# Крещение Руси

Александр Сосновский

В тихом провинциальном Пскове сотрудник фабрики Алексей Новиков случайно переносится в XVI век, в разгар осады города войсками Стефана Батория. Но то, что казалось невероятной случайностью, оказывается частью масштабного противостояния между двумя организациями из будущего, сражающимися за контроль над историей.

Став Хранителем Времени, Алексей защищает ключевые моменты русской истории от вмешательства агентов «Нового пути» — организации, стремящейся изменить ход событий. Его путешествия приводят его к князю Владимиру в момент выбора веры, определившего судьбу России на тысячелетие вперёд.

«Сквозь время: Крещение Руси» — захватывающий роман о человеке, оказавшемся на перекрёстке эпох, о выборе между личным счастьем и долгом перед историей, о любви, способной преодолеть время, и о том, как порой самые обычные люди оказываются в центре событий, определяющих судьбы целых цивилизаций.

Ред.2-0623

## ПРЕДИСЛОВИЕ


Дорогие читатели!


Перед вами — «Крещение Руси», третья книга цикла «Сквозь время», посвящённого удивительным приключениям Алексея Новикова, человека, волею судеб ставшего Хранителем Времени.

В первых двух книгах читатель познакомился с невероятной историей обычного работника псковской фабрики «Невские грани», который случайно оказался в XVI веке — в осаждённом войсками Батория Пскове 1581 года. Там, среди пороховой гари и крови, среди отчаянного мужества защитников города, Алексей не только выжил, но и помог предотвратить предательство, которое могло изменить исход осады.

В ходе своих приключений он узнал о существовании таинственной организации «Хранители Времени», стоящей на страже исторической правды. Эти люди из далёкого будущего защищают временной поток от вмешательства враждебной группировки «Новый путь», стремящейся переписать прошлое в угоду своим идеологическим целям.

В этой книге действие разворачивается в один из самых судьбоносных моментов тысячелетней русской истории — эпоху выбора веры князем Владимиром Святославичем, получившим впоследствии прозвище Креститель.

Вместе с Алексеем читатель совершит захватывающее путешествие в Киев X века — шумный торговый город на холмах над Днепром, где ещё дымятся жертвенники языческим богам, но уже чувствуется дыхание грядущих перемен. Мы побываем в легендарном Константинополе — величайшем городе средневекового мира, чьё великолепие поражало воображение суровых северных воинов. Станем свидетелями знаменитого посольства, члены которого, вернувшись, скажут князю слова, вошедшие в летопись: «Не знали мы, на небе или на земле...»

И наконец — кульминация книги — массовое Крещение Руси в водах Днепра, событие, определившее цивилизационный выбор восточных славян на столетия вперёд.

Но это не просто исторический роман. Алексею и его напарнице Ярославе предстоит противостоять опасному агенту «Нового пути» — Мирославу Вельту, действующему под личиной волхва Велемира. Этот умный и беспринципный человек из будущего готов на всё, чтобы направить Русь по иному историческому пути. И только наши герои могут помешать ему.

Как и в предыдущих томах цикла, автор стремится к максимальной исторической достоверности в описании быта, обычаев, реалий эпохи. При этом фантастический элемент — противостояние Хранителей и агентов «Нового пути» — органично вплетается в ткань повествования, заставляя задуматься: а насколько случайными или закономерными были повороты нашей истории? Что было бы, если бы князь Владимир выбрал ислам? Или западное христианство? Или вообще сохранил язычество?

«Крещение Руси» — это книга о судьбоносных выборах, определяющих путь целых цивилизаций. О том, какую цену мы готовы платить за защиту настоящего и будущего. О верности долгу и силе любви, способной преодолеть время и пространство. О том, что история — это не застывший монумент, а живая река, в водах которой отражается наше сегодня и завтра.


Желаю вам захватывающего чтения и до встречи в X веке!


## ГЛАВА 1. Новая миссия


Алексей Новиков замер у панорамного окна, не в силах оторваться от зрелища, открывавшегося перед ним. Город двадцать второго века сверкал под утренним солнцем, словно драгоценность в витрине ювелира. Башни из стекла и материалов, которым он даже не знал названия, вздымались к небу, теряясь в лёгкой дымке облаков. Между ними, бесшумные и стремительные, метались транспортные капсулы — серебристые капли в воздушном океане. На горизонте темнел исполинский купол биосферного комплекса, под которым, как объяснял Амир, выращивали пищу для миллионов жителей мегаполиса.

Три месяца прошло с тех пор, как Амир Хасан привёл его сюда — в Хранилище Времени, главную базу Хранителей. Девяносто дней интенсивного обучения, медицинских процедур (некоторые из которых больше походили на пытки), адаптации к миру, где невозможное стало обыденностью.

«Если бы Лена и девочки могли это увидеть», — в который раз подумал он, и привычная тоска сдавила сердце. Вся эта фантастика, все чудеса будущего меркли рядом с воспоминаниями о семье, оставшейся в его времени, в двадцать первом веке, который теперь казался таким далёким и простым.

— Привыкаешь? — голос Амира прозвучал совсем рядом, и Алексей вздрогнул, не услышав его шагов.

Обернувшись, он снова поразился тому, как изменился его проводник и наставник. В родном времени Амир был совершенно иным: высоким и стройным, с молодым лицом без единой морщины и почти неуловимым марсианским акцентом, который он прежде тщательно маскировал. Теперь же Амир словно расправил плечи, позволив себе быть настоящим — его речь приобрела характерные марсианские интонации, а тело облегал комбинезон из переливающейся ткани, меняющей оттенок при каждом движении — обыденная одежда для этой эпохи, но выглядевшая в его глазах почти волшебно.

— Не уверен, что когда-нибудь привыкну, — Алексей устало потёр переносицу. — Всё здесь... слишком совершенно. Даже воздух пахнет как-то неправильно. Стерильно.

Амир усмехнулся, и в этой усмешке было понимание человека, который сам когда-то прошёл через адаптацию к чужому времени:

— Поверь, у нас хватает своих проблем. Просто они другие. — Он подошёл к окну, встал рядом, глядя на город. — Экологический коллапс конца двадцать первого века, Великое Переселение, когда пришлось эвакуировать два миллиарда человек из затопленных прибрежных районов... Колонизация Марса и Луны началась не от хорошей жизни, а от отчаяния. Этот прекрасный город — последняя попытка человечества не исчезнуть.

Повисла неловкая пауза. Амир явно пришёл не для философских бесед.

— Совет Хранителей собирается через час, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала официальность. — Тебя вызывают. Полный состав.

Алексей внутренне подобрался. За три месяца обучения он встречался с Советом всего дважды — когда его привели сюда, и когда он завершил базовый курс. Полный Совет не собирался по пустякам.

— Что-то серьёзное?

— Новая миссия. — Амир повернулся к нему, и его лицо было непроницаемым. — Касается тебя лично.

Зал Совета Хранителей производил впечатление даже на людей из будущего. Круглое помещение с двенадцатью креслами, расположенными по окружности — каждое для одного из членов Совета. В центре парила голографическая проекция Земли размером с автомобиль, медленно вращаясь и демонстрируя россыпь светящихся точек — вероятно, активные точки наблюдения Хранителей по всем временным линиям.

Сейчас на проекции была выделена Восточная Европа, а точнее — территория вокруг Киева. Алексей увидел контуры Днепра, очертания древнего города, красные пульсирующие маркеры в разных местах.

Когда они с Амиром вошли, большая часть кресел уже была занята. Двенадцать Хранителей — представители разных эпох и цивилизаций, объединённые общей миссией защиты временного потока. Алексей узнал лишь некоторых: Элару, председателя Совета, с её необычными золотистыми глазами и загадочной улыбкой; Мартина, седовласого специалиста по европейской истории; Кайто, молчаливого японца, отвечавшего за азиатский регион.

— Хранитель Новиков, — Элара поднялась навстречу, и её голос заполнил пространство зала без всякого усиления. — Благодарим за оперативный отклик.

— Я ещё не Хранитель, — автоматически возразил Алексей, как делал это уже несколько раз за последние месяцы. — Всё ещё прохожу обучение.

— Это формальность. — В улыбке Элары мелькнуло что-то хищное. — Ваши действия во время осады Пскова и миссии при подписании Ям-Запольского договора доказали вашу приверженность нашему делу. Вы — Хранитель, Алексей Новиков. Хотите вы того или нет.

Голографическая проекция изменилась, и теперь они парили над древним Киевом. Алексей увидел деревянные постройки, окружённые крепостной стеной, языческие капища на холмах. На самом высоком из них возвышался идол Перуна — грубо вырезанная деревянная фигура с серебряной головой.

— Киевская Русь, 986 год, — произнёс Мартин, и его английский был с лёгким немецким акцентом. — Критическая точка бифуркации: выбор веры князем Владимиром Святославичем.

Элара сделала жест, и проекция приблизилась к княжескому терему. Алексей разглядел крепкого мужчину с рыжеватой бородой — князя Владимира, каким его изображали в учебниках истории, только... живого. Реального.

— Мы зафиксировали массированное вмешательство во временной поток, — продолжила Элара. — Организация «Новый путь» направила группу агентов во главе с Мирославом Вельтом. Их цель — изменить религиозный выбор Руси.

— Вельт? — Амир резко выпрямился. — Но он же...

— Был в изоляции после провала последней операции. Верно. — Тёмнокожий мужчина, которого Алексей видел впервые, кивнул. — Однако «Новый путь» освободил его специально для этой миссии. Они придают исключительное значение изменению данной исторической точки.

Алексей внимательно смотрел на голограмму, стараясь осмыслить услышанное. Выбор веры. Даже с его базовыми школьными знаниями истории он понимал — это событие определило цивилизационный код России на тысячелетие вперёд.

— Если Владимир примет не православие, а, скажем, ислам... — начал он, и голос его прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Вся история Восточной Европы пойдёт по-другому?

— Россия станет частью исламского мира, — закончила Элара. — Или — если Вельт склонит князя к западному христианству — окажется в орбите влияния Рима и Священной Римской империи. Это запустит каскад изменений, затрагивающих всю мировую историю. Монгольское нашествие, крестовые походы, Реформация, колонизация Америк, мировые войны... — она замолчала, давая Алексею время осознать масштаб. — Мы потеряем не только Россию, которую вы знаете. Мы потеряем весь современный мир.

— И вы хотите, чтобы я... что? Отправился туда? — Алексей услышал собственный смех — короткий, нервный. — Я не историк...

— Вы идеальны для этой миссии, Хранитель Новиков. — Элара подошла ближе, и он разглядел золотистые искры в её глазах — результат генетических модификаций, как объяснял Амир. — Русский, знакомый с культурой и историей страны. С опытом работы в древнерусском периоде — ваша миссия в шестнадцатом веке была именно там. И, что критически важно, вы уже сталкивались с агентами «Нового пути». Знаете их методы.

— Но десятый век... — Алексей почувствовал, как холодеет спина. — Это на шесть столетий раньше времени Ивана Грозного. Другой язык, другие обычаи...

— Пройдёте ускоренную подготовку. — Мартин поднялся из кресла, подошёл к голограмме, и она изменилась, показывая структуру человеческого мозга. — Мы загрузим расширенный лингвистический пакет. Он обеспечит не только понимание древнерусского языка того периода, но и владение византийским койне — языком ромейской элиты и духовенства.

Мартин сделал жест, и на голограмме вспыхнули красным моторные центры мозга.

— Кроме того, в подкорку будет вшит модуль мышечной памяти рук — инстинктивное владение колющим оружием. В десятом веке кинжал за поясом порой оказывается убедительнее любых слов, и вы должны уметь пустить его в ход не задумываясь. И, наконец, с вами отправится опытный Хранитель.

Алексей посмотрел на Амира — неужели...?

Но тот покачал головой:

— Не я, друг. У меня другое задание. — И добавил с лёгкой усмешкой: — С тобой пойдёт кое-кто более... аутентичный для той эпохи.

Из тени в дальнем конце зала выступила женщина, и Алексей удивился, что не заметил её раньше. Высокая, с царственной осанкой воительницы, она двигалась бесшумно и грациозно. Тёмные волосы были заплетены в сложную косу с вплетёнными серебряными нитями. Серые глаза смотрели прямо, оценивающе. Алексей почувствовал на себе этот взгляд — словно она заглядывала в душу, взвешивала, оценивала его достоинства и слабости.

Одежда была простой — тёмная туника и штаны, но носила она их так, словно это были королевские одежды.

— Ярослава специализируется на древнерусском периоде, — представила Элара. — Она будет вашим проводником и куратором.

Женщина кивнула — коротко, почти по военному:

— Зови меня Яра. — Голос низкий, с хрипотцой. — Я родилась в Киеве одиннадцатого века, через несколько десятилетий после событий, которые нас интересуют. — Она на мгновение замолчала, вглядываясь в пустоту. — Я знаю тот мир изнутри, Алексей. Его запахи, звуки, опасности. Я научу тебя не просто выживать там — я научу тебя быть частью того времени.

Алексей медленно кивнул. Он всё ещё не до конца привык к тому, что Хранители рекрутировали людей из разных исторических эпох. Перед ним стояла женщина, родившаяся тысячу лет назад. Реальная жительница Древней Руси, ставшая путешественницей во времени.

— Когда мы отправляемся? — Он удивился твёрдости собственного голоса.

— Через три дня, — ответила Элара. — За это время пройдёте необходимую подготовку и получите полный инструктаж.

Голограмма снова изменилась, показав лицо мужчины — острые черты, холодные голубые глаза, тонкие губы, сжатые в линию. Волосы тёмные, с проседью. Возраст трудноопределим — мог быть и сорок, и шестьдесят. Взгляд умный, расчётливый, безжалостный.

— Мирослав Вельт, — представил Мартин. — Один из лучших оперативников «Нового пути». Психолог, стратег, мастер манипуляций. В отличие от других агентов, с которыми вы сталкивались, он действует тонко — влияет на решения исторических личностей через их окружение, через страхи и амбиции, через создание ситуаций, которые подталкивают к нужному выбору.

— Он уже в Киеве, — добавила Яра, и в её голосе прозвучала едва уловимая тревога. — Под личиной волхва Велемира. Завоевал доверие при дворе князя Владимира. У нас мало времени, Алексей. Очень мало.

Алексей глубоко вздохнул, чувствуя, как нарастает знакомое напряжение перед опасной миссией. Но вместе с ним приходило и другое — странное возбуждение. Предвкушение. Он отправится в самую колыбель русской цивилизации, станет свидетелем событий, о которых читал в учебниках. Реальных событий. Реальной истории.

— Я готов. — Он выпрямился, встречая взгляд Элары. — Что мне нужно знать?

Председатель Совета улыбнулась:

— Всему научит Ярослава. А сейчас — медицинский отсек. Имплантация лингвистического модуля не терпит отлагательства.

Когда они с Ярой выходили из зала Совета, Алексей не удержался:

— Насколько больно будет? Имплантация?

Яра усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от волчицы:

— Не больнее, чем лечить зубы в твоём двадцать первом веке. — Она бросила на него быстрый взгляд. — Но эффект... к нему придётся привыкнуть. Когда чужой язык внезапно становится родным, мозг первое время... сопротивляется. Будут головные боли. Возможны галлюцинации. Иногда люди начинают думать на двух языках одновременно, и это... дезориентирует.

Алексей кивнул, стараясь не показывать растущее беспокойство. Несколько месяцев назад он был обычным сотрудником фабрики из провинциального Пскова 2025 года. Самым сложным решением было выбрать, в какой магазин зайти за хлебом. Теперь он стоял в Хранилище Времени двадцать второго века, готовясь к внедрению технологии будущего в собственный мозг перед отправкой в Киевскую Русь десятого столетия.

«Жизнь определённо стала интереснее», — подумал он с кривой усмешкой.

Вечером, после процедуры имплантации (которая, вопреки обещаниям Яры, оказалась намного более болезненной, чем любое лечение зубов), Алексей сидел в своей комнате, массируя виски и пытаясь унять головокружение.

В голове звучал... хор. Иначе это не назовёшь. Слова, фразы, целые предложения на древнерусском языке, которого он никогда не учил, накатывали волнами. Словно кто-то настраивал несколько радиоприёмников одновременно, перескакивая с волны на волну. «Се князь великъ кыевьскыи»… «дружина вѣрьная»… «жьртва богомъ»… «търгъ съ грькы»…

Стук в дверь оказался спасением. На пороге стоял Амир с двумя дымящимися стаканами в руках.

— Принёс анальгетик, — сказал он, протягивая один. — После имплантации помогает лучше всего.

Алексей благодарно принял напиток. На вкус — травяной чай с мёдом и каким-то металлическим привкусом, не неприятным, но странным. Облегчение пришло почти мгновенно — головная боль отступила, хор голосов в голове стих до терпимого уровня.

— Спасибо. — Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. — Голова раскалывалась, будто туда целую библиотеку запихнули.

— Так и есть. — Амир сел напротив, устроился с комфортом. — Древнерусский десятого века плюс совершенное, на уровне образованного патриция, знание византийского койне и латыни — это гигантский массив слов и сложнейших грамматических конструкций. А ломота в предплечьях и кистях рук... это распаковывается боевой модуль. Твоя моторика сейчас на биологическом уровне перестраивается под инстинктивное владение ножом. Твой мозг буквально горит, пытаясь интегрировать всё это в существующие нейронные связи. Через день-два станет легче.

Они помолчали, и Алексей почувствовал, что Амир пришёл не только с анальгетиком.

— Почему не ты? — наконец спросил он. — Мы же хорошо работали вместе. Ты знаешь меня, я знаю тебя...

Амир вздохнул, покрутил стакан в руках:

— Я бы с радостью, друг. Но Совет прав — для этой миссии Ярослава подходит лучше. Она из того времени, понимаешь? Знает не по книгам и голограммам, а изнутри, на уровне инстинктов. Как нужно смотреть, говорить, двигаться, чтобы не выделяться. Какие жесты могут оскорбить, какие слова опасно произносить при свидетелях. Это невозможно выучить — это можно только впитать с молоком матери.

— А у тебя? — Алексей изучал лицо друга. — Другая миссия?

— Да. — Амир допил напиток, поставил стакан. — «Новый путь» активизировался по всей временной линии. Твоя миссия — не единственная. Просто одна из самых важных.

Повисла пауза. Потом Алексей спросил то, о чём думал с момента назначения:

— Расскажи мне о Вельте. Что это за человек?

Амир откинулся на спинку кресла, прищурился:

— Опасный. Очень опасный. Не как Василиск из твоей предыдущей миссии — тот был грубым инструментом, действовал силой и запугиванием. Вельт... — он помолчал, подбирая слова, — Вельт — хирургический скальпель. Он изучает людей. Находит их слабости, страхи, тайные желания, амбиции, о которых они сами не подозревают. А потом использует это знание, чтобы направить их по нужному пути. И жертвы даже не осознают, что ими манипулируют. Думают, что действуют по собственной воле.

Амир встал, подошёл к окну, за которым сверкал огнями город будущего.

— Три года назад он почти спровоцировал религиозную войну в Византии девятого века. Хранители остановили его в последний момент. Два года назад едва не сорвал объединение Англии при короле Альфреде. Везде — тонко, изящно, через людей, которые даже не знали, что их используют.

— И теперь он в Киеве, — тихо сказал Алексей. — Хочет изменить выбор Владимира.

— Не просто изменить. — Амир повернулся, и его лицо было серьёзным. — Я знаю Вельта. Изучал его методы. Он не станет просто склонять князя к исламу или западному христианству. Это слишком грубо. Он создаст ситуацию, в которой Владимир сам придёт к нужному решению. Убеждённо. С полным ощущением, что это его собственный выбор. Понимаешь, насколько это опаснее?

Алексей кивнул. Да, он понимал. Против грубой силы можно бороться. Но как противостоять кому-то, кто манипулирует самой реальностью вокруг тебя, заставляя видеть то, что ему нужно?

— Когда я встречусь с Ярославой? — спросил он. — Нам нужно многое обсудить.

— Завтра утром. — Амир поднялся. — Она подготовит тебя ко всем аспектам миссии. А сейчас отдыхай. Имплантация — серьёзная нагрузка на мозг, ему нужно время на адаптацию.

Когда друг ушёл, Алексей подошёл к окну. Город будущего сиял миллионами огней в вечернем небе — красивый, совершенный, недостижимо далёкий. Где-то там, в другом времени, в двадцать первом веке, оставались его жена и дочери. Лена, Дарина, Василиса. Он скучал по ним каждую секунду каждого дня.

И всё же... странное волнение охватило его при мысли о предстоящей миссии.

Он отправится в Киев десятого века. Увидит князя Владимира — живого, реального человека, не портрет из учебника. Станет свидетелем события, изменившего ход истории. Возможно, даже повлияет на этот момент, защитив его от вмешательства извне.

«Интересно, что сказала бы Лена?» — подумал он с грустной усмешкой. «Узнав, что её муж собирается встретиться с князем Владимиром и поучаствовать в Крещении Руси?»

За окном пролетела светящаяся транспортная капсула, оставляя голубоватый след в вечернем воздухе.

С этими мыслями он лёг спать. И во сне перед ним развернулся древний Киев — деревянные терема и частоколы на зеленых холмах, курящиеся дымом языческие капища, величественная фигура князя Владимира в окружении дружины. Но среди всех образов прошлого особенно ярким казался волхв Велемир — высокий старец с цепкими голубыми глазами, холодными, как зимнее небо.

## ГЛАВА 2. Уроки истории


Алексей проснулся от странного ощущения — будто кто-то настойчиво стучался в его сознание изнутри. Открыв глаза, он не сразу понял, где находится. Комната в Хранилище Времени выглядела обычно — те же гладкие стены, то же мягкое освещение, — но в голове звучали слова на языке, которого он раньше не знал.

«Въстани, уже дьнь насталъ есть», — произнёс внутренний голос, и Алексей с изумлением осознал, что понимает каждое слово. Более того — он чувствовал эти слова так, точно знал их всю жизнь.

Вместе с пониманием пришло и странное ощущение раздвоения — будто два разных человека обитали теперь в одном сознании. Современный и... кто-то другой, древний, знающий забытый язык предков.

Дверь отъехала в сторону — плавно, бесшумно, как всё в этом времени, — и на пороге появилась Ярослава. Сегодня она была одета в простую тунику из грубой ткани, перехваченную кожаным поясом с металлическими накладками — явно стилизация под одежду её родного времени. Длинные тёмные волосы заплетены в сложную косу, украшенную серебряными нитями. Свет падал на её лицо, подчёркивая высокие скулы и придавая глазам особый блеск — эта женщина словно соткана была из загадок прошлого.

— Доброе утро, Лёша, — произнесла она с лёгкой полуулыбкой. В её речи проскальзывал едва уловимый акцент — словно русский язык был для неё родным, но чуть позабытым. — Как голова после имплантации? Процесс адаптации обычно занимает несколько часов.

— Странно, — Алексей сел на кровати, потёр виски, где ощущалась лёгкая пульсация. — Будто в моей голове поселился переводчик. Нет, не так... Будто я всегда знал этот древний язык, просто забыл, а теперь вспомнил. — Он помолчал. — Это нормально?

— Абсолютно, — кивнула Яра, и на мгновение в её глазах мелькнула теплота. — Твой мозг интегрирует новые языковые структуры с имеющимися. Скоро ты перестанешь замечать разницу между языками — будешь просто говорить на том, что нужен в данный момент. — Она сделала нетерпеливый жест рукой. — Вставай, у нас осталось мало времени на подготовку. Тебя ждёт погружение в мир Древней Руси, и поверь, это будет сложнее, чем выучить язык.

Алексей почувствовал, как внутри растёт тревожное возбуждение — смесь страха и азарта перед предстоящим путешествием. Через несколько дней он окажется в мире, от которого остались лишь летописи и археологические находки. В мире живом, опасном, совершенно непохожем на всё, что он знал.

Тренировочный зал Хранилища был чудом технологии будущего — огромное пространство, способное трансформироваться, создавая иллюзию любого исторического периода с поразительной детализацией. Стены, пол, даже воздух — всё могло измениться, став точной копией любого места в любом времени.

— Киев, 986 год, — произнесла Ярослава, и мир вокруг... сложился.

Иначе Алексей не мог это описать. Стены исчезли, растворились, и они оказались на высоком холме. Внизу раскинулся древний город — множество деревянных построек, окружённых мощной крепостной стеной с башнями. На вершинах соседних холмов виднелись языческие капища — грубо вырезанные из дерева идолы, некоторые в рост человека, некоторые выше.

В воздухе разлился запах дыма от сотен очагов, смешанный с запахом реки, лошадей, дублёной кожи и чего-то ещё, неуловимого, но определённо принадлежащего той эпохе. Алексей невольно втянул носом этот запах — такой чуждый и в то же время странно знакомый.

— Киев был одним из крупнейших городов Европы того времени, — начала Яра, и её голос звучал здесь иначе, среди воссозданного прошлого — более мягко, с неприкрытой ностальгией. — Сердце славянских земель, центр торговли и ремёсел, важнейший пункт на пути «из варяг в греки». При князе Владимире город расцветал — воздвигались новые укрепления, множились торговые связи, росла мощь державы.

Алексей медленно оглядывался, впитывая детали. Внизу, на улицах города, двигались люди — торговали на рынке, несли воду, работали в кузницах. Одежда, утварь, оружие — всё выглядело настолько реально, что он невольно потянулся прикоснуться к ближайшему дереву.

Пальцы прошли сквозь голограмму, но ощущение было поразительным — он почти чувствовал шершавую кору под подушечками пальцев.

— Это точная реконструкция? — спросил он, не в силах оторвать взгляд от живой картины древнего мира.

— Максимально точная из возможных, — подтвердила Яра. В её голосе послышалась профессиональная гордость. — Хранители собирали данные веками — археологические находки, летописи, устные предания, сохранившиеся в изолированных деревнях. Мы даже использовали отчёты других временных путешественников, посещавших эту эпоху по иным заданиям. — Она обвела рукой панораму. — То, что ты видишь, на девяносто процентов соответствует реальному Киеву того времени.

Яра сделала жест рукой, и картина изменилась. Теперь они стояли во дворе княжеского терема — двухэтажного деревянного здания с резными наличниками и высоким крыльцом. Стены украшены сложной резьбой — славянские символы защиты, солярные знаки, изображения языческих богов, выполненные с поразительным мастерством.

— Княжеский двор, — объяснила Яра, указывая на разные постройки. — Здесь живёт Владимир с семьёй и дружиной. В этой гридне проходят пиры и советы. В той половине — женские палаты, где обитают жёны и наложницы князя. — Она усмехнулась, заметив его взгляд. — Да, жёны. Во множественном числе. До крещения Владимир был настоящим многожёнцем.

На крыльцо вышел крепкий мужчина средних лет, и Алексей понял — это он. Князь Владимир Святославич. Рыжеватая борода, зоркий, испытующий взгляд, широкие плечи воина. Одет просто — льняная рубаха, шерстяные штаны, кожаные сапоги. Но в каждом движении читалась привычка повелевать, уверенность человека, чьё слово — закон для тысяч людей.

Голову украшал простой золотой обруч — символ княжеской власти.

— Князь Владимир Святославич, — представила Яра, хотя в представлении не было нужды. — Сын великого воина Святослава и ключницы Малуши. — Голос её стал тише. — Пришёл к власти в 980 году, убив своего брата Ярополка.

Она на мгновение остановилась, затем продолжила:

— Безжалостный воин, страстный мужчина, мудрый правитель. Противоречивая фигура даже по меркам того жестокого времени. — В её глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Человек, изменивший ход истории Руси — и всей Восточной Европы.

Алексей внимательно изучал фигуру князя — то, как он держал голову, как двигался, как смотрел на подошедшего дружинника. Властность в каждом жесте, но и что-то ещё... задумчивость? Внутреннее беспокойство? Словно князь решал какую-то сложную задачу, непосильную даже для его острого ума.

— Что нам известно о его характере? — спросил Алексей, не отрывая взгляда от голограммы.

Яра скрестила руки на груди, собираясь с мыслями:

— Противоречия, — коротко ответила она. — До крещения — жестокий, суровый правитель. Летописи отмечают его необузданную страсть к женщинам. Говорят, у него было пять официальных жён и более восьмисот наложниц.

Алексей присвистнул, недоверчиво покачав головой.

— После принятия христианства многое изменилось, — продолжила Яра, и в голосе её появилась нотка уважения. — Он отказался от многоженства, оставил только византийскую принцессу Анну. Стал более милосердным к бедным и немощным. Основывал церкви, школы для детей бояр. В народной памяти его прозвали «Красным Солнышком» — символом света и тепла.

— Звучит как... религиозное преображение? — Алексей повернулся к ней. — Искреннее?

Яра пожала плечами, и на её лице появилось задумчивое выражение:

— Возможно, — она наблюдала за голографическим князем, отдающим приказания дружинникам. — Кто знает, что творится в душе человека?

Её голос стал прагматичнее:

— Но скорее всего, он осознал, что для объединения разрозненных племён нужна общая идеология, общая вера. Язычество с его пантеоном богов, с разными культами у разных племён не могло выполнить эту задачу. А христианство с его идеей единого Бога и единой церковной иерархии подходило идеально.

Сцена снова изменилась. Теперь они наблюдали заседание княжеской думы. Владимир восседал на резном дубовом троне, вокруг него — седобородые бояре, суровые дружинники с покрытыми шрамами лицами, несколько волхвов в характерных одеждах, расшитых языческими символами.

— Это 986 год, — пояснила Яра, понизив голос, точно люди могли её услышать. — Начало «испытания вер». Владимир принимает послов от разных религий, чтобы выбрать новую веру для Руси.

К князю по очереди подходили представители: мусульмане в тюрбанах и длинных одеждах из Волжской Булгарии, иудеи из Хазарии с внимательными умными глазами, католические миссионеры из Германии в простых рясах, православные монахи из Византии, чьи золотые кресты сверкали в лучах солнца, проникающих через высокие окна гридни.

Каждый расхваливал достоинства своей веры, обещал благоденствие в этой жизни и спасение в будущей. Князь слушал внимательно, иногда задавая острые вопросы, заставлявшие послов смущаться и сбиваться.

Алексей вслушивался в речи (голограмма воспроизводила и звук, причём на древнерусском, который он теперь понимал), наблюдал за реакциями князя и его окружения. Особенно его заинтересовал спор Владимира с мусульманским послом об отказе от вина:

— А что есть веселие на Руси? Не можем без того быти! — воскликнул князь, вызвав одобрительный смех у дружинников.

— Вот здесь и начинает действовать Вельт, — сказала Яра, и её лицо стало серьёзным, почти тревожным. — По нашим данным, он внедрился в Киев под именем волхва Велемира примерно за год до этих событий. Сумел завоевать доверие в окружении князя, стал одним из его советников.

Она понизила голос:

— Возможно, использовал технологии будущего для демонстрации «чудес» и точных предсказаний. В условиях языческого общества, где вера в сверхъестественное была повсеместной, это несложно.

— А что известно о настоящем выборе Владимира? — спросил Алексей, наблюдая, как один из волхвов что-то настойчиво шепчет князю на ухо. — Почему он в итоге предпочёл православие?

Яра откинула прядь волос, выбившуюся из сложной косы:

— По летописям, решающим фактором стало посольство в Константинополь. Владимир отправил доверенных людей в разные страны, чтобы они сами увидели, как исповедуют разные веры. — Её глаза блеснули. — И когда послы вернулись, рассказ о византийском богослужении поразил всех.

Она заговорила нараспев, цитируя древний текст, и в её голосе зазвучала глубокая торжественность:

— «И пришли мы в Греческую землю, и ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали — на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом. Только знаем, что пребывает там Бог с людьми».

Она замолчала, давая словам повиснуть в воздухе.

— Разумеется, — продолжила она уже обычным тоном, — не обошлось без политики. Брак с принцессой Анной, сестрой византийских императоров Василия и Константина, поднимал статус Руси в глазах всего христианского мира. Открывал доступ к византийским технологиям, культуре, торговым привилегиям. С точки зрения государственных интересов это был разумный выбор.

Алексей наблюдал за голографической сценой, стараясь запомнить каждую деталь. Лица бояр, расположение построек, детали одежды, жесты, манеру речи — всё могло пригодиться. Он пытался представить себя там, среди этих людей, разговаривающим с ними, живущим их жизнью. От этой мысли внутри разливалось странное чувство — смесь страха, волнения и предвкушения.

— А что насчёт Вельта? — спросил он, возвращаясь к главной теме. — Как он выглядит, каковы его методы?

Яра сделала жест, и перед ними возникла фигура высокого мужчины с аскетичным лицом и пронизывающими голубыми глазами. Длинные седые волосы и борода придавали ему вид мудреца-отшельника. Одеяние из грубой ткани, расшитое странными символами, посох с резным навершием в виде хищной птицы.

Но в глазах... в глазах читался холодный расчёт и непоколебимая уверенность в своём превосходстве.

— Мирослав Вельт, — произнесла Яра с плохо скрываемым напряжением в голосе. — В Киеве известен как волхв Велемир. Один из лучших оперативников «Нового пути». Психолог, манипулятор, мастер внушения. — Она обошла голограмму, изучая её с профессиональным вниманием. — В отличие от других агентов, действующих грубо, он работает тонко. Влияет на решения людей через их окружение, играет на страхах, амбициях, тайных желаниях. Создаёт ситуации, в которых люди «сами» приходят к нужным ему решениям.

— Какова его цель здесь? — Алексей не мог оторвать взгляда от холодных глаз голограммы.

— Судя по перехваченным коммуникациям и анализу его действий, он намерен склонить Владимира к принятию ислама или западного христианства. — Яра нахмурилась. — Это радикально изменило бы геополитическую ориентацию Руси, связав её с восточным миром или с Римом вместо Византии. Представь, как изменилась бы культура, архитектура, письменность, всё мировоззрение восточных славян.

Она помолчала, затем добавила мрачнее:

— Но есть и более зловещий вариант — создать религиозный раскол. Представь: разные части Руси принимают разные религии. Киев — одну, Новгород — другую, восточные земли — третью. Это породило бы бесконечные религиозные войны, ослабило государство, возможно, даже привело к его распаду на враждующие княжества. — Её глаза потемнели. — Русь могла бы исчезнуть как единое целое ещё до монгольского нашествия.

— Как он может этого добиться? — В горле Алексея пересохло при мысли о масштабе возможной катастрофы.

Яра начала перечислять, загибая тонкие пальцы:

— Подменить настоящих послов своими агентами. Повлиять на выбор представителей для посольств в другие страны. — Она нахмурила брови. — Возможно, организовать покушение на византийскую принцессу Анну, чтобы сорвать брак с Владимиром. Использовать технологии будущего для создания «чудес» в пользу нужной религии. — Её взгляд стал жёстче. — Вариантов множество. И мы должны быть готовы к любому из них.

Алексей задумчиво потёр подбородок. Задача казалась невыполнимой — как противостоять человеку, у которого в запасе технологии будущего и десятилетия опыта манипуляций? Вельт уже прожил в том времени год, завоевал доверие, изучил все слабые места.

— Кто из окружения князя имеет на него наибольшее влияние? — спросил он. — На кого Вельт мог воздействовать в первую очередь?

Яра оживилась — явно это был её любимый аспект подготовки:

— Прежде всего, Добрыня. — Она указала на крепкого мужчину с проницательным взглядом, стоявшего рядом с княжеским троном. — Дядя Владимира по материнской линии. Опытный воин и мудрый советник. Именно он управлял Новгородом, когда юный Владимир был там посадником. Добрыня поддерживал тесные связи с Византией и склонялся к православию.

Сцена изменилась, показывая другого человека — сурового воина со шрамом через всё лицо, придававшим ему сходство с волком.

— Путята, воевода Владимира, — продолжила Яра. — Командует дружиной, отвечает за военную мощь княжества. Жёсткий, прямолинейный, но преданный князю до последней капли крови. Консервативен, долго сопротивлялся отказу от язычества. — Она усмехнулась. — Есть свидетельства о том, что позже он «крестил Новгород мечом», когда тот восстал против новой веры.

Ещё одна смена сцены — седобородый старец в одеждах, расшитых языческими символами, с тяжёлым серебряным амулетом на груди.

— Верховный волхв Киева, жрец Перуна. — Яра говорила тише, с невольным уважением. — Его имя не сохранилось в летописях — христианские монахи старательно вымарывали упоминания о языческих священнослужителях. Но известно, что он обладал огромным влиянием среди простого народа. — Она бросила на Алексея выразительный взгляд. — И естественно, был категорически против принятия любой новой веры, особенно христианства, требовавшего уничтожения идолов и капищ.

Голограмма показала ещё несколько фигур — молодого священника из Херсонеса по имени Анастас, греческого купца Феофана, торговавшего с Русью много лет, нескольких бояр и дружинников, особо близких к князю.

Алексей внимательно изучал каждого персонажа, стараясь запомнить лица, манеру держаться, особенности речи. Эти люди были реальными, жили тысячу лет назад, и скоро он встретится с ними. С настоящими историческими фигурами, не с голограммами.

Мысль была одновременно захватывающей и пугающей.

— А что насчёт простых людей? — спросил он. — Как они отнеслись к крещению?

Лицо Яры потемнело, между бровей залегла морщинка: — По-разному. В Киеве большинство подчинилось воле князя, хотя и не без сопротивления. В других городах, особенно в Новгороде, противодействие было сильнее. — Она замолчала, явно вспоминая что-то личное. — Известна фраза «Путята крестил мечом, а Добрыня — огнём», отражающая насильственный характер христианизации некоторых регионов.

Глаза её стали отстранёнными, словно видели что-то в дальнем прошлом: — Десятки языческих капищ были разрушены, идолы сброшены в реки. Волхвы преследовались, многие бежали в глухие леса, где ещё долго сохранялись старые обычаи. — Она вздохнула. — Смена религии никогда не бывает безболезненной, особенно когда она происходит по воле правителя, а не как естественный процесс.

Голограмма изменилась, показывая сцену массового крещения: тысячи людей стояли в водах Днепра, а священники в богатых облачениях совершали обряд. Над рекой клубился лёгкий туман, сквозь который пробивались первые лучи восходящего солнца. Картина была величественной и немного жуткой.

— По летописным данным это случилось летом 988 года, — тихо сказала Яра, — после возвращения Владимира из Корсуни, где он принял крещение и женился на принцессе Анне. — Она на мгновение замолчала, словно припоминая текст. — «В лето 6496-е... посла Владимир по всему граду, глаголя: аще не обрящется кто завтра на реце, богат ли, или убог, или нищ, или работен, противен мне да будет». Ключевой момент в истории. Рождение новой цивилизации.

— А если без летописей? — Алексей прищурился, глядя на Яру. — Реально-то когда всё это случилось?

— Реально? — Яра едва заметно усмехнулась. — Реально историки спорят уже сотни лет. Если Владимир взял Корсунь только летом девятьсот восемьдесят девятого года, как пишут византийские хроники, то крестить Киев в восемьдесят восьмом он физически не мог. Это произошло позже. Но летописцам нужна была красивая, символичная дата. Пятнадцатое августа — праздник Успения Пресвятой Богородицы. Именно ей князь посвятит свой первый каменный храм, Десятинную церковь. Анастас, её будущий настоятель, позаботился о правильных записях.

— Выходит, девятьсот восемьдесят восьмой год — это просто красивая верстка? — хмыкнул Алексей.

— Скорее, создание святыни, — поправила она. — Творцам канона нельзя было оставлять «грязные» следы: долгую, изнурительную осаду Корсуни, перезимовавшее в степи войско, политический торг, затянувшийся на годы. Им требовался чистый триумф: великий князь возвращается из победоносного похода и под звон колоколов тут же крестит свой народ. Поэтому реальный хронометраж безжалостно спрессовали, а неудобную правду спрятали в тень.

Яра подняла взгляд поверх голограммы, словно пытаясь разглядеть невидимые светила:

— К тому же, в то время над миром взошла комета. Огромная, с пылающим хвостом. Она заставила содрогнуться и Константинополь, и Киев.

— Комета Галлея? — догадался Алексей.

— Она самая. Появилась летом девятьсот восемьдесят девятого. Для греков она стала вестником мятежей и большой крови. А вот для киевских книжников — безупречным «небесным аргументом». Звезда, возвестившая рождение новой веры. Разве можно было отказаться от такого спецэффекта? Знамение просто подшили к каноническому девятьсот восемьдесят восьмому году. Дата была буквально утверждена на небесах, и никого уже не волновало, что земные события за ней не поспевали.

Алексей смотрел на голографическую сцену, пытаясь представить себя там, среди этой толпы людей, переживающих исторический перелом. Через несколько дней он действительно окажется в том времени, и от его действий будет зависеть, состоится ли это событие.

Тяжесть ответственности вдруг стала физически ощутимой, будто кто-то положил ему на плечи мраморную плиту.

— Какой будет наша легенда? — спросил он, отрывая взгляд от голограммы. — Как мы объясним своё появление?

Яра обернулась к нему:

— Ты будешь лекарем из дальних земель. Это проверенная легенда, которая уже работала для тебя в шестнадцатом веке. — Она слегка улыбнулась. — Твои знания медицины, адаптированные к средствам того времени, произведут впечатление. Я буду твоей сестрой и помощницей. Мы скажем, что прибыли из Византии, изучив там искусство врачевания.

— Почему именно из Византии? — Алексей нахмурился. — Разве это не вызовет подозрений у Вельта? Он может решить, что мы специально поддерживаем византийское влияние.

— Именно на это и рассчитываем, — в глазах Яры блеснул азартный огонёк. — Это даст нам преимущество при дворе в момент, когда начнётся обсуждение религиозного выбора. Как люди, знакомые с Константинополем и православием, мы сможем достоверно рассказывать о них Владимиру, влиять на его восприятие изнутри. — Она скрестила руки на груди. — К тому же, это объяснит наши познания в медицине — византийская медицина того времени была самой передовой в Европе.

Алексей кивнул. План звучал разумно.

— Что ещё мне нужно знать? — Он начал мерить шагами голографическую поляну, где они стояли. — Обычаи, табу, особенности поведения?

Яра усмехнулась, и в её взгляде появилось что-то снисходительное:

— Многое. Очень многое. Но не беспокойся — я буду рядом и помогу адаптироваться. — Она вдруг стала серьёзной. — Главное — помни, что десятый век был жестоким временем. Жизнь человека стоила недорого. Владимир до крещения был известен своей беспощадностью к врагам. Будь предельно осторожен в словах и действиях. Один неверный жест, одно неуместное слово могут стоить головы.

Она сделала паузу, и когда заговорила снова, голос её звучал жёстче:

— И ещё одно, Алексей. Очень важное. Наша миссия — наблюдать и корректировать, а не полностью менять ход событий. Мы должны нейтрализовать влияние Вельта, но не брать на себя роль творцов истории. — Её глаза стали холоднее. — Каждое значительное вмешательство создаёт рябь во временном потоке, которая может привести к непредсказуемым последствиям. Понимаешь?

— Минимальное вмешательство для достижения максимального результата, — повторил Алексей заученную формулу. — Понимаю.

— Хорошо, — Яра кивнула с удовлетворением. — Тогда продолжим. У нас ещё много материала.

Голограмма снова изменилась, показывая карту Киевской Руси и соседних государств. Начался новый урок — урок истории, который Алексею предстояло не просто выучить, а прожить.

Вечером, после изнурительного дня обучения, Алексей сидел в своей комнате, просматривая голографические записи о Киевской Руси. Голова была переполнена информацией — имена, даты, события, обычаи, религиозные практики... Он чувствовал себя студентом перед важным экзаменом, только ставкой была не оценка, а судьба целой цивилизации.

Раздался стук в дверь — три коротких удара, почти нетерпеливых. На пороге возник Амир с небольшой металлической коробкой в руках. Его обычно безмятежное лицо выглядело напряжённым.

