особенно в хирургии.

– У этого юноши руки поэта и ум стратега, – с восхищением говорил его наставник, профессор Ахмед Шариф, известный своим суровым нравом. – Он видит тело человека не как набор органов, а как сложнейшую карту, где каждая артерия – полноводная река, каждый нерв – стратегическая дорога, а каждый разрез – это точный, выверенный ход.

Нагиб, как и ожидалось, выбрал факультет экономики в том же университете. Кампус Университета Ага Хана был миром в миниатюре – ухоженные газоны, современные корпуса из стекла и бетона, смешавшиеся с колониальными постройками из красного кирпича. Студенты с книгами в руках спешили на лекции, у фонтана в центре собирались девушки в ярких платках и джинсах, а в тени вековых деревьев курили и вели неспешные беседы те, кто уже считал себя выше суеты учебного процесса.

Нагиб учился без особого рвения. Лекции по макроэкономике казались ему скучной теорией, оторванной от реальной жизни. Его подлинным университетом стали люди. Его больше интересовали связи – он с легкостью заводил знакомства с детьми министров и олигархов, посещал закрытые светские рауты в особняках на берегу океана.

Здесь за кружкой запрещённого виски заключал свои первые, пока ещё незначительные, но уже очень многообещающие «деловые соглашения». Он носил безупречно сидящие дорогие костюмы. Нагиб рассуждал так: “Пусть моя эта одежда не самого первого качества, но всё идеально подогнано!“ Его уверенность была настолько заразительной, что казалось, он уже сейчас держит в руках нити управления миром.

Однажды вечером, зайдя в общий кабинет, который Мансур выделил им обоим, Нагиб с нескрываемым презрением посмотрел на брата, склонившегося над огромным томом по анатомии.

– Ты серьёзно отказываешься от всего этого? – Нагиб развалился в кресле, закинув ноги на полированный письменный стол. – Дядя вложил в тебя миллионы, а ты хочешь всю жизнь резать людей и ковыряться в их кишках?

–Если я спасу хотя бы одну жизнь, Нагиб, это будет значить неизмеримо больше, чем все твои будущие сделки, вместе взятые. – Халид не отрывался от книги, где был изображён в мельчайших подробностях человеческий череп.

– Вот что даёт реальный бизнес. А твоя медицина? Гроши. Благодарность нищих. – Нагиб фыркнул и с театральным жестом достал из внутреннего кармана пиджака толстую пачку банкнот, бросил её на стол с характерным шлепком. – Разве это может сравниться с этой силой? – он провёл пальцами по купюрам.

Мансур, стоявший в тот момент в полуоткрытых дверях, сжал кулаки. Он уже отчётливо видел, в какую пропасть катится его приёмный сын. Годы студенчества пролетели быстро, перетекая в интернатуру для Халида и в формальную должность заместителя для Нагиба. И вот уже Халид становился известным и перспективным хирургом, а Нагиб – всё более влиятельным, но и всё более непредсказуемым игроком в бизнесе Мансура. Именно в это время и случилось нечто непоправимое.


## Глава 4. Тень предательства и пепел надежды


Особое место в жизни студенческой элиты занимал бар «Султан», расположенный на окраине Лахора. Это было тёмное, душное помещение, где пахло дорогим табаком, старым деревом и тайнами. Свет едва пробивался сквозь плотные шторы, а мерцающие свечи на столах отбрасывали тревожные тени на стены, видевшие немало сделок и предательств. За одним из таких столиков в глубине зала сидели трое.

Нагиб, уже уверенный в себе бизнесмен, и двое его соратников – Тарик аль—Баждади, сын влиятельного нефтяного магната, и Хусейн Каримов, отпрыск владельца крупнейшей логистической компании. Оба их отца десятилетиями конкурировали с империей Мансура.

– Твой дядя снова перекупил у нас тот контракт на поставки. – Злобно выдохнул Тарик, крутя в пальцах бокал. – Самый лакомый кусок. Это уже третий раз за месяц.

– Он играет не по правилам, Нагиб. – Поддержал его Хусейн, его глаза блестели от злости и выпитого виски. – Он вытирает ноги обо всех. И о тебя тоже, мы это видим.

Нагиб медленно допил свой виски. Он ненавидел, когда его называли племянником Мансура. Это клеймо, эта тень чужого величия жгла его изнутри. Он чувствовал себя вечным наследником второго сорта, временщиком в чужом доме.

– Он не мой дядя! – Тихо, но чётко произнёс Нагиб, с силой ставя бокал на стол. – Его империя и его методы когда-нибудь всё это будет моим. Я сделаю это по—своему.