— Как идёт подготовка? — спросил он, входя без приглашения и плотно закрывая за собой дверь. Глаза его быстро сканировали комнату, словно он искал подслушивающие устройства.

— Интенсивно, — Алексей потёр виски, где пульсировала тупая боль. — Ярослава не делает скидок. Вбивает в меня информацию, как гвозди в доску. Но я не жалуюсь — лучше перебор знаний, чем их нехватка.

— Она лучший специалист по этому периоду, — Амир опустился в кресло напротив, всё ещё держа коробку. — Если кто и подготовит тебя как надо, так это она. Тебе повезло.

— Повезло, — эхом отозвался Алексей, вспоминая холодный взгляд Яры, когда она рассказывала о насильственном крещении. Было в этом взгляде что-то такое... что-то глубоко личное. Будто она не просто знала об этих событиях, а... пережила их?

Амир поставил металлическую коробку на стол между ними. Тусклый свет отразился от полированной поверхности.

— Что это? — Алексей невольно подался вперёд.

— Твой личный набор хронопутешественника, — Амир открыл коробку одним движением пальца. — Все предметы визуально соответствуют десятому веку, ничто не должно вызвать подозрений.

Он достал небольшой кожаный мешочек, потёртый, покрытый патиной времени.

— Лекарский набор, — Амир развязал шнурок и позволил Алексею заглянуть внутрь. — Травы, настойки, инструменты — всё аутентично для эпохи, но создано с применением наших технологий. Эффективность выше, чем у настоящих средств того времени, но не настолько, чтобы казаться чудом. Поможет поддержать твою легенду целителя.

Алексей взял мешочек, ощупал его содержимое. Небольшие глиняные флаконы с притёртыми пробками, пучки высушенных трав, несколько металлических инструментов, на вид простых, но явно созданных по технологиям будущего.

— А это? — спросил он, указывая на серебряный амулет с затейливой резьбой, лежавший в коробке.

— Коммуникатор, — произнес Амир, приподнимая амулет на потертом кожаном шнурке. — Замаскирован под традиционное украшение той эпохи. Даже самый подозрительный знахарь не отличит от обычного оберега. Позволит тебе поддерживать связь с Ярославой, если придется разделиться, а также напрямую контактировать с куратором миссии.

Амир наклонился ближе, понизив голос до доверительного шепота:

— Активируется простым прикосновением и мысленной командой. Достаточно лишь удерживать амулет и сосредоточиться на образе того, с кем желаешь связаться.

Алексей принял артефакт, взвешивая его на ладони — немного тяжелее обычного серебра, но не настолько, чтобы вызвать подозрения у местных.

— А кто куратор? — спросил он, изучая замысловатую вязь узора на металлической поверхности.

— Я... — Амир замялся, выполнив неопределенный жест рукой, пытаясь поймать ускользающую мысль. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на смесь гордости и беспокойства. — Буквально сегодня получил назначение. Так что, — он выпрямился, расправив плечи, — вместе мы справимся!

Далее Амир достал из коробки обычный на вид нож в простых кожаных ножнах.

— Оружие последнего шанса, — он продемонстрировал клинок, который тускло блеснул в свете ламп. — Выглядит как нож тех времён, но лезвие создано из современного сплава. — Он провёл большим пальцем вдоль тупой стороны. — Прорежет любую броню того времени как масло. Используй только в крайнем случае — если будет угрожать смертельная опасность.

Последним из коробки появился небольшой кристалл, похожий на драгоценный камень с переливающимся внутренним светом.

— Аварийный маяк, — голос Амира стал предельно серьёзным. — В случае абсолютной катастрофы, когда других вариантов нет, разбей его. Спасательная команда прибудет в течение минуты. — Он пристально посмотрел Алексею в глаза. — Но помни: это крайняя мера. Любое вмешательство Хранителей в прошлое создаёт временные аномалии, последствия которых могут быть непредсказуемыми. Используй только если альтернатива — смерть.

Алексей внимательно осмотрел каждый предмет, мысленно отмечая, как ими пользоваться. Всё выглядело аутентично — ничто не должно было выдать его как человека из другого времени.

— Спасибо, Амир, — он осторожно сложил предметы обратно в коробку. — Это внушает некоторую уверенность. Хотя, признаться, я надеюсь обойтись без крайних мер.

Амир не ответил. Он сидел, уставившись в пространство перед собой, собираясь с мыслями. Его пальцы нервно постукивали по подлокотнику кресла.

— Что-то ещё? — спросил Алексей, почувствовав неладное. В голосе Амира прозвучала та особая интонация, которая обычно предшествовала плохим новостям.

— Есть кое-что, о чём Совет не хотел тебе говорить, — медленно произнёс Амир, поднимая глаза. — Но я считаю — ты должен знать. Имеешь право.

Алексей выпрямился в кресле, внутренне подобравшись.

— Что именно?

Амир несколько секунд молчал, подбирая слова, затем решительно произнёс:

— Это касается твоей семьи.

Внутри всё замерло в недобром ожидании, а спустя миг сердце заколотилось о ребра, как пойманный в силки зверь.

— Во время твоего отсутствия в твоём настоящем прошло... больше времени, чем мы предполагали. — Пауза, тяжёлая, как свинец. — Почти год.

Слова ударили как обухом по голове. Алексей вскочил с кресла, не в силах усидеть на месте:

— Год?! — Голос сорвался на хрип. — Но ты же говорил — временные потоки синхронизированы, для них должно было пройти несколько дней, максимум неделя!

— Так и было после твоего первого путешествия, — Амир поднял руку в успокаивающем жесте, но в его глазах читалась вина. — Но каждое новое перемещение создаёт... искажения. Временные линии начинают расходиться. Рассинхронизация нарастает с каждым прыжком. — Он встретился взглядом с Алексеем. — Мы не можем контролировать этот процесс. Пока не можем.

Алексей начал ходить по комнате, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Страх, гнев, отчаяние смешивались внутри, образуя взрывоопасную смесь.

— Что с ними? — Его голос дрожал, и он не пытался это скрыть. — С Леной, с девочками? Они... они в порядке?

— Физически — да, — Амир говорил осторожно, будто ступал по тонкому льду. — Все живы и здоровы. Но твоё исчезновение... оно было тяжёлым ударом. Особенно для Елены. — Он отвёл взгляд. — Полиция, поиски, расследование... Всё безрезультатно, конечно. Человек просто исчез бесследно.

Алексей остановился, чувствуя, как гнев поднимается внутри раскалённой волной:

— Почему ты не сказал мне об этом раньше? — Он резко повернулся к другу, стискивая кулаки. — Почему Совет скрыл это от меня?

— Боялись, что это повлияет на твоё решение принять миссию, — признался Амир, не отводя взгляд. — А она критически важна. На кону стоит слишком многое.

— Важнее моей семьи?! — Алексей почти кричал, не узнавая собственного голоса.

— Важнее судьбы миллионов семей, которые никогда не родятся, если история изменится! — Амир тоже поднялся, и в его обычно спокойных глазах вспыхнул огонь. — Ты думаешь, мне легко говорить это? Думаешь, я не понимаю, что ты чувствуешь? — Он сделал шаг вперёд. — Я не горжусь этим решением, Алексей. Именно поэтому и рассказываю сейчас, вопреки прямому запрету Совета.

Они стояли лицом к лицу, оба напряжённые, как взведённые пружины. Потом Алексей медленно выдохнул, заставляя себя разжать кулаки. Гнев никому не поможет. Не сейчас.

— Есть ли... — его голос сорвался, он прочистил горло. — Есть ли хоть какой-то способ связаться с ними? Хотя бы дать знать, что я жив?

Амир покачал головой, и в этом жесте была искренняя печаль:

— Слишком опасно. Любой контакт может создать новые временные аномалии. И почти наверняка привлечёт внимание «Нового пути» — они отслеживают подобные возмущения временного континуума. — Он положил руку на плечо Алексея. — Ты подвергнешь риску и себя, и их.

— А после? — Алексей сбросил его руку, впившись взглядом в лицо друга. — После завершения миссии в Киеве? Я смогу вернуться к ним?

Амир молчал слишком долго для простого ответа. Наконец, он заговорил, тщательно подбирая слова:

— В теории — да. Но каждое новое путешествие усложняет возвращение. Временные линии расходятся, создаются альтернативные потоки... — он замялся.

— Говори прямо, Амир, — Алексей схватил его за плечи. — Каковы мои реальные шансы вернуться домой после этой миссии?

Друг встретился с ним взглядом и произнёс тихо, но чётко:

— Примерно тридцать процентов. И с каждым новым прыжком во времени шансы будут уменьшаться.

Тяжёлая тишина повисла в комнате. За окном мерцал огнями город будущего — прекрасный, технологичный, абсолютно чуждый.

Тридцать процентов. Меньше одного шанса из трёх.

«Лена, наверное, думает, что я погиб, — пронеслось в голове Алексея. — Или хуже — что бросил их... Дарина плачет по ночам, зовёт папу... А маленькая Василиса, скорее всего, уже почти не помнит меня...»

— Ты всё ещё готов участвовать? — тихо спросил Амир, нарушая тишину. — У тебя есть право отказаться. Никто не может принудить тебя к этому.

Алексей подошёл к окну, прижался лбом к прохладному стеклу. Внизу, далеко внизу, текла жизнь — люди спешили по делам, не подозревая, что в этот момент решается судьба их мира.

Он глубоко вздохнул, пытаясь мыслить трезво. Отказ от миссии не гарантировал возвращения к семье — временные линии уже разошлись, возвращение стало проблематичным. А если Вельт преуспеет... если он изменит религиозный выбор Руси...

Тогда вся история пойдёт по другому пути. В той новой реальности его семья может просто не существовать. Не встретятся его предки. Не родятся его родители. Не появится на свет он сам.

И дочери... его девочки... их тоже не будет.

— Я сделаю это, — произнёс он, не оборачиваясь, глядя на огни города. — Но не ради вашего Совета. Не ради какой-то абстрактной «правильной истории». — Он повернулся к другу. — Ради Лены, Дарины и Василисы. Ради их будущего — даже если меня не будет рядом.

Он расправил плечи, почувствовав странное спокойствие:

— Я защищу прошлое, чтобы защитить их настоящее.

Амир кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на гордость:

— Я знал, что ты так решишь. Ты... хороший человек, Алексей. Лучше многих из нас.

Он направился к двери, но на пороге остановился:

— Я не могу обещать, что ты вернёшься к семье. Но клянусь, что сделаю всё возможное, чтобы помочь тебе. — Его голос стал тише. — Даже если придётся нарушить правила Совета.

Дверь бесшумно закрылась за ним. Алексей остался один, глядя на мерцающие огни города будущего и думая о семье, оставшейся в прошлом.

Или это было настоящее? Временные парадоксы уже путались в голове, размывая понятия «раньше» и «позже», «прошлое» и «будущее».

Он лёг на кровать, закрыв глаза. Сон не шёл. Перед внутренним взором проносились образы: древний Киев с его деревянными стенами, князь Владимир, решающий судьбу страны, волхв с холодными глазами, плетущий интриги.

И сквозь всё это — лица Лены, Дарины и маленькой Василисы. Их голоса, их смех, их руки, тянущиеся к нему.

«Я вернусь к вам», — поклялся он беззвучно. — «Клянусь всем, что у меня есть. Я найду способ вернуться, чего бы это ни стоило».

С этой мыслью он наконец провалился в тяжёлый сон — последний перед погружением в прошлое, отделённое от его времени тысячелетием человеческой истории.

## ГЛАВА 3. Момент истины


Утро отправления наступило неумолимо быстро. После бессонной ночи, проведённой в метаниях между решимостью и сомнениями, Алексей чувствовал себя опустошённым. В висках пульсировала тупая боль, веки словно налились свинцом. Но когда он вошёл в транспортационный зал Хранилища, усталость отступила. На её место пришла обострённая концентрация — почти боевое состояние, знакомое любому, кто когда-либо стоял на пороге опасности.

Зал поражал воображение даже по меркам двадцать второго века. Огромное круглое помещение с куполообразным потолком, уходящим высоко вверх. Стены светились изнутри мягким голубоватым светом, напоминающим рассветное небо. В центре располагалась платформа диаметром метров десять, окружённая тремя концентрическими кольцами из неизвестного металла — он был тёмным, почти чёрным, но искрился вкраплениями чего-то, похожего на плененные звёзды.

Вокруг суетились техники в белых комбинезонах — настраивали оборудование, проверяли показания приборов, что-то обсуждали вполголоса на техническом жаргоне, непонятном Алексею.

«Вот он, момент истины, — подумал Алексей, стискивая кулаки в карманах. — Назад пути уже нет».

Ярослава уже ждала на платформе. Сегодня она была одета совершенно иначе — простое льняное платье с вышивкой по подолу и рукавам, характерной для зажиточных женщин Киевской Руси. Волосы заплетены в сложную косу и спрятаны под головной убор — повойник. На шее — серебряный амулет-коммуникатор, искусно замаскированный под обычное украшение того времени.

Увидев Алексея, она кивнула — коротко, по-деловому, но в глазах мелькнуло нечто, похожее на сочувствие:

— Готов? — спросила она, и голос её звучал мягче обычного. — Первое путешествие всегда самое трудное.

Алексей кивнул, поправляя одежду — рубаху из грубого полотна, штаны из домотканой материи, кожаные сапоги, пахнущие дёгтем и чем-то резким, растительным. Плащ из плотной шерсти, перехваченный на плече медной фибулой. На поясе — кинжал с лезвием из материала будущего. За спиной — небольшая сума с лекарскими принадлежностями.

Он чувствовал себя актёром перед выходом на главную сцену жизни. Нет, хуже — каскадёром перед смертельно опасным трюком, где ни дублёров, ни страховки.

— Насколько... неприятным будет перемещение? — спросил он, поднимаясь на платформу и ощущая странную вибрацию, исходящую от металлических колец.

Яра усмехнулась, и в этой усмешке читалась память о собственном первом прыжке:

— Первый раз всегда как кошмар наяву, — сказала она без прикрас. — Особенно при перемещении на такое расстояние во времени — больше тысячи лет. Будет ощущение, что тебя выворачивают наизнанку, а потом собирают обратно. Но ты справишься. Я справилась — справишься и ты.

«Какая ободряющая речь», — мрачно подумал Алексей, но вслух не сказал ничего.

К ним подошёл Амир, держа в руках небольшой контейнер из прозрачного материала. Внутри лежали две капсулы, наполненные светящейся голубоватой жидкостью — она медленно перетекала внутри, точно живая, пульсировала в такт незримому сердцебиению.

— Темпоральный стабилизатор, — объяснил он, открывая контейнер. В его обычно спокойном голосе проскальзывало напряжение. — Поможет вашим организмам адаптироваться к резкому перемещению. Без него большинство путешественников просто не переживают прыжок на такое расстояние — органы не выдерживают нагрузки.

«Замечательно», — Алексей взял одну из капсул — она была тёплой, почти горячей, и слегка пульсировала, как живое сердце.

— Прими её непосредственно перед прыжком, — инструктировал Амир, глядя ему прямо в глаза. — Подожди пять секунд, пока жидкость разойдётся по организму, потом кивни технику. Он запустит последовательность. — Он слегка сжал плечо Алексея. — Действует мгновенно — у тебя не будет времени передумать.

— Звучит обнадёживающе, — пробормотал Алексей, чувствуя, как в груди разливается холод.

Совет Хранителей в полном составе собрался для проводов — все двенадцать членов выстроились полукругом перед платформой. Элара, председатель Совета, выступила вперёд, подняла руку — властный жест, требующий абсолютного внимания:

— Хранитель Новиков, Хранитель Ярослава, — её голос звучал торжественно, в нём чувствовалась сила тысячелетней традиции. — Ваша миссия критически важна для сохранения временной линии. Вы отправляетесь в один из ключевых моментов формирования русской цивилизации. В точку бифуркации, где история могла пойти множеством разных путей.

Она обвела взглядом обоих, и Алексей почувствовал неприятное ощущение — казалось, эта женщина видит насквозь, просвечивает, как рентген:

— Помните: ваша задача — нейтрализовать влияние агентов «Нового пути» и обеспечить естественный ход событий. Не изменять историю — защищать её. Любой ценой.

— Мы понимаем важность задачи, — ответила Ярослава с лёгким поклоном — не раболепным, но уважительным.

— Координаты установлены на весну 986 года, окрестности Киева, — продолжила Элара. — Это даст вам время обжиться, внедриться в общество до начала «испытания вер». — Её голос стал жёстче. — Вы будете поддерживать связь с Хранилищем через коммуникаторы. В случае крайней необходимости используйте аварийный маяк. Но помните: каждое прямое вмешательство в прошлое создаёт временные аномалии. Это крайняя мера.

Техники завершили приготовления. Главный из них, пожилой азиат с проседью в чёрных волосах и руками, двигающимися с хирургической точностью, кивнул Эларе:

— Всё готово, председатель. Окно стабильно, мощность оптимальна.

— Тогда... — Элара посмотрела на Алексея и Ярославу, и в её глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на сострадание. — Да хранят вас силы времени. Возвращайтесь с победой.

Платформа в центре зала засветилась ярче — сначала голубоватым светом, потом зеленоватым, затем... цвета начали смешиваться, создавая радугу оттенков, которых Алексей никогда прежде не видел. Казалось, сам спектр расширился, вместив в себя цвета, для которых у человечества не было названий.

Амир подошёл, протянул руку. Алексей пожал её, чувствуя тепло и силу ладони друга.

— Удачи, — сказал Амир тихо, так чтобы слышал только Алексей. — И помни: что бы ни случилось, ты делаешь это не только ради истории. Ты делаешь это ради людей, которых любишь. Ради своей семьи.

— Я помню, — Алексей сжал руку друга сильнее, пытаясь вложить в этот жест всю свою благодарность. — Спасибо. За всё.

Они с Ярославой встали в центр платформы. Кольца вокруг начали вращаться — сначала медленно, почти незаметно, потом быстрее и быстрее, пока не слились в сплошной световой диск. Свечение усилилось, стало почти нестерпимым для глаз. Воздух наполнился странным гудением — низким, вибрирующим, отдающимся не в ушах, а в самих костях.

Платформа под ногами задрожала, как живая.

— Приготовься, — Яра достала капсулу со стабилизатором, лицо её стало сосредоточенным. — Когда я скажу «сейчас», прими капсулу и закрой глаза. Не открывай их, пока не почувствуешь твёрдую почву под ногами. — Она посмотрела на него с неожиданной серьёзностью. — Иначе может начаться темпоральная дезориентация. Бывали случаи, когда люди сходили с ума, увидев то, что происходит между временными слоями.

Кольца вращались всё быстрее. Свет стал ослепительным, почти болезненным. Гудение превратилось в оглушительный рёв, как будто разрываемая ткань реальности кричала от боли.

— СЕЙЧАС! — крикнула Яра, перекрывая шум.

Алексей закинул капсулу в рот, раздавил её зубами. Жидкость внутри оказалась тёплой, почти горячей, с привкусом мяты и чего-то металлического, похожего на кровь. Она разлилась по телу мгновенно — жар прокатился волной от горла до кончиков пальцев.

Он закрыл глаза.

И мир исчез.

Боль. Нестерпимая, всепоглощающая боль, точно каждая клетка его тела разрывалась на части, а потом собиралась заново — неправильно, в неверном порядке. Потеря ощущения пространства и времени — он не знал, где верх, где низ, длится ли это мгновение или вечность. Звуки — немыслимая какофония всех звуков, которые когда-либо существовали, звучащих одновременно. Свет и тьма, перемешанные в безумном вихре. Холод и жар, сменяющие друг друга с каждым ударом сердца, которое, казалось, на миг остановилось, а потом забилось вновь — в другом ритме, в другом времени.

«Это никогда не кончится, — подумал он в момент паники. — Я застряну здесь навсегда, в этой пустоте между временами...»

А потом всё резко, мгновенно прекратилось.

Первое, что почувствовал Алексей, — запах.

Свежий весенний воздух, наполненный ароматами трав и цветов, пропитанный жизнью. Не искусственная вентиляция Хранилища, не стерильность города будущего — настоящий, живой воздух, каким он был за тысячу лет до эпохи промышленного загрязнения. С примесью дыма от далёких костров, запахом влажной земли, чем-то ещё, резким и животным, но странно настоящим.

Потом пришли звуки. Пение птиц — не записанное, а живое, многоголосое, с переливами и трелями. Шелест листвы под ветром.

И наконец — твёрдая земля под ногами. Настоящая земля, не идеально ровный пол Хранилища, покрытая молодой травой.

Он открыл глаза.

Яркое солнце ударило в лицо, заставляя часто моргать и щуриться. Они стояли на вершине холма, поросшего изумрудной травой и кустарником, только-только покрывающимся нежными листьями. Внизу, у подножия, петляла дорога, уходящая к горизонту. Воздух был кристально чист — ни смога, ни выхлопов, ни химического привкуса. Только ветер, солнце и запах пробуждающейся от зимней спячки земли.

— Добро пожаловать в 986 год, — сказала Ярослава, стоявшая рядом и выглядевшая совершенно спокойной, будто перемещение на тысячу лет в прошлое было для неё обычной прогулкой. — Как себя чувствуешь?

Алексей попробовал ответить, но сначала не получилось — во рту пересохло, язык казался распухшим, неповоротливым. Он сглотнул, откашлялся:

— Голова идёт кругом. И тошнит. Ноги как ватные, — произнёс он с трудом. Попытался улыбнуться, но вышла скорее гримаса. — Но в целом... лучше, чем ожидал. Думал, буду валяться без сознания часами.

— Стабилизатор помог, — Яра одобрительно кивнула, оглядывая его критическим взглядом. — Без него большинство людей действительно не выживают при первом прыжке на такое расстояние. Сосуды лопаются, сердце останавливается, мозг отказывает. — Она похлопала его по плечу. — Ты держишься молодцом.

— Рад слышать, — пробормотал Алексей, борясь с новой волной тошноты, подкатившей к горлу. Он сделал несколько глубоких вдохов, заставляя себя сосредоточиться на окружающих пейзажах, а не на бунтующем желудке.

Яра окинула местность опытным взглядом разведчика, оценивая потенциальные опасности и возможности:

— Нам нужно спуститься к дороге, — сказала она, указывая на пыльную ленту пути внизу. — По ней проходят торговые обозы — присоединимся к одному из них. Появиться в Киеве просто из ниоткуда было бы... подозрительно. К тому же, это даст нам время адаптироваться и узнать последние новости.

Они начали спускаться по склону холма. Алексей шёл осторожно — ноги всё ещё были непослушными, в голове шумело, тошнота то отступала, то накатывала новой волной. Но с каждым шагом становилось немного легче — организм постепенно адаптировался к новому времени.

Или старому. Эти временные парадоксы всегда сбивали с толку.

— На всякий случай, повторю нашу легенду, — произнесла Ярослава, наблюдая за его бледным лицом, покрытым испариной. — Ты — лекарь Алексий из Царьграда, я — твоя сестра Яра. Мы изучали искусство врачевания у византийских мастеров и теперь путешествуем, предлагая свои услуги. Услышали о великом князе киевском и решили предложить ему свои умения. — Она посмотрела на него с беспокойством. — Всё ясно?

— Ясно, — Алексей мысленно повторил детали, стараясь запомнить каждую мелочь. — А если спросят конкретные подробности о Константинополе? Я знаю о нём только из твоих лекций и исторических книг.

— Этого достаточно, — уверенно ответила Яра. — Я действительно жила в Константинополе несколько лет, так что смогу ответить на любые детальные вопросы. А твой лингвистический модуль включает базовые знания греческого — сможешь поддержать беседу, если понадобится. Главное, не увлекайся и не пытайся блеснуть эрудицией. Простота и сдержанность — вот наш стиль.

Они вышли на дорогу — утоптанную тропу, испещрённую следами множества ног, копыт, колёс. Вдоль обочины виднелись следы недавнего привала — пепелища от костров, примятая трава, высохшие кучки конского навоза.

Яра остановилась, прислушалась, прищурив глаза:

— Слышишь? — спросила она, склонив голову набок.

Алексей напряг слух. Вдали, со стороны леса, доносился скрип колёс, голоса людей, ржание лошадей.

— Обоз, — кивнула Яра с удовлетворением. — Поторопимся, нужно перехватить его до поворота.

Они быстрым шагом двинулись по дороге, навстречу звукам. Минут через пятнадцать показались пять повозок, гружённых товарами, в сопровождении десятка вооружённых охранников с короткими мечами и дубинами.

Яра подняла руку, привлекая внимание. Обоз остановился. Вперёд выехал бородатый мужчина на крепком коне — видимо, старший. Лицо обветренное, загорелое, с глубокими морщинами вокруг глаз — следами долгих путешествий под открытым небом. Одежда добротная — кафтан из хорошей шерсти, отороченный мехом по краям, сапоги на меху, шапка с меховой оторочкой. На поясе — меч в деревянных ножнах, украшенных замысловатой резьбой.

Он окинул незнакомцев оценивающим взглядом — долгим, цепким, привычным к оценке людей, товаров и потенциальных опасностей.

— Кто таки будете? — спросил он коротко. Голос хриплый, прокуренный, с лёгким акцентом, выдающим северное происхождение.

— Путники из Царьграда, господине добрый, — ответила Ярослава на древнерусском, и Алексей поразился, как естественно и свободно звучала её речь. — Я есмь Яра, а се братъ мой Алексий, лѣкарь искусенъ. Ко Кыеву путь держимъ, ко двору князя великаго.

Купец сощурил глаза недоверчиво:

— Из Царьграда, значится? — Он неожиданно перешёл на ломаный греческий: — Χαίρετε, ξένοι. (Приветствую вас, чужестранцы.)

Алексей почувствовал, как в голове включился какой-то переключатель, и греческие слова вдруг стали ясны и понятны. Более того — он знал, что ответить, будто всегда знал этот язык. Лингвистический модуль сработал безупречно.

— Χαίρετε και εσείς, καλέ κύριε, — ответил он, и слова слетели с языка легко, словно он говорил на греческом всю жизнь. — Ταξιδεύουμε μακριά και είμαστε κουρασμένοι. (Приветствуем и вас, добрый господин. Мы проделали долгий путь и устали.)

Лицо купца смягчилось, в глазах мелькнуло уважение. Он кивнул, вернувшись к древнерусскому:

— Что ж, и впрямь из Царьграда будете, не солгали, — он почесал бороду, раздумывая, прищурился с хитрецой. — Можете пристать к нашему обозу, коли хотите. До Киева — полдня пути, к вечеру у врат будем. — Он сделал паузу, взгляд стал расчётливым. — Только плату вперёд возьму — серебром али товаром. Даром не вожу никого, окромя родичей.

Ярослава достала из кожаной сумки небольшой серебряный браслет — тонкая работа, с плетёным узором, характерным для византийских ювелиров. Она протянула его купцу:

— Сего хватит ли за путь, господине?

Купец взял украшение, повертел в руках, внимательно рассмотрел узор, поднёс к глазам, изучая каждую деталь. Затем — неожиданно для Алексея — попробовал на зуб, проверяя подлинность металла. Послышался скрежет серебра о зубную эмаль.

Наконец он кивнул, удовлетворённо хмыкнул:

— Добрая работа, знатное серебро. Хватит за путь с лихвой, — он указал на одну из повозок. — Садитесь туда, да поживее. Солнце высоко, путь долог, а времени в обрез.

Он повернулся к ним спиной, крикнул что-то погонщикам и охране. По веренице возов пробежала волна движения, люди начали готовиться к отправлению.

— И смотрите, товар не попортите, — бросил купец через плечо, уже отъезжая. — Отвечать будете сполна!

Они забрались в телегу, гружённую мешками с зерном (пшеница, судя по характерному запаху) и тюками с тканями. Места было немного, устроиться пришлось в тесноте, между мешками.

«В тесноте да не в обиде», — вспомнил Алексей старую поговорку, устраиваясь поудобнее.

После стерильных, лишённых запаха помещений Хранилища, все ароматы казались резкими, насыщенными, почти оглушающими — запах смолы и дёгтя от колёс, лошадиный пот, сухое зерно, пыль дороги, кислый запах немытых тел.

Обоз тронулся — повозки заскрипели, лошади фыркнули, встряхивая гривами. Началось их путешествие в Киев.

— Всё идёт по плану, — тихо сказала Яра, когда телега набрала ход, и скрип колёс надёжно заглушал их разговор. — К вечеру будем в городе. Найдём жильё, начнём устанавливать контакты. — Её глаза сузились. — Главное — не выделяться первые несколько дней. Наблюдать, слушать, понять расстановку сил при дворе. У Вельта преимущество — он уже здесь, освоился, приобрёл влияние. Нам нужно действовать осторожно.

Алексей кивнул, разглядывая проплывающие мимо пейзажи. Леса — густые, первобытные, совсем не похожие на прореженные, окультуренные леса его времени. Перелески, переходящие в просторные поляны. Небольшие деревушки вдоль дороги — по десятку-полтора избушек, окружённых частоколом, с аккуратными огородами и выгонами для скота. Крестьяне, работающие на полях — готовили землю к весеннему севу.

Всё выглядело одновременно чужим и странно знакомым. Словно иллюстрация из учебника истории внезапно ожила и обрела объём, запахи, звуки, цвета. Ожила и позволила шагнуть внутрь себя.

— Это на самом деле происходит, — пробормотал Алексей, не в силах оторвать взгляд от проплывающих мимо картин древнерусской жизни. — Я действительно в Киевской Руси десятого века. Не сон, не голограмма. По-настоящему.

— И у нас есть важное дело, — напомнила Яра, и в её голосе прозвучала сталь. — Мирослав Вельт уже здесь. Он уже влияет на события, плетёт свои интриги. Мы должны найти его и нейтрализовать до того, как он успеет необратимо изменить исторический процесс. — Её пальцы сжались в кулак. — А времени у нас мало. Очень мало.

Алексей вспомнил голографическое изображение Вельта — высокий, с аскетичным лицом и глазами, в которых читалась ледяная решимость. Где-то в Киеве этот человек из будущего уже действовал, создавал ситуации, манипулировал людьми, стремясь изменить ход истории.

И только они — двое Хранителей из другого времени — могли ему помешать.

Телеги медленно катились по пыльной дороге к Киеву. К колыбели русской цивилизации. К месту, где через несколько лет должен был произойти выбор, определивший судьбу целого народа на тысячелетие вперёд.

«Выбор между Востоком и Западом, между разными путями развития, — думал Алексей, глядя на горизонт, где уже виднелись смутные очертания холмов. — И этот выбор до сих пор определяет нашу жизнь. А теперь от меня зависит, будет ли он сделан вообще».

Он смотрел на дорогу, на лес вокруг, на деревушки, мимо которых они проезжали. Люди на полях выпрямлялись, глядя на проезжающих — с любопытством и лёгкой настороженностью. Дети выбегали к дороге, махали руками, выпрашивая гостинцев. Собаки лаяли, но не агрессивно — скорее, обозначая территорию.

Пейзаж дышал странным, непривычным покоем. Впрочем, Алексей хорошо понимал — за внешней безмятежностью таится множество опасностей. Десятый век был временем жестоким, беспощадным к слабым. Войны, набеги кочевников, междоусобицы, голод, болезни... Средняя продолжительность жизни едва достигала тридцати лет. За каждым поворотом дороги могла ждать смерть.

«И я сейчас здесь, в этом опасном времени, — размышлял Алексей, пока повозка мерно покачивалась на неровностях грунтовой дороги. — Похоже, судьба забрасывает меня всё глубже и глубже в прошлое. Сначала шестнадцатый век, теперь десятый... Как бы не оказаться мне в каменном веке, в набедренной повязке, с дубиной против мамонта».

Странное чувство — смесь страха и азарта, тревоги и предвкушения приключения. Чувство, о котором он и не подозревал, живя размеренной жизнью в двадцать первом веке.

— О чём задумался? — тихо спросила Яра, выводя его из задумчивости.

— О том, что моя жизнь стала очень, очень странной за последний год, — ответил Алексей с кривой усмешкой. — Ещё недавно я работал на фабрике, после смены спешил домой к семье. А теперь путешествую во времени, чтобы спасать историю от злоумышленников из будущего. И разговариваю с женщиной, которая родилась тысячу лет назад.

Яра усмехнулась, в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие:

— Добро пожаловать в клуб. У нас у всех жизни странные, с тех пор как мы стали Хранителями. — Она посмотрела вдаль, за пределы дороги. — Я иногда забываю, в каком веке родилась. Слишком много времён повидала, слишком многих людей встретила.

Она замолчала, и в молчании этом Алексею почудилась вековая усталость.

К вечеру обоз поднялся на очередной холм, и вдруг перед ними открылся вид на Киев.

Алексей невольно ахнул, не сдержав восхищения.

Город раскинулся внизу, примерно в версте от них, величественно раскинувшись на нескольких холмах над широкой лентой Днепра. Массивная деревянная стена с башнями охватывала центральную часть — детинец. За стеной виднелись крыши домов — двух- и трёхэтажных теремов знати, простых изб ремесленников и торговцев. На самом высоком холме возвышался княжеский терем — внушительное двухэтажное строение с резными наличниками, сверкающими в лучах заходящего солнца.

А рядом с теремом...

Рядом стояло капище с огромной статуей Перуна.

Даже с такого расстояния идол производил сильнейшее впечатление: вытесанный из векового дуба, в три человеческих роста, подавляя всё живое вокруг. Его лик, окованный пластинами тусклого серебра, хищно ловил последние отблески заката, а золотые нити усов горели яростным, недобрым огнем. «Неужели и впрямь чистое золото?» — промелькнуло в голове у Алексея. В мощной деснице громовержец сжимал тяжелую палицу, усеянную железными шипами — символ гнева небесного, готовый обрушиться на непокорных. У подножия идола земля была черной от старой крови: здесь боги не принимали пустых молитв, только силу и жертву.

— Вот он, — прошептал Алексей, ощущая трепет перед зрелищем древнего города. — Киев. Настоящий Киев, мать городов русских.

— Красиво, правда? — В голосе Яры звучала нескрываемая ностальгия. — Я родилась немного позже, но город был очень похожим. Эти холмы над Днепром, запах дыма и реки, шум торга, звон колоколов... — она замолчала, глаза её затуманились, погружаясь в воспоминания о давно ушедшем мире.

Телеги начали спуск к городу. Дорога петляла между холмами, огибала овраги, становясь всё более оживлённой. Навстречу всё чаще попадались люди — крестьяне с вязанками хвороста, торговцы с мешками товаров на спинах, всадники в простых кольчугах — видимо, дружинники князя.

Все были одеты просто, но добротно: Мужчины в льняных рубахах и шерстяных портах, обуты в поршни или лапти. Женщины — в длинных сорочицах с ярким узором по подолу, поверх которых теснились панёвы; головы их были прикрыты повойниками. Мужчины — почти поголовно бородатые, коренастые, с мозолистыми руками привычных к тяжёлому труду людей.

Ворота Киева, к которым они приближались, оказались гораздо внушительнее, чем выглядели издали. Массивные дубовые створы, окованные железными полосами, с башнями по обе стороны. На башнях — дозорные с луками и копьями, готовые отразить любую угрозу. У ворот — стражники в кольчугах, внимательно проверяющие всех входящих.

Солнце клонилось к закату, окрашивая деревянные стены в тёплые золотисто-красные тона. У ворот собралась небольшая толпа — торговцы с последними обозами дня, крестьяне, возвращающиеся с полевых работ, ремесленники с мешками инструментов.

Стражники — крепкие мужчины с лицами, видевшими немало боёв, — внимательно осматривали каждого входящего. Иногда требовали плату, иногда останавливали для подробных расспросов.

Когда дошла очередь до Алексея и Ярославы, один из стражников — с лицом, изрезанным шрамами, и левым глазом, затянутым бельмом, — преградил им путь, упёрев копьё поперёк дороги:

— Кто таковы есте? — спросил он хрипло. — Какое дѣло в Кыевѣ имате?

Яра ответила спокойно, без суеты, с лёгкой уважительной улыбкой:

— Лѣкарь Алексий из Царьграда есть, да сестра его Яра. Прибыхом предложити умѣние свое князю великому, аще на то воля его будеть, — она чуть склонила голову. — Коли дозволиши, воине добрый.

Стражник прищурился единственным здоровым глазом, пристально изучая их обоих:

— Лѣкарь, речеши? — Он почесал бороду, окинул Алексея оценивающим взглядом. — А что лѣчити гораздъ еси?

Алексей сделал шаг вперёд, встречая взгляд стражника уверенно, как равный:

— Раны боевые — рубленые, колотые, рваные, — начал он, стараясь говорить в том же ритме, что и местные жители. — Горячку и хвори разные. Недуги женские да детские. Зубную боль. — Он сделал паузу для эффекта. — В Царьграде у лучших мастеров учён был, у греков премудрых.

Стражник смерил его ещё одним взглядом, потёр подбородок, раздумывая. Потом кивнул — решение принято:

— Ну что ж, проходите, — сказал он, убирая копьё. — Только ведайте: ко князю просто так не попасти будет. Сперва к воеводе Путяте идите — он решит, достойны ли вы княжьего внимания. — Он указал копьём куда-то вглубь города. — В детинце искать его — у терема княжеского. Да не нынче уже, поздно. Утром приходите. — Он кивнул в сторону двухэтажного здания за торговой площадью. — А ночь можете на постоялом дворе провести, вон там, у Микулы. Место найдётся, за серебро-то.

Они прошли через ворота, и Алексей оказался внутри древнего Киева.

Первое, что ударило по чувствам, — запах.

Сложная, богатая смесь ароматов: дым от сотен очагов, готовящаяся пища, навоз, дублёная кожа из мастерских кожевников, раскалённый металл от кузниц, пот немытых тел, сырость от близкой реки, едкий запах древесного дёгтя, которым обрабатывали лодки и сапоги. Всё это смешивалось в единую симфонию запахов — резкую, насыщенную, почти оглушающую после стерильного будущего.

Алексей невольно поморщился, но заставил себя дышать равномерно. «Нужно привыкать, — сказал он себе. — Это мой мир на ближайшие два года, может, и больше».

Второе, что поразило, — звуки.

Многоголосый, непрерывный шум человеческого муравейника. Зазывные крики торговцев, расхваливающих товар. Кудахтанье кур, свободно разгуливающих по улицам. Скрип колёс по деревянным мостовым. Стук молотов в кузнице. Смех детей, играющих в какую-то игру с палками. Перебранка возниц, делящих дорогу. Женское пение где-то вдали — протяжное, заунывное. Звон металла о металл. Шипение — кто-то лил воду на раскалённые камни в бане.

Настоящая какофония средневекового города, живого, пульсирующего, полного энергии.

Третье — зрелище.

Узкие улочки, вымощенные деревянными плахами. Двух- и трёхэтажные срубы зажиточных горожан с искусно вырезанными наличниками и причудливыми коньками на крышах. Простые избы бедняков — покосившиеся, с прохудившимися соломенными крышами. Лавки ремесленников — открытые, с товаром, выставленным прямо на прилавок. Торговые ряды под навесами от дождя. Кузница с ярким пламенем горна и снопом искр, вылетающим из-под молота.

И всюду — люди, множество людей, суетящихся, спешащих, кричащих.

Кипучая, шумная, пахучая жизнь древнего города, сохранившаяся до наших дней лишь в отрывочных летописных строчках.

— Впечатляет, да? — тихо спросила Яра, заметив, как Алексей крутит головой, пытаясь охватить всё и сразу.

— Это... — он не нашёл подходящих слов. — Невероятно...

— Добро пожаловать в десятый век, — усмехнулась Яра, но в её глазах светилось понимание. — Здесь ничего нет, к чему ты привык. Зато здесь творится история. Настоящая, не из учебников. И мы — её часть.

Они прошли через торговую площадь. Несмотря на приближающуюся ночь, здесь всё ещё кипела бойкая торговля. Купцы громко расхваливали товар — меха, ткани, глиняную посуду всех форм и размеров, украшения из серебра и бронзы.

В центре площади играл гусляр, собрав вокруг себя толпу заворожённых слушателей. Седобородый старик в потёртом кафтане водил узловатыми пальцами по струнам, извлекая протяжную, берущую за душу мелодию, и пел низким, сильным голосом о подвигах князя Святослава, отца нынешнего правителя:

«Светел сокол по небу летяше,

Храбру дружину за собой ведяше,

К Царюграду путём синим шёл,

Много злата-серебра в полон взял,

Славу вечную земли Русской стяжал...»

Неподалёку, у каменного колодца, бородатый мужчина в странном одеянии, расшитом загадочными символами, громко вещал о воле богов и грядущих переменах. Вокруг него собралась внушительная толпа — в основном пожилые люди, слушавшие с благоговейным трепетом.

— Волхв, — пояснила Яра, проследив за взглядом Алексея. — Языческий жрец. Они имеют огромное влияние на простой народ. — Она понизила голос. — Особенно сейчас, когда по городу ходят слухи о возможной смене веры.

— Послушаем? — предложил Алексей, разглядывая фигуру волхва с профессиональным интересом.

Яра кивнула, и они приблизились к толпе. Волхв, высокий мужчина с серебристой бородой до пояса и глубоко посаженными тёмными глазами, говорил громким, гулким голосом, заставлявшим вибрировать воздух:

«Внемлите, чада Даждьбожа! Приходить время великихъ знаменій! Боги отьци наши разгнѣвашася! Видѣхъ, яко Перунъ громы мечеть на землю нашу, Велесъ отвращаеть лице своё отъ стадъ нашихъ!

(Внемлите, чада Даждьбожьи! Приходит время великих знамений! Боги отцы наши разгневались! Видел я, как Перун громы мечет на землю нашу, а Велес отвращает лицо своё от стад наших!)

Аще не вернетеся къ вѣрѣ отьць своихъ, аще не принесете жрътвы богомъ, гладъ и моръ на ны придеть! Чюжеземьци со лжеучениемь своимь хотять богы наша похулити!

(Если не вернётесь к вере отцов своих, если не принесёте жертвы богам, голод и мор на нас придут! Чужеземцы со лжеучением своим хотят богов наших опорочить!)

Стойте крѣпко противу чюжихъ боговъ! Да не прельститъ вы князь словесы о богѣ гречьстѣмь! Наши боги суть истиньни, иже давали земли нашей силу и славу во вся лѣта!

(Стойте крепко против чужих богов! Да не прельстит вас князь словами о боге греческом! Наши боги истинны, они давали земле нашей силу и славу во все времена!)

Приносите жрътвы честныя, блюдите капища святая, да пребудуть съ вами Перунъ, Велесъ, Даждьбогъ, Стрибогъ и вся сила небесьная!»

(Приносите жертвы честные, берегите капища святые, да пребудут с вами Перун, Велес, Даждьбог, Стрибог и вся сила небесная!)

Толпа отвечала одобрительным гулом. Некоторые кивали, другие восклицали: «Правду речёт!» или «Да будет так!» На лицах читался страх — страх перед гневом старых богов, перед неизвестностью, которую несла с собой новая вера.

— Вот как настраивают волхвы народ против возможных перемен, — тихо сказала Яра, аккуратно выводя Алексея из толпы. — Им есть что терять — власть, влияние, подношения от верующих. Они будут сопротивляться до последнего.

Они подошли к постоялому двору — двухэтажному бревенчатому срубу с широким крытым крыльцом и резными наличниками на окнах. Над входом висела потемневшая от времени вывеска — грубо вырезанное изображение кружки с пенным напитком и надпись, которую Алексей, к своему удивлению, легко прочитал: «Микулинъ честный дворъ».

Внутри было шумно, жарко и душно. За длинными дубовыми столами сидели путники и местные жители — ели, пили, громко разговаривали, смеялись, иногда затевали споры. В воздухе стоял густой, сложный запах — жареное мясо, свежий хлеб, пряный мёд, кислое пиво, пот десятков тел, дым от очага в углу.

В дальнем углу трое мужчин, судя по одежде — купцы или зажиточные ремесленники, — увлечённо играли в какую-то настольную игру. На деревянной доске, расчерченной на клетки, они передвигали фигурки, вырезанные из кости. Нечто вроде шашек или примитивных шахмат.

У большого очага хлопотала пожилая женщина с красным от жара лицом, помешивая длинной ложкой что-то в огромном чугунном котле. Запах оттуда шёл умопомрачительный — тушёное мясо с травами и кореньями, от которого у Алексея немедленно заурчало в животе. Только сейчас он осознал, насколько голоден.

К ним подошёл плотный мужчина лет пятидесяти с окладистой бородой, в которой серебрилась седина. Фартук на нём был испачкан мукой и жиром, руки — мозолистые, с въевшейся в кожу грязью. Судя по всему, хозяин заведения.

— Чего желаете, люди добрые? — спросил он, окидывая незнакомцев оценивающим, но не недружелюбным взглядом. — Ищете ночлега али только покушать зашли?

— Комнату на двоих да ужин, господине, — ответила Яра. — Мы издалека, из Царьграда. Утомились с пути.

— Из Царьграда? — Брови хозяина взметнулись вверх. — Вона как! Далече же вас занесло. — Он почесал бороду, разглядывая гостей с возросшим интересом. — А надолго ли к нам пожаловали?

— Как боги сподобят, — уклончиво ответил Алексей, стараясь говорить с лёгким акцентом, как подобает чужестранцу. — Я лекарь, ищу службу при княжеском дворе. Коли не примут — дальше пойдём, в иные грады.

— Лекарь, значит? — Хозяин оживился, взгляд стал острее. — Это дельное решение. У князя Владимира как раз нет врачевателя постоянного — старый Никифор этой зимой помер. — Он понизил голос до заговорщического шёпота. — А княжна Премислава часто хворает, да и сам князь после зимнего похода кашляет, не проходит никак.

Алексей и Яра переглянулись. Это была ценная информация — болезни в княжеской семье означали потенциальный путь к быстрому сближению с властью.

— Комната у меня найдётся, — продолжил хозяин, — добрая, на втором ярусе. Окно на улицу смотрит, постели чистые — вчера только меняли. — Его лицо стало деловитым. — Серебром платить будете али товаром каким?

Яра достала ещё один браслет — попроще того, что отдали купцу, но всё равно добротной византийской работы:

— Сего хватит ли на седмицу, господине?

Хозяин взял украшение, с видом знатока повертел в руках, подержал на ладони, словно взвешивая. Кивнул, довольно хмыкнул:

— Хватит, коли не станете пить до беспамятства да шум поднимать. — Он спрятал браслет за пазуху. — Пойдёмте, покажу горницу вашу. А после спускайтесь кушать — стряпуха моя такое варево сготовила, что пальчики оближете. Свининка молодая, с репой да луком... — Он причмокнул губами. — Загляденье!

Поднимаясь по скрипучей лестнице, ступени которой были стёрты, продавлены посередине от множества проходивших по ним ног, Алексей ощутил реальность происходящего с новой силой. Запах дерева, пропитанного годами дыма и человеческого жилья. Неровность ступеней под ногами. Приглушённый шум голосов и смеха из зала внизу.

Комната оказалась небольшой, но на удивление уютной. Два ложа вдоль противоположных стен, покрытые меховыми шкурами — медвежьей и волчьей, судя по виду. Между ними — добротный дубовый сундук для вещей с коваными железными накладками. У единственного окна — грубо сколоченный столик. На нём — глиняный кувшин с водой и две деревянные кружки.

Окно — без стекла, просто прямоугольное отверстие с деревянными ставнями, которые можно было закрыть на ночь — выходило на главную улицу. Оттуда доносились звуки вечернего города: перекличка стражников, смех подвыпивших гуляк, девичья песня где-то неподалёку, лай собак.

— Располагайтесь, — сказал хозяин, оглядывая комнату с видимой гордостью. — Ужин подам, как только спуститесь. Мясо есть, каша пшённая, хлеб свежий, мёд. Квасу али медовухи что предпочитаете?

— Квас, — ответила Яра, быстрее, чем Алексей успел раскрыть рот.

Когда хозяин вышел, притворив за собой дверь, она повернулась к Алексею с серьёзным лицом:

— Медовуху пока не пей. Она здесь крепкая, не чета современной сладкой бурде. Голову снесёт с непривычки, а нам нужны ясные умы.

Алексей кивнул, понимая логику. Он подошёл к окну, отворил ставни, выглянул на вечернюю улицу. Сумерки сгущались, но жизнь в городе не затихала. Бородатый мужик тащил на плечах вязанку хвороста, сутулясь под тяжестью ноши. Двое ремесленников о чём-то горячо спорили, размахивая руками, брызгая слюной. Молодая женщина с озорной улыбкой гнала перед собой упирающегося гуся, который протестующе гоготал на весь квартал.

Обычная жизнь. Люди, которые не подозревали, что через несколько лет их мир перевернётся. Что старые боги будут свергнуты, а новая вера изменит всё — от календаря до самого мировоззрения.

— Проверим связь с Хранилищем? — предложила Яра, когда они остались одни.

Она достала амулет-коммуникатор, активировала прикосновением и мысленной командой. Через несколько секунд тихий голос Амира наполнил пространство комнаты — казалось, он звучит отовсюду и ниоткуда одновременно:

— Ярослава, Алексей? Как прошло прибытие? Координаты сработали правильно?

— Успешно, — ответила Яра деловым тоном. — Точка выхода идеальна — весна 986 года, окрестности Киева. Никто нас не видел. Легенда работает без сбоев, проблем при входе в город не возникло. — Она бросила взгляд на Алексея. — Завтра попытаемся получить аудиенцию у воеводы Путяты, через него выйдем на князя.

— Что насчёт Вельта? Есть признаки его присутствия? — В голосе Амира чувствовалось напряжение.

— Прямых контактов пока нет, — признала Яра. — Но местные упоминали волхва Велемира — согласно разведданным, это его рабочее имя здесь. Судя по рассказам, он около года при дворе, уже приобрёл значительное влияние. — Она нахмурилась. — Детали выясним в ближайшие дни. Начинаем внедрение.

— Действуйте с предельной осторожностью, — голос Амира стал строже. — Вельт опасен прежде всего своим умением распознавать угрозы. Если заподозрит вас слишком рано, может принять превентивные меры. Не выделяйтесь. Станьте частью ландшафта, пока не будете готовы нанести удар.

— Понял, — кивнул Алексей, хотя Амир его не видел.

— Ещё кое-что, — добавил Амир после короткой паузы. — Темпоральные датчики фиксируют необычную активность в районе Киева. Возможно, Вельт использует технологические устройства из будущего для создания «чудес» и укрепления своего авторитета. — Его голос стал тише. — Будьте готовы к неожиданностям. И к тому, что он может распознать в вас путешественников во времени.

— Мы готовы ко всему, — заверила Яра. — Будем держать тебя в курсе. Связь в то же время завтра?

— Да. Удачи вам. И... Алексей?

— Слушаю? — он вздрогнул, услышав своё имя.

— Твоя семья в порядке. Я проверял вчера. — Голос Амира смягчился, в нём проскользнула человечность. — Они живут нормальной жизнью. Они... ждут тебя, Алексей. Не теряй надежду.

Связь прервалась. Алексей отвернулся к окну, чтобы Яра не видела его лица. Глаза предательски защипало. Образы любимых лиц всколыхнулись в памяти с новой силой — Лена, Дарина, маленькая Василиса... Они казались такими далёкими сейчас — не просто в другом месте, а в другом времени, в другой реальности.

«Я вернусь к вам. Обещаю, — мысленно поклялся он. — Чего бы это ни стоило».

— Пора ужинать, — мягко сказала Яра, деликатно прервав его мысли. — День был трудным, а завтра предстоит ещё больше работы.

В общем зале постоялого двора было шумно и многолюдно. Длинные столы заполнены посетителями — местными жителями, путниками, торговцами. Все с аппетитом ели, жадно пили, громко разговаривали, то и дело разражаясь взрывами хохота. В дальнем углу группа изрядно выпивших мужчин затянула разухабистую песню — судя по смущённым взглядам женщин, весьма непристойного содержания.

Алексей и Яра нашли свободные места за одним из столов, между купцом из Новгорода (так он гордо представился) и странствующим ремесленником-гончаром. Хозяин лично принёс им ужин — дымящееся жареное мясо, хлеб грубого помола, варёную репу, мёд в глиняном горшочке и две деревянные кружки с кислым домашним квасом.

Еда оказалась простой, но невероятно вкусной. Или это просто голод после долгого, изматывающего дня? Мясо было жестковатым, требующим усилий для жевания, но сочным, с дымком. Хлеб — твёрдым, зернистым, но удивительно ароматным. Квас — кислым, освежающим, с лёгким хмельным привкусом.

«Никаких добавок, красителей, консервантов, — подумал Алексей, жадно вгрызаясь в кусок мяса. — Чистая, натуральная пища. Может, не слишком разнообразная, но настоящая».

Он ел молча, внимательно прислушиваясь к разговорам вокруг. Лингвистический модуль работал безупречно — он понимал каждое слово, каждый оборот древнерусской речи, даже диалектные особенности. Более того — он начинал улавливать нюансы интонаций, скрытые смыслы, социальные маркеры в манере говорить.

Постепенно разговор за их столом перешёл от обсуждения погоды и цен на зерно к новостям города и княжеского двора.

— Слыхали, братие, князь Владимир замыслил дело великое, — пробасил новгородский гость, отхлебнув из братины и вытерев пену с окладистых рыжих усов. — С боярами да старцами градскими часто рядуется, до полуночи свечи жгут. Почуяло сердце: затевает небывалое.

— А что именно затевает? — подался вперед гончар, понизив голос до заговорщического шёпота.

Купец оглянулся, проверяя, не греет ли уши кто лишний, и склонился над столом:

— О законе (прим. авт.: здесь в значении «вера», «религия») новом толкуют, — выдохнул он в самую середину круга. — Сказывают, хочет князь от богов дедовских отступиться, веру иную принять. Только никак ряда не положит, какую именно. — Его глаза сузились. — Послы всякие в Детинце днюют и ночуют: и от болгар сарацинских, и от немцев латинских, и от жидов хазарских, и от греков. Слушает их речи, испытывает веры их на прочность.

— А что люди киевские помышляют о том? — осторожно вклинилась Яра, словно между прочим, наливая себе квасу из общей корчаги.

— Люди? — Купец усмехнулся, качнув головой. — Люди разное бают. Кто глаголет — нельзя от дедовских богов отступаться, гнев их падет на головы наши. Перун молнией пожжет, Велес скот повалит, Мокошь бесплодие на нивы нашлёт. — Он отпил ещё квасу. — Иные же мыслят — князю виднее, он мудрее нас, людей малых. Коли положит ряд веру менять, значит, на то нужды великие есть.

— А волхвы что рекут? — поинтересовался гончар, разламывая краюху хлеба. — Они-то, поди, первыми против такой новины встанут?

— Противу стоят, того и ждать надобно, — кивнул третий собеседник, молчавший до этого — местный кожевник, судя по въевшемуся запаху дублёных кож, исходившему от его одежды. — Особливо Велемир лютует.

Алексей и Яра переглянулись. Вот оно — первое прямое упоминание их цели.

— Велемир? — спросил Алексей максимально безразличным тоном, отламывая кусок хлеба. — Кто сей муж?

Кожевник придвинулся ближе, явно радуясь случаю поделиться свежими сплетнями с новыми слушателями:

— Волхв новый, пришлый, — начал он вполголоса. — Объявился прошлым летом, откуда — никто толком не ведает. Баит, из земель северных пришёл, из лесов дремучих, где с богами говорил. — Он глотнул из кружки. — Сперва как все волхвы был — гадал, заговоры творил, от сглаза оберегал, на болезни шептал.

Он вытер рот рукавом, оглянулся, словно боясь, что кто-то подслушает:

— А потом... Летось ещё было. Засуху предсказал за три седмицы — и сбылось, как по писаному! Колодцы повысыхали, травы порыжели, скот падать начал. Велемир говорит — боги гневаются, жертв больших требуют. И князь жертвы принёс богатые — и дождь пошёл! — Глаза кожевника расширились. — Прямо после жертвоприношения.

— Совпадение, — скептически хмыкнул гончар, но в голосе его проскользнуло сомнение.

— Может и совпадение, — кожевник стукнул кулаком по столу, расплескав квас из кружек. — Но с тех пор в великой чести при дворе. К князю вхож, с боярами в дружбе. Говорят, сам Владимир совета у него просит в делах важных.

— И что же он о законе новом речёт? — осторожно поинтересовалась Яра, стараясь, чтобы вопрос прозвучал по-житейски просто.

— А что волхву глаголать? — Кожевник пожал плечами. — Против он, как и все жрецы кумирные. Твердит — боги прадедовские в ярость впадут, коли князь от них отступится. Кары страшные сулит — глад, мор, да рать иноплеменную на наши стены. — Он помолчал, задумчиво потер подбородок. — Только странно речёт, не по-нашему, не как иные волхвы. Те кричат, пеной исходят, стращают. А Велемир... Глаголет тихо, разумно, аки книжник. Притчи сказывает о землях дальних, где старые боги были поруганы и беды от того великие на людей пали. Умно бает, в самую душу лезет. Многие ему верят.

— А сам князь? — спросил Алексей, стараясь скрыть нетерпение. — К его словам прислушивается?

— Кто ж его знает? — Кожевник развёл руками. — Князь Владимир — человек скрытный, мысли свои глубоко держит. Но Велемира не прогоняет, совета спрашивает, на пиры зовёт. — Он подмигнул. — Значит, ценит его мнение. А уж верит ли — одним богам то ведомо.

Разговор постепенно перетёк на другие темы — цены на кожи, слухи о неурожае на юге, опасения насчёт набегов печенегов на окраинные селения. Алексей и Яра внимательно слушали, впитывали информацию, запоминали имена, связи, настроения.

Постепенно зал начал пустеть — посетители расходились по домам или поднимались в свои комнаты. Только самые стойкие любители выпивки оставались за столами, продолжая потчевать себя мёдом и медовухой, становясь всё громче и развязнее.

— Пора и нам, — тихо сказала Яра. — Завтра важный день. Нужно быть свежими и собранными.

В комнате она тщательно осмотрела стены, проверяя, нет ли щелей или отверстий, через которые могли бы подслушивать. Потрогала сундук, проверяя надёжность замка. Заглянула под постели, изучила оконные ставни — ничего подозрительного.

Наконец, удовлетворённая осмотром, она села на своё ложе:

— Кажется, безопасно. Но всё равно говори тихо — стены здесь тонкие, голоса легко проникают. — Она начала расплетать сложную косу, освобождая длинные тёмные волосы. — Завтра пойдём к воеводе Путяте. Нужно произвести правильное впечатление, чтобы он представил нас князю как можно скорее.

— А Вельт? — спросил Алексей вполголоса. — Как будем его искать?

— Если он действительно влиятелен при дворе, как говорят, мы неизбежно с ним пересечёмся. — Яра легла, укрылась медвежьей шкурой. — Слушай, собирай информацию, запоминай имена и связи. Не торопись, не привлекай внимания. — Её голос стал жёстче. — Вельт опасен. Если почувствует угрозу, ударит первым. Нам нужно узнать его планы, прежде чем действовать.

Алексей кивнул, растянулся на своём ложе. Постель была непривычно жёсткой после мягких кроватей будущего. Волчья шкура, служившая одеялом, пахла зверем, дымом, чем-то резким, но странным образом успокаивающим. В комнате было тепло — от печи внизу поднимался горячий воздух через щели в полу.

Он лежал, глядя в темноту, на потолочные балки (грубо обтёсанные, между ними — глина, смешанная с соломой), и вслушивался в звуки ночного Киева. Далёкий лай собак. Пьяные голоса, затягивающие песню где-то на улице. Скрип ставни на ветру. Храп из соседней комнаты.

Тысячу лет назад. Он сейчас находится тысячу лет в прошлом. Среди людей, чьи потомки через десятки поколений станут его соотечественниками. В городе, который через века назовут «матерью городов русских».

Невероятно.

«Интересно, что сказала бы Лена, если бы увидела меня здесь? — подумал он с невольной улыбкой. — Наверное, решила бы, что я сошёл с ума. Или что это какой-то безумный исторический фестиваль с полным погружением».

Сон пришёл неожиданно быстро — организм, измотанный перемещением во времени, требовал отдыха. И ему снились странные, яркие сны: князь Владимир, выбирающий между крестом и полумесяцем, между Западом и Востоком. Волхв с холодными глазами, в которых отражалось будущее. И сквозь всё это — голос Лены, зовущий его домой, в его настоящее.

## ГЛАВА 4. Перекрёстки судеб


Алексея разбудил петушиный хор — казалось, все окрестные дворы соревновались в громкости и продолжительности криков. Звуки вливались через открытое окно вместе с утренней прохладой и ароматами пробуждающегося города: дымом растапливаемых печей, свежевыпеченным хлебом, навозом и речной сыростью.

Яра уже не спала. Она сидела у окна, заплетая волосы в традиционную косу точными, отработанными движениями. Её длинные волосы, доходившие почти до пояса, мягко блестели в утреннем свете, впитывая золотистые лучи восходящего солнца.

— Выспался? — спросила она, заметив, что он проснулся. Никаких «добрых утр» — Яра не тратила слов попусту.

Алексей поморщился, потирая затёкшую шею.

— Жёстко. Спина ноет, шея одеревенела. — Он потянулся, и позвоночник отозвался серией хрустов. — Но хотя бы голова больше не раскалывается от этого древнерусского. Модуль, похоже, прижился.

— Хорошо. Потому что сегодня тебе придётся много говорить. — Яра закончила с косой, закрепляя её серебряной заколкой. Повернулась к нему, и взгляд её стал жёстким, требовательным. — Сначала — завтрак. Потом детинец, воевода Путята. Слушай внимательно, Лёша. Воевода — человек прямой, как удар меча. Чует ложь за версту. Нужно быть собой, но не слишком много на себя брать. Понял?

— Компетентный специалист, но не всезнайка. — Алексей встал, разминая затёкшие мышцы. — Я уже играл эту роль в шестнадцатом веке. Помню правила.

— Шестнадцатый век — детский сад по сравнению с десятым. — Яра подошла к двери. — Там хоть христианство было, понятия о грехе, о совести. Здесь же... — Она махнула рукой. — Здесь сила решает, кто прав. Ошибёшься — и никто не станет разбираться, специалист ты или шарлатан. Путята просто велит выбросить тебя за ворота. Или хуже.

Завтрак оказался на удивление обильным — горячая пшённая каша, щедро сдобренная топленым маслом, свежий подовый хлеб, сухой овечий сыр с ореховым привкусом, варёные яйца и холодный квас. Алексей набросился на еду, поражаясь собственному аппетиту. Словно организм пытался наверстать упущенное после вчерашних волнений смуты.

За соседним столом сидел пожилой муж с длинной седой бородой, перехваченной у подбородка кожаным ремешком. Его простая, но добротная одежа — зипун из качественного сукна и мягкие кожаные поршни — говорила о достатке. Он наблюдал за Алексеем и Ярославой с нескрываемым любопытством, то и дело поглядывая поверх деревянной братины.

Наконец старик не выдержал. Тяжело опираясь на клюку, он пересел к ним на лавку, не дожидаясь приглашения.

— Из Царьграда, сказывают? — Его хриплый голос сопровождался характерным свистом — во рту явно не хватало доброй половины зубов.

— Да, честной отче, — кивнул Алексей, стараясь держать образ уверенного, но не надменного гостя.

— Я Микула, гость купеческий. — Старик протянул мозолистую ладонь через стол — жест прямой, варяжский. — Многие лета с Царьградом торг веду, обычаи тамошние ведаю. — Он смерил Алексея оценивающим взглядом из-под кустистых бровей. — Тебя лекарем величают?

— Воистину так. Алексий имя моё, — ответил тот, стараясь говорить размеренно, с достоинством книжника.

— И что лечить горазд? — Купец наклонился ближе, понизив голос до доверительного шёпота. — По правде спрашиваю, не для бахвальства.

Алексей уверенно перечислил различные болезни и травмы, которые мог лечить. Он говорил со знанием дела, умело вплетая в речь термины, которые могли быть знакомы образованному купцу, имевшему дела с Византией.

Старик внимательно слушал, мерно кивая. Потом тяжело вздохнул, и его выцветшие глаза подернулись пеленой тревоги:

— У меня внук хворает, — Микула замер, мертвой хваткой сжав край дубового стола. Кожа на руках натянулась, облепив узловатые суставы. — Третий день жар лютый, хрип в груди, дыхание тяжкое. Знахарки местные не в помощь — травы давали, заговоры творили... Боюсь, преставится дитя, — голос старика дрогнул. — Пособишь, лекарь?

Алексей встретился взглядом с Ярой — она едва заметно, почти на грани восприятия, кивнула.

— Почто не помочь, — согласился он, принимая облик мастера. — Где подворье твое?

— Близко, в купецком конце, у самого Торжища, — Микула рванулся встать, но Яра мягко остановила его ладонью:

— Погоди, дед. Нам сперва к воеводе на поклон надобно, княжья потреба не ждет. — Голос её оставался мягким, но в нём проступила холодная сталь Хранителя. — А пополудни брат мой внука твоего осмотрит. Где тебя сыскать?

Старик нахмурился, явно недовольный отсрочкой, но кивнул, покоряясь нужде:

— Ладно уж. — Поднялся, тяжело опираясь на суковатую клюку. — Дом мой в купецком ряду — спросите любого, где Микула Вышатич живот держит, всяк укажет. — Взгляд его сделался жёстким, в нём блеснула сталь старого волка. — Только не слыжьте старика. Внук у меня един-единственный, после меня род и дело вести должен.

— Не солжём, — твёрдо вымолвил Алексей, глядя прямо в зрачки старцу. — Слово моё крепко.

Когда купец, шаркая, удалился, Яра тихо заметила:

— Удачно вышло. Вылечишь внука уважаемого купца — о тебе быстро прознают в городе. Молва разнесётся быстрее ветра, глядишь — и до княжего двора дойдёт.

— Надеюсь, ничего серьёзного у мальчика, — ответил Алексей, доедая кашу и вытирая рот тыльной стороной ладони. — С моими средствами справлюсь с простудой или лёгкой инфекцией. Но если что-то вроде тяжёлой пневмонии...

Яра перебила его коротким взмахом руки:

— Справишься. Давай, заканчивай с кашей. Путята не любит ждать.

Детинец высился на самом гребне Киевской горы. Подъём по Боричеву взвозу был крутым — дубовые плахи ступеней, широкие, неровные. Алексей поднимался, чувствуя, как наливаются свинцом икры. Воздух здесь становился чище — меньше чада и навозного духа подольских низин, больше запаха свежей сосновой драни и смолы от княжьих теремов.

По сторонам высились хоромы боярские — тяжелые срубы в два и три жилья, украшенные искусной резьбой по выпускам бревен. За крепкими заборами слышался звяк железа — кузнецы правили боевой наряд.

У ворот стерегли проход четверо гридней. Кольчуги-плетеницы слепили глаза на утреннем солнце, конические шлемы-шишаки бросали острые тени на суровые лица. В руках — тяжелые сулицы, за плечами — червленые щиты. Воины провожали Алексея тем самым взглядом, коим матерые волки меряют чужака, зашедшего в их логово.

— Стой! — Рослый гридень с рыжей бородой, заплетённой в две тугие косицы, преградил путь древком сулицы. — Куда путь держите, заморские гости?

— К тысяцкому Путяте. — Алексей говорил ровно, встречая взор стражника без вызова, но и без робости. — Я лекарь из Царьграда, Алексий. Се сестра моя Яра. По княжьему делу и за лекарской потребой прибыли.

Стражник окинул их долгим, меряющим взглядом. Его глаза зацепились за кожаную калиту, перекинутую через плечо Алексея:

— Лекарь, глаголешь? — Он подозрительно прищурился. — А что в мошне той?

— Травы целебные, притирки, да орудия врачевания, — ответил Алексей и потянулся к застежке, но стражник остановил его коротким жестом:

— Не надобно. — Он обернулся к младшему: — Сбегай к терему, молви Путяте — греческий книжник-лекарь у ворот, слова просит.

Второй стражник — моложе, с едва пробивающейся бородкой — кивнул и быстро направился к княжескому терему. Алексей с Ярой остались ждать у ворот, наблюдая за жизнью детинца.

Здесь было менее шумно и более упорядоченно, чем в остальном городе. Широкий двор, утоптанный до каменной твёрдости, пересекали люди, занятые своими делами — дружинники на конях, слуги с вязанками дров и вёдрами воды, ремесленники с инструментами.

В центре возвышался княжеский терем — внушительное двухэтажное строение с толстыми бревенчатыми стенами и крышей, крытой дранкой. Наличники украшала замысловатая резьба — сложный орнамент из переплетённых узоров, в которых угадывались древние языческие символы. Крыльцо было высоким, с резными столбами, поддерживающими навес. На коньке крыши красовалась искусно вырезанная деревянная голова коня — древний оберег от злых духов.

Рядом располагались хозяйственные постройки: просторные конюшни, оружейная, баня и глубокие погреба. Всё было добротным, крепким, недвусмысленно свидетельствуя о богатстве и могуществе хозяина этих мест.

Минут через десять молодой гридень вернулся в сопровождении мужа в богатой одеже — свите из заморского сукна, отороченной горностаем, мягких кожаных черевиках и шапке с серебряной аграфой. Его моложавое, чистое лицо с тонкими чертами выдавало в нём книжника, привыкшего к перу, а не к мечу.

— Я Доброслав, тиун воеводы Путяты, — представился он, озирая пришельцев меряющим взглядом. — Из Царьграда, глаголете?

Алексей повторил сказ, упомянув, что перенимал искусство врачевания у самих мастеров Великой Церкви. Доброслав слушал чутко, изредка кивая.

— Ладно, — наконец обронил он. — Ступайте за мной. Воевода ныне у князя на совете, но вскоре освободится. Обождёте в сенях.

Они прошли через детинец, мимо богатых домов и людей в дорогих одеждах. Алексей ловил на себе любопытные взгляды — чужеземцы всегда привлекали внимание в замкнутом мире средневекового города, где новости ценились на вес золота.

Доброслав привёл их в небольшое здание рядом с теремом — одноэтажный сруб, служивший, видимо, чем-то вроде приёмной. Внутри обстановка была простой: крепкий стол, несколько лавок, развешанное по стенам оружие — мечи, копья и щиты, а на полу лежала огромная медвежья шкура с разинутой пастью.

— Ждите здесь, — сказал помощник воеводы. — Путята придёт, как освободится.

Через узкое окно, затянутое полупрозрачным бычьим пузырём, открывался вид на княжеский двор. Там происходило что-то интересное — группа дружинников отрабатывала приёмы боя на мечах. Деревянные тренировочные клинки глухо стучали друг о друга, мужчины выкрикивали боевые кличи, подбадривая товарищей.

За тренировкой наблюдал крепкий мужчина в богатых доспехах — тщательно начищенной кольчуге, поверх которой был надет кожаный кафтан с металлическими накладками. Он давал указания воинам, иногда сам вступая в учебный поединок. Его движения были быстрыми, точными, уверенными — так двигается человек, проведший большую часть жизни на полях сражений.

— Это Путята? — тихо спросил Алексей, не отрывая взгляда от тренирующихся воинов.

Яра кивнула, внимательно разглядывая воеводу:

— Он самый. Тысяцкий киевский. Прямой как удар копья, жёсткий как сталь. — Она не отрывала взгляда от тренирующихся. — Консерватор. Долго противился христианству, но когда князь решил — подчинился. Позже именно он пойдет на Ильмень.

— «Путята крестил мечом, а Добрыня огнем», — негромко закончил Алексей, вызывая из памяти чеканную строку летописи. — Кровавая будет жатва.

Ожидание затянулось — солнце поднялось высоко, и в помещении стало ощутимо жарко. Наконец дверь распахнулась, и вошёл тот самый воин. Сняв шлем, он вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Вблизи он выглядел ещё более внушительно — широкоплечий, с мощной шеей и руками, привыкшими к мечу и щиту. Его лицо пересекали шрамы — старые, побелевшие, рассказывающие безмолвные истории о пережитых битвах. Взгляд был прямым, жёстким, не терпящим лжи или слабости.

— Я Путята, тысяцкий великого князя Владимира, — произнёс он голосом хриплым и низким, привыкшим перекрывать рык сечи. — Сказывают, из Царьграда путь держите?

Алексей поднялся и поклонился — не раболепно, но с достоинством гостя:

— Истинно так, честной воевода. Я Алексий, лекарь. Се сестра моя Яра. Прибыли мы в Киев, дабы службу свою предложить князю великому.

— Лекарь, глаголешь? — Путята недоверчиво прищурился и шагнул вплотную. Его движения, вопреки грузности, были по-звериному плавными. — У нас знахарей своих да кудесников вдосталь. Почто ты их лучше?

— Перенимал я мудрость у лучших врачевателей Царьграда, воевода, — ответил Алексей, выдерживая свинцовый взгляд. — Ведаю тайны, здешним неведомые. Врачевал мужей знатных и даже кесаревых сродников. — Он чеканил слова, зная: в этом мире малейшая дрожь в голосе — признак лжи.

— Хм. — Путята скрестил могучие руки на груди. Плетение кольчуги сухо звякнуло. — Речи твои — что ветер в поле. Дела надобны. Докажи умение.

— Почто не доказать. — Алексей выпрямился, поправив калиту. — Есть ли среди воев твоих кто, хворью томный?

Воевода задумался, машинально потирая розоватый рубец на щеке. Потом решительно кивнул:

— Тиун мой, Ратибор. Седмицу мучается зубом — боль лютая, щека вспухла, аки репа. Ни один знахарь не пособил, ни заговоры, ни припарки не берут. — Он вперил в Алексея свинцовый взор. — Коли избавишь его от муки, представлю пред очи княжьи. Слово моё крепко.

— Веди его, — кивнул Алексей с уверенностью, хотя внутри его охватило беспокойство. Зубная боль в Средневековье часто означала серьёзную инфекцию, с которой было трудно справиться даже в двадцать первом веке. — Помогу ему, коли Бог позволит.

Путята рявкнул приказ. Вскоре вошёл молодой дружинник лет двадцати пяти. Светлые волосы прилипли ко лбу от пота. Лицо исказила боль — он держался за распухшую щеку. Глаза воспалённые, красные — не спал явно несколько ночей.

— Се Ратибор. — Путята положил тяжёлую руку на плечо дружинника. — Храбрый воин, с печенегами бился как лев. А зуб... — Поморщился. — Помоги, лекарь. Умеешь коли впрямь.

Алексей жестом подозвал дружинника ближе к окну, где падал яркий солнечный луч:

— Садись да рот открой пошире. Погляжу, что там у тебя.

Ратибор неохотно повиновался. Алексей осмотрел полость рта, стараясь не морщиться от запаха. Сильно воспалённый зуб с глубокой кариозной полостью, заполненной гноем. Ткани вокруг отёчные, ярко-красные.

«Абсцесс начинается, — мысленно диагностировал он. — Ещё день-два, и пойдёт заражение крови».

— Зуб гнилой. — Он выпрямился, встречая взгляд воеводы. — Гниль вычистить надобно, снадобье положить от боли да воспаления.

Из своей сумы Алексей достал инструменты и небольшой флакон с настойкой. Это был мощный анестетик из Хранилища Времени, искусно замаскированный под обычное травяное снадобье.

— Сначала испей сего, — он протянул Ратибору маленькую деревянную чашку с настойкой. — Боль притупит.

Дружинник недоверчиво принюхался к жидкости и поморщился от резкого запаха — смесь трав с характерным металлическим оттенком. Однако, бросив взгляд на воеводу и получив от него одобрительный кивок, молодой воин залпом проглотил снадобье. Он поёжился — жидкость явно обожгла горло.

Через несколько минут лицо Ратибора начало расслабляться. В его глазах отразилось неподдельное удивление:

— Боль... отходит. — Осторожно ощупал щёку. — Первый раз за седмицу почти не болит!

Алексей дождался, пока анестетик полностью подействует, затем приступил к работе. Он тщательно вычистил кариозную полость специальным инструментом. Дружинник поморщился, но не дёрнулся — сказывалась стоическая выдержка воина, привыкшего к боли. Затем заполнил полость целебной смесью трав с антисептическими свойствами и добавил немного прополиса для герметизации.

— Готово, — объявил он, завершив процедуру. — Боль к закату утихнет вовсе. Если через три дня снова разболится — приходи, ещё осмотрю. Но не должно.

Ратибор осторожно пощупал щёку, подвигал челюстью, и его глаза расширились от изумления:

— Боли почти нет! — Он повернулся к тысяцкому, не скрывая восторга. — Честной воевода, он впрямь муку мою унял! Это... это диво какое-то!

Путята, молча наблюдавший за процедурой, удовлетворённо хмыкнул:

— Ладно. Любо сработал. — Почесал окладистую бороду. — Ни один знахарь не мог Ратибора уврачевать — маялся парень, сна не ведал, к дозору не годен был. А ты... — Кивнул веско. — Быстро управился. Слово моё крепко. Ввечеру князь пир затевает — бояр созывает, дружину всю. Представлю тебя пред очи его. — Указал широкой ладонью в сторону терема. — К закату пожалуйте. Только оденьтесь нарядно — не в дорожное рубище.

Алексей поклонился, чувствуя, как внутри разливается облегчение:

— Благодарствуем, честной воевода. Будем в срок.

Выйдя из детинца, Яра дождалась, пока они отойдут на достаточное расстояние, и тихо произнесла:

— Отлично сработано. Первый этап пройден — мы получили аудиенцию у князя. Теперь нужно произвести впечатление на самого Владимира.

— Надеюсь, у него зубы в порядке, — нервно усмехнулся Алексей, вытирая со лба испарину. — Честно говоря, не уверен, что смогу повторить этот трюк без подготовки. Мне просто повезло, что у Ратибора была проблема, которую я мог решить.

— Удача — тоже часть ремесла. — Яра свернула на узкую улочку. — А сейчас к Микуле. Вылечишь внука — репутация укрепится. В таких городах молва — лучшая реклама.

Дом Микулы они нашли без труда — на купеческой улице все знали почтенного старика. Двухэтажный сруб с хозяйственными постройками и небольшим садом был огорожен высоким частоколом. На воротах красовался резной знак, похожий на родовую тамгу, а у входа на широкой скамье сидел сам хозяин, нетерпеливо поглядывая на дорогу.

Увидев их, старик вскочил — проворнее, чем можно было ожидать в его возрасте:

— А, лекарь! Дождался-таки! — В его голосе слышались нотки тревоги и нетерпения. — Внуку тяжелее стало. Жар нутро палит, хрипит дитя. Идёмте, поспешайте же!

Он торопливо провёл их внутрь хором. В просторных сенях было заметно прохладнее — узкие волоковые оконца почти не пускали света. Запахи смолы, дыма и сушеного зелья смешивались с густым ароматом мёда. Вдоль стен тянулись полки с братинами и кубками, а пол был устлан мягкими медвежьими шкурами.

Поднявшись в верхнее жилье, они вошли в светлицу, где на широком постеле лежал отрок лет десяти. Его бледное лицо покрывала испарина, а дыхание было частым и рваным — хрипы слышались даже от порога. Тревожным знаком была синева на губах, вещавшая о том, что жизнь едва теплится в груди.

Рядом сидела молодая женщина — очевидно, мать мальчика — и держала его за руку. Её осунувшееся лицо говорило о нескольких бессонных ночах. Увидев гостей, она порывисто вскочила:

— Вы лекарь? — Её голос дрожал на грани слёз. — Пособите сыну моему, милосердия ради! Уже не ведаем, как и быть...

Алексей приблизился к постели и начал осмотр. Пульс был частым и слабым, лоб горячим — почти обжигающим при прикосновении. Горло оказалось сильно воспалённым, миндалины увеличены. Приложив ухо к груди мальчика, Алексей услышал влажные хрипы глубоко в лёгких.

«Бронхит, переходящий в пневмонию», — мысленно диагностировал он. В эпоху без антибиотиков это было опасное, потенциально смертельное состояние, особенно для ребёнка. Но, к счастью, болезнь ещё не перешла в критическую стадию.

— Который день томится? — спросил Алексей, продолжая осмотр: он привычно ощупал желваки на шее и проверил, как очи отрока на свет дивятся.

— Четвёртая заря пошла, — ответила мать, комкая в руках расшитый подол сорочки. — Сперва кашель был сухой, недошлый, а после огонь нутро опалил. Нынче же с утра дышать стал с натугой, губы синевой пошли... — Её голос прервался, она отвернулась к стене, кусая кулак, чтобы не зареветь в голос.

Окончание фразы повисло в воздухе, но Алексей прекрасно понимал невысказанные опасения. Ещё день-два без должного лечения, и мальчик мог не выжить.

Вернувшись к своей суме, он начал доставать необходимые компоненты — аккуратно упакованные пакетики с травами (заготовленные в Хранилище, но выглядевшие вполне аутентично для этой эпохи), глиняные флаконы с настойками и чистый льняной бинт.

— Мне нужна горячая вода, — обратился он к Микуле. — Много. И мёд чистый, если есть. Да ткань чистую — полотно или хотя бы холстину, но непременно чистую, в кипятке стиранную.

Пока старик отдавал распоряжения слугам, Алексей начал готовить целебный отвар. В его состав входили травы с мощными противовоспалительными свойствами — ромашка, шалфей, липа и ещё несколько компонентов из Хранилища, состав которых он не знал, но в эффективности которых был уверен.

— Поить его сим отваром нужно каждый час, — инструктировал он, передавая готовое снадобье матери. — Понемногу, по полчаши. А грудь... — он достал глиняную баночку с густой мазью, — этой мазью растирать надобно. Утром и вечером, до красноты кожи.

Затем Алексей устроил импровизированную ингаляцию — поставил рядом с постелью котёл с горячей водой, в которую добавил специальные травы. Мальчика вместе с котлом накрыли плотной тканью, создавая своего рода паровую камеру.

— Пусть дышит паром этим, — пояснил Алексей. — Лёгкие прочистит, дыхание облегчит. — Он повернулся к матери: — Только смотри, чтоб не обжёгся. И воду меняй, как остынет.

После десятиминутной процедуры мальчику заметно полегчало — дыхание стало ровнее, хрипы уменьшились, а синева губ начала отступать. Даже жар немного спал — когда Алексей проверил лоб рукой, тот был всё ещё горячим, но уже не обжигающим.

— Вот лекарства, — сказал он Микуле, аккуратно расставляя на столе лечебные снадобья. — Вот это — отвар от кашля. Давать трижды в день, перед едой. Это — настойка укрепляющая, чтоб сил прибавить. Утром и вечером, по десять капель.

Он взял последний флакон с жидкостью янтарного цвета и поднес его ближе к глазам Микулы:

— А вот это особое средство... если жар снова сильно поднимется, три капли на язык. Но запомни крепко — не более трёх, слышишь? Зелье зело сильное, лишняя капля может навредить.

Алексей подробно объяснил, как применять каждое лекарство и как ухаживать за больным. Микула слушал с предельным вниманием, кивал и повторял указания вполголоса, стараясь запомнить каждое слово.

— Приду завтра поутру проведать, — пообещал Алексей, собирая суму. — А ежели хвороба раньше за горло возьмет — шлите за мной на гостиное подворье.

Старый купец был потрясён результатами — он схватил руку Алексея, крепко сжимая её, а в его глазах блестели непролитые слёзы:

— Благодарствую, лекарь, велик твой дар! — Его голос дрогнул. — Зрю, отлегло у внука, очи просветлели. Чем почтить тебя, чем воздать за труд твой?

— Не нужна мне плата, — покачал головой Алексей. — Но если знаешь что о волхве Велемире, буду благодарен за слово.

Микула удивлённо моргнул:

— О Велемире? — Он быстро оглянулся, проверяя, не слушает ли кто, и заметно понизил голос: — Для чего тебе?

— Слышал, что влиятельный человек при дворе, — пожал плечами Алексей, стараясь выглядеть как можно более непринуждённо. — Если служить князю буду, полезно знать, с кем дело иметь придётся.

Старик понимающе кивнул. Наклонился ближе:

— Велемир — человек... непростой, — слова он цедил осторожно, будто опасаясь, что стены имеют уши. — Появился прошлым летом, как из ниоткуда. Никто доподлинно не знает его истоков. Сам сказывает — с севера пришёл, из чащоб непроходимых. Только речь его... — купец нахмурился, — не северная совсем. Слишком гладкая, будто пергамент читает. Как у боярина учёного или книжника монастырского, а не у волхва из лесной глуши.

Он помолчал, собираясь с мыслями, словно решая, сколько можно рассказать:

— Поначалу мало кто внимание обращал. Волхв да волхв, мало ли их бродит... А потом... — голос Микулы упал до едва слышного шепота. — Предрек засуху небывалую — и земля потрескалась! Вещал, что жертвы небывалые требуются, что гнев богов достиг предела. Князь, хоть и к новой вере склоняется, а жертвы принёс по старому обычаю, и... — глаза купца расширились, в них отразился суеверный ужас. — В тот же час небо разверзлось! Дождь хлынул стеной! Истинное диво!

Алексей и Яра переглянулись. Технологии будущего в действии.

— С тех пор в почёте? — уточнил Алексей, внутренне напрягшись.

— В великом! — кивнул Микула, в его голосе прозвучало невольное уважение. — Говорят, даже сам Добрыня, дядя княжий, к его словам прислушивается. А уж простой народ... — он развёл руками, — для них он теперь едва не бог живой.

— А что о новой вере говорит? — осторожно поинтересовалась Яра, до этого молча наблюдавшая за разговором.

Микула нахмурился, его лицо стало серьёзным:

— Против, разумеется. Волхв же. — Потёр бороду. — Говорит — каждому народу свои боги даны, обычаи свои. Нельзя, мол, чужое надевать как рубаху с чужого плеча. Не по мерке будет, жать станет.

— И разумно ль говорит? — спросил Алексей, стараясь скрыть тревогу.

— Ох, разумно, — вздохнул старик. — Многие уши развесили, челом кивают. Паче всего — старые мужи, что за старину дедовскую держатся. Поросль молодая — та больше к греческому закону льнет, им новина люба, сердце перемен просит. — Он помолчал, а после добавил, понизив голос до едва слышного шепота: — А еще знамения были недобрые, когда черноризцы греческие к князю прибыли. Гром среди ясного неба грянул, молния в самое капище ударила. Люд шепчется — боги в ярости.

Эта информация заставила Алексея и Яру обменяться быстрыми взглядами. Это уже были не простые слова, а явное вмешательство с использованием технологий будущего.

— Благодарю, Микула, — кивнул Алексей. — Ценные сведения. Завтра непременно приду, внука проверю.

Выйдя на улицу, они молча прошли несколько кварталов, и лишь когда убедились, что поблизости никого нет, Яра тихо произнесла:

— Ситуация хуже, чем мы думали. Вельт прочно укрепил позиции. «Чудеса» с погодой, эффектные предсказания... Очевидно, он активно использует технологии будущего. Народ ему верит, князь прислушивается. Противодействовать будет непросто.

— У нас свои козыри. — Алексей ускорил шаг. — Мы тоже можем лечить. Спасать жизни. И главное... — Помолчал. — На нашей стороне то, что должно быть.

— История не знает слова «должно». — Яра обернулась к нему, и взгляд её был тяжёлым. — Она идёт так, как складываются тысячи факторов. Наша задача — убрать один фактор. Лишний. Вельта.

Вернувшись на постоялый двор, они разделились. Алексей провёл оставшееся до вечера время, готовя дополнительные лекарственные смеси, а Яра отправилась осматривать город, запоминая расположение улиц, важные здания и возможные пути отступления на случай непредвиденных ситуаций.