В полумраке бара, за соседним столиком, кто-то едва заметно улыбнулся. Это был Абу Сайед – крупный, давний и ожесточённый враг Мансура. Несколько месяцев назад он начал осторожно, как змея, обхаживать молодого честолюбивого Нагиба, подкармливая его обиды и предлагая связи в обмен на лояльность, деньги и самые тёмные идеи.

Незаметно для себя Нагиб всё прочнее оказывался на их крючке. Его представили Абу Сайеду как человека, понимаюшего истинную цену вещей. Встреча произошла в роскошном, но безвкусном особняке Сайеда, где всё кричало о богатстве, но не о стиле.

– Скажи мне, мальчик, ты хочешь справедливости? – Сайед развалился в кресле из кожи носорога, демонстрируя покровительство. – Хочешь, наконец, выйти из тени этого человека, и чтобы тебя признали по—настоящему?

Нагиб почувствовал, как давняя злоба поднимается в нём комом. Он посмотрел прямо в глаза этому человеку, почувствовав в нём родственную душу.

– Я хочу гораздо больше, чем просто признание. Я хочу быть главным. Единственным. – Приоткрыл свои цели Нагиб.

–Значит, мы найдём общий язык. И начнём работать вместе. – Улыбка Сайеда стала шире.

Первые шаги были мелкими, почти невидимыми. Подпись под одним тендером, переданная в нужный момент информация, скромные, но приятные суммы за «дельные советы». Очень скоро щедрость вознаграждений возросла.

Нагиб начал получать солидные проценты с каждого контракта, уведённого из—под носа у Мансура. И с каждым таким чеком, с каждым перечислением на его тайный счёт, его связь с семьёй Риядов истончалась, рвалась, пока не стала почти призрачной.

Он с головой окунулся в роскошь, о которой раньше только мечтал. Для начала обзавёлся швейцарскими хронометрами, затем мощным спортивным автомобилем. Молодой делец стал проводить ночи в подпольных казино Дубая, где ставки были выше, чем годовой доход той самой клиники, где работал Халид.

Он словно забыл, что именно Мансур дал ему всё. Потеряв родителей Нагиб получил крышу над головой, имя, образование, путевку в жизнь. В его ослеплённом жаждой власти сознании это уже не имело никакого значения. Важна была только сила, которую он наконец—то почувствовал в своих руках, и сладкий, опьяняющий вкус грядущего предательства.

Месяц за месяцем Абу Сайед, словно искусный садовник, взращивал в душе Нагиба ядовитый цветок ненависти. Он не грубил и не давил открыто. Его методы были тоньше и опаснее. Искуситель подкармливал обиды Нагиба, поливал их ядом сомнений и удобрял лестью, всегда вовремя вставляя колкое замечание о «деспотизме» Мансура или «неблагодарности» Халида, по его словам, «прячущегося за белым халатом, пока ты делаешь всю грязную работу». Их встречи в душном, пропитанном дымом кабинете Сайеда или в укромных уголках дорогих ресторанов стали ритуалом перерождения Нагиба из наследника в мстителя.

Прошло полгода с начала их тайного сотрудничества, когда Сайед решил, что почва достаточно удобрена. Он пригласил Нагиба в свой загородный дом – ультрасовременное сооружение из стекла и стали, нависавшее над океаном, словно хищная птица. Интерьер был выдержан в холодном, минималистском стиле. В отделке было много мрамора, глянца и стали. Здесь не чувствовалось уюта, лишь демонстративная, подавляющая роскошь. Они сидели в креслах из черной кожи, а за огромным панорамным окном бушующие волны, бились о скалы, словно отражая бурю в душе Нагиба.

– Пришло время говорить о кардинальных шагах, мой юный друг. – Сайед медленно потягивал коньяк, его глаза, маленькие и пронзительные, как у бурундука, не отрывались от Нагиба. – Мы можем устроить так, чтобы твой любимый дядя раз и навсегда потерял доверие государства. Полностью. Без возможности восстановления.

Нагиб молчал, его лицо было каменной маской, но пальцы чуть заметно постукивали по подлокотнику. Чтобы сохранить ясность ума, он деликатно отказался от предложенных напитков. Парень старался удерживать на лице гримасу вальяжности.

– Речь идёт о диверсии. – Продолжил Сайед, понизив голос до конспиративного шёпота, хотя они были одни в огромной гостиной. – Наша акция не в грубом взрыве. Нам нужна автоматическая авария. Технический сбой, который будет выглядеть как чудовищная халатность руководства. Преступная экономия на безопасности. Что-то не вызывающее политического резонанса, так как это слишком опасно. Чересчур много глаз будет следить в таком исходе. Нам нужна тихая, но смертельная техническая экспертиза, способная привести к немедленному отзыву лицензии. Это будет финансовый и репутационный крах, от чего Мансур не оправится.

– Крах! – Пронеслось в голове у Нагиба. – Полное уничтожение, не физическое, но социальное. Смерть при жизни. – Он почувствовал странный холодок в груди, но не страх, а предвкушение.

– Вы хотите… взорвать завод? – уточнил он, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Он не демонстрировал ни испуга, ни волнения. Лишь холодный, деловой интерес.

–Взорвать? Нет, это для дилетантов. – Сайед усмехнулся, его толстые губы растянулись в улыбке, не сулящей ничего хорошего. – Мы хотим нечто более изящное. Мы хотим, чтобы Мансур сам себя обвинил. Чтобы все стрелки – отчёты, показания, экспертизы – указали на него и его ближайшее окружение. На его людей. На тех, кому он доверяет.

Нагиб медленно кивнул, в его глазах загорелся понимающий огонёк. План был гениален в своём коварстве. —Вы хотите подставить кого—то из своих? Сделать их козлами отпущения? – Догадался он.

– Да! – Утвердительно кивнул Сайед, и его взгляд стал тяжёлым, как свинец. – Ты поможешь нам выбрать правильную фигуру. Ты знаешь их всех изнутри.

Нагиб откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, делая вид, что обдумывает. Он жаждал уничтожить Мансура, стереть его империю в порошок, но мысль о настоящей крови, о возможных жертвах среди рабочих, вызывала в нём смутную тревогу. Он не был готов убивать. Казалось, Сайед читал его мысли как открытую книгу.

– Подумай, Нагиб! – Его голос стал сладким, убедительным, как голос искусителя. – Если мы сделаем это чисто, твой дядя потеряет всё! Тогда ты сможешь занять его место. Не как жалкий племянник, кого терпят из милости, а как полноправный хозяин. Как спаситель, который подхватит рухнувшее знамя и поведёт остатки компании к новым победам.

– Я жажду исполнить свою мечту. – Закашлялся от восторга Нагиб. – Стать тем, кем должен был быть всегда.

– Мы с тобой одной крови. – Сайед многозначительно подмигнул. – Мы понимаем, что сила – это единственный аргумент, который имеет значение в этом мире.

Эти слова попали точно в цель. Они разожгли в Нагибе тлеющие угли честолюбия и обиды.

–План ясен! – Прикрыл на секунду глаза молодой человек. В них уже не было сомнений. – В технических аспектах я не силён. Я не инженер.

– Это не проблема! – Сайед махнул рукой, словно отмахиваясь от пустяка. – У меня есть надёжный, очень знающий специалист. Он предоставит нам всё необходимое. Твоя задача – найти слабые места.

Новый наставник предлагал воспользоваться своим положением. Изучить технологический процесс на заводе. Наверняка кто-то из старых инженеров уже указывал Мансуру на эти «узкие места», но тот, в своей самоуверенности, проигнорировал их. Мужчина предлагал найти эти докладные записки, этих людей, чтобы позднее недовольство стало фундаментом будущего обвинения.

– Благодарю за подсказку. – Лицо Нагиба озарилось. – Теперь я точно знаю, как действовать.

Провожая его, Сайед, как бы между делом, бросил ещё одну фразу, словно добавляя последний штрих к картине.

– И да, друг мой… проследи, чтобы в день «Ч» на заводе не оказалось никого из… ты понимаешь, главных наследников. – Искуситель похлопал парня по плечу. – Особенно того, кто так любит играть в благодетеля и лечить бедняков. Нам не нужны лишние свидетели. Или жертвы, которые вызовут ненужную волну сочувствия.

Эта фраза, эта откровенная намётка на необходимость «нейтрализации» Халида, вызвала на лице Нагиба не ужас, а радостную, почти восторженную улыбку. Мысль о том, что старый Мансур и его «идеальный» сын будут уничтожены вместе, разом, рисовала в его воображении, жаждущем власти, картины ослепительного будущего. Он видел себя на троне, одного, единственного, без всяких конкурентов.

Весь следующий день и всё утро после, Нагиб с упорством маньяка решал задачу, поставленную Сайедом. Он побывал на главном заводском комплексе, затерянном в индустриальной зоне на окраине города. Завод был похож на спящего стального гиганта. Гул машин, запах мазута и металла, клубы пара, вырывающиеся из труб, словно праведник нашептывал отказаться от затеянного.

Он прошёлся по цехам, облачённый в безупречный белый халат и каску, делая вид, что интересуется производством от имени дяди. Он вёл деликатные, осторожные беседы с технологами и мастерами, выслушивая их жалобы на устаревшее оборудование, на слепое руководство, которое не желает вкладываться в модернизацию «пока всё работает». Он запоминал каждое имя, каждую фамилию, каждую «проблемную точку».