К вечеру они сменили платье на более подобающее, купленное на Подольском Торжище, где Яра торговалась с таким пылом, что сбила цену вдвое. Теперь Алексей был облачён в свиту из добротного тёмно-синего сукна с искусным шитьём по вороту, мягкие кожаные сапоги-черевики и новый пояс, на котором висел нож в резных деревянных ножнах.

Яра сменила дорожный наряд на длинную сорочку и нарядную запону с богатым многоцветным узором, а её волосы были укрыты под расшитый жемчугом повойник. Речной жемчуг, мелкий и чистый, мягко поблескивал в лучах заката.

У ворот детинца их встретил Путята, облаченный в тщательно начищенные доспехи, которые отражали солнечный свет золотистыми бликами. Кольчуга, отполированная до блеска, мелодично позванивала при каждом его движении, а на поясе покачивался меч с искусно украшенной рукоятью — явный знак высокого положения воеводы при княжеском дворе. Лицо Путяты выражало сдержанное достоинство человека, привыкшего отдавать приказы и нести ответственность за безопасность князя.

— Вовремя, — произнес Путята, окинув прибывших внимательным взглядом и одобрительно кивнул. Морщинки вокруг его глаз на миг обозначили удовлетворение. — Князь не любит ждать, особливо когда пир к началу готов. Трапезная уже гудит голосами.

Воевода неторопливо оглядел их одеяния — от расшитых воротов до мягких кожаных сапог — цепким взглядом человека, привыкшего замечать каждую деталь.

— Годно оделись, — заключил он с едва заметной удовлетворенной полуулыбкой. — Негоже перед князем и дружиной в дорожном тряпье представать.

Они пересекли просторный двор, правясь к княжескому терему. Солнце уже садилось за днепровские кручи, окрашивая небо в багрянец и золото, но Детинец полнился светом от десятков смоляных светильников, горевших на стенах и высоких воротных столбах. Воздух густел от духа горящей живицы, дыма и кухонного чада — в поварнях вовсю готовили яства к пиру.

На высоком красном крыльце уже теснились гости: бояре в тяжелых охабнях, расшитых жемчугом, старшие дружинники в светлых кольчугах, зажиточные гости-купцы и несколько волхвов в длинных холщовых рубахах, расшитых знаками Рода и Перуна. Все вели шумные беседы, предвкушая щедрое княжеское угощение и крепкие меды.

Путята провел Алексея и Яру прямиком к дверям, без зазрения потесняя очередь. Несколько мужей недовольно пробурчали, но, встретив свинцовый взор воеводы, тотчас прикусили языки.

Внутри открылась обширная гридница — приземистая, с тяжелым сводом, подпираемым массивными дубовыми столбами, сплошь покрытыми резьбой. Стены были укрыты щитами, шкурами лесного зверья и боевыми стягами. В середине высился длинный стол, уже отягощенный яствами. Вдоль стен тянулись широкие лавки, устланные заморскими паволоками и мехами.

Запах в помещении стоял густой, почти осязаемый — аромат жареного мяса смешивался с запахом мёда, хмельного пива, медовухи и пота множества людей, собравшихся в тесном пространстве. От очагов и от скопления тел шёл жар, заставлявший пот стекать по спине.

Во главе стола восседал сам князь Владимир.

Алексей узнал его мгновенно, хотя до этого видел только на исторических голограммах. Перед ним был крепкий муж в расцвете сил, с обветренным, бронзовым от степных ветров лицом. Сеть мелких морщин у глаз выдавала человека, привыкшего годами щуриться на солнце в долгих походах. Одет он был веско, но без заморской пестроты: в свиту из плотного червленого сукна, отороченную соболем, а на широкой груди тускло поблескивала золотая гривна — литая цепь с массивными подвесками-знаками. Голову его венчал узкий золотой венец — знак власти прямой и неоспоримой.

Но главным впечатлением был его взгляд — властный, проницательный, оценивающий. Так смотрит человек, привыкший повелевать и быть беспрекословно слушаемым.

Рядом с князем сидели несколько человек: молодые мужчины, явно его сыновья, седовласый Добрыня с умным, проницательным лицом — Алексей узнал княжеского дядю по историческим описаниям, и несколько богато одетых бояр.

А чуть поодаль, среди группы волхвов...

Алексей увидел его.

Высокий мужчина с аскетичным лицом, длинными, седыми волосами и ухоженной бородой. Его одеяние волхва — льняная рубаха, искусно расшитая древними рунами, и многочисленные амулеты на шее — выглядело аутентично, но держался он не как жрец, а скорее как воин или аристократ. Прямая спина, уверенные, размеренные движения, а взгляд...

Взгляд холодных голубых глаз встретился с глазами Алексея через весь зал. На мгновение время замедлилось, пространство между ними наполнилось почти осязаемым напряжением. Они смотрели друг на друга — два человека из будущего, оказавшиеся в прошлом с диаметрально противоположными целями.

Затем Велемир — а это был, несомненно, он — вежливо кивнул. Жест был едва заметным, но определённым: признание присутствия противника на поле боя.

Алексей почувствовал, как участился пульс, а во рту пересохло.

Игра началась.

Путята подвёл их к князю и поклонился — не слишком низко, но с должным уважением:

— Великий князь, дозволь представить: лекарь Алексей да сестра его Яра, из Царьграда прибывшие. Лекарь сей Ратибора от зубной боли избавил, с которой никто совладать не мог.

Владимир прервал разговор с сидевшим рядом боярином и окинул пришельцев внимательным, изучающим взглядом. Его глаза задержались сначала на лице Алексея, потом переместились на Яру, оценивая обоих.

— Из Царьграда? — Глубокий голос с хрипотцой легко перекрывал гул разговоров. — И что привело тебя в Киев, лекарь?

Не «к нам», не «в наш город». «В Киев» — как хозяин, владелец.

Алексей поклонился — не слишком низко, но достаточно почтительно, как советовала Яра:

— Слава о тебе, светлый княже, достигла стен Царьграда. — Он выпрямился, встречая прямой взгляд Владимира. — Решил я службу предложить могучему властителю, о чьей силе и мудрости глаголят во всех землях.

Лесть была откровенной, но князь, очевидно привыкший к подобным речам, лишь усмехнулся и довольно хмыкнул:

— Гладко стелешь, лекарь. А в деле каков? Что врачевать умеешь?

Алексей уверенно перечислил свои умения — лечение ран, горячек, женских и детских недугов, зубной боли. Он говорил спокойно и уверенно, не хвастаясь, но и не принижая своих способностей.

Владимир внимательно слушал, кивая. Затем произнёс с явным интересом:

— Лекаря верного при мне ныне нет. Старый Никифор в зимнюю стужу преставился. А чадо моё, Премислава, хворью томится часто. Хрупкая девица, бледная да немощная.

Алексей почтительно кивнул:

— Пособить княжне — долг мой и рвение, светлый княже.

— Поглядим ещё на мастерство твоё, — задумчиво пророкотал Владимир. — А покуда... — он широким жестом указал на свободные места в конце стола, — садитесь, хлеба-соли моей отведайте, гостями будьте.

Им указали места — не близко к князю, но и не в самом конце стола. Середина — достойное положение для людей, чей статус ещё не определён, но кто потенциально полезен.

Пир был в самом разгаре. Слуги разносили всё новые блюда — жареную оленину, дичь, осетрину, свежий хлеб, различные овощи, мёд в глиняных горшочках, овечьи и коровьи сыры, греческое вино и медовуху. Деревянные кружки стучали о столешницы, мужчины громко смеялись, обмениваясь рассказами о битвах и охоте.

Гусляры наигрывали весёлые, задорные мелодии — быстрые, плясовые ритмы, заставлявшие ноги притопывать в такт. Скоморохи развлекали гостей — показывали хитрые фокусы, демонстрировали акробатические трюки, рассказывали непристойные истории, вызывавшие раскаты хохота.

Алексей ел и пил с осторожностью — медовуха оказалась гораздо крепче, чем он ожидал, и после двух кружек в голове уже шумело. Он внимательно наблюдал за собравшимися, пытаясь определить, кто есть кто в этом сложном переплетении власти и влияния.

Яра, сидевшая рядом, тихо комментировала, наклоняясь к его уху:

— Тот седовласый, что справа от князя — Добрыня, его дядя. Умнейший человек, дальновидный политик. Потенциальный союзник, склоняется к принятию православия. А вот тот светловолосый ребенок слева — Святополк, которого в будущем прозовут Окаянный.

Она продолжала тихо указывать на различных придворных, давая краткие характеристики их положения и связей. Её комментарии помогали Алексею постепенно складывать в голове карту сложных отношений и альянсов при княжеском дворе.

А потом...

К их части стола приблизился он.

Велемир — высокий, с гордой осанкой, длинной седой — вблизи выглядел ещё более внушительно. Руки были сильными, с выступающими венами под тонкой кожей. Движения — плавными, выверенными, напоминающими повадки крупного хищника.

Он остановился напротив Алексея и слегка склонил голову в подобии приветствия:

— Лекарь из Царьграда... — Его низкий, бархатный голос звучал с едва уловимым акцентом, который Алексей не мог точно определить. — Дивно се. Что привело тебя в такую даль от отчего порога?

Алексей встретил его взгляд, заставляя себя не отводить глаза:

— Желание послужить светлому князю, честной кудесник.

— Только ли? — Велемир слегка наклонил голову, изучая его с холодным интересом, как учёный изучает редкий экземпляр. — Или, быть может, томит тебя грядущее испытание законов, что князь вскоре затеет? Много ныне набежало в Детинец — пророков, советчиков, гонцов от богов заморских...

Алексей почувствовал, как напряглась рядом Яра, хотя внешне она оставалась совершенно невозмутимой. Вельт был дерзко прямолинеен — он сразу намекал, что распознал их истинную цель.

— Я лекарь, не проповедник, — ответил Алексей, стараясь говорить спокойно и ровно. — Моё дело — хвори смирять, а не о богах рядиться. То — воля князя да старцев градских, не моя.

— Ну-ну. — Велемир усмехнулся, и в этой усмешке читалось нечто сложное для расшифровки. Насмешка? Уважение? Предупреждение? — Но ты ведь знаком с законом греческим, коль в Царьграде житье держал. Трудно миновать креста там, где он — власть и слово.

— Ведаю разные обычаи, — уклончиво ответил Алексей. — Как часть образования лекарского. Знание того, как люди разным богам молятся, помогает понять, откуда недуг в плоть вползает.

— Здраво мыслишь, — одобрительно кивнул Велемир, но его глаза оставались холодными, изучающими. — Однако ведай, лекарь: подчас лучшее снадобье — верность обычаю дедовскому. Чужие законы часто приносят с собой небывалые язвы. — Он выдержал тяжелую паузу. — Язвы духа.

— У всякого закона своя крепость и своя гниль, — осторожно ответил Алексей, чувствуя, как по спине ползет липкий холодок.

— Быть может, — кивнул Велемир. — Но не всякий закон впору всякому роду. Князю надобно рядить мудро, зря не только на небесное спасение, но и на земную пагубу.

С этими словами он слегка поклонился и отошёл, растворяясь в толпе пирующих. Алексей проводил его взглядом, ощущая, как гулко стучит сердце под рёбрами.

— Он знает, — прошептала Яра, едва шевеля губами. — Распознал нас. Или по крайней мере заподозрил.

— Что будем делать? — так же тихо спросил Алексей.

— Продолжать миссию. — Её голос стал твёрже, в глазах появился стальной блеск. — Только действовать придётся осторожнее. Вельт не станет открыто конфликтовать — слишком много свидетелей, слишком рискованно. Но он будет наблюдать, выискивать наши слабости, готовиться к противостоянию.

Пир продолжался до глубокой ночи. Князь Владимир, известный своей любовью к застольям, пребывал в отличном расположении духа. Он громко смеялся, поднимал тосты за здоровье гостей, требовал всё новых песен от гусляров. Время от времени он вставал и обходил столы, беседуя с гостями — умный политический ход, демонстрирующий близость правителя к народу.

Когда он подошёл к Алексею, тот немедленно поднялся и почтительно поклонился:

— Светлый княже.

— А, лекарь, — прогремел Владимир, опуская тяжёлую руку на плечо Алексея — жест княжеского одобрения, от которого тот невольно подался вниз. — Путята о тебе с почтением бает. Глаголет — единым махом муку Ратиборову унял, когда тот от боли зубовной на стену лез.

Князь сдвинул густые брови и прищурился. Взгляд его, только что приветливый, стал острым, как наконечник копья, проникающим в самую душу.

— Завтра осмотришь чадо моё, Премиславу, — произнес он тоном, за которым стоял приказ, не знающий ослушания. — Третью седмицу хворью томится.

Голос князя дрогнул, и в нем проступила тревога — тем более заметная, что шла вразрез с его могучей фигурой и обычной твердостью.

— Кудесники местные лишь руками разводят, волхвы зелья свои меняют — всё впустую, — Владимир подался вперёд, и Алексей увидел в очах грозного воителя то, что редко кому открывалось — смертную отцовскую кручину и гаснущую надежду. Кольчуга сухо звякнула от резкого движения.

— Поставишь чадо на ноги — озолочу, — хрипло вымолвил князь. — Не поскуплюсь, не поряжусь. За здравие дитяти ничего из отчины своей не пожалею.

Он внезапно умолк, а когда заговорил снова, голос его звучал тише прежнего, но от этого стал лишь более зловещим, подобно шороху обнажаемого клинка.

— А коли не поможешь...

Князь не закончил фразу, но в его потемневшем, как грозовая туча, взгляде угроза читалась яснее любых слов. Мозолистые пальцы, привычные к мечу, непроизвольно сжались на богато украшенной рукояти, и этот жест сказал больше, чем могла бы выразить любая угроза.

— Сотворю всё, что в силах моих, светлый княже, — твёрдо вымолвил Алексей, хотя по спине его заструился ледяной пот. — Буду биться за дитя твоё, аки за крепость в облоге.

Владимир удовлетворённо кивнул, убрал руку и двинулся дальше. Алексей опустился обратно на лавку, ощущая, как дрожат колени. Прямой разговор с князем Владимиром — человеком, определившим судьбу будущей России на тысячелетие вперёд!

Невероятно. Просто невероятно.

Когда гости начали расходиться — а самые хмельные уже храпели прямо за столами, роняя головы в объедки, — к ним подошёл молодой отрок в чистой, беленой сорочке, явно из дворни княжьей:

— Лекарь Алексий? — Дождавшись кивка, он продолжил вполголоса: — Князь светлый велел передать: приходи заутра, как солнце взойдет. Княжну Премиславу врачевать.

— Буду в срок, — подтвердил Алексей.

Когда они выходили из терема, Яра тихо сказала:

— Наш шанс. Вылечишь княжну — получим доступ к ближнему кругу. Сможем влиять, противодействуя Вельту.

— Надеюсь, у неё нет чего-то серьёзного, — встревоженно ответил Алексей. — С моими средствами я могу справиться со многими болезнями, но далеко не со всеми.

— Согласно историческим источникам, Премислава минет рубеж тысячного года, — успокоила его Ярослава, понизив голос до едва слышного шепота. — Выйдет за Ласло Лысого, станет княгиней в землях венгерских и преставится лишь в лето шесть тысяч пятьсот двадцать третье. Так что, скорее всего, ничего смертельного.

Когда они наконец подошли к воротам детинца, ноги у Алексея подкашивались от усталости, голова кружилась от выпитой медовухи и обилия впечатлений, а ночь уже окутала город своим чернильным покрывалом. Над Киевом сияли звёзды — яркие, мерцающие, словно оживающие мазки на полотнах импрессионистов.

Млечный Путь раскинулся над головой во всём своём великолепии — ясный, чёткий, поражающий воображение. Алексей застыл, запрокинув голову, зачарованно глядя на небосвод.

— Красиво, правда? — тихо произнесла Яра, проследив за его взглядом. — В нашем будущем таких звёзд уже не увидишь. Города слишком яркие, небо затянуто смогом. А здесь...

— Здесь небо ещё принадлежит богам, а не людям, — закончил Алексей, ощущая странное благоговение. — Мы ещё не начали его завоёвывать.

Они молча шли по ночному Киеву, каждый погружённый в собственные мысли. Где-то в этом древнем городе Мирослав Вельт плёл свои интриги, стремясь изменить ход истории. И только они — два Хранителя из будущего — стояли между ним и катастрофическими изменениями временной линии.

Игра началась. И ставки были невообразимо высоки — судьба целой цивилизации на тысячу лет вперёд.

В голове Алексея пульсировала одна мысль: «Не имею права ошибиться. Слишком многое зависит от нас».

## ГЛАВА 5. Княжна Премислава


Утро началось с петушиного крика и аромата свежего хлеба, растекавшегося по дому. Алексей пробудился раньше обычного — нервное напряжение перед встречей с княжной не давало спать. Он лежал, вглядываясь в потемневшие от времени балки потолка, вслушиваясь в пробуждающийся за окном город: скрип колодезного журавля, перекликающиеся женские голоса, заливистый лай собак, глухой стук копыт по мостовой.

Яра уже стояла у окна, вглядываясь в утренний туман, окутавший низины Киева.

— Волнуешься? — спросила она, не оборачиваясь.

Солнечный луч золотил её профиль, подсвечивая распущенные русые волосы.

— Да, — честно признался Алексей, поднимаясь и разминая затёкшие плечи. — А если не смогу помочь? Если болезнь окажется серьёзнее, чем мы думаем, а моих средств будет недостаточно?

Яра обернулась, встретившись с ним взглядом:

— Тогда скажешь правду — что хворь тяжкая, лечение долгое, исход неясен. — Её глаза блеснули. — Владимир человек жестокий, но не глупый. Предпочтёт горькую правду сладкой лжи.

Она отошла от окна, и утреннее солнце хлынуло в комнату, заставив Алексея прищуриться.

— Но ты справишься, — добавила она с неожиданной мягкостью. — У тебя настоящий дар, я видела. В прошлой миссии ты ведь спасал людей, которых местные знахари давно похоронили бы.

Её слова немного успокоили. Алексей умылся холодной водой из кувшина, поморщившись от её пронизывающей свежести. Оделся в лучшую одежду, расправляя складки на кафтане — нужно выглядеть достойно перед княжеской семьёй. Тщательно проверил суму с лекарскими принадлежностями, перебирая флаконы, мешочки с травами, инструменты — всё на месте.

Яра тем временем ловко уложила косы, надела праздничную запону с искусным шитьем по подолу и вороту. Поверх головы повязала узорное очелье, расшитое мелким бисером, отчего её облик сразу стал строгим и чинным, как подобает сестре цареградского врачевателя.

— Я пойду с тобой, — сказала она, поправляя вышитый пояс. — Княжна, скорее всего, будет стесняться мужчины-лекаря. Женское присутствие её успокоит.

Они вышли на улицу. Утренний Киев бурлил жизнью — торговцы с громкими возгласами открывали лавки, ремесленники разжигали горны, откуда уже вились тонкие струйки дыма, крестьяне гнали скот на выгон. Воздух был свежим, наполненным смесью запахов: дым от растопленных печей, аромат реки, сладковатый дух цветущих садов за высокими частоколами.

У ворот детинца их уже ждал вчерашний юноша-слуга, переминаясь с ноги на ногу: — Лекарь Алексий? Идёмте, князь ждёт.

Юноша провёл их не через парадный вход, а через боковой — в женскую половину княжеского терема. Здесь было тише, уютнее. Стены завешаны искусно вышитыми рушниками, пол устлан пёстрыми коврами и мягкими медвежьими шкурами. В воздухе витал особый аромат — сушёные травы, полевые цветы, женские благовония, сладкий дух воска и мёда.

В просторной светлице их ждал князь Владимир. Без вчерашней пиршественной пышности он выглядел обыденнее: просто крепкий мужчина средних лет с тревогой в покрасневших глазах. Видно было, что он мало спал после возлияний и беспокойства за любимую дочь.

Князь кивнул, жестом подозвал пожилую женщину в тёмной запоне — мамку-нянюшку. Дородная, с добрым морщинистым лицом, но в глазах — тревога и недоверие к чужеземцу.

— Проводи лекаря к Премиславе, — велел Владимир. Затем железной хваткой задержал Яру за локоть, когда та шагнула следом: — Ты обожди.

Алексей обернулся, в глазах мелькнуло острое беспокойство: — Се сестра моя, светлый княже. Пособляет мне при врачевании...

— У чада моего своих сенных девок вдосталь, коли подсобить нужда будет, — перебил Владимир, и в его голосе прозвучала такая непререкаемость, что воздух в гриднице, казалось, застыл. — Чужой жене незачем княжну в немощи зрить.

Алексей встретился взглядом с Ярой — та едва заметно, одними зрачками, подала знак: «Не спорь. Иди».

— Да будет по воле твоей, светлый княже, — склонил голову Хранитель, принимая неизбежное.

Мамка-нянюшка провела его через несколько холодных клетей. Переход был узким, освещённым лишь скудным светом из волоковых оконцев. Пахло сушеной полынью, живицей и ещё чем-то сладостно-тяжёлым — ладан, догадался Алексей, узнав запах византийских служб.

Наконец старуха остановилась у двери, обитой тёмной кожей с медными бляхами. Постучала тихонько, приложив ухо к дубовой доске: — Княжна? Лекарь пришёл, из Царьграда, как батюшка-князь рек.

— Войдите, — донёсся слабый голос изнутри.

Светлица оказалась небольшой, но убранной щедро. Широкое ложе под шелковым пологом было укрыто соболями и шитыми сорочками. Вдоль стен теснились резные сундуки. На полках — горшочки с притирками, а рядом Алексей сразу заприметил деревянного резного идола — маленького Перуна с суровым ликом, должного охранять покой девицы.

На широком резном ложе, укрытая мехами, лежала девочка. Даже сквозь тень болезни в ней угадывалась истинно княжеская стать. Тонкие черты, будто выточенные искусным резчиком, длинные светлые волосы, рассыпанные по подушке.

Она попыталась приподняться, но силы оставили её — откинулась обратно, дыхание сделалось прерывистым.

— Княжна Премислава, — с великим почтением прошептала нянюшка, склоняясь к девочке и поправляя соболье одеяло. — Се лекарь из Царьграда, коего князь-батюшка прислал тебе в помощь.

Девица слабо улыбнулась — и даже эта блеклая улыбка была дивно хороша: — Из самого Царьграда? — Голос её был тонок, как нить. — Далёко же ты шёл, лекарь.

— Для тебя, княжна, никакой путь не будет в тягость, — ответил Алексей, подходя к ложу. В глазах его появилась тёплая искра. — Позволишь ли испытать недуг твой?

Премислава кивнула. Алексей начал осмотр — бережный, но профессиональный. Пульс, температура, горло, дыхание, лимфатические узлы.

Пульс — частый, слабый, как трепет птичьего крылышка под пальцами. Лоб горячий, а щёки отмечены неестественным румянцем на бледном как воск лице. Горло воспалено. Приложив ухо к её хрупкой спине через тонкую ткань рубахи, Алексей услышал тревожные влажные хрипы. Узлы на шее увеличены и болезненны.

— Давно хвораешь, княжна? — спросил он мягко.

— С конца зимы, — голос девочки дрожал. — Сначала просто кашляла, потом жар начался. — Она вздохнула, и в груди булькнул влажный хрип. — Теперь всё время слабость... И есть не хочется совсем.

— Кто-то ещё болел так же? — Алексей осторожно ощупал рёбра, слишком выступающие для ребёнка её возраста.

— Нет, только я.

— Покажи платок, — попросил он.

Премислава смущённо протянула кусочек льняной ткани с вышивкой. Алексей внимательно его осмотрел: следы крови. Небольшие, но отчётливые.

Картина складывалась тревожная. Длительный кашель, вечерняя лихорадка, общая слабость, потеря веса, кровохарканье... Туберкулёз лёгких — чахотка. Опасная, часто смертельная болезнь в эпоху без антибиотиков.

Но была и надежда. Судя по состоянию, болезнь находилась на ранней стадии. С правильным лечением, покоем, питанием шанс был. И немалый.

— Хворь твоя серьёзна, не стану скрывать, — сказал Алексей, возвращая платок.

— Скажи правду, лекарь, — девочка смотрела на него не по-детски проницательным взглядом. — Я умираю?

Вопрос был прямым, без детской наивности или истерики. Алексей присел на край ложа: — Нет, княжна. Хворь твоя тяжкая, но излечимая. В Царьграде я видел подобное, знаю, как помочь.

Он бережно извлёк из кожаной сумы свои сокровища — тщательно перевязанные льняными нитями пакетики с травами, каждый помечен особым знаком, понятным лишь ему одному. Между ними темнели маленькие глиняные емкости с настойками, закупоренные восковыми пробками. Движения его были неторопливы и точны, как у ювелира, работающего с драгоценными камнями. Он аккуратно расставил свои снадобья на низком дубовом столике подле княжеского ложа, мысленно повторяя свойства каждого из них. Свет от лучины, потрескивающей в углу, отбрасывая причудливые тени на стену, а комнату постепенно наполнял сложный аромат трав и кореньев — терпкий, чуть горьковатый, с едва уловимыми нотами мёда и цветочного нектара.

— Я приготовлю снадобья, которые помогут тебе. Но лечение будет долгим — много седмиц. Нужно строго следовать моим указаниям. — Он заглянул в её глаза. — Сможешь?

— Смогу, — Премислава кивнула с неожиданной для её возраста решимостью. — Я жить хочу. Очень.

Алексей улыбнулся: — Это главное лекарство.

Он попросил принести кипятка, мёд, чистые ткани. Пока нянюшка суетилась, выполняя его распоряжения, начал готовить препараты.

Первое снадобье — отвар на основе ромашки, шалфея, мать-и-мачехи, куда он незаметно добавил щепотку порошка из будущего, высокоэффективного при бактериальных лёгочных инфекциях. Второе — сильная спиртовая настойка прополиса. Современная медицина подтверждала: эти вытяжки действительно подавляют палочку Коха на ранних этапах. Третье — витаминный удар: убойная доза иммуностимуляторов под видом сиропа из шиповника.

— Этот отвар пить трижды в день, перед трапезой, — инструктировал он нянюшку. — Эту настойку — по десять капель утром и ввечеру. А сладкий напиток — понемногу, но часто. И ещё одно: княжна должна больше бывать на воздухе. Как погода ясная — выносите её в сад, на солнце.

— Но волхвы велели в тепле держать, в палатах... — начала нянюшка неуверенно, с тревогой глядя на Алексея.

— Волхвы многое говорят, — перебил он мягко, но твёрдо. — Я учился у лучших греческих врачевателей. Поверь мне, солнце и чистый воздух — первые губители этой хвори.

Нянюшка поколебалась, но кивнула, соглашаясь.

Премислава посмотрела на Алексея с робкой надеждой: — Ты правда веришь, что я поправлюсь?

— Верю. Если не сдашься. Княжеская кровь в тебе — она сильная.

— Не сдамся. Обещаю, — слабая улыбка озарила её бледное личико.

Алексей дал ей первую дозу лекарств, проследив, чтобы девочка выпила горький отвар до дна, несмотря на гримасу отвращения. Потом ещё раз подробно проинструктировал нянюшку, пообещал прийти завтра и вышел.

В гриднице его ждал князь Владимир. Он мерил комнату тяжёлыми шагами, руки сцеплены за спиной, лицо мрачнее тучи. Увидев Алексея, замер: — Ну? — Один вопрос, но в нём читалось всё: надежда, страх, и требование правды.

Алексей выбирал слова осторожно, понимая их вес:

— Княжна больна тяжко, светлый княже. Но не к смерти, коли врачевание начнется немедля, — Алексей выдержал тяжёлый взгляд Владимира. — У неё хворь грудная, что в Царьграде «чахоткой» именуют.

Владимир вздрогнул, лицо его потемнело, словно грозовая туча: — Чахотка? Но от неё иссыхают и в сыру землю ложатся...

— Исходят жизнью те, кому помощи нет или кто за порогом спасения упущен, — твёрдо прервал его Алексей. — Я узрел недуг в самом зачатье. Есть верные снадобья, есть хитрость греческая. Встанет княжна на ноги, даю слово своё!

— Колико сроку? — Владимир шагнул вплотную, нависнув над ним своей медвежьей мощью. — Сколько целить придётся?

— Долго, — не дрогнув, ответил Алексей. — Много седмиц, а то и месяцев. Мне надобно быть здесь на каждой заре — зрить, как недуг в теле мечется, готовить свежее зелье.

Князь веско кивнул и обернулся к тысяцкому Путяте: — Отведи лекарю и сестре его покой в детинце. Дабы под рукой были.

— Исполню, светлый княже, — склонил голову тысяцкий.

Путята проводил их к небольшому добротному срубу неподалеку от терема. В доме была русская печь, прочная мебель и стол, уставленный глиняными горшочками и пучками трав.

— Здесь жил Никифор, прежний лекарь, — пояснил Путята, оглядывая помещение хозяйским взглядом. — Теперь дом твой, пока князю служить будешь.

Он задержался у двери, обернулся. Лицо серьёзное, взгляд тяжёлый, пронизывающий:

— Слушай, лекарь. Премислава — любимица князя. Если с ней что случится... — он не закончил, но продолжение и так было ясно.

— Понимаю, — кивнул Алексей. — Сделаю всё возможное и невозможное.

— Вот и ладно, — Путята удовлетворённо кивнул и вышел, прикрыв за собой тяжёлую дверь.

Яра немедленно принялась осматривать дом — проверяла стены на наличие щелей, заглядывала под мебель, простукивала пол. Профессиональная осторожность Хранителя.

Наконец, удовлетворённая осмотром, она присела на лавку:

— Чисто. Никаких подслушивающих щелей, тайников или потайных ходов. — Она оглядела комнату с лёгкой улыбкой. — Неплохое жильё. Близко к власти, но не настолько, чтобы быть под постоянным присмотром.

Алексей подошёл к столу с медицинскими принадлежностями прежнего лекаря. Осмотрел глиняные горшочки с засохшим содержимым, понюхал пучки трав, проверил инструменты. Некоторые вещи были весьма приличного качества — острые ножи для вскрытия нарывов, костяные иглы для зашивания ран, медные зажимы для остановки кровотечений. Видно было, что Никифор был опытным мастером.

— Что скажешь о княжне? — спросила Яра, наблюдая за его действиями. — Правда туберкулёз?

— Без сомнений, — Алексей кивнул, опускаясь на скамью напротив. — Классическая симптоматика ранней стадии. — Он потёр переносицу, ощущая накопившуюся усталость. — С моими средствами из Хранилища и правильным уходом у неё хороший шанс. Семьдесят процентов, а может, и все восемьдесят.

— А если не вылечишь? — В голосе Яры прозвучала тревога.

Алексей помрачнел:

— Тогда у нас серьёзные проблемы. Владимир не из тех, кто прощает неудачи. Особенно когда речь идёт о его любимой дочери.

Яра кивнула, её лицо стало суровым:

— Тогда приложим все силы, чтобы не допустить неудачи. — Она достала из складок одежды небольшой амулет-коммуникатор и активировала его. — Амир? Ты слышишь?

Тихий, слегка искажённый голос наполнил комнату:

— Слышу. Как внедрение? — тихо отозвался куратор.

— Успешно. Алексей лечит дочь князя, мы в детинце.

— Диагноз? — В голосе Амира звучало любопытство.

— Туберкулёз лёгких, ранняя стадия, — ответил Алексей, наклоняясь к устройству. — С нашими средствами справлюсь, но потребуется время.

— А что с Вельтом?

Алексей наклонился к устройству: — Встретились вчера на пиру. Он явно подозревает, кто мы такие. Намекал довольно прозрачно.

— Это скверно, — прошипел Амир. — Если он вас срисовал, ждите превентивных ударов. Будьте предельно осторожны с технологиями. У нас плохие новости: «Новый путь» активизировался. Пять операций одновременно в разных эпохах. Это беспрецедентно. Они готовят тотальный хроно-сдвиг.

— Насколько важен наш киевский узел? — спросил Алексей.

— Критически важен. Изменение религиозного выбора Руси запустит эффект домино. Крестовые походы пойдут по иному пути, Реформация смажется... Мы потеряем мир, который знаем. Продолжайте работу. Лечите княжну, втирайтесь в доверие к Владимиру и следите за Вельтом. Конец связи.

Коммуникатор отключился, издав тихий звук. Яра аккуратно спрятала амулет, повернулась к Алексею:

— Устал? День выдался напряжённый.

— Вымотался до предела, — признался он, откидываясь на стену. — Но спать не хочется. Слишком много впечатлений, адреналин ещё бурлит в крови.

— В первые дни в прошлом всегда так, — Яра встала и подошла к окну, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. — Мозг перегружен информацией, нервы натянуты как тетива. — Она повернулась, и в полумраке её лицо казалось особенно красивым. — Пройдёт через несколько суток. Привыкнешь.

Алексей поднялся, подошёл к ней, встал рядом. За окном темнел ночной Киев — редкие огоньки в окнах, смутные силуэты построек, яркие звёзды над головой. Тихо, почти умиротворяющее. Трудно было поверить, что через несколько лет здесь произойдут события, изменившие судьбу миллионов людей на столетия вперёд.

— Яра, — начал он тихо, — а как ты стала Хранителем? Ты ведь родилась здесь, в этом времени...

Она долго молчала, глядя в темноту за окном. Потом вздохнула, и в этом вздохе слышалась застарелая боль:

— Это долгая история, Леша. — Она обхватила себя руками, будто защищаясь от невидимого холода. — Расскажу... может быть. Но не сейчас. — Яра повернулась к нему, и в её глазах мелькнула странная смесь решимости и уязвимости. — Сейчас нам нужно отдохнуть. Завтра важный день.

Алексей не стал настаивать, понимая, что затронул болезненную тему. Кивнул и пошёл к своему ложу, расстилая принесённые слугами меха и ткани.

Засыпал он долго, ворочаясь на непривычно жёсткой постели. В голове кружились образы прошедшего дня: властный взгляд князя Владимира, бледное личико Премиславы с её отчаянным желанием жить, холодные глаза волхва Велемира, в которых читался вызов.

«Что он замышляет?» — думал Алексей, глядя в потолок. — «Какой у него план? И как мне противостоять человеку, у которого в запасе технологии будущего и, возможно, десятилетия опыта?»

Ответов не было. Только вопросы и тревожное предчувствие, что самое трудное — впереди.

Следующие дни установили определённую рутину, почти успокаивающую своей предсказуемостью.

Каждое утро с первыми лучами солнца Алексей приходил к княжне Премиславе. Тщательно проверял её состояние — пульс, температуру, дыхание. Готовил свежие лекарства, корректировал указания по уходу в зависимости от прогресса. Разговаривал с девочкой — отвлекая от мыслей о болезни, рассказывая о далёком Царьграде, о диковинных странах и народах, о том огромном мире, что лежит за пределами Киева.

Премислава заметно оживала под его заботой. Не только физически, но и духовно. В её больших серых глазах постепенно появлялся огонёк интереса к жизни, к миру, к знаниям.

Однажды, когда Алексей закончил утренний осмотр и собирался уходить, княжна остановила его тихим голосом:

— Лекарь, погоди немного.

Он вернулся к ложу, на котором она теперь уже полусидела, подпёртая подушками:

— Что-то беспокоит, княжна?

— Нет, мне гораздо лучше, — улыбнулась она, и Алексей с удовлетворением отметил, что щёки её порозовели — добрый знак. — Хотела спросить... — Она помедлила, собираясь с мыслями. — Ты в Царьграде жил, видел их храмы и обряды. — В глазах её зажглось любопытство. — Какова она, вера греческая?

Алексей замер на мгновение, понимая важность момента. Премислава была любимой дочерью князя. Её мнение, пусть она ещё ребёнок, могло влиять на решения отца.

— Вера греческая прекрасна, — осторожно начал он. — Храмы их подобны облакам, а свет, льющийся через купол, заставляет забыть о земном.

Глаза Премиславы расширились от восторга:

— А правда ли, что у них есть иконы — изображения бога и святых? — спросила она, подавшись вперёд.

— Истинная правда, — кивнул Алексей. — Иконы — это словно окна в мир духовный. Через них верующие обращаются к Богу и святым, просят их о помощи и заступничестве.

Премислава задумчиво кивнула:

— А правда, что если принять их веру, придётся жить в печали? — сдвинула брови княжна. — Волхв Велемир говорит, будто греки радости земные презирают.

«Вот оно, влияние Вельта», — подумал Алексей, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Он очень осторожно подобрал слова:

— Это не так, княжна. Христиане празднуют, любят и созидают. Просто они верят, что милосердие важнее жестокости, а любовь к людям — выше злата.

— А многоженство? — вдруг спросила девочка. В её детском голосе зазвучала совсем взрослая боль. — У батюшки много жён. Что будет со мной, когда он выберет одну? Ведь моя матушка... я по ней так скучаю.

Алексей вспомнил жуткую историю гордой полочанки Рогнеды, отвергнувшей Владимира, изнасилованной им на глазах у…её обречённой семьи. Он вспомнил, как восемь лет назад Рогнеда попыталась заколоть спящего мужа кинжалом, и как её малолетний сын Изяслав с тяжелым мечом в дрожащих руках встал между разъяренным отцом и матерью. Владимир тогда не поднял руку на дитя, пощадил жену, но сослал её прочь. А эта юная княжна осталась в Киеве — несчастный, одинокий ребёнок, разлученный с матерью по воле отцовского гнева.

— По христианским законам у мужа может быть лишь одна венчанная жена, — начал лекарь осторожно. — Когда князь примет новую веру, ему придется отпустить остальных супруг. Но это не означает сиротства для их чад. — Он посмотрел прямо в глаза княжны. — В христианстве все дети законны и имеют равное право на отцовскую любовь и покровительство. Императоры в Царьграде всегда заботились о своих детях.

— Значит, я останусь княжной, даже если батюшка выберет не мою матушку? — спросила она с затаенной надеждой.

— Да, — уверенно кивнул Алексей. — Ты всегда будешь дочерью великого князя.

— Благодарю за честный ответ, — Премислава кивнула с неожиданной для её возраста серьёзностью. — Мне нужно многое обдумать.

Алексей бережно коснулся её руки:

— Теперь отдыхай. Береги силы.

Вечером того же дня, когда Алексей отчитывался перед князем о здоровье дочери, Владимир неожиданно сменил тему.

Они сидели в небольшой трапезной, освещённой лишь огнём в очаге. Князь лично налил две кованые чаши медовухи — одну протянул Алексею, другую взял себе. Жест был неформальным, почти дружеским.

— Пей, лекарь. За здоровье дочери моей, — голос князя звучал глуше обычного.

Медовуха была густой, хмельной и разливалась по телу пряным теплом.

Владимир тяжело опустился на лавку и жестом велел Алексею сесть напротив. Челядь была деликатно удалена.

— Ты жил в Царьграде, — начал правитель, разглядывая блики пламени на гранях чаши. — Видел их храмы, их обряды. — Его взгляд стал острым, изучающим. — Что думаешь о греческой вере?

Алексей почувствовал, как напряглись мышцы спины. Это был ключевой момент — прямой вопрос от князя о вере, шанс повлиять на его решение. Но и риск: одно неверное слово могло разрушить хрупкое доверие.

— Вера ромейская воистину прекрасна, великий князь, — начал он, взвешивая каждый слог. — Их храмы подобны небесным чертогам. Но главное не во внешнем блеске, а в сути. Христианство учит милосердию, прощению и любви к ближнему. Оно не разъединяет племена разными идолами, а объединяет людей вокруг единого стержня, создавая надежную опору для сильной державы.

Владимир слушал молча, не перебивая. Лицо его оставалось непроницаемым — опытный правитель, умеющий скрывать свои мысли.

— А что скажешь о других верах? — спросил он, подливая мёд. — Знаком ли ты с латинским законом, с басурманским, с иудейским?

— Отчасти, — Алексей отпил немного, выигрывая время для обдуманного ответа. — Каждая вера имеет свои достоинства. Но выбор бога — это не только молитва. Это государственная скрепа. Он определяет, с какими империями ты будешь делить хлеб, а с какими — точить мечи.

— Золотые слова, — одобрительно пророкотал Владимир. — Потому и решил я не рубить с плеча. Выслушаю послов разных вер. А потом... — он устремил тяжелый взгляд на огонь, — потом пошлю своих верных людей в разные земли. Пусть своими очами узрят, как люди чужим богам служат, как земли те процветают. И лишь тогда решу.

— Мудро рядишь, светлый княже, — одобрительно склонил голову Алексей.

Князь вдруг подался вперёд:

— Скажи, лекарь... а не хотел бы ты отправиться с моими мужами? В тот же Царьград? Ты разумеешь их язык, знаешь повадки лукавых греков. Мог бы помочь моим людям увидеть то, что от чужаков обычно прячут за красивыми коврами.

Алексей едва не поперхнулся воздухом. Всё складывалось невероятно, пугающе идеально. Из зрителя он прямо сейчас превращался в соавтора летописи.

— Это... великая честь для меня, господин, — произнёс он, гася волнение. — Но что будет с княжной Премиславой?

Владимир отмахнулся широкой ладонью:

— Посольство не завтра отчаливает. Месяц пройдет, пока ладьи снарядим да людей подберем. К тому времени девица, чаю, уже окрепнет. А если нет — сестра твоя сможет продолжить лечение по твоим наказам. Справится?

— Без сомнения. В таком случае — я твой слуга в этом походе, князь.

— Вот и добро, — Владимир тяжело поднялся, направляясь к выходу, но у двери обернулся: — И ещё лекарь. Сбереги мою дочь. Она мне дороже гривен арабских.

Когда Алексей вернулся в полутёмный сруб и пересказал новости Яре, та пришла в профессиональный восторг.

— Это джекпот! — воскликнула она, нервно расхаживая по горнице. — Ты в составе Посольства вер! Ты сможешь направлять их восприятие, фильтровать то, что они увидят! Если верить Повести временных лет, именно отчет о красоте Софии Константинопольской стал для Владимира решающим.

— А что делать с Вельтом? — остудил её пыл Алексей. — Что, если он тоже вклинится в посольство?

Яра остановилась, покусывая губу:

— Вряд ли. Он позиционирует себя как языческий волхв, ему не по чину плыть на поклон к чужим алтарям. Скорее всего... — она прищурилась, просчитывая варианты, — он попытается повлиять на состав посольства. Внедрит своих людей. Или найдёт способ дискредитировать результаты после возвращения.

— Каким образом?

— Смотри, — Яра присела на лавку, перечисляя пункты с пугающей четкостью: — Вельт, постарается устроить провокацию в самом Царьграде, чтобы греки оскорбили киевлян. Подменит кого-то из греческих послов своим агентом. Или ударит здесь, в Киеве, дискредитируя христиан сразу после вашего возвращения...

— Весёлые перспективы, — мрачно усмехнулся Алексей.

— Потому и нужно быть готовыми ко всему, — твёрдо заключила Яра. — Но пока — продолжаем работу по плану. Ты лечи княжну и укрепляй доверие князя. А я буду налаживать связи среди женской половины двора, собирать информацию, противодействовать влиянию Вельта.

Прошла неделя. Премислава заметно окрепла — кашель почти исчез, щёки порозовели здоровым румянцем, она уже могла вставать и недолго прогуливаться по комнате с поддержкой нянюшки. Владимир был доволен очевидным прогрессом, и его доверие к Алексею росло с каждым днём.

Яра тем временем укрепляла позиции среди женской половины княжеского двора. Под видом помощницы лекаря она готовила лекарства, а в свободное время беседовала со служанками, нянюшками, жёнами бояр. Собирала информацию, искусно распространяла положительные сведения о христианстве, развеивала страхи и сомнения, посеянные волхвом.

— Он очень хорош, — признала она однажды вечером, когда они обсуждали свои успехи. — Действует тонко, бьёт по эмоциям и страхам. Говорит полуправду, которую трудно опровергнуть, не выглядя предвзятым.

— Приведи пример, — попросил Алексей, подкладывая поленья в очаг.

Яра нахмурилась, припоминая дневную встречу:

— Сегодня вела беседу с одной из жен боярина Вышаты. Женщина умная, по меркам времени даже образованная. Но полна страхов относительно христианства. — Она раздражённо взмахнула рукой. — Велемир ей наговорил, что придётся отказаться от украшений — мол, гордыня бесовская. Что древние праздники запретят, как языческие и нечистые, и даже песни петь будет нельзя — только церковные псалмы...

— И что ты ей ответила?

— Правду, — пожала плечами Яра. — Что христианство не запрещает красоту, радость, песни. Запрещает лишь излишества, вредящие душе. Что праздники не уничтожат, а преобразят — дадут им новый, христианский смысл. Что женщина в православии почитается и уважается. — Она вздохнула, покачав головой. — Она слушала, но я видела — сомнения остались. Волхв посеял их слишком глубоко.

Алексей потёр лицо руками, чувствуя усталость. Борьба оказалась сложнее, чем он предполагал. Не грубая сила, а тонкая работа с сознанием, изматывающее противостояние за умы и сердца.

— Продолжай, — сказал он, глядя на пляшущее в очаге пламя. — Каждая женщина, в чьём сердце ты развеяла сомнения — это маленькая победа. А из множества малых побед складывается большая.

— Мудро сказано, — улыбнулась Яра, и в её улыбке мелькнуло что-то дружеское. — Ты начинаешь мыслить как настоящий Хранитель.

На десятый день их пребывания в детинце случилась беда.

Алексей как раз находился у Премиславы — девочка уже свободно ходила по горнице и даже гуляла в саду, — когда в двери вломился бледный дружинник:

— Лекарь! Великий князь кличет! Бегом!

Алексей почувствовал, как сердце споткнулось и на мгновение кануло в пустоту, чтобы тут же пуститься в неистовый, рваный бег:

— Что стряслось?!

— Княжич Святополк с коня рухнул на охоте! Разнесся весь! Спеши!

Алексей схватил лекарскую суму, бросился следом. Яра, услышав шум, выбежала из соседней комнаты и присоединилась к ним на бегу.

В большой гриднице терема стоял гвалт. Метались перепуганные слуги с медью тазов, толпились суровые бояре. На широком столе посреди комнаты лежал восьмилетний отрок — бледный как мел, с залитым свежей кровью лицом и неестественно вывернутой правой рукой.

Владимир выглядел как грозовая туча: бледный, с побелевшими костяшками пальцев, вцепившихся в рукоять меча.

А над раненым княжичем склонился Велемир.

Волхв водил раскрытыми ладонями над переломанным тельцем мальчика. Его глаза были закрыты. Алексей, натренированный Хранилищем, мгновенно уловил странное, высокочастотное мерцание вокруг его рук.

«Он использует активные технологии! Портативный регенератор тканей или сканер!» — понял Алексей, холодея.

— Лекарь пришёл! — крикнул тысяцкий Путята.

— Наконец-то! — Владимир буквально рванулся к Алексею, схватив его за плечо железной хваткой. — Сын мой разбился! Голову пробил, кость наружу торчит... — В голосе князя звучала плохо скрываемая паника. — Помоги!

Велемир медленно выпрямился, открыв глаза. Взгляд его встретился с взглядом Алексея, и в нём читался явный вызов, если не насмешка.

— Я уже начал обряд исцеления, великий князь, — произнёс он спокойно, с уверенностью опытного целителя. — Боги наши помогают сыну твоему, слышат моё обращение.

— Пусть и лекарь своё умение явит, — рыкнул Владимир, и рука его, сжимавшая эфес меча, чуть дрогнула от нетерпения. — Коль двое за жизнь чада биться станут — вернее дело будет!

Волхв отступил в сторону, но взгляда не отвёл. Алексей чувствовал его на своём затылке — тяжёлый, оценивающий, ожидающий малейшей ошибки.

Он подошёл к столу и начал осмотр. Ребенок был без сознания, дыхание неровное, пульс слабый, но ощутимый. На голове — глубокая рана, откуда всё ещё сочилась тёмная кровь. Правая рука вывернута под неестественным углом — открытый перелом, осколок кости виднелся сквозь разорванную плоть. Грудь... Алексей осторожно ощупал рёбра — целы, хотя сильно ушиблены.

— Мне нужно промыть и зашить рану на голове, — сказал он, не отрываясь от осмотра. — Затем заняться рукой. Потребуется время и помощь — кто-то должен крепко держать его, когда буду вправлять кость.

— Всё, что потребуется, — коротко кивнул Владимир, отступая на шаг. — Только помоги.

Алексей немедленно взялся за работу. Сперва — рана на голове. Тщательно промыл её отваром трав с антисептическими свойствами. Осмотрел повреждение — глубокое, до самой кости, но череп, к счастью, оставался цел. Повезло.

Зашивал тонкой иглой из своего набора — шёлковая нить, прочная и эластичная. Стежки выходили ровные, аккуратные. Алексей работал быстро, но без суеты — руки не дрожали, движения были точными и уверенными.

Всё это время Велемир стоял рядом, наблюдая за каждым движением. Алексей ощущал его присутствие, но не позволял себе отвлекаться. Сейчас жизнь пациента была важнее любого соперничества.

Зашив рану на голове, он перешёл к руке. Открытый перелом предплечья выглядел пугающе — белая кость торчала сквозь разорванную плоть, окружающие ткани опухли и посинели.

— Держите отрока крепко. Сейчас он очнется от боли, — предупредил Алексей побледневших гридней.

Он нащупал края обломков кости. Резкий вдох — и жесткий, выверенный рывок.

Во влажном хрусте кости потонул дикий детский крик: Святополк выгнулся дугой и снова обмяк. Но кость встала на место идеально. Алексей быстро обработал разрыв, наложил тугие лубки и забинтовал.

— Жить будет. Мозги не задеты, — выдохнул Хранитель, вытирая окровавленные руки чистой ветошью. — Кость срастется. Главное теперь — не допустить горячки от гнилой крови.

Владимир шумно выдохнул, напряжение покинуло его огромную фигуру.

— Ты останешься подле него на ночь, лекарь. Глаз не сомкнешь, — приказал он смягчившимся тоном.

— Конечно, светлый княже, — немедленно согласился Алексей. — Только позволь послать за некоторыми травами, что остались дома.

Владимир кивнул и отдал распоряжение. Слуга побежал выполнять поручение.

Когда в палате остались только Алексей, раненый Святополк и несколько притихших слуг, к нему неожиданно подошёл Велемир.

— Хорошая работа, лекарь, — произнёс он, и в голосе его прозвучало... уважение? — Быстро, чисто, уверенно. — Велемир оценивающе осмотрел наложенную повязку. — Где ты научился так обрабатывать раны? — Он сделал паузу, взгляд его стал острым и пронизывающим. — Не в Царьграде, полагаю?

— Почему ты так думаешь, волхв? — спокойно ответил Алексей, продолжая наблюдать за пульсом пациента.

— Твои методы... необычны, — Велемир наклонился, внимательно изучая наложенную повязку. — Слишком... для нашего времени.

Последнее слово он произнёс тише, почти шёпотом. Недвусмысленный намёк на то, что он знает о происхождении Алексея из будущего.

Алексей прямо встретил его взгляд:

— Я учился у лучших мастеров. В разных землях, не только в Царьграде.

— Разумеется, — кивнул Велемир с едва заметной усмешкой. — В разных землях. И, может быть, в разных... временах?

Прямой вопрос, почти открытое признание. Алексей почувствовал, как сжались челюсти:

— Не понимаю, о чём ты говоришь, волхв.

— Думаю, понимаешь, — Велемир выпрямился, и его тень накрыла Алексея. — Мы с тобой плывем в одной лодке, вот только гребем к разным берегам.

С этими словами он развернулся и вышел из палаты, оставив Алексея наедине с тревожными мыслями.

«Вельт знает. Определённо знает, кто мы такие. И открыто бросает вызов».

Игра становилась всё опаснее.

## ГЛАВА 6. Испытание вер


Алексей не отходил от ложа Святополка ни на шаг, измеряя пульс и проверяя дыхание. Когда жар переходил в лихорадку, он менял влажные полотенца и поил стонущего в бреду отрока целебными отварами.

Около полуночи тяжко скрипнула кованая дверь — на пороге появилась Яра с сумой снадобий. Она бесшумно скользнула в сумрак горницы, передала Алексею принесённые зелья и устроилась в углу на низкой скамье. Не проронив ни слова, девушка наблюдала за точными движениями лекаря, лишь изредка подавая то чистую ветошь, то свежую воду.

— Он выживет? — тихо спросила она, разглядывая бескровное лицо княжича.

— Должен, — Алексей устало протёр воспаленные глаза. — Череп цел, это главное. Кость я собрал ровно. Первые сутки — точка невозврата. Либо его организм вытянет, либо...

Либо восьмилетний княжич умрёт, а вместе с ним умрёт и доверие Владимира. И тогда нить истории лопнет прямо у них в руках.

К утру кризис миновал. Жар отступил, уступив место испарине, дыхание выровнялось, пульс стал наполненным. Святополк приоткрыл глаза — поначалу мутные, плавающие, но постепенно сфокусировавшиеся на склонившемся лице Алексея.

— Где... где я? — прохрипел мальчик, пытаясь приподняться.

— Лежи тихо, — мягко, но властно произнёс лекарь, придерживая его за здоровое плечо. — Ты сорвался с коня. Разбился. Но главное — ты живой.

— Болит... — детское лицо исказила гримаса. — Голова... и рука...

— Будет болеть, никуда не денешься, — кивнул Алексей. — Но всё срастется. Главное правило, княжич: рукой не шевелить. Совсем. Кости нужно много дней покоя.

Святополк послушно сомкнул веки. Алексей влил ему в рот болетоляющую настойку, и ребенок провалился в сон — теперь уже ровный, целительный, а не горячечное беспамятство.

Владимир появился с первыми лучами солнца. Выглядел он осунувшимся; под глазами залегли глубокие тени — правитель огромной земли тоже не сомкнул глаз, терзаясь за сына. Князь молча подошел к лавке, долго всматриваясь в перевязанную голову и зажатую в лубки руку мальчика.

Затем повернулся к Алексею с немым вопросом.

— Жить будет, светлый княже, — произнёс Алексей с железобетонной уверенностью, которой ему так не хватало ещё вчера. — Жар ушёл, скверна в кровь не попала. Кость сведена верно.

Он выпрямился, встречая испытующий княжеский взгляд.

— Если боги не пошлют новых бед, дней через пять отрок встанет на ноги. С рукой дольше — кость не плоть, срастается неспешно. Седмицы три-четыре пройдет, прежде чем он снова лук натянет. Советую не торопить его, иначе навсегда рука слабой останется.

Владимир долго молчал, слушая мерное дыхание сына. Затем опустил свою тяжеловесную ладонь на плечо лекаря:

— Добро служишь, человек, — в низком голосе звучало неподдельное уважение. — Сперва дочь спас, теперь сына... — Он пристально вгляделся в глаза Алексея. — Знать, сами небеса тебя в Киев привели в нужный час. Твои боги. Или твой Бог, как греки бают... единый.

Вопрос провисел в утреннем воздухе, словно натянутая струна.

— Не мне судить о замыслах вышних, великий князь. Я лишь скромный лекарь.

— Ну-ну, скромный, — усмехнулся в усы Владимир. — Ступай домой, выспись. Пришлю девок сидеть при Святополке. А к вечерней зорьке жду тебя в великой гриднице. Будем думу думать о посольствах кровей чужеземных — кого слушать, кого прогнать.

Приглашение на малую княжескую думу! Знак колоссального доверия. Алексей почтительно поклонился:

— Сочту за великую честь, государь.

К обеду, добравшись до своего сруба, Алексей просто рухнул на застеленную медвежьей шкурой лавку. Тело было свинцовым.

— Разбуди... часа через три, — успел пробормотать он Яре, проваливаясь в глухую, черную пустоту без сновидений.

— Спи, — мягко улыбнулась Ярослава. — До вечера времени достаточно. А я пока разведаю, что это за совет и кого на него приглашают.

Разбудила его прохладная влажная ткань, опустившаяся на лоб.

— Алексей. Пора. До совета час, — голос напарницы был собранным и деловым.

Он поднялся с трудом. Тело казалось ватным, голова тяжёлой. Умылся ледяной водой из бадьи, несколько раз окунув лицо, чтобы прогнать остатки сонливости. Переоделся в чистую одежду, которую приготовила Яра.

— Что удалось узнать? — спросил он, застёгивая пояс.

— Совет обещает быть историческим в прямом смысле слова, — быстро говорила Яра, протягивая ему кожаный пояс с серебряной пряжкой. — Владимир будет слушать послов вер. Там же определят, кого и куда пошлют для «испытания». Ты должен оказаться в списке тех, кто поплывет в Царьград. Это критически важно для миссии.

— А Велемир? Он тоже будет на совете?

— По моим сведениям — да, — Яра нахмурилась. — Как один из влиятельных волхвов, чьё мнение князь уважает. Будь готов к бою.

Они вышли на улицу, когда вечернее солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо над Киевом в багряные тона. В детинце собирались приглашённые на совет — бояре в тяжелых охабнях, расшитых жемчугом, с массивными золотыми гривнами на шеях, старшие дружинники с мечами у пояса, влиятельные купцы в дорогих свитах и суровые волхвы в беленых рубахах, расшитых знаками Рода.

У входа, где ныне держали совет, застыла стража — четверо гридней в чешуйчатых доспехах, преградивших путь скрещенными сулицами. Они внимательно озирали каждого входящего, выискивая за пазухами скрытую сталь. Увидев Алексея, один из стражников — тот самый, которому лекарь унял зубную муку, — коротко кивнул с нежданным почтением и отвел древко в сторону:

— Проходи.

Гридница была обширной, с тяжелым сводчатым потолком, подпираемым резными столбами. В середине высился длинный стол из мореного дуба, а вдоль него — массивные лавки. Во главе стола возвышалось княжеское место — резное кресло с высокой спинкой, украшенное хитрой резой с изображением птиц и зверей. Стены были укрыты щитами, шкурами лесного зверья и стягами с вышитым на них княжеским знаком — трезубом.

Узкие окна-бойницы сейчас были открыты, впуская вечерний воздух и последние лучи заходящего солнца, окрашивавшие помещение в красно-золотые тона.

Когда Алексей вошёл, большинство мест уже было занято. Он узнал некоторых присутствующих: Добрыня, дядя князя и его верный воевода, сидел по правую руку от пустовавшего пока княжеского места. Тысяцкий Путята расположился слева. Дальше разместились бояре, чьих имён Алексей ещё не знал, богатые купцы, в том числе знакомый уже — старый Микула, седобородый и проницательный.

В стороне, обособленной группой, держались седобородые волхвы. Велемир выделялся среди них. Он не суетился, не перешептывался, а сидел с царственной осанкой, излучая спокойствие хищника, уверенного в исходе охоты.

Алексею указали место неподалеку от старшей дружины — статус доверенного лица, но пока без права сидеть рядом с кровной родней.

Гул мгновенно оборвался, когда тяжелые двери распахнулись. Владимир вошел чеканным шагом. Опустился в кресло, окинул зал тяжелым, выжидательным взором.

Воцарилась тишина — напряжённая, ожидающая.

Наконец Владимир заговорил. Голос его, привыкший отдавать приказы в бою, без труда заполнил всё пространство гридницы:

— Созвал я вас, мужи и братья, поведать думу тяжкую, — голос князя, привыкший перекрывать лязг битвы, легко заполнил гридницу. — Много лет правлю я Русью. Рубил врагов, ставил грады. Но время пришло укреплять не только стены древесные, но и стены невидимые, что дух народа держат.

В гриднице воцарилась звенящая тишина. Кто-то нервно кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу, но никто не посмел прервать князя.

— Отцы и деды наши поклонялись богам — Перуну, Хорсу, Даждьбогу, Стрибогу, Семарглу, Мокоши, — продолжил Владимир, перечисляя языческий пантеон. — Им и мы требы приносим, их чтим. Но... — он сделал паузу, оглядывая притихшую гридницу, — народы окрест нас приняли иные законы. Греки и болгары поклоняются Христу по уставу цареградскому. Немцы и ляхи — тому же Христу, но по уставу римскому. Хазары приняли закон жидовский. А булгары волжские — закон магометов.

Он поднялся и начал ходить вдоль стола — размеренно, тяжело, сцепив руки за спиной:

— И вот помышляю я: не пора ли и нам принять единый закон? Такой, что скуёт роды наши разрозненные в единую силу? Что поможет устроить землю нашу крепко, как у ромеев или немцев? — Он замер, обернувшись к притихшим мужам: — Хочу выслушать послов от разных стран, допытаться, в чём суть их учений, какие правды они устанавливают, какие службы справляют. И тогда положу ряд, какой закон лучше впору народу нашему.

По гриднице пронёсся приглушённый гул — присутствующие зашептались, обсуждая слова князя. Реакция была различной: кто-то кивал одобрительно, кто-то хмурился с недовольством, кто-то выглядел растерянным и обеспокоенным.

Владимир поднял руку, призывая к тишине. Гул стих мгновенно.

— Сегодня выслушаем послов, — провозгласил он. — Ожидают они у порога. Пусть войдет первый — муж от болгар волжских, что закон Магометов держат.

Двери распахнулись, и в гридницу вошёл представительный мужчина средних лет в богатой восточной одежде. На нём был длинный шёлковый кафтан густого зелёного цвета с золотой затейливой вышивкой, широкий пояс с серебряными бляхами и белоснежная тканая чалма.

Он склонился пред князем — глубоко, с восточной хитростью и почетом:

— Светлый княже! — Голос его был звучен и уверен, как у мужа, искушенного в книжных спорах. — Пришел я к тебе от властителя болгар волжских, что истинный закон пророка Магомета исповедуют. Пришел поведать о вере, что по лицу земли течет, ибо несет свет истины.

Он вещал красноречиво, сопровождая речь выразительными жестами. Объяснял основы ислама — веру в единого Бога-Аллаха, почитание пророка Мухаммеда как последнего посланника Божьего.

Красочно описывал рай, обещанный праведным — сады благоуханные с реками медовыми, где верные будут вкушать радости в обществе дивных гурий. При этих словах несколько дружинников оживились, переглянувшись с явным интересом.

— Но закон наш строг, о князь, — возвысил голос булгарин. — Свиное мясо есть нам заказано ибо нечисто оно. И вина пить нельзя вовсе, ибо оно разум мутит!

Владимир ухмыльнулся, и его усмешку подхватили старшие гриди. Свинина, зажаренная на вертеле, была украшением любого княжеского стола. А услышав про запрет на хмель, князь и вовсе рубанул рукой воздух:

— Руси веселие есть пити! Не можем без того быти. Ступайте с миром, чудные люди.

Следующими вошли двое в строгих тёмных одеждах латинских иноков. Старший — с длинной седой бородой, изможденным лицом аскета и умными, испытующими глазами. Младший — с выстриженным гуменцем на макушке головы и лицом, отмеченным печатью строгости и отрешённости от мирской жизни. Оба держали в руках чеканные крыжи и книги в окладах, шитых серебром.

Старший инок заговорил на славянском — с сильным акцентом, но вполне понятно:

— Светлый княже! Пришли мы к тебе от папы римского, наместника Христова, и от цесаря немецкого Оттона. — Он поклонился кратко, сухо — закон их ставил слово пастыря выше воли земных владык. — Вера наша — закон христианский, учение о Боге едином в трёх лицах: Отца, Сына и Святого Духа.

Монахи рассказывали о жизни Иисуса Христа, о его учении, о распятии и воскресении. Поведали о заповедях закона христианского, о тайнах церковных и о лествице пастырской, венчаемой папой римским.

— Церковь наша исконная, — продолжал старший, воздев крыж над головой, — от самого апостола Петра идущая, коему Христос вручил ключи от Царствия Горнего. Созидаем мы палаты каменные во славу Божию, а обители наши — приют мудрости и книжного учения.

Владимир слушал чутко, поглаживая бороду. Наконец бросил вопрос, аки камень в воду:

— А службы ваши? По какому уставу Богу кланяетесь?

— Сердце служения нашего — обедня латинская, — ответил инок. — В ней хлеб и вино истинно плотью и кровью Христовой становятся. Служим же мы на латыни — языке Рима ветхого, языке книжников и святых отцов.

— На латыни? — Владимир нахмурился, и между бровей его пролегла глубокая складка. — А на языке нашем, славянском, славить Бога можно ли?

Инок замялся, обменявшись с младшим быстрым, тревожным взглядом:

— Со временем, быть может, дозволено будет... Но устав нерушим: служба идет на латыни. Се язык священный, веками освященный.

Лицо князя потемнело.

— Идите откуда пришли, — отрезал он. — Отцы наши такого не принимали, и мы слов чужих, косноязычных, слушать не станем.

— Теперь пусть войдут мужи от хазар, что держат закон жидовский.

Вошли двое в длинных тёмных свитах, с покрытыми головами и седыми бородами. Они сотворили низкий поклон князю, и повели сказ:

— Светлый княже! Пришли мы от общин Хазарии. Вера наша — исконная из вер в Бога единого, от праотца Авраама и от пророка Моисея идущая, коему Сам Бог на горе Синай закон положил.

Они подробно вещали об истории рода своего, о завете с единым Господом, о книгах законных и о шестистах тринадцати правилах жития. Поведали о Храме Иерусалимском, разрушенном ромеями, о рассеянии евреев по земле и о крепости веры в бедах великих.

Владимир слушал, но Алексей подметил, что взор князя потух, а интерес в нем едва теплится. Когда же Владимир бросил свой вопрос, стало ясно — приговор уже готов.

— Вы о боге своем великом говорите. А земля-то ваша где? Где град ваш?

— Разгневался Бог на отцов наших, — грустно ответил старый раввин, — и рассеял нас по чужим странам за грехи наши. Но мы сохраняем закон, храним завет дедовский, ожидая пришествия Мессии, коему суждено восстановить царство Израилево.

— Так вы, Богом отверженные, других учить пришли?! — рыкнул князь. — Если бы Бог ваш вас любил, не раскидал бы по чужим уделам. Али хотите, чтобы и мою Русь по ветру пустили? Прочь!

Краем глаза Алексей видел, как еле заметно, краешком губ, улыбается Велемир. Иудеи, католики и мусульмане отсеялись исторически достоверно и быстро.

— Зовите посла от греков, — велел Владимир, усаживаясь поудобнее.

В гридницу вошёл человек средних лет в строгой чёрной рясе цареградского инока. Окладистая борода с серебряными нитями обрамляла худощавое лицо, а глубокий взор излучал спокойную мудрость и проницательность. В одной руке он бережно нес образ в драгоценном окладе, в другой — книгу, обтянутую темной кожей с искусно сработанными серебряными бляхами.

Монах отвесил низкий поклон князю и заговорил на безупречном славянском наречии, лишь едва заметная певучесть выдавала в нём ромея:

— Светлый княже Владимир! Шествовал я к тебе от благочестивых царей Василия и Константина, от святейшего патриарха Николая. — Речь его лилась плавно, с великим достоинством, но без тени гордыни. — Вера наша — греческий закон, учение о Боге едином в трёх лицах, о Христе-Искупителе и о Церкви как о теле Спасителя.

Византиец поведал о Христе, Его земном пути и заповедях, о крестной жертве и воскресении. Излагал он всё яснее и доступнее, чем латиняне — избегая богословских хитросплетений, сосредоточившись на сути и повседневном воплощении веры.

— Церковь наша блюдет апостольское предание без изъяна, — продолжал он, глядя прямо на князя. — Службы мы правим на языках народов, кои закон принимают, дабы всяк мог разуметь слово Божие. Для славян святые мужи Кирилл и Мефодий создали грамоту, перевели книги священные — Писание и уставы церковные.

Это был сильный аргумент. Алексей видел, как присутствующие оживились, зашептались с явным одобрением. Богослужение на понятном языке давала грекам несомненное преимущество перед латинскими проповедниками.

Владимир подался вперёд, уже не тая живого интереса:

— А службы ваши? Как хвалу Богу воздаёте?

— Сердце нашего стояния пред Господом — служба божественная, — ответил инок. — В ней хлеб и вино прелагаются в истинную плоть и кровь Христову. Чтим мы святые образы — лики Христа, Богородицы и заступников наших, дабы через них ум к Горнему возносился. Храмы наши — аки небо на земле, где люди вкупе с ангелами славят Творца.

Он бережно явил образ, принесённый с собой. То был Спас Вседержитель — строгий лик с пронзительным взором на фоне густого, текучего золота. Даже в сумерках гридницы икона словно источала внутренний свет, приковывая очи всякого.

По гриднице пронеслись восхищённые вздохи. Алексей видел, как дружинники и бояре привстали, вытягивая шеи, дабы узреть хитрое письмо ромеев.

— Воистину диво дивное, — признал Владимир, вглядываясь в святой лик. — Не доводилось мне прежде зрить красоты такой.

Царьградский посланник говорил ещё долго — о таинствах церковных, о монашеской жизни, о святых угодниках Божиих. Речь его была убедительной, страстной, но лишённой фанатизма. Алексей понимал — перед ним опытный проповедник, умеющий найти подход к любой аудитории.

Когда византиец завершил своё повествование, в гриднице воцарилась глубокая, размышляющая тишина. Не требовалось особой проницательности, чтобы понять — рассказ греческого инока затронул души присутствующих глубже, чем речи всех предыдущих посланников.

Владимир пожаловал инока и отпустил его с богатыми дарами. Затем обернулся к притихшей гриднице:

— Выслушали мы послов, — пророкотал он, озирая мужей. — Теперь хочу думу вашу услышать, мужи мудрые. Что помыслили об услышанном? Кому сердце и разум склоняются?

Первым поднялся Добрыня. Могучий воевода встал, обвёл присутствующих внимательным взглядом:

— Светлый княже! Всякий закон свою силу имеет, не стану прекословить. Но закон греческий краше и крепче иных впору народу нашему. — Он говорил медленно, рубя слова, как мечом: — В нём мудрость глубокая, в службах — лепота небесная, а грамота их — ключ к разуму людей малых. К тому же, у нас с ромеями узы стародавние — и в торге, и в посольствах. Принятие их веры те узы лишь скрепит вовек.

— Хм, — неопределённо крякнул кто-то из старцев.

Путята поднялся следом — тяжело, с явной неохотой. Лик его был мрачен, в очах застыла угрюмая тень:

— Не по совести мне сие, княже, — он посмотрел прямо в глаза Владимиру. — Почто менять то, чему кланялись деды и прадеды наши? Перун и иные боги пособляли нам в сечах, давали жито, хранили от лиха. Не прогневаем ли мы их, спиной оборотясь? Не падет ли кара их лютая на землю нашу?

Волхвы закивали так рьяно, что затряслись их амулеты.

И тогда встал Велемир. Все взгляды обратились к мудрому жрецу.

Он говорил мягко, вкрадчиво, проникая в самое нутро человеческих страхов:

— Прав князь — красивые сказки бают греки. И образа их золотом слепят очарованно. Но зри в корень, государь! Примешь их закон — и придется тебе перед царем ромейским спину гнуть. Они хитростью возьмут то, что мечами Святослава отбить не смогли! Заставят веселье языческое под корень вырубить, жён твоих прогнать, скорбь на народ накинуть. Наши боги — это наша кровь, наши леса. А греческий бог — чужой!

В зале угрожающе зашумели. Слова Велемира попадали точно в цель, поднимая волну первобытного консерватизма.

Алексей понял, что если он промолчит сейчас, миссия будет провалена до того, как начнется. Он вскочил на ноги.

— Дозволишь ли слово, светлый княже? — громко спросил он, перекрывая гул голосов.

Владимир удивленно сдвинул брови, но кивнул:

— Говори, лекарь. Ты мир видал.

Алексей сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Он ощущал на себе взгляды всех присутствующих — любопытные, скептические, откровенно враждебные. Особенно тяжёлым был холодный взгляд Велемира, пристальный и оценивающий.

— Я вырос в землях, где держится греческий закон, — начал Алексей, и голос его, привыкший к акустике псковских вечевых площадей, наполнился природной силой. — Зрел я, как вера сия преображает не только мужей, но и целые народы. Как созидает она крепость духа, мудрость книжную и красоту несказанную.

Алексей смолк. В гриднице повисла такая тишина, что было слышно, как трещит нагар на светильниках.

— Мудрый князь, — продолжил он, вперив взор в очи Владимира, — печется не только о сытости нынешней, но и о грядущем роде своем. Вера — это не только поклоны и требы. Это корень, на котором держится всё древо земное. — Он обвёл взглядом суровых бояр. — Закон, что принесли ромеи, дает не одну лишь лепоту службы. Он дает Правду крепкую и ключи к сокровищнице Царьграда — наследника Рима Ветхого.

Алексей вспомнил, как стоял перед псковичами, и слова его обрели чеканную твердость:

— Но паче всего... — он выделил это слово, — закон греческий не велит забывать обычай дедовский, коли он правде не противен. Ромеи позволяют славить Бога на родном языке, чтят голос народа. Воззрите на болгар или сербов — приняли они крест, но не стали греками. Остались они сами собой, сохранив речь свою и облик, но обрели силу новую и свет разума.

В повисшей тишине тяжело поднялся Добрыня:

— Лекарь дело речет! Если бы худа была вера греческая, не приняла бы её бабка твоя, князь, мудрая Ольга!

Велемир сидел неподвижно, с непроницаемым лицом. Но Алексей заметил, что руки волхва сжались в кулаки. Побелевшие костяшки пальцев выдавали его внутреннее напряжение.

«Задел за живое», — с удовлетворением отметил Алексей.

Владимир ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули чаши:

— Решено! Слова — лишь ветер. Пошлю верных людей своих в чужие земли. Пусть своими очами узрят храмы булгарские, немецкие и греческие. А как вернутся — поведают правду!

Князь обвел зал тяжелым взглядом рубленого лица.

— К ромеям, в Царьград, отправка самая важная. Поведет посольство боярин Ждан! С ним Добрыня. С ними — волхв Велемир, дабы своим жреческим оком козни углядел.

Вельт медленно склонил голову, изображая смирение.

Вдруг Владимир повернул голову к Алексею:

— И ты, лекарь, с ними пойдешь. Византию знаешь, языком их владеешь. Будешь толмачом и глазами моими потаенными.

Сердце Алексея пропустило мощный удар. Свершилось. Исторический фатум свел их с Вельтом на одной палубе.

Совет продолжался ещё долго. Обсуждались составы других посольств: к волжским булгарам, к немцам, к хазарам; сроки отправления, дары, которые следовало взять с собой, маршруты путешествий.

Алексей слушал вполуха, всё ещё переваривая новость о своём включении в посольство. Он будет в составе той самой делегации, которая, согласно летописям, сыграет решающую роль в выборе веры Владимира.

«История в моих руках. В самом буквальном смысле», — эта мысль одновременно пугала и наполняла его странным воодушевлением.

Когда совет завершился и люди начали расходиться, Велемир неожиданно подошёл к Алексею. Остановился рядом, говоря так тихо, чтобы слышали только они двое:

— Похоже, нам предстоит совместное путешествие, лекарь, — усмешка скользнула по его губам. — Интересное совпадение, не находишь?

— Воля князя, — сдержанно ответил Алексей, встречая его взгляд.

— О, воля, несомненно, — кивнул Велемир. — Только воля иногда направляется нужными словами, подходящими ситуациями... — Он наклонился ближе, и Алексей уловил странный запах, исходивший от него — смесь трав, металла и чего-то химического, не принадлежащего этому времени: — Надеюсь, путешествие будет... познавательным. Особенно для тех, кто умеет смотреть сквозь время.

С этими словами волхв развернулся и ушёл, растворившись в толпе расходящихся участников совета. Алексей проводил его взглядом, чувствуя нервную дрожь.

Это была угроза. Прямая и недвусмысленная.

Вельт ясно дал понять — их противостояние выходит на новый уровень. Не просто конкуренция при дворе, а прямое столкновение во время долгого путешествия, вдали от Киева, где меньше свидетелей и больше возможностей для... радикальных действий.

«Что ж, я готов к этому», — мрачно подумал Алексей.

Он вышел из палаты и нашёл Яру, ожидавшую во дворе. Быстро пересказал ей результаты совета.

Лицо её помрачнело:

— Вельт в составе посольства — это серьёзная проблема, — сказала она, понизив голос до шёпота. — Он будет всеми способами пытаться исказить впечатления послов, принизить красоту православного богослужения, возможно, даже организовать какие-то неприятные инциденты...

— Но и я буду там, — возразил Алексей. — Смогу противодействовать его влиянию.

— Да, но... — Яра замялась, взгляд её стал тревожным. — Будь предельно осторожен. Вельт очень опасен, особенно теперь, когда знает, кто ты. Он может попытаться избавиться от тебя во время путешествия. Несчастный случай, нападение разбойников, внезапная болезнь...

— Я буду начеку, — пообещал Алексей. — К тому же у меня есть аварийный маяк на крайний случай.

— Используй его только в абсолютно критической ситуации, — предупредила Яра. — Появление других Хранителей в прошлом создаст временную аномалию, которую будет сложно скрыть. Лучше этого избежать.

Они медленно шли по вечернему Киеву, обсуждая план действий на ближайшие недели. До отправления посольства оставалось время — месяц, а может, и больше. Нужно было использовать его максимально эффективно: укреплять позиции при дворе, собирать информацию о планах Вельта, готовиться к предстоящему путешествию.

Но главное — продолжать лечение княжны Премиславы. Это был ключ к доверию Владимира, к возможности влиять на его решения.

«Всё очень сложно, — думал Алексей. — Слишком много переменных, слишком много рисков. Но я должен справиться».

Ради истории. Ради будущего. Ради своей семьи, оставшейся там, в далёком времени, которое ещё только предстоит создать.

За окнами киевских домов зажигались огни — лучины, свечи, жировики. Ночной город готовился ко сну, не подозревая, что среди его жителей находятся двое людей из далёкого будущего, ведущие невидимую битву за его прошлое.

Последующие дни растворились в хлопотах и подготовке к дальнему путешествию. Алексей не прекращал лечить княжну Премиславу — с каждым днём румянец на её щеках становился ярче, а кашель слабее. Девочка уже могла подолгу сидеть у окна, наблюдая за жизнью княжеского двора, а иногда даже выходила с нянюшкой в сад, жмурясь от солнца, точно котёнок.

Святополк тоже шёл на поправку — рана на голове затягивалась чистым рубцом без нагноения, а сломанная рука постепенно срасталась. Княжич был благодарен лекарю и, несмотря на обычную для мальчишек браваду, послушно следовал всем его указаниям.

Ярослава тем временем укрепляла связи среди женской половины княжеского терема. В руках у неё были иголка и нитки, а на языке — искусно вплетённые истории о чудесах византийской веры, подаваемые так непринуждённо и естественно, что даже самые консервативные боярыни слушали с интересом, забывая о своей недоверчивости к чужеземке.

Однажды, возвращаясь от Премиславы по сумрачному коридору терема, Алексей услышал низкий голос, окликнувший его:

— Лекарь! Задержись-ка на слово.

Алексей обернулся. В нише, у резного деревянного столпа, стоял Добрыня — широкоплечий, с проседью в бороде, с глазами, видевшими немало битв. Правая рука князя и один из самых влиятельных людей в Киеве.

— Значит, с нами в Царьград направишься, — Добрыня подошёл ближе, от него веяло запахом кожи, дыма и смутного аромата трав, которым окуривали одежду против моли.

Воевода оглянулся — коридор был пуст. Понизил голос до шёпота:

— Скажи правду, не гневясь. Неспроста ты в Киеве объявился именно сейчас, когда князь о новой вере думу думает?

Алексей почувствовал неприятный холодок страха. Неужели и Добрыня что-то подозревает?

— О чем речь ведешь, честной воевода? — спросил он осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не юли, не девка красная, — Добрыня прищурил глаз, рассматривая лекаря, словно диковинную монету. — Давно за тобой примечаю. Не обычный ты врачеватель, сколь бы искусным в ремесле ни был. Больно много ведаешь о рядах княжьих, о кознях здешних. И явился в самую пору, когда подмога такая в споре надобна была.

Сердце Алексея застучало чаще. Он быстро взвесил варианты и решил рискнуть с полуправдой — Добрыня всё равно не поверит в полное отрицание:

— Зришь в корень, воевода, — сказал он тихо, глядя Добрыне прямо в глаза. — Не просто лекарь я. — Он выдержал паузу. — Прислан я мужами... кои о крепости союза Руси и ромеев душой радеют. Кои мыслят, что принятие греческого закона великим благом для земли твоей станет.

Добрыня кивнул, словно его подозрения только что подтвердились:

— Так я и помышлял, — он задумчиво почесал густую бороду. — Сам цесарь тебя снарядил, не иначе?

Алексей уклончиво пожал плечами:

— Скажем так — имею я некие связи в Царьграде. Но не для лазутства я здесь, не для козней супротив воли княжьей. — Он встретил испытующий взгляд воеводы прямо, без робости. — Лишь для того, чтобы помочь князю выбор здравый да вольный сделать. Без неволи, своим разумом.

Добрыня хмыкнул, но в глазах читалось скорее одобрение, чем неприязнь.

— А что скажешь о волхве Велемире? — неожиданно спросил он, и от этого вопроса у Алексея внутри всё напряглось.

— А что о нём думать надобно? — Алексей решил быть осторожным.

— Не изворачивайся, лекарь. Что ты сам о нём мыслишь?

Алексей помедлил, взвешивая слова:

— А ты сам, честной воевода, что о нём скажешь?

Добрыня усмехнулся, оценив ход:

— Не тот он, за кого себя выдаёт... — он помолчал, поглаживая рукоять меча, — как, впрочем, и ты. — Глаза его сузились. — Но вот в чём разница: глядя на тебя, не чую я душой кривды. А от него... — Воевода не договорил, только рукой махнул, отгоняя дурную мысль.

— Почему так считаешь? — осторожно спросил Алексей.

— Примечаю за ним с той поры, как при дворе объявился, — Добрыня ещё раз оглянулся и понизил голос до шёпота. — Больно многое знает, больно многое умеет. И настырно против новой веры ратует, особливо против греческой. Будто не жрец он языческий, а ворог лютый всего христианского.

Алексей задумчиво кивнул:

— Стало быть, свои причины тому имеет.

— Может и так, — Добрыня вдруг положил тяжёлую, как медвежья лапа, руку на плечо Алексея. От неё исходило ощущение силы и надёжности. — Но вот что хочу молвить тебе: я за выбор закона греческого стою крепко. И не только из соображений державных, хоть союз с ромеями Руси корысть великую сулит. — Взгляд его стал вдруг глубже, мудрее. — А потому ещё, что зрю в вере этой глубину и мудрость, коих в иных законах не сыскать.

Он сжал плечо Алексея так, что тот едва не поморщился:

— В пути до Царьграда с Велемиром ухо востро держи, глаз не смыкай, — наклонился ещё ближе, и Алексей почувствовал запах мёда и хмеля в его дыхании. — Не тот он муж, к кому спину без опаски оборотить можно. Разумеешь ли?

— Разумею, воевода. Благодарствую за науку.

Когда тяжёлые шаги Добрыни стихли в глубине коридора, Алексей прислонился к холодной каменной стене, чувствуя, как дрожат колени. Умный боярин подозревал и его, и Вельта. Но, по крайней мере, Добрыня был на их стороне в вопросе веры. Потенциальный союзник, чья поддержка могла оказаться решающей.

«Надо рассказать Яре», — подумал он, направляясь к их жилищу.

— Знаешь, Добрыня догадывается о нашей истинной миссии, — сказал Алексей вечером, когда они с Ярославой остались одни в доме. Он сидел у очага, протягивая руки к огню — вечера становились прохладными. — Не о путешествиях во времени, конечно, но о том, что мы здесь с определённой целью.

Яра помешивала отвар в маленьком глиняном горшочке. Травяной аромат наполнил комнату — мята, чабрец, что-то ещё, пряное и успокаивающее.

— По историческим данным, именно он активно поддерживал выбор православия, — кивнула она, зачерпывая варево деревянной ложкой и пробуя. — Византия много лет вела с ним переговоры. Если он действительно на нашей стороне, это очень хорошо.

— А если он просто использует нас в своих целях? — Алексей принял чашу с горячим отваром из её рук.

— Вполне возможно, — Яра задумчиво потёрла шрам на запястье — старую, почти незаметную отметину, оставшуюся у неё от какой-то прошлой миссии. — Но пока наши цели совпадают, это не проблема. Главное — не терять бдительности.

Отвар был горьковатым, но приятным. Он разливался теплом по телу, снимая усталость дня.

— Яра, — Алексей посмотрел на огонь, — иногда я думаю: а имеем ли мы право так вмешиваться в историю? Может, Вельт прав, и каждый народ должен идти своим путём?

Ярослава резко повернулась к нему:

— Ты забыл нашу клятву? — В её голосе прозвучала сталь. — Мы Хранители. Мы не меняем историю — мы защищаем её от изменений. Это Вельт и «Новый путь» пытаются переписать то, что должно произойти. — Она опустилась рядом с ним, глаза её были серьёзными. — Ты же видел данные Амира. Если Русь не примет православие, через двадцать лет тут будет совсем другой мир. И он отразится на всей истории Европы.

Алексей вздохнул, сделал ещё один глоток отвара:

— Я знаю. Просто иногда... всё это кажется таким сложным. Таким запутанным.

— Так и должно быть, — мягко улыбнулась Яра. — Если бы наша работа была простой, любой мог бы ею заниматься.

В день перед отъездом Алексей пришёл проверить Премиславу в последний раз. Княжна заметно окрепла — кашель исчез полностью, румянец играл на щеках, в глазах светился интерес к жизни. Она сидела у окна на низкой скамеечке, вышивая что-то на небольшом куске ткани.

— Слышала я, уезжаешь с посольством батюшки? — спросила она, откладывая рукоделие, когда Алексей закончил осмотр.

— Да, княжна, — кивнул он. — Но не тревожься — сестра моя Ярослава продолжит твоё лечение по моим указаниям. К моему возвращению ты должна быть совсем здоровой.

Премислава кивнула, задумчиво теребя кончик косы. Потом, решившись, спросила:

— Лекарь, а правда ли, что в Царьграде женщины могут учиться наукам и искусствам? Или только мужам дозволено?

— Чистая правда, — улыбнулся Алексей, радуясь её любознательности. — В Византии многие знатные женщины получают хорошее образование. Они изучают языки, философию, медицину, искусства. Императрица Ирина даже правила империей самостоятельно, без мужа.

— Чудно как, — Премислава мечтательно посмотрела в окно, где над Киевом кружили ласточки. — Может, когда-нибудь и у нас так будет?

— Я уверен, что будет, — Алексей ободряюще коснулся её тонкого плеча. — Особенно если умные девочки, такие как ты, будут стремиться к знаниям.

Премислава улыбнулась ему — детская улыбка, но с проблеском той красоты, которая расцветёт через несколько лет:

— Привези мне что-нибудь из Царьграда, — попросила она, слегка смутившись. — Куклу красивую, может быть, или ткань для нарядного платья. Нянюшка говорит, там ткани особые есть — шёлковые, тонкие как паутинка, но прочные.

— Обязательно привезу, княжна, — пообещал Алексей. — А ты береги своё здоровье и слушайся мою сестру. Она хоть и строгая иногда, но добрая и мудрая.

«Как она похожа на мою дочь», — со щемящей тоской подумал Алексей, выходя из светлицы. Его собственный ребёнок, оставшийся в будущем, был примерно такого же возраста. Интересно, существует ли его дочь сейчас, или изменения во временной линии уже стёрли её? От этой мысли к горлу подкатил комок.