На следующее утро, сидя в своём кабинете с видом на город, он сделал тот самый, решающий звонок. Он набрал номер Халида. Они не виделись несколько недель – их отношения окончательно превратились в вежливую, ледяную формальность. Но Нагиб знал слабость брата. Он знал, что Халид, с его неизлечимой добротой и верой в семейные узы, всё ещё верит в него. В того мальчика, каким он был когда-то.

– Привет, брат! – радостно приветствовал Нагиб, и в его голосе зазвучали тёплые, почти ностальгические нотки, будто между ними не пролегла пропасть из лжи и холодности.

– Нагиб? – Халид растянул гласные на другом конце провода, в этом было удивление и настороженность. – Что случилось?

–Мне нужна твоя помощь. Срочно. – Нагиб разделил слова короткими паузами.

–Чем я могу тебе помочь? – Искренне растерялся Халид. – Совершать твои сделки я не умею, ты же знаешь. Бизнес – это полная противоположность тому, чем я занимаюсь. Моя жизнь – это медицина, больницы, пациенты…

–Да нет, брат, не переживай. – Нагиб позволил себе лёгкий, дружеский смешок. – Отец попросил передать. – Нагиб сделал искусную паузу,

– Отец иногда доверяет мне в ваших делах некоторые мелочи. – Решил рассказать Халид. – Так что меня в ваших делах можно использовать разве что в качестве доверенного курьера.

– Именно такое поручение я и хотел тебя попросить выполнить, – подхватил Нагиб, поддерживая лёгкий тон. – Я невероятно занят, вчера не смог выполнить одно небольшое, но важное дело. Сорвалась встреча с ключевым клиентом, теперь её нельзя переносить.

– Говори конкретно, что нужно сделать, – после секундного колебания согласился Халид. Его доброе сердце не видело подвоха.

– Дядя просил срочно передать один ящик на завод. Небольшой, фанерный. – Тяжело вздохнул Нагиб, намекая на важность и свое переживание, если он не выполнит поручение. – Его нужно отдать лично в руки старшему мастеру в цехе номер пять. Больше никому.

–А почему… почему это дело не поручить водителю? – На другом конце провода повисла короткая пауза. – Можно же было поручить задание экспедитору? – Неожиданно спросил уже почти согласившийся Халид.

–Видишь ли, в чём дело… Вчера вечером я признался отцу, что не выполнил его поручение, потому что… ну, решил расслабиться с друзьями. – Нагиб внутренне сжался, но его голос зазвучал искренне виновато и печально. – Он был очень зол. Сказал, что я безответственный. – Нагиб снова сделал эффектную паузу, – и сказал, что теперь его единственная правая рука – это ты. Что ты никогда его не подводил. Именно он попросил, чтобы эту работу выполнил ты. Как знак доверия.

Это была гениальная ложь. Она била точно в цель – в сердце Халида, который всю жизнь жаждал признания отца и одобрения старшего брата.

– Хорошо, брат! – Тон Халида смягчился, в нём послышалась даже лёгкая улыбка. – Я согласен. Давай подробности. Куда и когда ехать?

В реальности никакой просьбы от Мансура не поступало. Халида даже не удивило, что отец сам не позвонил ему – он привык, что Нагиб был основным посредником. Слишком поздно, горько и страшно поздно, он узнает страшную правду.

Тот самый фанерный ящик, аккуратный и ничем не примечательный, который он с такой гордостью, как знак доверия отца, передал в руки старшему мастеру, был не с новым контрольным оборудованием, как ему сказали.

Внутри, за деревянными стенками, скрывалось хитроумное устройство, собранное «специалистом» Сайеда. Устройство, которое должно было незаметно встроиться в систему управления и вызвать незаметный, но необратимый сбой.

Спустя два дня тишины, ровно в час пиковой нагрузки на производственную линию, это устройство сработало. Тихий щелчок, послушный зловещей цифровой команде, стал спусковым крючком для масштабной, разрушительной аварии.

Весть о катастрофе на главном производственном комплексе Риядов пришла, как удар грома среди ясного неба. Сначала поступил тревожный, обрывочный звонок от дежурного инженера, голос срывался от паники. Нагиб воспринял произошедшее с флегматичной беспечностью к удивлению старшего Рияда.

Потом нахлынула оглушительная тишина в кабинете Мансура, нарушаемая лишь нарастающим гулом в ушах. Он сидел за своим массивным дубовым столом, и пальцы, сжимавшие трубку, побелели. Один из цехов фабрики, успешно работающей десятилетиями, рухнул в одночасье, погребя под обломками не только сталь и бетон, но и человеческие жизни.