Вечером Алексей и Ярослава допоздна обсуждали детали предстоящего путешествия. Они расположились за столом, где между ними лежала старая пергаментная карта побережья Чёрного моря. Тусклый свет лучины отбрасывал на стену их увеличенные тени.

— Вот на этих участках, — Яра провела пальцем вдоль извилистой нити Днепра, останавливаясь на нескольких отметинах, — на порогах придётся несладко. Ладьи волоком тащить — кровавая работа.

— Знаю, — Алексей склонил голову в знак согласия. — А дальше — открытое море, где нас могут подстерегать пираты.

— Или «случайный» шторм, устроенный технологиями Вельта, — добавила Яра, хмуро глядя на карту. — Будь предельно осторожен в пути. Он знает, кто ты, и может попытаться избавиться от тебя во время путешествия.

— Я не дам ему такой возможности, — Алексей достал из тайника под половицей маленький кристалл — аварийный маяк для связи с центром Хранителей.

Яра взяла его за руку, сжимая пальцы с неожиданной силой:

— Надеюсь, он не понадобится. Но будь готов ко всему.

В глазах её Алексей вдруг увидел странное выражение — не просто тревогу о коллеге, а что-то более глубокое, личное. Это поразило его.

— Яра... — он мягко сжал её ладонь. — Ты так волнуешься за меня, словно мы знакомы сто лет. Почему?

Она опустила глаза. Свет пламени выхватил тонкий, застарелый шрам на её запястье.

— Потому что я теряла напарников в прошлом, Леша, — голос её дрогнул, обнажив спрятанную глубоко внутри травму. — Времени плевать на нас. А мне — нет. Возвращайся живым.

На рассвете холодного осеннего дня киевская пристань тонула в густом тумане над Почайной. Речной ветер приносил запахи воды, смолы и дыма от костров, где готовили утреннюю трапезу.

Избранники княжеской воли готовились отправиться в дальний путь к берегам Боспора Фракийского (совр. назв. Босфор). Им предстояло увидеть греческое богослужение, впитать атмосферу Второго Рима и вернуться с отчётом, который мог определить судьбу всей Руси на столетия вперёд.

Сам великий князь Владимир приехал провожать миссию на берег. Он стоял на берегу — величественный, облачённый в багряное корзно, скреплённое на плече массивной золотой фибулой с переплетающимся узором. Лицо его было серьёзным, взгляд — цепким и внимательным, словно он хотел запомнить каждое лицо.

Гул голосов стих, когда князь поднял руку, призывая к тишине. Он обратился к послам кратко, по-военному:

— Мужи мои верные! — голос разнёсся над рекой, заставив вспорхнуть стаю чаек. — Отправляю вас в путь дальний с миссией, от коей судьба державы зависеть может. — Взгляд его обходил лица собравшихся, задерживаясь на каждом. — От того, что увидите своими очами, что услышите своими ушами, как рассудите своим умом — будущее народа нашего зависит. — Он сделал шаг вперёд, и голос его стал жёстче, требовательнее. — Смотрите зорко, слушайте мудро, возвращайтесь с правдой неискажённой на страхом, ни златом. Бог, какой бы ни был, да хранит вас в пути!

Послы склонили головы в почтительном поклоне, затем начали рассаживаться по ладьям. Алексей краем глаза заметил, что Велемир держится особняком от остальных. Волхв стоял у самой кромки воды, задумчиво глядя на противоположный берег, словно высматривая там что-то невидимое другим. Когда их взгляды встретились, Велемир слегка кивнул — это было похоже на признание начала нового этапа их противостояния, безмолвный вызов.

Тревога шевельнулась в груди Алексея, но он постарался отогнать её. «Что бы ни задумал Вельт, я буду готов», — сказал он себе.

Ярослава подошла к нему, когда он уже собирался подняться на борт ладьи. На ней был простой дорожный плащ, капюшон откинут, и ветер играл с выбившейся из косы прядью волос.

— Береги себя, брат, — сказала она, обнимая крепко, по-мужски. Её голос был тихим, только для него: — Помни: от твоих действий зависит судьба не только Руси, но и многих других народов.

— Я не подведу, — Алексей встретил взгляд соратницы, в котором читалась тревога, скрытая за напускной суровостью. — Береги себя. И Премиславу.

Он поднялся на борт ладьи, где уже сидели другие члены посольства. Гребцы, мощные парни с обветренными лицами, оттолкнулись длинными вёслами от причала. Суда медленно отошли от берега и, подхваченные течением, двинулись вниз по реке.

Алексей стоял на корме, глядя на удаляющийся берег, где маленькая фигурка Яры всё ещё была видна среди провожающих. Где-то в глубине души шевельнулось странное чувство — словно он прощается с ней навсегда.

«Глупости, — одёрнул он себя. — Я вернусь через несколько месяцев. И мы закончим нашу миссию».

Ладьи набрали ход, и берег постепенно растворился в утреннем тумане.

## ГЛАВА 7. Путь из варяг в греки


Днепр нёс ладьи на юг неторопливо, словно давая путникам время осмыслить серьёзность предстоящего. Вёсла мерно погружались в тёмную воду, гребцы работали слаженно — привычный ритм, выработанный годами плавания. Майское небо расстилалось над головами чистым куполом, солнце превращало речную гладь в полотно из расплавленного серебра.

Алексей устроился на носу ладьи, жадно впитывая взглядом открывающиеся виды. По обоим берегам тянулись густые леса — величественные дубравы, перемежающиеся с нежными березняками и строгими соснами. Время от времени среди деревьев показывались небольшие селения — десяток-полтора покосившихся изб за частоколом. Крестьяне, завидев ладьи с княжескими стягами, выходили на берег, кланялись низко, долго провожая взглядами процессию.

Прохладный ветер взъерошил волосы Алексея. Он поёжился, теснее закутываясь в плащ. Мысли невольно возвращались к оставленному позади Киеву и к неизвестному, ожидающему впереди Константинополю. Два мира, две цивилизации, и он, путешественник из будущего, застрял между ними, пытаясь повлиять на ход истории.

— Великий путь это, Алексий. — Купец Твердислав, кряхтя, подсел к нему, с видимым удовольствием устраиваясь на свёрнутых шкурах. Седая борода купца колыхалась на ветру, а глубоко посаженные глаза с хитринкой смотрели на молодого лекаря. — Путь «из варяг в греки». Тыщи купцов, воинов, послов прошли по нему. Богатства несметные, товары диковинные...

Твердислав помолчал, разглаживая бороду и глядя на воду с таким видом, будто читал в её струях древние тайны.

— Но и опасностей полон. Пороги, что ладьи в щепки разбивают. Печенеги, что из засады нападают. Бури, болезни, голод... — Он неожиданно резко повернулся к Алексею. — Готов ли ты, лекарь, к такому испытанию?

— Полагаю, выбора у меня нет, — Алексей улыбнулся, чувствуя, как покачивание ладьи начинает убаюкивать. — Как и у всех нас.

— Часто ходил этим путём? — спросил он у купца, пытаясь отвлечься от наступающей дремоты.

— Трижды до Царьграда добирался. — Твердислав важно кивнул, и в голосе его прозвучала нескрываемая гордость. — Дважды назад вернулся с товаром добрым и прибылью честной.

Купец поморщился, будто от внезапной боли, и лицо его потемнело.

— А в третий раз... — Он машинально потёр шрам на шее. — Пираты у самого Константинополя напали, половину груза забрали. Еле живым остался.

Он замолчал, погрузившись в явно неприятные воспоминания. Ладья мягко покачивалась, солнечные блики играли на воде, словно насмехаясь над мрачными мыслями старого боярина. Вдруг он встряхнулся:

— Но ты не бойся, лекарь. — Твердислав с силой хлопнул Алексея по плечу. — Мы посольство княжеское, не торговцы. Князь Владимир нас дружинниками опытными снарядил, оружием добрым. Да и Добрыня с нами — воевода умелый, в боях закалённый. Сам в руку ранен был, а десять греков уложил. — Он снова хлопнул Алексея. — Доберёмся, не сумневайся!

К вечеру первого дня ладьи причалили к берегу для ночлега. Гребцы, кряхтя от усталости, вытащили суда на песчаную отмель. Дружинники быстро и слаженно разбили лагерь — сказывались годы воинского опыта. Вскоре запылали костры, и воздух наполнился ароматом дыма и жареной рыбы — кто-то из воинов успел закинуть сеть и выловил несколько крупных лещей.

Алексей помогал собирать хворост на опушке ближайшего леса. Он с удовольствием разминал затёкшие от долгого сидения в ладье ноги. Солнце неспешно опускалось за кромку леса, окрашивая небо в насыщенные алые и золотистые тона. Запах сосновой смолы смешивался с ароматом реки и вечерней прохлады.

— Красиво, правда? — Голос Добрыни заставил Алексея вздрогнуть. Воевода подошёл неслышно, неся охапку дров.

— Очень, — Алексей выпрямился, всматриваясь в закатное небо. — В Константинополе таких закатов не увидишь — город большой, дым, толчея. А здесь...

— Здесь Русь, — Добрыня бросил дрова к разгорающемуся костру. Его широкоплечая фигура, казалось, заполнила собой всё пространство. — Земля наша, небо наше, воздух наш.

Добрыня неожиданно замолчал, взгляд устремился вдаль, туда, где розовели последние лучи солнца, а голос стал необычно задумчивым.

— А ведомо ли тебе, лекарь... коли веру новую примем — изменится ли всё это? Или останется прежним?

В голосе сурового воеводы Алексей с удивлением уловил неуверенность, почти детскую растерянность. Это тронуло его.

— Земля, небо, воздух останутся, — ответил он, осторожно укладывая хворост в костёр. — Изменятся люди. Их взгляд на мир, их понимание своего места в нём.

— К лучшему или к худшему? — В голосе Добрыни прорезалась неожиданная хрипотца.

— Это покажет время, — Алексей выпрямился, глядя прямо в глаза воеводе. — Но я верю, что к лучшему.

Огонь между ними разгорался всё ярче, отбрасывая причудливые тени на их лица. Добрыня долго смотрел на Алексея, будто пытаясь разглядеть в нём что-то невидимое обычному взгляду, потом молча кивнул и направился к другим кострам, где собирались дружинники.

Когда ночная темнота окончательно опустилась на берег Днепра, вся компания собралась у костров. Вечерняя трапеза была простой — печёная рыба, хлеб, вяленое мясо и квас. Но после дневного перехода еда казалась необыкновенно вкусной, и Алексей с удовольствием подкреплялся, наблюдая за своими спутниками.

Молодой дружинник, которого звали Всеволод, достал гусли и начал наигрывать протяжную, щемящую душу мелодию. Несколько голосов подхватили — запели песню о Днепре-реке:

«Ой, река, река, круты берега,

Собрались в ладье добры молодцы.

Буди к ним, река, словно добра мать,

Береги гребцов, помогай веслу,

Ты неси, река, по волне ладью,

Сохраняй, река, силу-силушку

Добрым русам – удалым гребцам,

Что плывут познать правду-истину,


Глубока вода во Днепре-реке,

И темна волна ненасытная -

Сколько душ людских загубила ты,

Под волной навеки оставила.

Ты зачем, река, крутишь омуты,

По течению не один порог,

Надо все пройти, надо выстоять,


Не губи, река, молодых гребцов,

У волны речной просим милости.

Пусть укажет путь солнце красное,

Не дадут пропасть звёзды на небе,

Освещает путь поиск истины -

Ко святой любви, той что на небе!»

Голоса, разливающиеся в ночной тишине и отражающиеся от тёмной воды, пробрали Алексея до самых костей. По спине прокатилась холодная, колючая волна, и он почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Это была не просто песня — это была древняя молитва, передаваемая из уст в уста с незапамятных времен. В ней слышались и мольбы гребцов, и шёпот утопленников, и тихий плач русалок, и мощный рокот Днепра-батюшки. Каждое слово, каждый вздох словно сплетались с речной водой, с ночным туманом, с шелестом прибрежных камышей. И казалось Алексею, что река слушает, река принимает эту жертву голосов. Он сидел, боясь шелохнуться, чувствуя себя свидетелем чего-то сокровенного, древнего — того, что старше языческих капищ, старше даже самих людей, живущих на берегах великой реки.

Когда песня закончилась, над лагерем повисла тяжёлая тишина. Нарушил её старый кормник по имени Буй — седобородый, с лицом, испещрённым морщинами глубже днепровских проток:

— Вот потому и опасен путь сей, — проговорил он хриплым, прокуренным голосом, похожим на скрип старого дерева. — Днепр-то, он не просто река. Он живой. Норов свой имеет.

Буй обвёл взглядом притихших слушателей. В выцветших глазах плясали отблески костра, придавая взору что-то потустороннее.

— Чтить его нужно, дары приносить, молитвы творить. Иначе...

— Какие молитвы? — перебил один из молодых дружинников. — Какому богу?

— Днепру-батюшке, — Буй ответил с суровой серьёзностью, словно объяснял несмышлёному ребёнку очевидные вещи. — Он ведь не просто вода. Дух в нём живёт, древний, могучий. Славяне Данаприсом кличут, греки — Борисфеном. Но как ни зови — суть одна.

Старик понизил голос до шёпота, и все невольно подались вперёд, чтобы расслышать его слова.

— Река-кормилица наша. Рыбой, водой питает. Путь к морю, к Царьграду открывает. Но и забрать может, коли разгневается.

Повисло молчание, нарушаемое лишь потрескиванием костра. Где-то в лесу зловеще ухнула сова, и несколько человек невольно вздрогнули.

— Слыхал от деда своего... — Буй продолжил, и голос его стал почти заговорщическим. — Давно то было, ещё при прадедах наших. Шла ладья торговая от Киева к морю. Богатая, товаром добрым гружёная. Купец жадный владел ею, что Днепру дары приносить скупился.

Старик сделал паузу, отхлебнул кваса и вытер бороду тыльной стороной ладони.

— Дошли они до порогов. Начали волоком тащить. И тут... — Глаза его расширились, отражая пламя костра. — Гроза грянула. Среди ясного неба! Молния в ладью ударила, пополам расколола. Товар весь на дно ушёл, людей половина утонула. А купца... — Буй покачал головой. — Нашли его через три дня ниже по течению. Мёртвого. Лик в ужасе застыл, волосы белые, как у старца.

— Днепр покарал за алчность, — закончил он тихо. — За непочтение.

Рассказ произвёл сильное впечатление. Несколько человек нервно переглянулись, а один из гребцов украдкой начертил в воздухе языческий охранительный знак.

— А еще есть сказ о пороге Эссупи (позднее название Кодацкий, примеч. авт.),мы его «Не спи» называем. Завтра вечером проходить будем, — продолжил старик, понизив голос до хриплого шёпота.

Кто-то из слушателей подбросил веток в костёр, и пламя вспыхнуло ярче, отбрасывая причудливые тени на морщинистое лицо рассказчика.

— Жил когда-то на берегу Днепра старый кормник — Эссуп прозывался. Древний был, как сам Днепр, говорили, еще с князем Олегом в Царьград хаживал. Глаза-то уж слабые стали, спина согнулась, а руки помнили — как судно вести, где камни подводные обойти, где течение обмануть.

Буй сделал глоток из берестяного ковша и продолжил:

— Решил тот Эссуп перед смертью знания свои молодым передать. Собрал самых сильных юношей из прибрежных весей. Среди них был Несун — силой славный, да гордыней чрезмерной. Не хотел Несун старика слушать, всё посмеивался: мол, я сам реку как свои пять пальцев знаю.

Старик понизил голос, и слушатели невольно придвинулись ближе.

— В то лето обоз большой с северных земель шёл — меха, мёд, воск везли. Эссуп решил, что пришло время испытать учеников. Сам поплыл впереди в лодчонке малой, путь указывать. Когда до первого порога дошли, крикнул старец: «Правее держите! Там путь безопасный!»

Буй обвёл тяжёлым взглядом притихших слушателей, которые застыли, впившись в него глазами, ловя каждое слово.

— А Несун, чтоб выказать удаль свою перед гостями северными, повёл суда прямиком — где вода глаже кажется. Закричал тогда старый Эссуп: «Не спи! Не спи!» — там омут глубокий и камни острые! Но поздно было...

Старик покачал головой, и в тишине слышалось только потрескивание костра да отдалённый плеск речных волн.

— Вода взбесилась, ладьи закружило, понесло на камни. Видя такую беду, направил Эссуп лодку прямо в кипящую воду, древние заклинания творя. И вроде стала река успокаиваться, суда многие спаслись... А старик-то силы все отдал Днепру и сам не выплыл.

Буй обвёл глазами притихших слушателей.

— В тот самый миг обернулось тело Эссупа огромным камнем посреди реки. И с тех пор стоит он там, разделяя воды, безопасный путь указывая. А последний крик его — «Не спи!» — с тех пор слышит каждый, кто к порогу первому подходит. Особенно на рассвете, когда туман над водой стелется.

Старик замолчал. Один из гребцов тихо спросил:

— А Несун? Что с ним сталось?

Буй мрачно усмехнулся:

— Говорят, каждую весну, когда вода в Днепре поднимается, слышен на пороге плач и стенания. То Несун плачет, что в водяного обращён, вечно те ладьи ищет, что под воду пошли, да не может никак найти...

— Потому и говорят мудрые люди — подходя к первому порогу, брось в воду хлеба кусок для старого Эссупа и трижды скажи: «Не сплю, дедушка, не сплю!» Тогда откроет он тебе безопасный путь.

Наступила тишина, только огонь потрескивал да ветер шелестел в прибрежных камышах. Купец Твердислав, слушавший рассказ, незаметно достал из-за пазухи маленький узелок с зерном — припас для утреннего подношения Днепру.

Никто не заметил, как старый Буй удовлетворённо кивнул, глядя на этот жест. Еще одно поколение путников научилось почитать древнюю реку и её первый грозный порог.

— Сказки старые, — фыркнул Велемир, но Алексей заметил, как волхв машинально коснулся амулета на шее. — А всё ж доля правды в них есть. Природу чтить нужно, силы её. Боги, духи — как ни нареки — существуют. И гнев их страшен.

— А христианство учит, что природа — творение Божие, — Алексей решил вмешаться, чувствуя, как напряжение нарастает. — Созданное для служения человеку, да. Но и требующее бережного отношения, — он посмотрел на огонь, подбирая слова. — Не так уж сильно от веры вашей отличается в этом.

Велемир бросил на него острый взгляд, в котором Алексей уловил смесь раздражения и какого-то затаённого знания, но не ответил.

Всеволод снова взялся за гусли, на этот раз заиграв весёлую, плясовую мелодию. Несколько дружинников, отбросив мрачное настроение, пустились в пляс — притопывая, прихлопывая, выкрикивая удалые возгласы.

Алексей сидел у костра, наблюдая за танцующими. Пламя отбрасывало причудливые тени на лица и на стволы окружающих деревьев. Где-то вдали протяжно и тоскливо завыла волчья стая, вызывая невольную дрожь, заставляющую подсознательно придвинуться ближе к огню и людям.

«Десятый век, — думал Алексей, всматриваясь в пляшущие языки пламени. — Мир, где граница между цивилизацией и дикостью тонка как лезвие ножа. Шаг в сторону от костра — и ты в темноте, один на один с лесом, зверями, духами, в которых эти люди искренне верят. А я? Во что верю я сам?»

Он поднял взгляд и встретился глазами с Велемиром, сидевшим напротив, по другую сторону костра. В пляшущих отсветах огня лицо волхва казалось то молодым, то древним, будто вырезанным из тёмного дерева. Велемир смотрел прямо на Алексея, и губы его беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли заклинание.

Их взгляды схлестнулись через языки пламени, и на мгновение Алексею показалось, что в глазах волхва мелькнуло что-то похожее на понимание. Или горечь. Но момент прошёл — Велемир отвернулся, снова став непроницаемым.

Следующий день путешествия начался с тумана. Густого, молочно-белого, окутавшего реку и берега плотной пеленой. Видимость не превышала нескольких метров. Гребцы нервничали, вполголоса переговариваясь и прислушиваясь к каждому звуку.

— Днепр шутит с нами, — Буй покачал головой, вглядываясь в белую мглу. От его дыхания в холодном утреннем воздухе образовывались маленькие облачка пара. — Испытывает нас.

— Будем ждать, пока рассеется? — спросил боярин Ждан, кутаясь в меховой плащ.

— Нет, — Добрыня решительно нахмурил брови. — Времени мало, путь долгий. Плывём. Только осторожно, вдоль берега держась.

Ладьи медленно двинулись в молочную мглу. Звуки стали приглушёнными, искажёнными, словно доносились из иного мира. Плеск вёсел отзывался странным эхом. Крики птиц раздавались откуда-то сверху, из белой пустоты, невидимые и пугающе близкие.

Алексей сидел на носу ладьи, напряжённо вглядываясь в туман. Его охватило странное, почти мистическое чувство — будто они плыли не по реке, а сквозь время, сквозь пространство между мирами. Ни берегов не было видно, ни неба, ни горизонта — только белая пелена и смутные силуэты других ладей впереди и позади.

— Не по нутру мне это, — пробормотал Всеволод, сидевший рядом. Его обычно румяное лицо выглядело бледным и осунувшимся в призрачном свете. — Будто мертвяки мы, в царство теней плывущие.

— Цыц! — Буй резко оборвал его, сверкнув глазами. — Не кличь нечисть словами дурными! В тумане духи разные бродят, людскую речь слышат. Накаркаешь беду — на всех нас падёт!

Всеволод замолчал, но Алексей заметил, как рука юноши непроизвольно потянулась к амулету на шее — древнему оберегу из клыка волка. Такой жест защиты от зла был старше любых религий.

Туман начал рассеиваться только к полудню. Солнце постепенно пробилось сквозь белую пелену, и мир снова обрёл очертания, краски и глубину. Спутники Алексея заметно повеселели и расслабились.

— Днепр милость явил, — произнёс Буй, осеняя себя крестным знамением — но не христианским, а древним, языческим. Правая рука коснулась лба, груди, правого плеча, левого, а потом земли. — Пропустил нас.

— Это просто погода, — заметил Алексей. — Туман на реках — обычное явление, особенно по утрам.

— Для тебя, может, просто погода, — старый гребец посмотрел на него с лёгким укором. В его морщинистом лице читалась снисходительная мудрость. — А для нас, что всю жизнь по Днепру ходим, — знамение. Речной дух разговаривает с нами, нрав показывает.

Алексей не стал спорить. Он понимал — для людей этого времени мир был наполнен духами, знамениями, скрытыми смыслами. Каждое явление природы несло послание от богов или духов. И убеждать их в обратном было не только бессмысленно, но и опасно.

К вечеру они достигли первого серьёзного порога — Не спи, как называл его Буй. Ещё издалека путники услышали рёв воды — глухой, угрожающий, нарастающий по мере приближения, словно рычание исполинского зверя.

Ладьи причалили к берегу выше порога. Все вышли осмотреть препятствие. Алексей подошёл к краю обрыва и посмотрел вниз — у него перехватило дыхание.

Днепр здесь сужался, зажатый между скалистыми берегами. Вода мчалась с бешеной скоростью, бурлила, пенилась, разбиваясь о чёрные острые камни, торчащие из реки, как зубы какого-то доисторического чудовища. Грохот стоял оглушительный — казалось, тысячи громов сошлись в одном месте.

— Вот он, — Добрыня встал рядом с Алексеем, скрестив руки на груди. От воеводы пахло кожей, металлом и потом — запах воина. — Первый из порогов Днепра. Не самый страшный, но и не самый лёгкий.

— Как мы преодолеем его? — спросил Алексей, не в силах оторвать взгляд от бурлящей водяной стихии.

— Волоком, — Добрыня указал мозолистой рукой на тропу, вьющуюся вдоль берега. — Ладьи разгружаем, на катки кладём, тащим по берегу. Груз на себе несём.

Он усмехнулся, и в жёстком лице мелькнуло что-то похожее на предвкушение.

— Работа адова, но иного пути нет.

Работа и вправду оказалась адской. Ладьи вытащили на берег, полностью разгрузили. Затем под днища подложили брёвна-катки и начали тащить суда по тропе, утоптанной тысячами ног предыдущих путешественников.

Алексей вместе с другими налегал на борт ладьи, толкая её вперёд. Мышцы напрягались до предела, в спине поселилась тупая боль, пот градом стекал по лицу, застилая глаза. Под ногами предательски скользили мокрые камни и выступающие корни деревьев. Один раз он поскользнулся и едва не упал — Добрыня мгновенно подхватил его за локоть, удержав от падения.

— Осторожнее, лекарь! — прокричал воевода сквозь грохот порога. — Здесь каждый неверный шаг может стать последним!

Тащили ладьи около трёх часов, делая частые передышки. Солнце нещадно жгло, пот заливал глаза, ладони покрылись кровавыми мозолями от грубого дерева. Алексей чувствовал, как каждая мышца тела протестует против такого обращения, но стискивал зубы и продолжал работать. Вокруг все делали то же — бояре и дружинники, купцы и слуги, старые и молодые. Никто не жаловался, не просил поблажек.

«Вот она, настоящая Русь, — думал Алексей, толкая тяжёлую ладью. — Не в теремах княжеских, не на пирах богатых. Здесь, в совместном труде, в преодолении трудностей. Здесь она подлинная, без прикрас».

Наконец ладьи перетащили ниже порога. Там река снова становилась спокойной и широкой, словно отдыхая после бурной схватки с камнями. Измученные люди рухнули на землю, тяжело дыша. Они жадно пили воду из бурдюков, стирали пот с лиц, массировали натруженные мышцы.

— Благодарствую, Днепр-батюшка, — поклонился до земли в сторону реки боярин Ждан, с трудом переводя дыхание. Его обычно аккуратная борода растрепалась, лицо раскраснелось от напряжения, а богатый кафтан был весь в пыли и пятнах речной воды. — Первый порог позади!

— Правильно делаешь, боярин, что реке честь воздаёшь, — одобрительно кивнул Буй. Морщины на его дублёном лице разгладились в редкой улыбке. — Река милость любит и благодарность помнит. Только впереди нам ещё испытаний хватит. Каждый следующий порог свирепее предыдущего будет. А самый страшный Неасыть... — старик коснулся языческого оберега, глаза его на мгновение затуманились, словно видя что-то в прошлом. — Там столько ладей на дно ушло, столько душ добрых сгинуло, что и счёт потерян. Неспроста его Ненасытцем кличут — никогда жертвами не насыщается.

— До него ещё дойти нужно, — Добрыня поднялся одним резким движением, отряхивая одежду. В его голосе звучала уверенность человека, привыкшего преодолевать любые препятствия. — А пока отдохнём, сил наберёмся.

Когда вечерние сумерки сгустились и пламя костра окрасило лица путников в золотисто-красные тона, Всеволод провел пальцами по струнам гуслей, и над берегом Днепра разлились первые звуки — протяжные, печальные, словно сама река плакала древними слезами.

— Спою я вам, братья, — проговорил он, поправляя выбившуюся из-под шапки русую прядь, — о земле нашей, о красоте её несказанной.

Его пальцы побежали по струнам, извлекая мелодию светлую и просторную, как сама Русь. Голос молодого дружинника зазвучал мягче, в нём слышалась теперь не воинская удаль, а искренняя любовь к родным просторам:

«Ой ты гой еси, да ребятушки,

В руки я возьму гусли звончатые,

Вам спою я песнь на старинный лад

Про страну отцов, в той, где мы живём:

Эй, ты Русь моя, ты ответь-скажи,

Сколь в тебе шагов, сколько саженей?

И ответила мне земля моя:

«Ни начала нет, ни окраины,

Всё леса, поля да луга вокруг,

Горы дивные, зорьки алые.

А живёт на ней благодарный люд,

Все весёлые да удалые…

Поглядеть кругом – диво дивное:

Все поля на ней – хлебородные,

По лесам растут грибы, ягоды,

Льют дожди с небес, светят радуги…»

Не найти нигде краше нашего

Края русского беспредельного,

Ни небес таких, ни зелёных трав

Сколь земель пройди, не найдёшь нигде!»

Песня закончилась, но её отголоски, казалось, всё ещё плыли над рекой, растворяясь в ночном воздухе. Многие из слушателей незаметно смахивали непрошенные слёзы — так трогательно и искренне пел молодой гусляр о родной земле.

— Ладна твоя песня, сынок, — Буй прикрыл веки, морщинистое лицо его просветлело, словно омытое весенним дождём. — Будто вновь молодая сила в жилах играет, и зрю я всю красоту земли нашей, от окоёма до окоёма.

Он глубоко вздохнул, втягивая запах дыма и примятой травы, а когда открыл глаза, в них блестели непрошеные слезы — не горькие, а светлые, как роса на рассвете.

— Таков уж удел нашего края, — степенно кивнул Твердислав, расправляя пышную бороду широкой ладонью, словно разглаживая драгоценную парчу. — Нет на белом свете земли плодороднее и краше. Неспроста за неё столько кровушки пролито, что каждая горстка чернозёма ею полита.

Он говорил негромко, но в голосе звучала нерушимая вера, передававшаяся из поколения в поколение вместе с песнями и сказаниями о славных предках.

Алексей, завороженный мелодией и словами, вдруг с пронзительной ясностью осознал, что слышит не просто песню — перед ним живое свидетельство мироощущения людей ушедшей эпохи, их понимание красоты, их любовь к родной земле, которая, несмотря на все исторические перипетии, останется неизменной и через тысячу лет.

Добрыня задумчиво глядел на звёздное небо:

— Правду поёшь, Всеволод. Отцы наши и деды землю эту нам завещали. И как бы ни менялись времена, какие бы боги над нами ни стояли, земля остаётся нашей кормилицей и заступницей.

Ночной ветер донёс далёкий волчий вой, но никто не вздрогнул — после такой песни каждый чувствовал себя под надёжной защитой родной земли.

Велемир молчал, но его глаза, отражавшие пламя костра, казались темнее обычного.

Ночью, когда лагерь затих и большинство путников погрузилось в сон, Алексей лежал на своей подстилке, не в силах сомкнуть глаз. Он смотрел на звёзды — невероятно яркие, близкие, словно до них можно было дотянуться рукой. Млечный Путь раскинулся через всё небо серебристой лентой — небесная река, отражение земного Днепра.

Неожиданно до его слуха донеслись мягкие шаги. Он обернулся — Велемир бесшумно приблизился и сел рядом на поваленное дерево.

— Не спится, лекарь? — тихо спросил волхв.

— Мысли не дают, — Алексей пожал плечами, садясь.

— О чём думаешь?

— О реке этой. О людях, что по ней тысячи лет ходят, — Алексей помолчал, собираясь с мыслями. — О том, что через несколько лет, после крещения, на этих берегах монастыри появятся, церкви. Путь этот станет не только торговым, но и паломническим. Русы потянутся в Царьград к святым местам.

— Если крещение состоится, — Велемир произнёс это мягко, но с нажимом на первое слово.

— Оно состоится, — твёрдо ответил Алексей.

— Уверен? — волхв усмехнулся, и в свете звёзд его лицо показалось Алексею странно молодым, почти юношеским. — Путь ещё долог, Алексей. Многое может случиться.

Алексей повернулся к нему, внимательно всматриваясь в лицо противника:

— Что ты задумал, Велемир? Какой ход готовишь?

— Никакого, — волхв развёл руками с наигранной невинностью. — Просто наблюдаю, как история творит сама себя. Люди делают выбор, прислушиваются к богам, советуются друг с другом.

Взгляд Велемира стал отстранённым, словно он смотрел сквозь Алексея куда-то в глубину веков.

— А мы с тобой... мы лишь свидетели. Участники, да. Но не творцы.

— Не верю, — Алексей покачал головой. — Ты не из тех, кто просто наблюдает.

Велемир рассмеялся — тихо, без веселья:

— Прав ты, не из тех, — он встал, и тень его, отбрасываемая догорающим костром, протянулась по земле, как длинная чёрная река. — Но сегодня я действительно лишь наблюдаю. Завтра, может, начну действовать.

Он посмотрел на звёзды, и его лицо на мгновение приобрело выражение странной печали.

— Или послезавтра. Поглядим, как река потечёт.

Велемир ушёл, оставив Алексея в задумчивости. «Он играет в долгую игру, — подумал лекарь. — Терпеливо выжидает момент для удара. Но когда? И как?»


## ГЛАВА 8. Лохан-батюшка


Следующий день путешествия выдался на удивление погожим. Солнце, едва поднявшись из-за горизонта, щедро заливало светом прибрежные заросли, превращая капли росы в россыпи крошечных бриллиантов. Днепр, словно пробудившийся от ночного сна великан, лениво перекатывал свои воды, изредка вздыхая легкой рябью. После вчерашнего перехода через первый порог настроение у путников заметно улучшилось – испытание оказалось не столь страшным, как рисовали вечерние рассказы старого Буя.

Лагерь постепенно оживал. Дружинники собирали походное снаряжение и проверяли оружие, лодочники готовили суда к отплытию. Алексей, завершив утреннюю трапезу, аккуратно укладывал свои лекарские принадлежности в кожаную суму.

— Скоро тронемся, лекарь! — окликнул кормник Буй, проходя мимо. — Погодка нынче добрая, к полудню должны дойти до заводи Русалочьей, там и передохнем.

Алексей кивнул и поднялся, закидывая суму на плечо. Вдалеке он заметил молодого дружинника Ратмира, который спускался к реке. Рыжие волосы юноши пламенели в утреннем свете, выделяя среди других воинов. Несмотря на свои двадцать лет, Ратмир уже успел снискать уважение в дружине благодаря незаурядной силе и умению обращаться с копьем. Вот и сейчас он нес к лодкам тяжелый тюк с провизией, легко удерживая на широком плече.

Лекарь невольно залюбовался уверенной походкой дружинника. В этом юноше было что-то от древних славянских богатырей, о которых пели сказители вечерами у костра. Ратмир шёл, насвистывая бодрую мелодию, перешагивая через поваленные стволы деревьев, оставленные недавним дождём лужи и прибрежные камни. Он выбрал путь через высокую прибрежную траву – более короткую дорогу к лодкам. Алексей хотел было окликнуть юношу, предупредить об осторожности – утренняя пора после тёплой ночи как раз то время, когда змеи выползают погреться на солнце – но не успел.

Вдруг Ратмир вскрикнул от боли, бросил тюк на землю, и схватился за ногу.

— Змея! — лицо его мгновенно побледнело. — Меня змея укусила!

На мгновение всё замерло. Затем лагерь взорвался движением – дружинники бросили свои дела и поспешили к товарищу, купцы в тревоге застыли, прервав сборы, лодочники привстали, вытягивая шеи, чтобы лучше видеть происходящее.

Алексей первым оказался рядом с пострадавшим. Он быстро опустился на колени, осторожно отводя руку Ратмира от места укуса. На голени, чуть выше края кожаного сапога, отчетливо виднелись две маленькие точки – следы змеиных зубов. Кожа вокруг ранок стремительно краснела и начинала опухать.

Старый Буй, который неспешно подошел к ним, нахмурился, разглядывая укус:

— Гадюка, – произнес он с мрачной уверенностью. — По следам зубов вижу. Яд крепкий... Без лечения к вечеру преставиться может.

По толпе пробежал тревожный шепот. Добрыня решительно раздвинул собравшихся:

— Расступитесь, дайте воздуха! — он встретился взглядом с Алексеем. – Лекарь, на тебя вся надежда.

Все повернулись к Алексею. Он почувствовал, как внутри поднимается волна паники, но усилием воли подавил её, заставив себя думать как врач.

— Уложите его, ногу поднимите выше сердца, — начал он отдавать распоряжения чётким, уверенным голосом. — Наложите нетугую повязку выше укуса — кровь должна идти, но медленно. Принесите холодной воды и чистой ткани.

Алексей быстро достал из своей сумы небольшой флакон с универсальным антитоксином, искусно замаскированный под обычную травяную настойку. Откупорив его, он приподнял голову Ратмира:

— Глотай, не медли. Всё до последней капли.

Юноша послушно проглотил горьковатую жидкость, поморщившись от неприятного вкуса.

— Что это? — с интересом спросил Буй, внимательно наблюдавший за действиями лекаря.

— Особый настой трав, — не моргнув глазом ответил Алексей. – Секрет учителя моего из Византии. Помогает яд обезвредить.

Затем лекарь тщательно обработал рану, отсосал часть яда, сплюнув в сторону, и наложил компресс из специально подготовленных трав. Всё это время он внимательно следил за состоянием дружинника — проверял пульс, дыхание, цвет кожи.

К счастью, антитоксин подействовал быстро. Уже через полчаса отёк начал спадать, а краснота уменьшаться. Ратмир, который поначалу был бледен как смерть и покрылся холодным потом, стал приходить в себя.

— Перунова борода! — пробормотал старый Буй, качая головой. — За полвека на реке повидал немало укушенных гадюкой. Мало кто так быстро оправлялся.

— Не сегодня, — Алексей устало улыбнулся, вытирая пот со лба. — Но несколько дней придётся беречь ногу. Не наступай на неё, следи, чтобы не началось воспаление.

Воевода остановился рядом. Он не улыбнулся, но в его прищуре промелькнуло скупое довольство. Алексей почувствовал, как этот тяжелый, спокойный взгляд расправляет ему плечи лучше всяких слов.

— Хорошо сработал, лекарь, — в голосе звучало неподдельное уважение. — Быстро, без паники, как опытный воин в бою. Ратмир — отменный боец, потерять не хотелось бы.

— Рад помочь, господин, — ответил Алексей, чувствуя странное удовлетворение от похвалы сурового воеводы.

Краем глаза он заметил, что Велемир наблюдал за всем происходящим со стороны. Лицо волхва выражало задумчивость, словно он решал в уме сложную задачу. Когда их взгляды пересеклись, волхв медленно кивнул — было ли это признанием мастерства или чем-то иным, Алексей не понял.

– Отправление откладывается до завтра, – объявил воевода, обращаясь ко всем. – Дадим Ратмиру время окрепнуть. Да и сами передохнем. А вы, – он обернулся к дружинникам, – впредь будьте бдительнее. Змея – не единственная опасность в этих местах.

Люди разошлись, возвращаясь к прерванным делам, но теперь их движения стали осторожнее – каждый внимательно смотрел, куда ступает. Укус гадюки послужил суровым напоминанием: путь по Днепру таит множество опасностей, и не все они скрыты в речных водах.

К вечеру дружинник чувствовал себя значительно лучше. Отёк почти полностью спал, боль утихла. Опасность миновала.

— Дивное снадобье у тебя, лекарь, — Ратмир с благодарностью смотрел на Алексея. Голубые глаза молодого воина светились почти детским восхищением. — Будто саму Морену от меня отвёл.

— Не я, а травы, — скромно ответил Алексей, смачивая компресс. — И милость Божья, — добавил он, помня о своей роли.

В тот вечер купец Твердислав завёл разговор о торговле. Грузный мужчина восседал на бревне, словно на княжеском престоле — широко расставив ноги. Его маленькие, глубоко посаженные глаза, острые и внимательные, как у ястреба, постоянно перебегали с одного собеседника на другого, будто высматривая выгоду в каждом:

— Знаешь, лекарь, — обратился он к Алексею, вытирая жирные от рыбы пальцы о подол кафтана, — путь этот — золотая жила для нас, торговых людей. Сам Перун, кажется, благословил эту реку.

Твердислав отхлебнул из кубка медовухи и с видимым наслаждением провёл ладонью по усам.

— На юг, — продолжил он нараспев, словно сказитель, — везём то, что наша земля богатая даёт: меха соболиные да куньи, мёд липовый, воск чистый, янтарь солнечный. — Он загибал пальцы на руке. — Ну и челядь, конечно. Обратно же, — тут его голос стал почти благоговейным, — шёлк цветистый, что пламенем переливается, вино заморское, сладкое как мёд, пряности, книги в окладах серебряных...

Глаза купца жадно блеснули в пляшущем свете костра, зрачки расширились, словно он уже видел перед собой все эти сокровища:

— За один удачный рейс можно семью на год обеспечить, да ещё и на новый терем хватит. С резными наличниками, да крышей тесовой, да печью изразцовой, — мечтательно добавил он.

— А часто удачные бывают? — подался вперёд Всеволод, молодой дружинник, что сидел рядом и слушал, затаив дыхание.

— Раз в три, коли повезёт, — Твердислав усмехнулся, обнажив несколько золотых зубов. — Пороги, разбойники, бури, хвори... — при каждом слове он взмахивал пухлой рукой, унизанной перстнями. — Всякое приключиться может. Из десятка купцов, что в путь отправляются, трое-четверо домой не ворочаются.

— Жуткая доля, — покачал головой Алексей.

— Но прибыль того стоит! — Твердислав с силой хлопнул себя по бедру так, что звякнули монеты в кошеле на поясе. — Риск — дело купеческое. Без риска барыша большого не получишь. На печи лёжа, шкурок соболиных не скопишь!

Добрыня, до этого молча слушавший разговор, неожиданно подал голос:

— А вот любопытно мне... — начал он, разглаживая бороду. — Коли князь веру греческую примет, связи с Царьградом крепче станут? Торговля легче пойдёт?

— Истинно так! — Твердислав так резко подался вперёд, что едва не опрокинул кубок. Его маленькие глазки заблестели, как у кота, увидевшего сметану. — Единая вера — это и доверие большее, и договоры выгодные, и защита от произвола чиновников византийских. Это тебе не просто слово купеческое, это слово перед ликом единого бога данное! — Сейчас ромеи на нас, русов, как на дикарей смотрят, идолопоклонников, — в голосе прозвучала застарелая обида. — Уважения мало, цены задирают, пошлины драть любят. В гавани дальней швартоваться заставляют, охраны не дают, товар портится... — Он сокрушённо покачал головой. — А коли христианами станем — братьями во Христе... — Твердислав развёл руками, будто обнимая незримые сундуки с золотом, и в этом жесте было что-то почти молитвенное. — Другой разговор будет! Ох, другой...

— Вера верой, а корысть корыстью, — сухо заметил Велемир, прервав своё долгое молчание. Его глаза в свете костра казались бездонными. — Не думаешь ли, Твердислав, что негоже выбор духовный на соображениях торговых основывать?

— Ачто в том дурного? — купец нисколько не смутился. — Торговля — основа благоденствия. Коли вера благоденствию способствует — значит, вера добрая. Богам не всё ли едино, как мы их чтим, если дела наши праведны?

Велемир открыл рот, чтобы возразить, но Добрыня перебил его:

— Поздно уже, спать пора, — твёрдо сказал воевода, вставая. — Завтра порог преодолевать — сил понадобится немало.

Спорщики неохотно разошлись по своим местам. Алексей улёгся на шкуре у костра, укрывшись плащом. Засыпая, он прислушивался к рокоту Днепра, бьющегося внизу о камни. Этот звук, древний и первобытный, пробуждал в глубинах сознания что-то забытое, заложенное в гены далёкими предками, тысячелетиями жившими у воды.

На рассвете лагерь ожил. Кормчие, перекрикиваясь, отдавали команды, а гребцы бережно укладывали пожитки в ладьи, равномерно распределяя груз — на порогах каждая лишняя пядь осадки могла стоить жизни.

Путники заняли свои места. Древесина скрипнула под весом последних тюков. По знаку кормчего причальные канаты отвязали, и течение подхватило ладьи, увлекая их к новому испытанию — туда, где среди каменных гряд река превращалась в бурлящий котел.

— Второй порог недалече, — объявил Буй, когда они плыли по спокойной воде. — Островунипрах (позднее название Сурский, примеч. авт.). Течение там такое стремительное, что ни днём, ни ночью не стихает. Рёв стоит, будто огромный зверь ревёт.

Рассказ старого гребца был прерван странным наблюдением. Один из гребцов вдруг указал на воду:

— Глядите! Что это такое?

Все повернулись в указанном направлении. В воде, метрах в двадцати от ладьи, плыло что-то большое и тёмное. Сначала Алексей подумал, что это бревно, но затем оно шевельнулось, нырнуло и снова появилось на поверхности, уже ближе к ладье.