Трагедия была чудовищной. Не нельзя было назвать аварией или банальным не техническим сбоем, вызвавшим брак изделий. Произошедшее было катастрофой, выведшей полноценное разрушение ключевого цеха. Взрыв, последовавший за серией каскадных поломок, вызвал обрушение конструкций и мощный пожар. Мансур отбросил в сторону докладные о потере технологического оборудования, так как был потрясён гибелью людей.

Шестеро рабочих, находившихся в эпицентре произошедшего, больше не вернутся к своим семьям. Ещё десятки получили ранения и ожоги различной степени тяжести. Воздух над промышленной зоной почти на неделю затянуло едким, чёрным дымом, наблюдаемым издалека всем городом. Эта тёмная завеса зловещим знамением висела дамокловым мечем над бизнесом семьи Риядов.

Последствия наступали неумолимо, одно за другим, как падающие костяшки домино. Практически мгновенно, по предписанию прокуратуры и государственной технической инспекции, всё колоссальное производство было полностью остановлено.

На въездах на территорию промышленного объекта выставили оцепление. В кабинетах управляющих, обычно бурлящих деятельностью, теперь царила гробовая тишина, нарушаемая лишь мерными шагами следователей и скрипом открывающихся сейфов. Начиналось масштабное, беспощадное расследование.

И все улики, все собранные по крупицам факты, упрямо указывали на одного человека – Мансура Рияда. Виноватым оказывался владелец фабрики. По версии следствия, в погоне за сверхприбылями намеренно игнорировал все нормы безопасности.

По всем отчётам и аналитическим заключениям выходило, собственник годами откладывал жизненно необходимую реновацию и обновление технологического оборудования. Вскрылись старые докладные записки инженеров, предупреждавших об износе узлов. Они, как приговор, ложились на стол следователям. Теперь это были не предостережения, а доказательства преступной халатности.

Управляющие и ближайшие помощники Мансура, видя его ежедневные мучения, не могли в это поверить. Они наблюдали, как их несгибаемый босс, всегда державшийся с королевской осанкой, буквально сгорбился под тяжестью вины и горя. Он метался между полуразрушенной фабрикой, где работали спасатели, и своим офисом, превратившимся в штаб по ликвидации последствий.

Домой он практически не появлялся, ночуя прямо в кабинете на кожаном диване. Он страшно осунулся, глаза ввалились и потухли, а в обычно идеально выбритой щетине пробилась седина. Это была не вина преступника – это была беспомощность и отчаяние честного человека, столкнувшегося с чудовищной несправедливостью.

Первым его шагом, ещё до того, как были завершены все формальности, стали люди. Он распорядился немедленно и в полном объёме выплатить заработную плату всем работникам, несмотря на вынужденный простой. Семьям погибших были выплачены колоссальные компенсации – суммы, которые говорили не о попытке откупиться, а о глубоком, искреннем раскаянии и сострадании.

Каждой такой семье было официально, при нотариусе, обещано полное пенсионное содержание до совершеннолетия детей. Для многих это была единственная надежда выжить. Вопреки ожиданиям Сайеда, волны народного гнева не последовало. Были слёзы, было горе, но не было ненависти к Мансуру. Рабочие, знавшие его годами, видели его искренние страдания и были благодарны за его честность в самые тёмные времена.

Одним из самых тяжёлых ударов стало для Мансура известие о главном технологе, Алишере – ветеране предприятия, человеке невероятной скрупулёзности и честности. Тот в день аварии задержался сверхурочно, чтобы лично проверить один из спорных узлов, и случайно оказался в эпицентре. Он получил несовместимые с жизнью травмы.

Мансур, отложив все совещания, поехал в больницу. Палата интенсивной терапии встретила его стерильным холодом и тихим писком мониторов. Алишер был почти не узнаваем под бинтами и трубками. Увидев хозяина, он слабым движением пальца подозвал его ближе. Мансур склонился к нему, и технолог, собрав последние силы, прошептал ему на ухо хриплое, обрывочное признание, обжегшее Мансура словно раскалённым железом.

– Это… не случайность… Саботаж… – Главный технолог выговаривал слова, воспринимаемые собственником бизнеса как выстрелы. – Система… была… модифицирована… извне… Диверсия…

Больше он ничего сказать не успел. Через несколько часов его не стало. Эти несколько шепотных слов перевернули всё в сознании Мансура. Вернувшись в свой опустевший, мрачный офис, он заперся и приказал никому не беспокоить. Он достал все схемы, отчёты, журналы работ. Он не спал всю ночь, анализируя произошедшее уже под новым, страшным углом.

К утру он смог сформулировать хотя бы для себя, чем была вызвана картина пришествия. Мансур полный потрясения взирал на собственные расчеты и с более ужасающей отчётливостью смог сложить элементы изуверского плана. Мансур маркером на листе принялся лихорадочно вписывать свое понимание случившегося.

Якобы случайные совпадения, странные пропуски в логике, отказ узлов и нестыковки в действиях автоматики… Правда слов Алишера становилась для него всё явственнее. Это была не халатность. Это было спланированное, хладнокровное убийство и диверсия.

Он попытался донести свои догадки до представителей технической комиссии. Мансур был поражён, когда наткнулся на глухую, непробиваемую стену. Глаза экспертов были пусты и бесстрастны. Они кивали, делали вид, что слушают, но их вердикт был предрешён. Они уже получили свои инструкции и щедрые авансы от Абу Сайеда. Отчёт комиссии для прокуратуры был готов ещё до начала расследования, где виновным был уже назначен собственник, Мансур Рияд.

Всё вело к необратимому, производство будет окончательно и навсегда остановлено, а лицензии отозваны. Мансура ждали многомиллионные убытки, банкротство, суды, но больше всего владельца большого бизнеса печалило не это. Его сердце разрывалось при мысли о тысячах людей.

В одночасье большинство рабочих останутся безработными в городе, где его завод был градообразующим предприятием. Он чувствовал перед ними колоссальную ответственность. Личной ответственности он не боялся абсолютно – тюрьма, штрафы, конфискация были лишь фоном для его главной боли.

Оцепенев за своим рабочим столом Мансур, даже не удивился, когда к нему в кабинет без разрешения вошел Нагиб. Он был одет в идеально сшитый костюм, от него пахло дорогим парфюмом. Приёмный сын выглядел поразительно свежо и уверенно на фоне измождённого дяди.

– Дядя, я только что видел этих идиотов из комиссии. – Начал он без предисловий, с лёгкой презрительной усмешкой. – Они просто не хотят тебя слушать. И знаешь почему? Потому что всё и так очевидно.

Мансур медленно поднял на него глаза. В его взгляде была такая усталость и такая глубокая печаль, что на мгновение даже Нагиб смутился.

– Что очевидно, Нагиб? – Тихо спросил Мансур.

– Что это твоя вина! – С почти злорадной горячностью воскликнул приемный сын. – Годы ты игнорировал все предупреждения, экономил на безопасности, думая только о прибыли! Теперь люди погибли! Тебе нечего оправдываться!

Мансур внимательно смотрел на него, словно пытаясь разглядеть в этом красивом, озлобленном лице того мальчика, которого он когда-то приютил.

– Ты действительно так думаешь? – Всё так же тихо спросил он. – Ты веришь, что я способен на такое? На сознательную гибель людей ради денег?

– Я верю фактам! – Отрезал Нагиб, избегая прямого взгляда. – А факты против тебя. Тебе нужно просто признать это и понести ответственность. Может быть, тогда хоть что-то удастся спасти.

Этот разговор стал для Мансура последней, решающей каплей. Холодная, беспощадная уверенность Нагиба, его готовность поверить в самое чудовищное о нём, подтвердили самые страшные подозрения. Он не стал спорить. Он просто опустил голову и молча указал рукой на дверь.

Нагиб вышел, полный самодовольства, даже не подозревая, что своими словами он подписал себе приговор в глазах дяди. Совсем иначе вёл себя Халид. Он, как мог, поддерживал отца. Он приезжал в офис, привозил домашнюю еду, которую готовила его мать, молча сидел рядом, не мешая ему думать.

Его сердце разрывалось от боли за отца. Он видел, как тот тает на глазах, и вместе с матерью они боялись, что колоссальное нервное напряжение приведёт к резкому ухудшению здоровья Мансура – инфаркту или инсульту.

Однажды вечером, застав отца в полном одиночестве перед картой завода, Халид не выдержал. —Отец, ты должен отдохнуть. Хотя бы поспать несколько часов. Ты себя убиваешь. Мы… мы теряем тебя.

–Я не могу отдыхать, сын. – Мансур обернулся к нему. В его глазах стояли слёзы, которых он никому не показывал. – Пока виновные гуляют на свободе. Пока они думают, что им всё сошло с рук.

– Но что ты можешь сделать? – В расстроенных чувствах Халид взмахнул руками. – Комиссия непреклонна. Прокуратура…

– Есть и другие методы, Халид, – Перебил сына Мансур, и в его голосе впервые за неделю прозвучали стальные нотки, знакомые по прошлым, давним битвам. – Есть правда. И я найду её, даже если мне придётся разобрать этот завод по винтику своими руками. Я должен это сделать. Ради тех, кто погиб, доверяя мне и для тех, кто остался и ещё верит в меня.