— Осётр! — воскликнул Буй, и в его голосе прозвучало благоговение. — Огромадный! Саженей двух, не меньше!

Действительно, это была гигантская рыба — крупнее взрослого мужчины, с характерными костяными пластинами на спине и длинными усами. Она величественно плыла рядом с ладьёй, словно сопровождая путников.

— Добрая примета! — Буй просиял, а его морщинистое лицо разгладилось от радости. — Царь-осётр путь нам благословляет! Сам Днепр милость свою являет!

Рыба проплыла рядом с ладьями ещё несколько минут, затем глубоко нырнула и исчезла в тёмной глубине. Но настроение у всех заметно улучшилось — древнее суеверие сработало как нельзя лучше.

— Не знал, что в Днепре водятся такие огромные осетры, — озадаченно промолвил Алексей.

— Водятся, как не водиться, — старый гребец кивнул, поглаживая седую бороду. — Раньше больше было, теперь поменьше — вылавливают много, да и река уже не та. Но встретить такого великана... — Он покачал головой с явным трепетом. — Редкая удача. Считается, что царь-осётр — это сам дух Днепра, в рыбьем обличье являющийся. Увидеть его — к великому счастью в пути.

Вскоре они достигли второго порога. Днепр низвергался между отвесных скал с таким рёвом, что закладывало уши. Огромные брызги взлетали на высоту человеческого роста, играя радугами в лучах заходящего солнца.

— Вот он, — Буй с уважением указал на порог. — Островунипрах. Нрав у него тяжёлый, непокорный, суровый.

Все с тревогой разглядывали препятствие. Рёв воды, сырой холод от брызг, гладкие мокрые камни — всё это внушало невольный трепет даже опытным путешественникам.

— Здесь волоком не пройти, — покачал головой Буй, прищурив выцветшие глаза и оглядывая неприступные гранитные скалы по обоим берегам. — Слишком круто, камни что ножи острые — ладьи на первой же сажени в щепки разобьём. Да и смысла нет мучиться — через полверсты еще порог ждёт, там перепад воды с добрую сажень будет, вода ревёт так, что своих слов не услышишь.

— Тогда как же быть? — спросил боярин Ждан, озабоченно поглаживая бороду.

— Обносить придется, — Буй кивнул головой в сторону густого леса. — Вёрсты полторы, не меньше.

Воевода усмехнулся — сухо, без малейшего проблеска веселья:

— Тут работы на два дня сполна, ежели не более того.

Они немедленно приступили к делу, движения их были быстры и слажены — видно было, что каждый знал своё место и работу. Дружинники сноровисто выгружали из ладей тяжелые тюки с товаром, оружие и припасы, а корабельщики снимали мачты и весла.

— По два десятка мужей на каждую ладью, — распорядился воевода, указывая на волоковую тропу, что змеилась между валунов и уходила в чащу.

Тропа эта, хоть и натоптанная поколениями мореходов, была коварна — узкая, извилистая, с предательскими корнями на поверхности и неожиданными ямами. Кое-где её пересекали буреломы — упавшие деревья, густо заросшие колючим шиповником и ежевикой, а в низинах хлюпала болотистая жижа, затягивающая ноги по щиколотку.

Связка тяжёлых дубовых досок впивалась в плечо Алексея, словно живой, злобный зверь. Каждый шаг отдавался глухой болью в натруженных мышцах. Пот тёк по лицу солёными ручьями, попадая в глаза и заставляя часто моргать. Размокшая от недавнего ливня тропа чавкала под ногами, иногда засасывая сапоги так, что приходилось прикладывать немалое усилие, чтобы сделать следующий шаг.

По обеим сторонам узкой тропы стеной стоял древний лес. Исполинские дубы, морщинистые, как лица старцев, перемежались с мрачными елями, чьи нижние ветви почти касались земли, образуя тёмные шалаши. Косые лучи вечернего солнца с трудом пробивались сквозь густые кроны, создавая причудливый узор из света и тени. Воздух был напоён сложным букетом запахов: гниющей листвы, влажного мха, грибной сырости, смолистой хвои и чего-то ещё — древнего, первобытного, как сама земля.

Алексей на мгновение остановился, перенося тяжесть с одного плеча на другое. Мысленно он посчитал, сколько ещё рейсов придётся сделать до наступления темноты. Получалось не меньше трёх. Он глубоко вздохнул, собираясь с силами для обратного пути.

Внезапно спереди донёсся крик — резкий, полный тревоги. Алексей замер, прислушиваясь. Крик повторился, на этот раз сопровождаемый суматошными голосами. Сбросив ношу на землю, он бросился вперёд по тропе.

Там, где путь сужался между двух древних дубов, чьи узловатые корни выпирали из земли словно окаменевшие змеи, собралась толпа. Мужчины тревожно переговаривались, некоторые торопливо крестились старинным языческим знамением. В центре образовавшегося круга кто-то лежал.

— Пропустите! — Алексей протиснулся сквозь плотную стену тел, от которых пахло потом, кожей и страхом.

На утрамбованной земле, неестественно выгнувшись, лежал Горыня — коренастый гребец с бычьей шеей и руками, больше похожими на корневища дуба. Его лицо, обычно красное и лоснящееся, сейчас приобрело пугающий багрово-синюшный оттенок. Губы, посиневшие как у утопленника, судорожно хватали воздух. Грудь вздымалась рвано и неглубоко. Пальцы, скрюченные как когти, впились в грубую ткань рубахи над сердцем.

— Что случилось? Кто видел? — Алексей опустился на колени рядом с пострадавшим, уже на ходу расстёгивая суму с лекарствами.

— Я видел, — выступил вперёд молодой гребец Малюта, веснушчатое лицо было бледным от испуга. — Шли мы вместе, Горыня доску волок здоровенную. Вдруг застонал, за грудь схватился, будто кол в неё вогнали. Глаза закатил и рухнул как подкошенный.

Алексей приложил пальцы к шее Горыни. Пульс прощупывался — частый, рваный, нерегулярный. Кожа была липкой от холодного пота, несмотря на прохладу вечера.

Быстрыми, уверенными движениями Алексей расстегнул ворот рубахи гребца, обнажив мощную, поросшую седым волосом грудь. Приложив ухо к груди, он несколько секунд слушал сердцебиение.

Сомнений быть не могло — тяжёлый сердечный приступ. Возможно, инфаркт. Для человека десятого века, без кардиологии и реанимации, это практически всегда означало смерть.

— Нужно действовать быстро, — он поднял голову, обводя толпу властным взглядом. — Ты и ты, — указал он на двух крепких дружинников, — держите его крепко за плечи. Кто-то должен подложить что-нибудь под голову. И расступитесь, дайте воздуха!

Дружинники без промедления выполнили указания. Один сложил плащ и подсунул под голову Горыне. Алексей осторожно открыл рот гребцу, который теперь дышал с явным усилием, и влил под язык несколько капель драгоценного лекарства.

Затем, уже не обращая внимания на изумлённые взгляды, Алексей положил сложенные ладони на центр груди Горыни и начал ритмичные надавливания — пятьдесят раз в минуту, строго между рёбрами, с силой, достаточной для сжатия сердечной мышцы, но не настолько, чтобы сломать рёбра.

Тишина стояла такая, что, казалось, был слышен стук сердец каждого из присутствующих. Только хрип Горыни и счёт Алексея, который он вёл вполголоса, нарушали эту тишину.

— ...двадцать восемь, двадцать девять, тридцать...

Прошла минута. Горыня не реагировал. Лицо становилось всё синее, дыхание — всё слабее.

— ...пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят...

Руки Алексея немели от напряжения. По спине струился пот. Кто-то в толпе начал торопливо шептать молитву — смесь христианских и языческих обращений к высшим силам.

— ...восемьдесят семь, восемьдесят восемь, восемьдесят девять...

И словно в ответ на этот призыв, тело гребца вдруг выгнулось дугой. Из горла вырвался хриплый, булькающий звук. Глаза Горыни распахнулись — широко, с неописуемым ужасом.

— Перу-у-ун... — прохрипел он невнятно, не узнавая никого вокруг. — Я... был там... в темноте... холодной, как лёд... голоса звали...

Вместо радости над тропой повис густой, липкий ужас.

Веснушчатый Малюта, стоявший ближе всех, сдавленно вскрикнул и отшатнулся так резко, что упал в грязь. Он попятился на четвереньках, судорожно чертя в воздухе обережные знаки.

— Навий дух! — истошно завопил кто-то из толпы гребцов. — Он упыря в него вдунул! Мертвяк!

Толпа качнулась назад. Лица мужчин, не боявшихся ни стрел, ни порогов, исказились первобытной паникой. Двое дружинников с лязгом выхватили ножи.

— Отойди от него, колдун! — прорычал рослый гребец, выставляя перед собой лезвие. Его руки тряслись. — Горыня помер! Я сам видел, как дух из него вышел! Ты чужую тень в мертвое тело запер!

Алексей, тяжело дыша, поднял руки, показывая пустые ладони. Он только сейчас осознал свою фатальную ошибку. Для них он не врач-реаниматолог. Он некромант.

— Успокойтесь! — попытался крикнуть Алексей, но голос сорвался. — Он не умирал! Сердце просто остановилось...

Кольцо вокруг него начало сужаться. В глазах русов горела готовность зарубить и «ожившего мертвеца», и того, кто его поднял.

— А ну стоять!!

Рев Добрыни ударил по барабанным перепонкам. Воевода шагнул в круг, физически раздвигая людей плечами. Он не стал убирать меч в ножны, но лезвие его смотрело в землю. Добрыня перевел тяжелый взгляд с сизого, трясущегося Горыни на бледного Алексея. Воеводе тоже было не по себе, но холодный рассудок полководца взял верх над языческим страхом.

— Ножи в ножны, я сказал! — рявкнул Добрыня так, что с деревьев посыпалась хвоя. — Навий дух или нет, а завтра ладьи кому-то тянуть надо! Лекарь вернул нам рабочие руки. А кто еще раз железо на княжеского человека достанет — лично в Днепре утоплю без всякой волшбы!

Люди неохотно, с глухим ропотом, стали убирать оружие, но смотрели на Алексея со жгучим, суеверным страхом.

Горыня судорожно схватил Алексея за руку. Хватка была ледяной.

— Ты... из мира мёртвых... меня выдрал... — прошептал он, и в его глазах плескался ужас перед тем, кто склонился над ним.

Люди вокруг ахнули, кто-то схватился за амулеты на груди, а кто-то отступил дальше, бормоча охранные заклинания.

— Тише, не говори больше, — Алексей осторожно высвободил руку из хватки Горыни и положил ладонь ему на лоб. Кожа была прохладной и липкой, но уже не ледяной. — Сердце твоё ослабело от тяжкого труда. Отдыхать тебе нужно.

Он достал из сумы ещё один флакон — с успокоительной настойкой.

— Выпей это, — Алексей поднёс флакон к губам Горыни. — Уснёшь крепко, а проснёшься окрепшим.

Горыня послушно сделал несколько глотков и вскоре его веки отяжелели. Напряжение постепенно уходило с лица, дыхание становилось глубоким и ровным.

— Нужно перенести его на стоянку, — Алексей поднялся на ноги, чувствуя, как дрожат колени от перенапряжения. — Осторожно, не тревожьте понапрасну.

Повинуясь тяжелому взгляду Добрыни, четверо гребцов нехотя шагнули к лежащему. Они подняли Горыню, но уже не бережно, как товарища, а с брезгливой опаской — стараясь держаться только за ткань его портов и рубахи, словно боялись через открытую кожу подцепить могильную скверну. Они медленно двинулись по тропе к лагерю, шарахаясь от каждого стона несомого. Остальные потянулись следом, стараясь держать почтительную дистанцию. То и дело они оглядывались на Алексея, испуганно шепчась и торопливо пряча под рубахи зажатые в кулаках обереги.

Когда Горыню принесли в лагерь, гребцы поспешно сгрузили «ожившего» на самом отшибе, под корнями поваленного дуба, словно зачумлённого. Алексей же тяжело опустился на землю рядом, чувствуя, как отступает адреналин, оставляя после себя усталость, граничащую с изнеможением.

«Мой походный лазарет растёт», — подумал он с горькой иронией. — «Ратмир, теперь Горыня... Если так пойдёт дальше, к Царьграду доберётся только половина отряда, и то на носилках».

Он потёр виски, где начинала пульсировать боль от перенапряжения. Сегодня он буквально вырвал человека из лап смерти. Но сколько ещё таких схваток с судьбой ему придётся выдержать до конца этого путешествия?

Не в силах ответить на этот вопрос, Алексей закрыл глаза, позволяя вечернему шуму лагеря обволакивать его как одеяло. Впереди их ждало ещё много испытаний.

К вечеру, когда лагерь обустроили и развели костры, тяжелое напряжение всё ещё висело в воздухе. Гребцы старались не подходить близко к тому месту, где лежал Горыня. На Алексея тоже бросали косые, настороженные взгляды, в которых страх боролся с любопытством.

Горыня сидел бледный, кутаясь в жесткую епанчу. Его била легкая дрожь.

Молодой Малюта, пересилив свой недавний ужас, осторожно подошел к спасенному. Держась на безопасном расстоянии, он протянул Горыне на лезвии ножа ломоть теплого хлеба, густо посыпанного крупной солью, и деревянную кружку с горячим отваром. Это была древняя проверка — нечисть не переносит соли и не ест человеческой пищи.

Десятки глаз впились в Горыню.

Гребец дрожащей рукой взял хлеб. Медленно откусил, с трудом прожевал, запил дымящимся отваром. Затем вдруг болезненно скривился, схватился за грудь и глухо застонал:

— Ох, матушка... Будто медведь на грудину наступил да потоптался. Все ребра огнем горят, продохнуть мочи нет...

Старый кормчий Буй, пристально наблюдавший за этой сценой из-за костра, вдруг удовлетворенно хмыкнул. Он поднялся и громко, так, чтобы его услышал весь лагерь, пророкотал:

— Навьи духи теплого хлеба с солью не жрут. И кости у мертвяков от побоев не болят! Живой он. Наш это Горыня, братцы. А лекарь... — старик перевел взгляд на Алексея и уважительно склонил седую голову. — Лекарь не тень в него вселил. Он саму смерть за горло взял да заставил душу обратно в тело выплюнуть. Истинный кудесник!

По рядам дружинников и лодейщиков пронесся слитный, тяжелый выдох облегчения. Плечи расслабились, руки убрали от рукоятей ножей. Суеверный, первобытный страх отступил перед простыми, земными признаками жизни — Горыня чувствовал боль, Горыня ел хлеб, Горыня был теплым.

Стена отчуждения рухнула. На Алексея теперь смотрели не с ужасом, а с глубоким, почти священным благоговением.

Именно тогда Добрыня, убедившись, что ропот стих, неожиданно поднялся во весь рост у главного костра и громко произнес: — Лекарь Алексий! — Голос его гремел, чтобы слышали все. — Дважды смерть отводил — сперва Ратмира от змеиного яда спас, теперь Горыню от погибели верной. — Он высоко поднял кубок. — Пьём за тебя! За умение твоё и за руки твои золотые!

— За лекаря! — подхватили другие, поднимая свои кубки.

Алексей смущённо кивнул, принимая тост. Он украдкой взглянул на Велемира, сидевшего в стороне от основной группы. Волхв задумчиво смотрел в огонь костра, и что-то в его лице показалось Алексею странным — словно тень печали или глубокой усталости легла на его обычно непроницаемые черты.

Когда шум приветствий стих, и люди вернулись к своим деревянным мискам и кружкам, Малюта, сидевший рядом со старым Буем, вдруг оживился:

— Дед Буй, расскажи, что ведаешь о Островунипрахе, — попросил он, и тут же несколько голосов поддержали эту просьбу.

Старик неторопливо отхлебнул из своей кружки и утёр седые усы рукавом. Прищурился, глядя на огонь, будто в пламени видел те самые днепровские воды, о которых говорил:

— Остров порога — второй страж Днепра-батюшки на пути к морю.

Он взял палку с обугленным концом и начертил на утоптанной земле извилистую линию:

— Вот смотрите, здесь — порог Не спи, с него начинали... — старик отметил первую черту поперёк нарисованной реки. — Дальше Остров порога идёт, затем Шум порог (позднее название Звонецкий, примеч. авт.), а потом уж самый кровожадный — Неасыть (позднее название Ненасытецкий, примеч. авт.).

Буй обвёл взглядом слушателей, убедившись, что все внимательно слушают:

— Поделюсь с вами преданием, что мне прадед, когда я босоногим отроком был, под треск лучины в зимние вечера сказывал, — кормчий на мгновение замолчал, окидывая задумчивым взором притихших слушателей. — Не ведаю, быль то или небыль старинная... В стародавние времена, когда наши предки только осваивали путь в греки, жило по берегам Днепра и реки Суры, что недалече от порога в Днепр впадает, племя сурожей. Умелые охотники и рыбаки были, но более всего славились тем, что единственные умели безопасно проводить ладьи через пороги. За это брали они богатую дань с проходящих купцов — серебром, мехами, или товарами заморскими.

Буй обвёл взглядом слушателей, убедившись, что все внимательно слушают:

— Но жадность обуяла старейшину сурожей. Стал он требовать непомерную плату, а кто отказывал — тех грабили, а порой и убивали в порогах, выдавая за несчастный случай.

— И вот однажды возвращалась из Царьграда богатая ладья. На ней плыл молодой купец — имя его история не сохранила. Потребовали сурожи за проводку через порог дань небывалую — половину всех товаров. Купец отказал и решил пройти без их помощи.

Буй сделал глоток из кружки и продолжил:

— Ночью перед опасным переходом явился к купцу старец седобородый — говорят, сам Перун в человеческом обличье. И открыл ему тайный безопасный путь через порог. Наутро купец со своими соратниками благополучно миновал опасное место, а разъярённые сурожи бросились в погоню.

— И тут разверзлись небеса! — Буй сделал выразительный жест руками. — Молния ударила в главный камень порога, расколов надвое. Вода хлынула новым путём, смывая лодки сурожей. С тех пор исчезло то племя, а камень расколотый так и стоит, в память о жадности, что была наказана богами.

Несколько мгновений слушатели молчали, обдумывая услышанное.

— Не скажу, быль это иль сказка — не мне судить, — промолвил сказитель. — Но знаю точно: и поныне, подплывая к Остров порогу, старший из лодейщиков бросает в быстрину хлебную краюху да щепоть соли, приговаривая тихо: «Дедушка-Днепр, матушка-вода, пропусти ладью, не замути броду». Потом кланяются низко на четыре стороны и вверх по течению.

— И помогает? — с некоторым скептицизмом спросил один из дружинников.

Буй пожал плечами:

— Кто знает... Но те, кто не приносит жертвы, чаще на дно идут. Особенно если с недобрыми помыслами плывут или жадность в сердце таят.

— Есть в том пороге и особая примета, — добавил он тише. — В самой узкой части, где вода бурлит сильнее всего, есть камень, что издали похож на голову быка. Если проходишь мимо него, и покажется тебе, что камень повернулся и смотрит вслед — значит, удача будет сопутствовать до конца пути. А если отвернётся камень — берегись беды.

— Коли не притомились старика слушать, могу ещё кое-что из преданий древности поведать, — чуть слышно промолвил Буй, поглядывая на спутников из-под седых бровей, в глазах мелькнул огонек надежды.

— Сказывай, дед, просим ласково, — с живым интересом попросил Малюта, самый молодой из гребцов, поудобнее устраиваясь на валежнике и подкладывая под спину свёрнутый кафтан. — Уж больно ты рассказываешь интересно.

— Ну что ж, уважу добрых людей, — приосанился старик, расправляя плечи и поправляя седую бороду.

Глубоко вздохнув, словно собирая в себе силы минувших лет, он продолжил своё повествование голосом, в котором звучала память поколений:

— В стародавние лета, когда деды наших дедов ещё не родились, жил на берегу Днепра кузнец-умелец по имени Лохан. Силой Перун его одарил немалой — один молот весил столько, сколько три воина в полном доспехе. Огню был он не товарищ, а брат родной — железо в руках текло как вода, принимая любой облик.

Буй сделал выразительный жест рукой, словно держал тяжёлый молот:

— Приходили к нему люди отовсюду — кто меч заказать, кто плуг выковать. И не было на всём Днепре мастера искуснее. Говаривали, что в полнолуние выходил Лохан к реке и беседовал с самим Родом-прародителем, и от того знания тайные получал.

Несколько слушателей невольно покосились на тёмные воды Днепра, плескавшиеся у берега.

— Однажды налетела на те земли ордой великой степная нечисть. Кони их словно ветер, стрелы как дождь осенний. Многие сёла пожгли, людей увели. Добрались вороги и до селения, где жил Лохан.

Буй понизил голос до шёпота, заставляя всех подвинуться ближе:

— Вышел кузнец из горна своего, закопчённый, словно уголь древесный. В руке — молот боевой, на плечах — кольчуга из особой стали, что сам выковал, какой ни у одного князя не было. А за ним — подмастерья, тоже с оружием кованым. Встали они у переправы через Днепр, где берег узкий и камни острые из воды торчат.

Сказитель взмахнул рукой, и пламя костра словно вторило его движению, взметнувшись выше:

— Три дня и три ночи держали они переправу. Трижды девять десятков ворогов полегло под ударами молота умельца кузнеца. Но мало осталось защитников, и понял кузнец, что не удержать им берег. Тогда взмолился он предкам своим и богам светлым: «Дайте силы остановить ворога, пусть даже ценой жизни моей».

Буй развёл руками, показывая масштаб происходившего:

— И свершилось чудо! Занёс Лохан молот над головой, да с такой силой ударил по прибрежному камню, что треснула земля до самого нутра! Хлынули воды Днепра в расселину, заклокотали, запенились. Ударила молния с чистого неба в кузнеца, и слился он с камнем береговым, став единым целым со скалой.

Голос сказителя стал громче, словно рокот самого порога:

— А река в том месте обрушилась вниз, образовав водопад страшный, чашу каменную промыв, что напоминает лохань кузнечную. Ворог конный не смог перейти ту преграду, повернул назад, в степи свои.

Буй понизил голос до еле слышного шёпота:

— С тех самых пор в том месте река падает в каменную чашу, и рёв воды там подобен удару молота о наковальню. В полнолуние, говорят, можно увидеть силуэт могучего кузнеца на скале, что продолжает охранять земли русские от нечисти. А кто с добрым сердцем и чистыми помыслами к тому порогу подходит, тот слышит, как поёт железо под ударами невидимого молота — это Лохан доспехи кует для будущих защитников земли нашей.

Буй оглядел притихших слушателей:

— Вот эта чаша, в которую вода низвергается, на полверсты ниже по течению от Остров порога находится. Мы, люди речные, перед проходом того места всегда бросаем в воду кусочек железа — гвоздь ли, подкову старую. Дар кузнецу-защитнику. И шепчем: «Лохан-батюшка, пропусти с миром, как предки наши хаживали».

Когда рассказ закончился, повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Кто-то из молодых дружинников украдкой перекрестился.

— Красивый сказ, — нарушил молчание Велемир. — И поучительный. О том, что земля сама защитников рождает, когда беда приходит.

Он посмотрел в сторону Добрыни:

— Не от богов чужедальних защита, не от веры иноземной. От духа народного, от готовности за землю свою стоять до последней капли крови.

— А христианство, по-твоему, этот дух убивает? — возразил Алексей. — Посмотри на Византию — тысячу лет стоит, врагов отбивает, веру хранит. Или на болгар — христианами стали, но от славянского духа не отреклись, воинской доблести не растеряли.

Буй слушал спор лекаря с волхвом с лёгкой усмешкой, скрытой в седой бороде. Сколько таких споров он слышал за долгую жизнь на речных путях! Но вода течёт, камни остаются, и пороги по-прежнему требуют от человека мастерства, отваги и уважения к силам, что были здесь задолго до любых богов, принесённых людьми.

Так за разговорами люди начали готовиться ко сну — день тяжёлый был, а завтрашний ещё труднее будет.

Сам лекарь остался у костра, размышляя о том, как тесно в этих местах переплелись история, легенды и повседневные опасности пути. И почему-то ему казалось, что в рассказе Буя было больше правды, чем могло показаться на первый взгляд.

Позже, когда большинство спутников разошлось спать, Алексей подошёл к волхву, который молча сидел у костровища:

— О чём задумался, Велемир?

Тот медленно поднял глаза:

— О тебе, — ответил он после паузы. — Добрый ты лекарь, Алексей. Искренне людям помогаешь, от смерти спасаешь.

Велемир усмехнулся, но в этой усмешке не было злости, скорее что-то похожее на горечь:

— Тем самым делаешь мою задачу куда труднее.

— Какую задачу?

— Убедить этих людей, что выбор князя — ошибка, — Велемир тяжело вздохнул, глядя на звёзды. — Как убеждать, когда все видят: человек из Царьграда, веру греческую представляющий, добро настоящее творит? Жизни спасает, боль утоляет?

Он медленно покачал головой, и длинные пряди тёмных волос заблестели в свете костра:

— Дела сильнее слов, Алексей. Всегда были и всегда будут.

— Тогда откажись от своей миссии, — Алексей сел рядом, глядя в профиль волхва. — Позволь истории идти своим чередом.

Велемир тихо рассмеялся:

— Не могу. Как и ты отказаться не можешь от своей, — он повернулся и посмотрел прямо в глаза Алексею. — Мы пленники наших убеждений, Алексей. Заложники идей, что держат нас крепче любых цепей.

Он встал и ушёл в темноту. Алексей остался у костра, глядя на угасающие угли и размышляя о словах волхва. В них была правда, которую трудно было отрицать…

Пламя медленно угасало. Алексей наблюдал, как красные угли постепенно затягиваются пеплом, становясь похожими на остывающие звёзды. Где-то вдалеке ухнула сова, напомнив о непроглядной тьме, обступившей их маленький лагерь со всех сторон.

— Спать пора, лекарь, — негромко произнёс Твердята, заступивший в первую стражу. — Завтра трудный день.

Алексей кивнул и поднялся, разминая затёкшие ноги. Твердята подбросил в костёр несколько засохших веток, и огонь встрепенулся, выхватив из темноты его сосредоточенное лицо.

— Не спится тебе после этих сказок? — с лёгкой усмешкой спросил дружинник, кивая в сторону ушедшего Буя.

— Есть над чем подумать, — уклончиво ответил Алексей.

— Да уж, — Твердята опустился на бревно, положив рядом обнажённый меч. — У нас в дружине тоже говорят, что нельзя к порогам без уважения. Я-то раньше смеялся над этим... пока не увидел, как ладья купеческая разбилась прошлой весной. Хозяин её, говорят, хвалился, что никаких подношений делать не станет, мол, всё это бабьи сказки. — Он помолчал. — Не доплыл до Царьграда тот купец.

Алексей хотел было возразить, что причина могла быть в неопытности лодочников или просто в невезении, но промолчал. Что-то в голосе дружинника подсказало ему, что сейчас не время для рациональных объяснений.

— Доброй стражи, — просто сказал он и направился к своей лежанке под раскидистым деревом.

— И тебе спокойного сна, лекарь, — отозвался Твердята, вглядываясь в темноту за границей света.

## ГЛАВА 9. Клад духа речного


На следующий день работа по обносу ладей в обход Островунипраха продолжилась. Алексей, как и все, нёс, тащил и волок тяжести. Руки его были стёрты до крови, спина нестерпимо ныла, ноги подкашивались от усталости. Но останавливаться было нельзя — все работали, никто не жаловался.

К полудню, когда солнце стояло в зените и нещадно жгло открытые участки тела, случилось новое происшествие.

Мастер Микула, кряжистый ремесленник с сединой, пробившейся сквозь густую бороду, нёсший тяжёлый тюк с инструментами, вдруг побледнел и пошатнулся. Тюк выпал из рук с глухим стуком, а сам он медленно осел на землю, словно подкошенный.

— Микула! — Твердислав, шедший рядом, подхватил его под мышки. — Чтой-то стряслось с тобой, брате?

Алексей бросился к ним, расталкивая сгрудившихся вокруг людей. Быстро осмотрев ремесленника, он определил — лицо бледное, покрытое испариной, дыхание затруднённое, пульс слабый и частый. Тепловой удар, обезвоживание.

— Скорее в тень! — скомандовал он с уверенностью врача. — И воды, много воды! Живее!

Микулу осторожно перенесли под раскидистый дуб, где тень была особенно густой и прохладной. Алексей заставил его пить маленькими глотками, но часто. Затем смочил чистую ткань в холодной воде и положил на лоб и шею пострадавшего. Кожа старика была сухой и горячей на ощупь, словно раскалённый камень.

Через полчаса мастеру заметно полегчало. Цвет лица стал нормальным, дыхание выровнялось, в глазах появился осмысленный взгляд.

— Что со мной приключилось? — спросил он слабым голосом, пытаясь приподняться.

— Солнце и жара, — пояснил Алексей, смачивая новый компресс в прохладной воде. — Много влаги потерял с потом, тело не справилось. Отдыхать тебе нужно, много пить, в тени оставаться.

Добрыня подошёл и внимательно осмотрел Микулу:

— Сможешь дале идти-то? — отрывисто спросил воевода.

— Смогу, господине, — мастер попытался встать, но Алексей удержал его за плечо:

— Сегодня отдыхай. Завтра посмотрим на твоё состояние, — твёрдо сказал он. — Нет смысла рисковать.

— Не могу! — запротестовал Микула, пытаясь подняться снова. Его морщинистое лицо исказилось от волнения. — Все труждаются, а я лежать буду? Стыдно! Не по-божески это...

— Коли помрёшь от упрямства своего — стыда больше будет, — Добрыня отрезал тоном, не терпящим возражений. Его массивная фигура нависла над лежащим ремесленником, как скала. — Делай, как лекарь велит. Это приказ мой.

Микула нехотя согласился, складывая руки на груди с видом человека, смирившегося с неизбежным. Он остался под деревом отдыхать, пить воду и восстанавливать силы.

Тяжёлая работа продолжалась до самого вечера. К закату все ладьи и весь груз были успешно перенесены в обход порога. Люди были измучены, покрыты грязью и потом, но довольны — они справились с трудной задачей.

— Завтра будем грузить ладьи, — объявил Добрыня, возвышаясь над усталыми людьми как боевая башня. — А после — в путь. Как только солнце взойдёт!

Пока дружинники устраивали ночлег, Алексей решил посмотреть на рукотворную чашу чудо-кузнеца Лохана с каменного выступа на берегу.

До него доносился низкий, утробный гул, напоминавший рёв огромного зверя. Запах речной сырости, смешанный с ароматом прибрежных трав, заполнял ноздри. С высоты открывался живописный вид — словно Сварог гигантским топором разрубил русло реки, создав каменную ступень высотой в два человеческих роста.

Днепр, разделённый скалистыми островками на бурлящие потоки, обрушивался вниз, разбиваясь о чёрные валуны в облака белоснежной пены. Зрелище завораживало и пугало одновременно. Каменные зубья, отполированные веками до блеска, выступали повсюду, готовые пропороть днище любой ладьи, чей кормчий проявит хоть малейшую неосторожность.

«Сколько жизней забрала эта река за столетия?» — подумал Алексей, ощущая трепет перед мощью стихии.

Приглядевшись, он не поверил своим глазам: далеко внизу в белой пене то появлялась, то исчезала чья-то одинокая ладья.

— Смотри-ка, каков смельчак, — раздался из-за спины обеспокоенный голос старого кормника Буя. — Вода здесь падает на две с лишним сажени, а стремнина такая, что и сильного мужа может с ладьи смыть, аки пушинку.

Буй приставил морщинистую ладонь ко лбу и стал неотрывно следить за мелькающей в волнах ладьёй, прищуривая выцветшие от возраста глаза:

— Идёт левым протоком. Это единственный надёжный путь сейчас, когда вода низкая. Середина реки обмелела — днище разорвёт в щепы. А правая протока — даже самым опытным кормникам не по зубам. Там и в половодье лишь безумцы да смертники ходят.

Алексей стоял на высоком берегу, откуда открывался вид на весь порог. Сердце невольно сжалось, когда он увидел, с какой стремительностью понеслась ладья, едва войдя в начало протоки. Казалось, река вырвала судёнышко из рук человеческих и теперь играла им, как щепкой.

— Лево держи! Табань правым! — взволнованно закричал Буй, хотя за ревом воды слов его было не слышно. Старик размахивал руками, словно сам управлял далёкой ладьёй.

Вот ладья вошла в начало стремнины, и Алексей затаил дыхание. Вода вокруг судна вскипела белыми бурунами, словно в гигантском котле. Скорость резко возросла, и теперь ладья неслась, подобно пущенной стреле. Казалось невозможным управлять судном при такой скорости, но рука лоцмана творила настоящее чудо — огромное весло-потесь на корме двигалось то влево, то вправо, направляя ладью точно между двумя исполинскими валунами, торчащими из воды, словно клыки каменного чудовища.

— Братья! — не выдержав, крикнул Буй, подавшись вперёд всем телом. — Обходи Братьев! Самое опасное место на входе!

Проскользнув между Братьями, ладья вошла в основной спуск — здесь река обрушивалась вниз почти отвесно. На мгновение судно будто зависло над бездной, а затем нырнуло в пенный водоворот, наполовину скрывшись из виду. Алексей невольно вскрикнул — ему показалось, что ладья перевернётся, настолько сильным был крен. Но в следующее мгновение она выпрямилась и продолжила путь, лавируя между многочисленными камнями с изяществом, казавшимся невозможным для деревянного судна.

«Какое мастерство! — восхищённо подумал Алексей. — Это настоящее искусство — управлять судном в такой стихии».

Теперь предстояло преодолеть самое опасное место — там, где в конце порога вода с ревом ударялась в скалистыйвыступ и образовывала гигантскую воронку, прозванную Лоханью. Алексей знал, что эта грозная впадина даст имя всему порогу, и на картах, которые будут начертаны потомками через многие столетия, место это так и останется отмеченным — «Лоханский порог».

Но сейчас, глядя на бурлящий водоворот, способный поглотить целую ладью, он понимал, почему речные люди с таким трепетом и уважением относились к этому месту Днепра, где река демонстрировала первозданную мощь. Эта коварная воронка затягивала в себя всё, что имело несчастье приблизиться к ней — брёвна, обломки судов, словно ненасытное чудовище, пожирающее дань.

Ладья стремительно приближалась к этому внушающему первобытный ужас месту. Неизвестный кормник, напрягшись всем телом, что-то прокричал, и в тот же миг четыре весла синхронно ударили по воде с правого борта. Лодка резко изменила направление, буквально в последний момент уходя от смертоносной воронки. Ещё несколько мгновений отчаянной борьбы с течением — и вот уже ладья вышла в спокойные воды за порогом и скрылась за поворотом.

— Безумец! — восхищённо выдохнул Буй, качая седой головой. — Но каков молодец! Не всякий кормник на такое отважится, даже в молодые годы!

Алексей вместе со старым кормчим вернулся к костру, где уже шёл разговор о Днепре, о его истории и легендах. Воздух наполнился густым ароматом готовящейся похлебки.

— Река эта древняя, — сразу, не успев даже присесть, начал сказ Буй. — Старше памяти людской. Деды моих дедов по ней ходили, и деды их дедов.

Он помолчал, вглядываясь в языки пламени, будто видел в них картины прошлого. Треск сучьев и тихий плеск воды о берег создавали особую, почти мистическую атмосферу.

— И каждый камень, каждый изгиб её — историю имеет, — продолжил старик, голос звучал мягко и тягуче, как мёд, стекающий с ложки.

Буй кряхтя уселся на еловый лапник, прочистил горло, отхлебнул из протянутой Малютой кружки квас. Голос его приобрёл особую мерность и напевность — подобно сказителю, хранителю древних преданий:

— Об Остров пороге я уже поведал вам намедни, а ныне слово будет о Шум пороге, — он сделал паузу, обводя взглядом притихших слушателей, устроившихся вокруг костра. — Вскоре чрез него пойдем, дай Перун удачи.

Буй провёл ладонью по седой бороде, словно вспоминая давние времена:

— В стародавние лета, когда деды наших дедов ещё не родились, его прозывали Геландри, а мы по-простому величаем — Шумным. Прозван он так потому, что вода меж камней течёт с шумом особым — словно в колокола звонят подводные да сказы древние сказывают. Диво, а не порог!

Старик сощурился, словно всматриваясь в далёкое прошлое, морщины на лице углубились, придав ему вид настоящего мудреца:

— Когда-то... давно это было, ещё греки древние по Днепру хаживали... нашли там клад несметный. Предки наши рассказывали, боги сами его схоронили.

— Клад? — оживились слушатели, и даже те, кто начал дремать, встрепенулись. Дружинники переглянулись, и в их глазах промелькнуло то самое алчное оцепенение, которое гонит людей на смерть ради наживы.

— Истинно так. Золото, серебро, каменья самоцветные, — Буй уверенно кивнул, постукивая пальцем по своему колену. — Лежал тот клад в расселине между камнями, где вода звенящая течёт. Греки те добыть сокровища хотели, да не смогли — течение лютое, камни острые как ножи. Один попытался — утоп. Другой — ноги переломал. Третий — умом повредился от страха.

Старик понизил голос до драматического шёпота, наклонившись вперёд, отчего тень, отброшенная пламенем, странно исказилась на земле:

— Поняли тогда мудрые эллины, что клад тот не для людей предназначен. Даром речным является, духу Днепра принадлежащим.

— И что же? Так и лежит там поныне? — с плохо скрываемой жадностью спросил Ратмир, молодой рыжеволосый дружинник. Его глаза загорелись, как у волка, учуявшего добычу.

— Лежит, — Буй кивнул с абсолютной уверенностью, тронув амулет на своей груди. — И до сей поры. Много смельчаков пыталось достать — все либо гибли, либо калеками оставались. — Он ещё больше понизил голос, словно опасаясь, что могут услышать нежелательные слушатели: — Днепр своё добро бережёт крепко. Не отдаёт никому. Духи речные не любят, когда люди на их богатства зарятся.

— Скоро ли до этого порога дойдём? — с невольным трепетом в голосе спросил кто-то из молодых воинов.

— Не спрашивай, не от нас сие зависит, — ответил Буй, потягиваясь с хрустом в суставах. — Доберемся, коли Днепр милостив будет, да ветер попутный задует. Лучше почивать ложитесь — завтра тяжкий день.

Ночь прошла без происшествий, лишь изредка тишину нарушал треск ветвей да уханье лесных птиц. Дозорные сменяли друг друга через равные промежутки времени, поддерживая огонь и внимательно вглядываясь в темноту берегов. В этих местах следовало быть настороже – слишком много опасностей таилось в прибрежных лесах и камышовых зарослях.

Алексей спал чутко, как всегда в дороге. Несколько раз он просыпался от неясных звуков, но, видя неподвижный силуэт дозорного у костра, снова погружался в беспокойный сон. Ему снилась бурлящая вода, могучий Перун, чьи молнии пронзали тучи огненными копьями, одинокая ладья, мелькающая в пучине. Во сне все эти образы переплетались, образуя причудливую мозаику из услышанных накануне легенд.

«Странно, — подумал он, пробудившись в предрассветный час, — раньше мне снились современные вещи: машины, телевизоры, компьютеры... А теперь я вижу сны о Перуне и днепровских порогах. Словно прошлое постепенно завладевает мной».

Это наблюдение вызвало у него смешанные чувства. С одной стороны, он адаптировался к своему новому существованию, что было хорошо. С другой — не означало ли это, что его связь с будущим, с его настоящей жизнью, слабела?

Рассвет только-только окрасил свинцовое небо в бледно-розовые тона. Туман клубился над водой, превращая противоположный берег в размытую, призрачную тень. Воздух был пропитан сыростью и запахом речного ила. Люди молча грузили снаряжение в ладьи, погружая мешки с провизией, оружие и прочую поклажу. Тишину нарушал лишь плеск воды да короткие, отрывистые команды.

Шум порог полностью оправдывал своё название — вода, проходя между замшелыми камнями, издавала удивительный звук, напоминающий перезвон множества маленьких колокольчиков. Этот звук, чистый и мелодичный, разносился по окрестным лесам, отражаясь от древних деревьев и утёсов, создавая впечатление, будто сама природа ведёт таинственную беседу с путниками. В воздухе витал свежий аромат речной воды, смешанный с запахом мокрого камня и лесных трав.

— Вот он, — Буй с каким-то благоговением указал на порог, понизив голос до почтительного шёпота. — Геландри. Где клад лежит. Древний клад, ещё от первых времён, когда наши предки только-только по этим рекам ходить начали.

Все с любопытством разглядывали порог. Действительно, в глубокой расселине между двух массивных камней что-то поблёскивало в лучах заходящего солнца — возможно, золото, а может, просто отражение солнечного света от кварцевых вкраплений. Вода пенилась и бурлила вокруг этого места, образуя небольшой водоворот, будто охраняя сокровище.

— А может, попробовать достать? — предложил Ратмир, облизнув пересохшие губы. В глазах загорелся огонёк жадности, не ускользнувший от внимания Алексея. Дружинник сделал шаг вперёд, всматриваясь в глубину расщелины. — Богатство там немалое, верно? Говорят, целый ларец с драгоценностями. Мы бы могли...

— И не помышляй даже! — Буй резко оборвал его, схватив за плечо с такой силой, что дружинник поморщился. Старик внезапно преобразился — из добродушного рассказчика он превратился в грозного стража древних тайн. — Сколько таких удальцов на дне лежит! Я сам видел, как троих смельчаков вода забрала в одночасье. Духу речному принадлежит клад тот, не нам, смертным! Геландри своё бережёт крепко, не для людских рук оно.

— Неправда всё это, — фыркнул Ратмир, стряхивая руку Буя, но отступая на шаг назад. На молодом лице читалось недоверие, смешанное с досадой. — Старушечьи сказки о духах да водяных. Просто достать сложно. Но с верёвкой крепкой, если осторожно...

— Запрещаю, — отрезал Добрыня тоном, не допускающим возражений. Его массивная фигура словно выросла между молодым воином и порогом, затмив собой солнце. — Буй дело говорит — игра не стоит риска. Золота в Царьграде заработать сможем, если живыми туда доберёмся. А здесь только смерть найдёшь, да горе товарищам твоим, что тело твоё искать будут.

Ратмир недовольно пробормотал что-то себе под нос, встряхнул своими рыжими, поблескивающими на солнце, волосами, но спорить с воеводой не решился. Однако Алексей заметил, как парень продолжал бросать жадные взгляды на мерцающий в глубине клад, и это его обеспокоило.

«Жажда лёгкой наживы затмевает разум даже у самых рассудительных, — подумал он. — Надеюсь, Добрыня сумеет удержать его от глупостей».

Порог преодолевали волоком — на этот раз относительно быстро, наловчившись за предыдущие переходы. Тропа, протоптанная многими поколениями путешественников, вилась вдоль берега, огибая наиболее опасные участки.

Все без исключения впряглись в волок ладей. Даже пожилой боярин Ждан, несмотря на возраст и высокое положение, тащил судно наравне с другими — таков был обычай. Его полное лицо покраснело от напряжения, седая борода намокла от пота, но он упрямо шагал вместе со всеми, не позволяя себе никаких поблажек.

— В поте лица... добываем хлеб свой... — пропыхтел боярин, когда Алексей поравнялся с ним, помогая тащить тяжёлый борт. — Как и велели... предки...

Тропа вдоль порога петляла между огромными валунами, огибала глубокие расселины. Местами она сужалась настолько, что ладью приходилось буквально нести на весу. Алексей чувствовал, как тело нестерпимо ноет под тяжестью деревянного борта.