Он положил руку на плечо сына, и Халид почувствовал, как она дрожит от усталости, но в ней же чувствовалась несгибаемая воля. Чтобы скрыть волнение отец обнял, прижал сына к себе перед тем, как озвучить своё решение.

– Я знаю, ты один мне поможешь, Халид. Не как врач. – Мансур отстранился и глядя в глаза объяснил. – Как мой сын. Как единственный человек, которому я могу доверять безгранично.

В эту минуту, в полумраке домашнего кабинета, заваленного бумагами с печатью, между ними вновь возникла та самая связь знакомая Халиду с детства. Это была связь отца и сына, связи крови и доверия, её не смогли разорвать никакие интриги. Они стояли на пороге войны, и Мансур, наконец, понял, кто его настоящий враг. Глава семьи был готов сражаться до конца.

Смерть Мансура Рияда повисла над особняком тяжёлым, удушающим саваном. Казалось, сами стены, видевшие его силу и решительность, впитали горечь внезапной тишины. Величественный дом, всегда бывший оплотом порядка и власти, теперь напоминал потухший маяк – холодный и безжизненный. В воздухе стоял запах увядших цветов, принесённых соболезнующими, и едкий аромат ладана, не в состоянии заглушить смрад смерти.

Для Абу Сайеда этой победы было мало. Уничтожение репутации и бизнеса Мансура было лишь первым актом его мести. Он жаждал абсолютного уничтожения всего рода Риядов, тотального и бесповоротного. Его ненависть, холодная и расчетливая, требовала финального аккорда – физического устранения самого Мансура. Без банального заказного убийства, а изощрённого спектакля, где палачом должен был выступить тот, кого покойный любил больше всего – его родной сын, Халид.

План созрел в его голове, как идеальный кристалл зла. Он вызвал Нагиба на очередную тайную встречу, на этот раз в душном, прокуренном номере отеля на окраине города. Комната была обставлена безвкусной роскошью: позолоченные ручки, бархатные портьеры, приглушённый свет бра, отражавшийся в слишком глянцевых поверхностях.

– Твоя преданность скоро получит высшую награду! – Начал Сайед, развалившись в кресле. Он вытянул руку, и на его ладони лежал маленький, ничем не примечательный стеклянный флакон с несколькими таблетками. – Ты просто должен передать это ему либо тому, кто вручит это ему лично в руки. Это его лекарство от сердца. Ты лишь незаметно заменишь всего одну таблетку.

Нагиб, одетый в дорогой, но теперь казавшийся ему тесным костюм, смотрел на флакон, словно на ядовитую змею. Его лицо было бледным, пальцы непроизвольно сжались. Искуситель догадался кого парень выбрал в качестве жертвы.

– Вы хотите… чтобы я его убил? – Голос Нагиба прозвучал хрипло, в нём не было прежней уверенности, лишь животный ужас.

– Я хочу, чтобы ты стал тем, кем всегда должен был быть – главным! – Сайед заговорил со сладкими и вкрадчивыми интонациями. – Ты сам говорил, что хочешь власти. Власть не просит – её берут. У тебя появился шанс, поэтому нужно действовать быстро. Препарат подействует безболезненно и – чисто. Никто и никогда не заподозрит подмену. Все спишут на больное сердце, на стресс после аварии. Это будет идеально.

Нагиб колебался. Внутри него бушевала гражданская война. Ненависть к Мансуру, жажда власти, обида – всё это сталкивалось с остатками совести и страхом. Но Сайед наблюдал за ним, как хищник, и видел, что побеждает тёмная сторона. Алчность и честолюбие оказались сильнее.

– Хорошо. – Прошептал Нагиб, хватая флакон дрожащей рукой. – Я сделаю это.

Роковая передача состоялась неделю спустя. Нагиб, сжимая в кармане холодное стекло, вошёл в кабинет Мансура под предлогом обсуждения отчётов. Мансур выглядел ужасно – осунувшийся, постаревший на десятилетия. Его знаменитая стальная воля была сломлена горем и борьбой. Он сидел, уставившись в окно, и не сразу заметил племянника. Нагиб, воспользовавшись моментом, быстрым, до боли знакомым движением – тем самым, которым когда-то в детстве подменял конфеты в вазе, – совершил подмену. Сердце его бешено колотилось, в висках стучало. Он вышел, не проронив ни слова, чувствуя, как ядовитый груз навсегда поселился у него в душе.

Через три дня Мансур не вышел к завтраку. Его нашли в его кабинете, в кресле. На столе стоял пустой стакан воды, рядом лежал тот самый флакон. На его лице застыло выражение не боли, а бесконечной усталости и, как показалось потом Халиду, глубочайшего разочарования. Врачи констатировали остановку сердца – обострение на фоне хронического заболевания и перенесённого стресса. Никто не усомнился. Никто не стал проверять состав лекарства. Мир поверил в естественную, пусть и преждевременную, смерть.

Однако тень подозрения, искусно направляемая Сайедом, уже начинала свой ядовитый рост. Расследование аварии на заводе, которое приостановилось было после смерти владельца, неожиданно получило новый, страшный виток. Анонимные источники, «внезапно» найденные улики привели к одному человеку, к Халиду.

Полиция приходила не раз. Сначала – на полуразрушенный завод под Карачи, где даже спустя неделю после трагедии в воздухе витал едкий, въевшийся в самое небо запах гари, расплавленного металла и чего—то невыразимо горького, словно сама земля пропиталась отчаянием. Работники, с красными от бессонницы глазами, молчали, как могила.

Их преданность Мансуру была неколебима, но страх перед невидимой, могущественной силой, стоящей за происходящим, был сильнее. Они опускали глаза, отворачивались, никто не желал быть тем, кто скажет лишнее. Следователи, ведомые незримой рукой, были упорны и методичны. Они собирали образцы почвы, обломки, допрашивали ночную охрану, выискивая малейшую зацепку.

Потом пришли в офис Нагиба, принявший следствие в своём новом, шикарном кабинете, обставленном по своему вкусу – дорогие кожаные кресла, абстрактные картины в стиле модерн на стенах, огромное панорамное окно с видом на порт, где стояли корабли под флагами его новой, зарождающейся империи. Он вёл себя с вызывающей, почти презрительной уверенностью. Его костюм был безупречен, взгляд – холоден. Он не отрицал знакомства с аль—Багдади. Не скрывал, что они вместе ужинали в дорогих ресторанах.

– Думаете, я должен отчитываться за каждый свой обед? – Нагиб откинулся на спинку кресла, закинув ногу на ногу. – Это свободная страна, или я что-то пропустил? Возможно, вы считаете, что мне следует общаться только с теми, кого одобрит ваше ведомство?

Следователь, немолодой мужчина с усталым, испечённым жизнью лицом, смотрел на него с немой неприязнью. Он видел эту напускную браваду, этот лоск, прикрывающий пустоту, но улик он так и не обнаружил. Лишь намёки, анонимки и странные совпадения. Он молча записал показания и ушёл, оставив Нагиба в полном ощущении его безнаказанности.

Однажды вечером, когда первые сумерки начали окрашивать небо над Карачи в пепельно—лиловые тона, Амина Рияд сидела в тихом саду своего дома. Она не плакала. Слёзы, казалось, высохли у неё внутри, оставив после себя лишь выжженную, холодную пустыню. Она смотрела на розы, так любимые Мансуром, и не видела их. В руках у неё остывала фарфоровая чашка с недопитым чаем.

Внезапно тишину разорвал настойчивый, официальный стук в массивную дубовую дверь. Не дожидаясь прислуги, Амина сама поднялась и пошла открывать. На пороге, озарённые светом парадного фонаря, стояли трое: двое полицейских в отутюженной форме и один – в гражданском, с потрёпанным блокнотом в руках и тяжёлым, недобрым взглядом.

– Госпожа Амина Рияд? – Вежливо, но без тени теплоты спросил следователь.

– Да. В чём дело? – Женщина старалась говорить ровно, голосом словно отлитым из льда.

– Мы вынуждены побеспокоить вас в связи с продолжением расследования по делу о диверсии на заводе вашего покойного мужа. – Мужчина говорил чётко, выверяя каждое слово. – Нам необходимо задать вам несколько вопросов, касающихся вашего сына, Халида Рияда.

– Халида? – переспросила она, делая ударение на имени, словно защищая его самим звучанием. – И что же такого совершил мой сын? – Лицо Амины не дрогнуло, но её пальцы с такой силой сжали ручку двери, что костяшки побелели.

– У нас есть основания полагать, что он мог быть причастен к организации инцидента. – Следователь избегал её взгляда. – При разборе завалов были обнаружены обгоревшие остатки деревянного ящика, в котором, по всей видимости, и находилось устройство, повлёкшее за собой катастрофу. На одной из досок криминалистам удалось обнаружить частичные, но достаточно чёткие отпечатки пальцев. Они совпадают с отпечатками вашего сына. Амина слушала, не моргая. Каждое слово впивалось в её сознание, как отравленная стрела.