Грязная тропа, размытая недавними дождями, петляла между влажными корнями деревьев, будто огромная змея. Люди, согнувшись под тяжестью ладьи, двигались цепочкой, пот заливал глаза, руки скользили по мокрому дереву. Алексей ощущал, как скрипит каждый позвонок в спине, как горят натруженные плечи. Каждый шаг требовал всё больших усилий, ноги утопали в размякшей земле, превращая движение в настоящую пытку.

«Чёрт возьми, я же не грузчик, я лекарь!» — мысленно выругался Алексей, но тут же устыдился. Все работали не покладая рук, и он не мог — не должен был — жаловаться.

Внезапно тишину прорезал вскрик боли, отразившийся от деревьев, вспугнувший стайку птиц с ближайших ветвей. Всеволод, светловолосый дружинник, что вечерами услаждал слух товарищей игрой на гуслях, с перекошенным от боли лицом рухнул на колени, выпустив край ладьи. Деревянный борт опасно накренился, грозя раздавить упавшего юношу.

— Стоять! — рявкнул Добрыня, голос прогремел словно гром среди ясного неба. — Держать ладью! Опускайте медленно! Всем вместе, разом!

Мужчины, кряхтя и ругаясь сквозь стиснутые зубы, осторожно опустили тяжёлое судно на землю. Всеволод скорчился на влажной земле, судорожно вцепившись обеими руками в правую лодыжку. Его лицо, обычно румяное и весёлое, побледнело до синевы, лишь алые пятна проступали на скулах. По вискам стекали крупные капли пота, смешиваясь с грязью и прилипшими листьями. Светлые волосы растрепались и прилипли к мокрому лбу.

Алексей, отбросив усталость, метнулся к пострадавшему, расталкивая столпившихся вокруг мужчин. Терпкий запах хвои, смешанный с кислым ароматом мужского пота и сырой земли, заполнил ноздри.

— Отойдите, дайте воздуха, — Алексей склонился над парнем, положив ладонь ему на плечо. Профессиональные навыки лекаря мгновенно вытеснили усталость и дискомфорт. — Что случилось, Всеволод?

— Ко-корень, — прошипел юноша сквозь плотно стиснутые зубы, словно каждый звук причинял ему невыносимую боль. — Проклятый корень... наступил... нога подвернулась... Будто нож вонзили прямо в кость!

Слёзы непроизвольно текли по его щекам, оставляя светлые дорожки на грязном лице. Всеволод, всегда гордившийся своей выносливостью и никогда не жаловавшийся на тяготы пути, теперь не мог сдержать стонов. Алексей мгновенно перешёл от сочувствия к профессиональной собранности.

— Сейчас посмотрю, — он аккуратно отвёл руки Всеволода от лодыжки, бережно ощупывая ногу через мокрую кожу сапога. — Дай-ка мне нож.

Кто-то из дружинников протянул короткий кинжал с костяной рукоятью. Алексей осторожно, стараясь не задеть кожу, разрезал шнуровку на сапоге и аккуратно стянул его, вызвав у Всеволода приглушённый стон.

Зрелище было неприглядным. Лодыжка уже заметно опухла, приобретая зловещий багрово-синий оттенок, натянутая кожа лоснилась и пульсировала. Алексей бережно ощупал повреждение, внимательно наблюдая за реакцией парня на каждое прикосновение. Когда пальцы лекаря коснулись внешней стороны лодыжки, Всеволод вскрикнул и дёрнулся так сильно, что двое дружинников едва удержали его.

— Перелом? — над самым ухом раздался обеспокоенный голос Добрыни. Воевода навис над ними, заслоняя свет, его массивная фигура отбрасывала тень на раненого. В глазах предводителя читалась тревога — потеря бойца в середине пути могла существенно осложнить экспедицию.

— Скорее сильное растяжение, возможно небольшая трещина в кости, — Алексей продолжал методично исследовать повреждение. — Кость не смещена, но связки повреждены серьёзно. Отёк нарастает быстро, нужно действовать немедленно.

Всеволод издал сдавленный полувздох-полувсхлип, когда пальцы Алексея коснулись особенно болезненного места. Он стиснул в руке амулет, висевший на шее — серебряный молот Перуна, покровителя воинов.

— Как пламя... жжёт внутри, — пробормотал он, кусая губы, глаза его лихорадочно блестели. — Можно... встать? Я сам... дойду... не хочу быть обузой...

Он попытался приподняться, опираясь на локти, но тут же рухнул обратно, издав такой вопль, что птицы снова взметнулись с ближайших деревьев. Даже видавшие виды дружинники поморщились от сочувствия.

— Лежи смирно, — Алексей удержал его за плечи, мягко, но решительно прижимая к земле. — Сначала выпьешь лекарство. Ещё успеешь натрудиться в пути.

«Какие же они упрямые. Русы!» — подумал Алексей с невольным уважением, доставая лекарство.

Он быстро достал из своей походной сумы травяную настойку.

— Пей до дна, не медли, — скомандовал он уверенным, не терпящим возражения голосом врача. — Горько, но поможет. Одним глотком, как на пиру.

Всеволод послушно проглотил лекарство, поморщившись от резкого вкуса. Его тело всё ещё сотрясала мелкая дрожь от шока и боли, но глаза смотрели с доверием на лекаря. Алексей тем временем достал длинные полосы чистой ткани, заранее пропитанные лечебным составом из коры ивы и горных трав, и начал умело бинтовать повреждённую ногу, фиксируя каждый оборот ровно и плотно, но не пережимая.

— Первым делом нужно остановить нарастание отёка, — пояснял он, работая быстро и уверенно. — Затем зафиксировать сустав, чтобы связки могли срастись в правильном положении. Через несколько дней будет легче.

— Сколько времени заживать будет? — спросил Добрыня, озабоченно наблюдая за действиями лекаря. Его грубое лицо, испещрённое шрамами многочисленных битв, выражало не только тревогу о дружиннике, но и расчёт военачальника. — До Царьграда успеет?

— Если не нагружать ногу, за две-три седмицы будет почти как новая, — ответил Алексей, завершая повязку искусным узлом. — Но ходить он сможет гораздо раньше, особенно с поддержкой. Главное — держать повязку сухой и менять каждые три дня. Я приготовлю мазь, которую будем наносить при каждой перевязке.

Оглядевшись вокруг, Алексей заметил несколько прямых крепких веток. Выбрав две подходящие, он быстро сконструировал примитивный, но эффективный костыль, обмотав верхнюю часть мягкой тканью для удобства.

Обезболивающее начало действовать — лицо Всеволода постепенно расслаблялось, дыхание выравнивалось, даже появился слабый намёк на обычную улыбку. Боль отступала, оставляя после себя тупую пульсацию и странное онемение.

— Благодарствую, лекарь, — пробормотал он, и голос звучал уже крепче. — Полегчало... огонь утих... Словно сам Перун руку приложил.

— Теперь попробуем встать, — Алексей кивнул двум дружинникам. — Помогите ему, только осторожно, без резких движений. Поднимайте на счёт три.

Крепкие руки бережно подняли Всеволода на ноги. Он стоял, покачиваясь, на одной ноге, а повреждённую держал на весу. Капли пота выступили на лбу от усилия сохранять равновесие. Алексей вручил ему импровизированный костыль.

— Опирайся на него с правой стороны, — пояснил он, поддерживая парня. — И на меня с левой. Попробуй сделать шаг здоровой ногой. Медленно, без спешки.

Всеволод, стиснув зубы от сосредоточенности, осторожно шагнул вперёд. Он слегка поморщился, когда движение отозвалось болью в повреждённой лодыжке, но устоял.

— Больно ещё, но терпимо, — выдохнул он с нотками удивления в голосе. — Снадобье твоё чудодейственное, Алексий. Словно туман в голове, а боль где-то далеко... Может, я смогу...

Рядом с ними возникла фигура Добрыни. Воевода критически оглядел повязку и костыль, затем покачал головой:

— В ладью его, — распорядился он тоном, не терпящим возражений. Добрыня хлопнул в ладоши, подзывая двух дружинников. — Пусть нога заживает. Музыкант нам в Царьграде здоровым нужен будет. Гусляр с перебитой ногой много серебра не заработает. — Он повернулся к остальным дружинникам: — Мало нас стало для волока, придётся вдвое тяжелее тянуть. Никто не ропщет?

Дружинники молча переглянулись. Никто не произнёс ни слова — жаловаться на тяжёлую долю было не в обычае воинов. Только сильнее стиснули зубы, готовясь к удвоенной нагрузке.

Дюжие дружинники бережно подхватили Всеволода и понесли к ладье, оставленной у подножия склона. Алексей смотрел им вслед, вытирая грязные руки куском ткани. Он чувствовал усталость от напряжения — не столько физического, сколько душевного. Ответственность за жизнь и здоровье людей всегда ложилась тяжким бременем на плечи лекаря.

— Растёт мой долг перед тобой, лекарь, — в углах глаз Добрыни, обычно жестких и требовательных, собрались добрые морщинки. — Сперва Ратмир со змеиным укусом, потом Горыню с того света вытащил, теперь Всеволод с ногой. Кто следующий? — он усмехнулся, но в глазах читалась искренняя благодарность.

— Лучше бы никто, — вздохнул Алексей, упаковывая свои медицинские принадлежности обратно в суму. — Дорога и так непростая. Каждая травма забирает силы не только у пострадавшего, но и у всего отряда.

Добрыня кивнул, взгляд его стал задумчивым, на лбу появились глубокие морщины:

— И то верно... А всё же добрый ты лекарь, Алексий. Не будь тебя с нами, потеряли бы уже троих верных людей. — Он понизил голос, словно делясь сокровенной мыслью: — В Киеве, когда князь снарядил нас в путь, я сомневался, стоит ли брать ромея с собой. Думал, не выдержишь тягот пути, будешь ныть да жаловаться, как многие греки. Но ты доказал, что стоишь любого руса. Горжусь, что ты идёшь с нами.

Алексей лишь пожал плечами, но в глубине души почувствовал тёплое удовлетворение от похвалы сурового воеводы. Такие слова из уст Добрыни стоили дороже любого золота.

«Странно, — подумал он. — Я начинаю ценить одобрение этих людей больше, чем когда-то ценил признание коллег на фабрике. Что со мной происходит?»

Вокруг них люди уже возвращались к прерванной работе, снова берясь за тяжёлую ладью. Путешествие продолжалось, несмотря ни на что.

Волок продолжили, теперь уже с одним человеком меньше, а значит, нагрузка на каждого возросла. Но никто не жаловался — это был путь, по которому шли их отцы и деды, и каждый знал, что жалобы здесь бесполезны. Древние славянские боги не терпели слабости.

К полудню ладьи снова спустили на воду ниже порога. Всеволод, устроенный на мягкой подстилке из шкур в носовой части судна, с виноватым видом наблюдал за тяжёлой работой товарищей. Но вскоре лекарство Алексея погрузило его в целебный сон.

Проходя мимо той самой расселины с предполагаемым кладом, Алексей заметил интересную деталь — многие дружинники, казалось бы, суровые воины, украдкой крестились древним языческим жестом и шептали что-то вроде краткой молитвы. Дань уважения речному духу, хранящему сокровища.

Алексей наблюдал за этим с большим интересом. В Константинополе сочли бы это ересью, но здесь, в дикой природе, среди могучих лесов и бурных рек, древние силы казались очень близкими и реальными. Прохладный ветер шевелил волосы, запах реки наполнял лёгкие — всё это создавало ощущение причастности к чему-то древнему и могущественному, перед чем человек чувствовал себя маленьким и беззащитным.

Велемир тоже прошёл мимо расселины, но, в отличие от других, остановился и долго смотрел на поблёскивающее нечто в глубине. Лицо его было необычайно задумчивым, почти печальным. Казалось, морщины стали глубже, а взгляд — отрешённее, словно он видел не просто клад, а нечто гораздо более значимое.

Затем он тихо произнёс несколько слов на языке, который Алексей не понял, и бросил в воду маленький предмет — амулет или какое-то украшение. Вода приняла подношение с тихим всплеском, и на мгновение Алексею показалось, что мерцание в глубине расселины стало ярче, словно отвечая на жест волхва. После этого Велемир молча продолжил путь, но его плечи словно несли незримую тяжесть.

«Что это было? — подумал Алексей, наблюдая за удаляющейся фигурой Велемира. — Жертва речному духу? Или какой-то более сложный ритуал? Что знает этот загадочный человек о кладе Геландри, чего не знают другие?»

Эти вопросы остались без ответа, но Алексей почувствовал, что тайна порога Геландри глубже, чем просто предание о спрятанных сокровищах. За внешней простотой легенды скрывалось что-то древнее и могущественное, о чём, возможно, знал только молчаливый волхв.

Эта мысль не успела оформиться полностью, когда тревожную тишину разорвал истошный крик дозорного:

— ВСАДНИКИ! — голос сорвался от страха и волнения. — ПЕЧЕНЕГИ!

Алексей резко вскинул голову, сердце его подпрыгнуло к горлу. Там, на том берегу, на фоне темнеющего леса, двигалась масса конных фигур — чёрных, приземистых, стремительных, как демоны из ночного кошмара.

— К ОРУЖИЮ! — рёв Добрыни прокатился над берегом. — Всем на ладьи! ЖИВО!

Лагерь мгновенно превратился в растревоженный муравейник. Мужчины бросали всё, что держали в руках, и хватались за оружие. Звон мечей, выдираемых из ножен, лязг кольчуг, топот десятков ног по влажной земле — всё слилось в какофонию приближающейся смерти.

— Щиты на борта! Лучники, готовьсь! — командовал Добрыня, глаза его горели яростью боя. Он был в своей стихии — грозен, стремителен и смертоносен, словно сам бог войны спустился на землю.

Алексей рванулся к своему тюку с лекарственными снадобьями — бросить его значило обречь раненых на смерть. Краем глаза он видел, как печенеги, поняв, что обнаружены, перешли на бешеный галоп. Они неслись к реке, их боевой клич — высокий, протяжный, пробирающий до костей — перекрыл все звуки. Казалось, кричала сама степь — дикая, безжалостная, не знающая пощады.

— Отчаливаем! СЕЙЧАС ЖЕ! — Добрыня запрыгнул в ладью, расталкивая замешкавшихся воинов. Его доспех влажно блестел в первых лучах солнца, словно покрытый кровью.

Ладьи, тяжело гружённые наспех собранным имуществом, медленно отходили от берега. Гребцы налегали на вёсла с такой силой, что дерево скрипело, грозя треснуть. Но река, словно издеваясь, держала суда у берега, не давая набрать скорость.

Печенеги достигли кромки воды. Без малейшего колебания они вогнали своих приземистых лохматых коней в реку. Брызги взметнулись вверх, сверкая в утреннем свете как осколки хрусталя. Кони фыркали, мотая головами, но мощными, тренированными движениями рассекали водную гладь, приближаясь к отходящим ладьям.

— ЛУЧНИКИ! — заревел Добрыня, и его голос, казалось, заставил самих богов обратить внимание на битву. — СТРЕЛЫ ПУСКАЙ!

Дружинники выстроились по бортам, натянули тетивы до предела. Залп! Десятки стрел взмыли в воздух, описали смертоносную дугу и обрушились на плывущих печенегов.

Воздух наполнился дикими криками боли и ярости. Несколько всадников, пронзённых стрелами, соскользнули с коней и камнем ушли под воду. Река вокруг них вскипела кровью, расцветая зловещими алыми пятнами.

Но остальные — их были десятки — продолжали приближаться, выкрикивая проклятия на своём гортанном наречии. Они уже были достаточно близко, чтобы Алексей мог видеть их лица — искажённые яростью, с раскрытыми в крике ртами, с глазами, полными жажды крови и наживы.

Сердце Алексея колотилось как безумное. Он никогда раньше не был в самой гуще настоящего боя. Лазарет, операции, даже экстремальные ситуации — всё это не шло ни в какое сравнение с первобытным ужасом настоящей битвы, где люди убивали друг друга с откровенным наслаждением.

«Боже мой, — подумал он, лихорадочно озираясь. — Это же настоящее безумие».

— Вторая волна! — скомандовал Добрыня, стоя на носу ладьи как живое воплощение бога войны. — Целься точнее! Каждая стрела должна УБИТЬ!

Новый залп! Стрелы со зловещим свистом вспороли воздух. Кровь брызнула фонтаном, окрашивая Днепр в ржавый цвет. Крики боли смешивались с яростной руганью уцелевших. Но печенеги не отступали — они ринулись вперёд с ещё большей яростью, как стая голодных волков, учуявшая кровь.

— ГРЕБИТЕ! — проревел Добрыня, брызгая слюной. — ГРЕБИТЕ КАК НИКОГДА! ИНАЧЕ ВАШИ ГОЛОВЫ БУДУТ УКРАШАТЬ ПЕЧЕНЕЖСКИЕ КОПЬЯ!

Алексей распластался на дне ладьи, прижимая к груди суму с лекарствами. Над головой со свистом проносились стрелы — печенеги начали отвечать. Одна вонзилась в борт в паре сантиметров от головы, вибрируя от силы удара. Рядом кто-то захрипел и упал — дружинник с печенежской стрелой в боку. Кровь хлестала из раны, заливая палубу.

— Держись! — крикнул кто-то, и Алексей инстинктивно вцепился в скамью.

Ладья резко дёрнулась — один из печенежских всадников, подплыв вплотную, вцепился в борт, пытаясь забраться внутрь. Его глаза горели дикой, нечеловеческой яростью, зубы оскалились в зверином оскале. Кривой нож сверкнул в руке — он целился в горло ближайшему русу.

Добрыня среагировал молниеносно. Боевой топор описал смертоносную дугу и с чавкающим звуком вошёл прямо в череп печенега. Брызги крови разлетелись во все стороны, забрызгав борт и лица ближайших гребцов. Тело степняка, дёргаясь в предсмертных конвульсиях, соскользнуло в воду.

Алексей почувствовал приступ тошноты, но подавил его. Сейчас не время для слабости.

— ГРЕБИТЕ! — ревел Добрыня, выдёргивая топор из расколотого черепа. Лезвие вышло с отвратительным хлюпающим звуком, волоча за собой куски плоти. — ГРЕБИТЕ, УБЛЮДКИ, ЕСЛИ ХОТИТЕ ЖИТЬ!

Ладьи наконец-то начали набирать скорость, двигаясь к середине реки, где течение было сильнее. Печенеги не отставали — их низкорослые, но невероятно выносливые кони рассекали воду мощными движениями.

Самый отчаянный из них, видимо тархан, на огромном вороном жеребце, почти настиг последнюю ладью. Его лицо, изрезанное шрамами, искажала гримаса звериной ярости. Золотая серьга в ухе сверкнула, когда он приподнялся в седле, занося кривую саблю для смертельного удара.

Добрыня, словно почувствовав угрозу, развернулся. Его глаза встретились с глазами печенежского вожака. Мгновение — и тяжёлое копьё вылетело из руки воеводы.

Копьё вошло печенегу точно в грудь, с такой силой, что пробило кожаную броню и вышло из спины. Вожак захрипел, выпучив глаза от удивления и боли. Кровь хлынула из рта, окрашивая бороду. Он выпустил поводья, схватился за древко копья обеими руками, словно пытаясь вырвать его, но лишь заставил кровь течь сильнее.

Тело тархана рухнуло с коня как подкошенное, поднимая фонтан брызг, и тут же скрылось под тёмной водой. Только расплывающееся кровавое пятно указывало на место его погребения.

Остальные печенеги, увидев гибель своего предводителя, замешкались. Их ярость сменилась замешательством, а затем страхом. Один за другим они разворачивали коней, устремляясь к берегу. Река была уже слишком широкой, течение — слишком сильным, а русы — слишком опасными противниками.

— ТРУСЫ! — гаркнул Добрыня им вслед, его голос гремел над водой. — Бегите в степь, шакалы!

Ладьи выскользнули на середину реки, где быстрое течение подхватило их, унося прочь от опасности. Печенеги, выбравшись на берег, потрясали оружием и выли от бессильной ярости, но продолжать погоню не решались.

Когда опасность окончательно миновала, Добрыня тяжело опустился на скамью, тяжело дыша. Его лицо и борода были забрызганы кровью — своей или чужой, не разобрать. Но в глазах светилось мрачное удовлетворение человека, хорошо выполнившего работу.

— Проверить потери, — приказал он хрипло. — Раненых к лекарю.

Алексей уже поднялся на ноги, готовясь к работе. Его била лёгкая дрожь — запоздалая реакция на смертельную опасность. Трое дружинников были ранены стрелами — один в плечо, другой в бок, третий получил скользящую рану головы.

«Соберись, — сказал он себе. — Ты лекарь, ты нужен этим людям. Не время для слабости».

— Сюда, — Алексей указал на место у борта, куда следовало уложить раненых. — И помогите мне снять с них доспехи. Быстро!

Он быстро расстелил чистую ткань, разложил на ней инструменты — пинцеты, ножницы, иглы, заранее приготовленные нитки для швов. Затем достал флаконы с антисептиками и обезболивающими из своего запаса.

Первым занялся тем, у кого было ранение в голову — такие повреждения самые опасные. Стрела счастливо прошла по касательной, разорвав кожу и обнажив кость, но не повредив череп. Алексей быстро промыл рану, остановил кровотечение и наложил тугую повязку.

Затем перешёл к раненому в плечо. Стрела вошла глубоко, но, к счастью, миновала крупные сосуды и нервы. Пришлось делать надрез, чтобы извлечь наконечник, не причинив дополнительных повреждений. Раненый стонал сквозь зубы, но держался стойко.

— Потерпи, — говорил Алексей, работая быстро и методично. — Скоро будет легче. Я дам тебе снадобье от боли.

Третий, с раной в боку, был в самом тяжёлом состоянии. Стрела прошла между рёбрами, возможно задев лёгкое. Он дышал с хрипом, кровь пузырилась на губах. Алексей знал, что такие раны часто смертельны даже в его времени, не говоря уже о десятом веке. Но сдаваться было не в его правилах.

«Если бы у меня был доступ к современным инструментам...» — мелькнула горькая мысль, но он тут же отбросил её. Приходилось работать с тем, что есть.

Алексей осторожно извлёк стрелу, молясь, чтобы не повредить рану ещё больше, затем быстро наложил тугую повязку с лечебной мазью, стараясь уменьшить доступ воздуха к ране. Дыхание раненого стало чуть свободнее, но он всё ещё находился в критическом состоянии.

Стабилизировав раненых, Алексей устало опустился на скамью. Его руки были по локоть в крови, одежда пропиталась ею. Он посмотрел на своих пациентов — двое спали, под действием лекарств, третий, с раной в боку, дышал слабо, но ровно. Он будет жить, если не начнётся заражение.

Добрыня подошёл, протягивая флягу с водой. Алексей благодарно кивнул и сделал несколько жадных глотков. Холодная вода смыла привкус страха и напряжения.

— Хорошая работа, лекарь, — проговорил воевода, его голос был хриплым от крика и напряжения. — Бог милостив — могло быть куда хуже.

— Могло, — согласился Алексей, вытирая окровавленные руки тряпкой. Он чувствовал себя опустошённым, как после тяжелейшей операции. — Но мы ещё не в Царьграде. И я думаю, это была не последняя наша встреча с печенегами.

Добрыня угрюмо кивнул, глядя на красные разводы, расплывающиеся по тёмной воде Днепра.

— Они запомнят сегодняшний урок, — произнёс он медленно, сжимая рукоять топора. — Но вернутся. Возможно, в большем числе. И на следующий раз мы должны быть лучше готовы.

Ладьи скользили по реке, унося их всё дальше от места схватки. Но Алексей знал, что запах крови будет преследовать их ещё долго, привлекая новых хищников, жаждущих лёгкой добычи.

Вечером у костра разговор неизбежно зашёл о печенегах. Тревога и недавнее напряжение сплотили людей, и теперь они искали облегчения в разговорах, пытаясь осмыслить произошедшее.

— Проклятые степняки, — с ненавистью произнёс Ратмир, плюнув в огонь. Рыжеволосый дружинник растирал плечо, всё ещё ноющее от напряжения битвы. — Налетают как саранча — грабят, убивают, насилуют. Никакой пощады не ведают. Под корень их всех изводить надо!

— Они тоже люди, — неожиданно спокойно заметил Велемир. Старый волхв сидел чуть поодаль от остальных, словно отделённый от них невидимой границей. — Просто живут по законам степи — сильный берёт, слабый отдаёт. Таков их порядок.

— Порядок звериный, — возразил Ратмир, с вызовом глядя на волхва, его глаза сверкнули в отблеске пламени. — Не по-людски это!

— Для тебя — звериный. Для них — единственно возможный, — Велемир пожал плечами, его лицо оставалось бесстрастным, как маска. — Каждый народ живёт по законам своим. Не стоит судить чужие обычаи по своим меркам.

— А христианство учит, что законы Божии едины для всех, — Алексей решил вступить в разговор. — Не убий, не укради, не лжесвидетельствуй — эти заповеди справедливы для всех народов, не только для одного.

— Красивые слова, — усмехнулся Велемир, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Но жизнь показывает иное — христиане воюют, грабят и убивают с тем же рвением, что и язычники. Просто находят другие оправдания. Или скажешь, в Византии, откуда ты родом, нет ни войн, ни грабежей, ни убийств?

— Люди несовершенны, это правда, — кивнул Алексей, невольно вспомнив историю крестовых походов, которые ещё впереди. — Но вера даёт идеал, к которому следует стремиться. Без такого идеала остаётся только закон джунглей — сильный пожирает слабого.

Добрыня, до того молча слушавший спор, неожиданно кивнул:

— Лекарь дело говорит. — Воевода бросил в огонь новую порцию хвороста, и искры взметнулись к ночному небу. — Держава крепкая строится на законе, а не на силе грубой. А закон из веры проистекает, из понимания, что должно, а что не должно творить.

— Князь Владимир потому и веру новую ищет, — поддержал его боярин Ждан, расчёсывая пальцами бороду. — Чтоб порядок в земле русской укрепить. Чтоб соседи уважали. Чтоб не как дикари жили.

Велемир открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент из леса донёсся протяжный вой — жуткий, пробирающий до костей. Все замерли, прислушиваясь. Даже огонь костра, казалось, притих.

— Волки, — Буй прислушался, и его старческое лицо стало мрачным. Морщины углубились, придав ему сходство с древним идолом. — Стая большая. И близко. Не к добру это после битвы.

— Костры поддерживайте всю ночь, — Добрыня быстро отдал распоряжения, вмиг превратившись из участника философской беседы в бдительного командира. — Дозорных удвоить. Оружие держать при себе.

«Только этого не хватало», — устало подумал Алексей, невольно придвигаясь ближе к огню. Волки в темноте казались воплощением всех первобытных страхов, таящихся в человеческой душе.

Ночь прошла тревожно. Волки несколько раз подходили совсем близко — в темноте за границей света от костров виднелись зеленоватые огоньки их глаз. Время от времени кто-нибудь из дружинников бросал в темноту горящую головню — звери отступали, но ненадолго возвращались, словно испытывая терпение людей.

Алексей долго не мог заснуть, прислушиваясь к шорохам ночного леса и тревожному дыханию спящих вокруг людей.

«Что ждёт нас дальше? — думал он, глядя на звёзды, рассыпанные по тёмному небосводу. — Доберёмся ли мы до Царьграда? И что будет потом?»

К утру стая всё-таки ушла. Но все были измотаны — бессонная ночь и постоянное напряжение сказались на настроении и самочувствии. Лица людей осунулись, под глазами залегли тени, движения стали медленнее.

— Ещё пороги впереди, — мрачно произнёс Буй, глядя на восходящее солнце воспалёнными от бессонницы глазами. — Ещё печенеги. Ещё опасности всякие. — Он покачал головой. — Путь этот лёгким не бывает никогда. Не зря говорят: «Из варяг в греки путь слезами полит».

На следующий день пути Днепр расправил свои воды, словно щедрый хозяин, расстилающий перед гостями богатый ковёр. Утро выдалось безветренным и удивительно тёплым. Солнце, поднявшись над восточным берегом, расплавленным золотом растекалось по водной глади, превращая реку в сияющее зеркало.

Ладьи киевского посольства скользили по этой сверкающей дороге, оставляя за кормой длинные серебристые следы. Гребцы, взмокшие от усердия, ритмично погружали вёсла в прозрачную воду, уже представляя предстоящий полуденный отдых и горячую похлёбку из котла.

Алексей, сидя на носу передней ладьи, наблюдал за игрой света на речной поверхности. Река здесь расширялась, образуя небольшое озеро, окружённое пологими холмами, поросшими золотящимся на солнце камышом. Вдали виднелась тёмная полоса леса, контрастирующая с прозрачной синевой неба.

После всех испытаний, битв и тревог этот мирный пейзаж казался особенно прекрасным. Алексей глубоко вдохнул свежий речной воздух, наполненный ароматами трав и цветов.

«Удивительно, как быстро привыкаешь к красоте природы, — подумал он. — В моём времени я редко обращал на это внимание».

Безмятежность момента нарушил вдруг резкий окрик Стоюна — дружинника, назначенного впередсмотрящим. Он стоял на возвышении в носовой части, прикрыв глаза ладонью от солнечных бликов:

— Ладьи! — голос прозвучал звонко над водной гладью. — Три ладьи идут навстречу! Большие, гружёные!

По флотилии пробежала волна настороженности. Гребцы сбились с ритма, некоторые даже приподнялись, пытаясь разглядеть появившиеся вдали суда. Ратибор, сидевший рядом с Алексеем, потянулся к лежащему под скамьёй мечу. Рядом несколько лучников уже проверяли натяжение тетивы.

Алексей тоже напрягся — после нападения печенегов любая встреча на реке воспринималась как потенциальная угроза.

Добрыня, мгновенно преобразившись, отбросил расслабленную полудрёму. Его могучая фигура выпрямилась, глаза сузились, высматривая потенциальную угрозу.

— Всем оставаться на местах! — скомандовал он, и в его голосе прозвучала сталь. — Оружие держать наготове, но не показывать! Гребите как прежде! Не сбивайтесь с ритма!

Ладьи продолжили движение, но теперь в воздухе ощущалось напряжение — тугое, как натянутая тетива лука. Днепр, эта древняя артерия, соединяющая север и юг, видела на своём веку бесчисленное множество встреч — мирных торговых судов и кровавых столкновений, дружеских приветствий и жестоких абордажей.

Неизвестность всегда пугает, особенно в пути, где каждая встреча может означать и спасение, и гибель. Речные разбойники, отчаянные головорезы, промышлявшие на торговых путях, были постоянной угрозой для купцов и путешественников. Никакая княжеская дружина не могла полностью искоренить это зло — реки слишком длинны, а леса слишком густы, чтобы лишить разбойников их убежищ.

Алексей чувствовал, как внутри нарастает тревога. Рука непроизвольно потянулась к поясу, где висел кинжал — единственное оружие, которым он владел более-менее сносно. Он хорошо знал: в эти времена речные разбойники беспощадно хозяйничали на Днепре, несмотря на все попытки обуздать их.

«Если это действительно разбойники, — подумал он, — у нас может быть серьёзная проблема».

Встречные ладьи приближались, вырастая из крошечных точек на горизонте в отчётливо различимые суда. Теперь уже можно было разглядеть подробности: высокие борта, украшенные резьбой; тугие, надутые ветром паруса; многочисленные фигуры людей на палубах.

— Видите флаги? — Стоюн всматривался, приложив ладонь ко лбу. — Торговые вымпелы! Купеческие ладьи!

По рядам пронёсся облегчённый вздох, но Добрыня оставался настороженным:

— Флаги ничего не значат, — процедил он сквозь зубы. — Разбойники не дураки — могут и купеческий стяг поднять для обмана. Всем быть начеку!

Ладьи неумолимо сближались, словно невидимая сила притягивала их друг к другу посреди бескрайней водной глади. Теперь уже можно было различить детали — действительно, три массивные ладьи, глубоко сидящие в воде от тяжести груза. На них высились тюки с товарами, укрытые промасленными тканями от непогоды. Борта украшала затейливая резьба, носы венчали искусно вырезанные драконьи головы, выкрашенные в ярко-красный цвет.

Когда до встречных судов оставалось не более сотни шагов, стало ясно, что опасения были напрасны. Это были купеческие ладьи. На скамьях среди тюков с товаром виднелись бородатые гости в дорогих, хоть и запыленных дорогой кафтанах. Охрана — крепкие мужики с топорами и щитами — лениво поглядывала, не выказывая вражды. Оружие их было в чехлах, а мечи мирно покоились в ножнах.

Добрыня подал знак своим ладьям сбавить ход и держаться ближе друг к другу. Встречные суда тоже замедлились, очевидно, оценивая неожиданных попутчиков.

Когда ладьи сблизились настолько, что можно было различить выражения лиц, с передней купеческой ладьи раздался громкий, раскатистый голос:

— Эгей! Доброго пути вам, речные странники! Кого боги послали на нашу дорогу?

На носу купеческой ладьи стоял могучий мужчина — огромный, как медведь, с густой рыжей бородой, заплетённой в несколько кос, украшенных серебряными бусинами. Его богатый кафтан из византийской парчи, несмотря на дорожную пыль, впечатлял роскошью. На шее блестела массивная золотая гривна — признак особого достатка и положения.

— И вам доброго пути! — ответил Добрыня, выходя на нос своей ладьи. Воевода выпрямился во весь рост, демонстрируя силу и уверенность киевской дружины.

Теперь ладьи шли параллельно, всего в нескольких саженях друг от друга, их вёсла почти синхронно поднимались и опускались, создавая на воде причудливый танец бликов и теней.

— Откуда держите путь и куда направляетесь, добрые люди? — прокричал рыжебородый купец, его глаза, живые и любопытные, оценивающе скользили по ладьям посольства.

Добрыня выпрямился во весь немалый рост, гордо расправив плечи. В этот момент он воплощал собой всё величие Киевской державы:

— Из града Киева путь держим! — громогласно объявил он, и в его голосе звучала нескрываемая гордость. — Послы мы великого князя Владимира, сына Святославова, к царю ромеев! А вы чьих будете?

При упоминании имени киевского князя многие на купеческих ладьях почтительно склонили головы. Рыжебородый широко улыбнулся, обнажая крепкие белые зубы:

— Доброслав я, купец из Новгорода! — он ударил себя кулаком в грудь. — А это мои братья, Святозар и Велимудр! — он указал на двух других мужчин, стоявших на соседних ладьях. — Из самого Царьграда возвращаемся! Три месяца как в пути! Кланяюсь тебе, воевода княжий, и всей дружине доблестной!

Эти слова вызвали оживление среди киевских гребцов и дружинников. Царьград, сияющая жемчужина Византии, манящая цель их путешествия, вдруг стал ближе и реальнее благодаря этой случайной встрече.

— Как путь до Царьграда? Спокойно ли на реке? — крикнул Добрыня, задавая самые насущные вопросы. Его обветренное лицо выражало живейший интерес.

Доброслав махнул рукой, его лицо стало серьёзным:

— Днепр спокоен до порогов, воевода! А вот после Ненасытца видели мы печенежские дозоры — рыщут по берегам аки волки голодные! — он погладил роскошную бороду. — Но нас они не тронули — охраны много. Да и откупились мы малостью — пару мехов да железных топоров им кинули. Жадны печенеги до железа, что твои сороки!

Он помолчал, а потом добавил с уважением в голосе:

— А вот вы, я смотрю, людей немного имеете. Будьте осторожны у Крарийской переправы — там печенеги особенно лютуют. Лучше ночью проходите, когда они у костров дремлют.

Добрыня кивнул, принимая совет:

— Благодарствуем за предупреждение, купец! — он провёл рукой по бороде, глаза его сверкнули. — Мы вчера у Шум-порога печенегов потрепали изрядно. Вожака ихнего копьём пронзили насквозь, остальные разбежались, как волки от огня.

— Добрая весть! — просветлело лицо Доброслава. — Значит, поостерегутся теперь на торговых людей нападать. Поджали хвосты, небось! Такого воеводу увидав, я бы сам в степь удрал без оглядки! — он громко рассмеялся, и его смех подхватили другие купцы.

— Что в Царьграде слышно? Как император? Как приём русам оказывают? — продолжил Добрыня расспрос.

Тут Доброслав расплылся в довольной улыбке:

— В Царьграде благодать, воевода! Император Василий к русским ныне благосклонен — дружбу ищет против болгар. Товары наши брали нарасхват, серебра я привёз столько, что ладья едва не тонет! — он гулко рассмеялся, похлопывая по своему объёмному животу. — А русов в городе уважают, надеются, что мы их веру примем!

Эти новости были как нельзя более благоприятными. По ладьям посольства пробежал радостный гул — перспектива дружелюбного приёма в Царьграде значительно повышала шансы на успешное выполнение миссии.

Ладьи тем временем медленно проплывали мимо друг друга. Купцы и дружинники обменивались приветствиями, гребцы окликали знакомых — речное братство всегда тесно, многие знали друг друга по предыдущим путешествиям.

— А что везёте из Царьграда? — полюбопытствовал молодой дружинник с ближайшей к купеческой ладье скамьи.

Доброслав горделиво обвёл рукой свои тяжело гружёные суда:

— Чего только нет! Шелка византийские, тончайшие, как утренний туман! Парчу златотканную! Серебряную утварь работы лучших мастеров! Пряности заморские, что дороже золота ценятся! Вина кипрские, сладкие как мёд! — он подмигнул. — Да всего не перечислишь — трёх дней не хватит! А для княгинь и боярынь киевских везу ожерелья из жемчуга и самоцветов, что затмят звёзды на небе! Есть и книги монастырские, и утварь церковная, и иконы чудные, византийскими мастерами писанные!

Его хвастливая речь вызвала одобрительный гул среди слушателей. Торговля всегда была кровью, питающей отношения между народами, а купцы — артериями, по которым эта кровь текла, соединяя самые отдалённые уголки мира.

— Попутного ветра вам, добрые люди! — крикнул Доброслав. — И удачи в Царьграде! Передайте привет хитрым грекам от новгородских купцов! Скажите, что скоро опять приедем их серебра облегчать!

— И вам счастливого пути! — ответил Добрыня. — Кланяйтесь князю, скажите, что посольство его благополучно продвигается к цели!

Ладьи расходились, унося своих пассажиров в противоположных направлениях — одних к блистательной столице Византии, других — к суровым северным краям. Но эта мимолётная встреча на речном перекрёстке оставила в сердцах путников чувство единства и общности судьбы.

Когда купеческие ладьи превратились в маленькие точки на горизонте, по странникам разлилось ощущение обновлённой надежды. Простое подтверждение того, что путь проходим, что Царьград действительно ждёт впереди, что князя Владимира там знают и уважают — всё это наполнило путешественников новыми силами.

Гребцы с удвоенной энергией налегли на вёсла, словно каждый взмах приближал их к сияющим куполам и мраморным дворцам Константинополя, о которых они столько слышали, но которые большинство из них никогда не видело.

Алексей, наблюдавший за всей сценой встречи, почувствовал, как внутри растёт волнение. Царьград — Константинополь — величайший город своего времени, сердце цивилизации, сокровищница культуры и знаний... Увидеть его своими глазами — мечта любого современника. И эта мечта становилась всё ближе с каждым взмахом вёсел.

— Теперь-то точно знаем, что не зря плывём, — проговорил сидящий рядом Ратибор, его обветренное лицо светилось от предвкушения. — Царьград ждёт нас! А я всегда хотел увидеть этот город. Говорят, там улицы мрамором вымощены, а в храмах столько золота, что глазам больно смотреть!

Алексей кивнул, глядя вперёд, туда, где голубая лента реки сливалась с горизонтом, уходя в неизвестность:

— Да, Ратибор. Царьград ждёт. И я уверен — это будет незабываемое зрелище.

Солнце клонилось к западу, окрашивая реку в золотисто-красные тона. Впереди ждали новые испытания, новые пороги, возможно — новые опасности. Но сейчас, в этот момент, надежда казалась сильнее всех опасностей, а будущее — более ясным, чем когда-либо прежде.

## ГЛАВА 10. Ненасытный


Перед самым тяжелым порогом погода внезапно испортилась. С севера наползли тяжёлые грозовые тучи, набухшие и тёмные, как старые синяки. Поднялся пронизывающий ветер — резкий, холодный, бьющий в лицо с такой силой, что перехватывало дыхание. К полудню небо окончательно потемнело, и хлынул дождь — сильный, косой, пробирающий до костей.

Воевода Добрыня, оглядев свинцовое небо и вспененную ветром реку, мрачно сдвинул густые брови и принял решение:

— Причаливаем! — прокричал он, его властный голос перекрыл шум ветра и дождя. — Непогодь в лесу переждем! Ищите укрытие!

Гребцы с видимым облегчением направили ладьи к берегу, где росла густая дубрава, обещавшая хоть какое-то укрытие от разбушевавшейся стихии.

С большим трудом развели костры — дрова были сырыми, дым щипал глаза, вызывая слезы. Люди собрались под наспех сооружёнными навесами из плащей и парусины, ожидая, когда стихия утихомирится, и можно будет продолжить путь.

Алексей, осматривая раненых, с удовлетворением отмечал прогресс в их выздоровлении. Состояние Ратмира заметно улучшилось — нога почти зажила, лишь небольшая краснота ещё оставалась вокруг ранок. Всеволод тоже шел на поправку — отёк на лодыжке спал, и он уже мог осторожно наступать на поврежденную ногу. Горыня, перенёсший сердечный приступ, всё ещё был слаб, но определённо восстанавливался. Да и дружинники, пострадавшие от стрел, чувствовали себя значительно лучше.

— Добро лечишь, — раздался внезапно глубокий голос за спиной Алексея.

Алексей вздрогнул от неожиданности. Велемир неслышно подошел и встал под тот же навес, отряхивая с одежды потоки воды. Его борода потемнела от влаги, но глаза смотрели ясно и цепко, словно два осколка ясного зимнего неба среди непогоды.

— Стараюсь по мере сил, — просто ответил Алексей, убирая лекарские принадлежности обратно в суму. Влажная кожа ремней скользила в пальцах, оставляя странное ощущение холодной липкости.

Они некоторое время молчали, слушая, как дождь барабанит по натянутой парусине и бьёт по земле, превращая её в жидкую грязь. Вода с неба лилась сплошной стеной, размывая границы между лесом и рекой. Воздух наполнился ароматом влажной земли и мокрой древесной коры.

— Алексей, — тихо обратился к нему Велемир после долгой паузы. Голос его звучал необычно — без привычной насмешки или вызова. — Могу задать тебе вопрос?

— Спрашивай, — Алексей напрягся, готовясь к какой-нибудь ловушке. Он заметил, как пальцы волхва слегка подрагивают, перебирая влажную бороду.

— Ты верующий человек? — Велемир посмотрел ему прямо в глаза. — В Бога веришь? Во Христа?

Вопрос застал Алексея врасплох. Он задумался, вслушиваясь в шум дождя и собственные мысли. Для него, человека из двадцать первого века, где религия для многих стала скорее культурной традицией, чем живой верой, это был непростой вопрос.

— Не знаю, — честно ответил он после паузы. — Воспитан был в христианстве, да. Крещён. Но живой, настоящей веры... — Алексей провел рукой по влажным волосам, собираясь с мыслями. — Хотя когда в Пскове, во время осады, ядра над головой летели, молился истово... — он невольно улыбнулся воспоминанию. — Тогда верил, несомненно. И, пожалуй, сейчас верую. По-своему.

Велемир усмехнулся, но как-то грустно, без злорадства:

— Когда по-настоящему веруют, тогда не задумываются... — он покачал головой, и капли дождя сорвались с седых прядей. — Видно, нет в тебе той веры, о которой говоришь. А сам пытаешься выбор князя к христианству направить. Странно это.

— Дело не в вере моей, — Алексей пожал плечами, глядя на завесу дождя перед собой. — А в понимании, что исторически этот выбор оказался верным. Привёл к созданию великой цивилизации, богатейшей культуры.

— И кстраданиям великим тоже, — тихо напомнил Велемир, его голос звучал как шелест осенних листьев.

— Любой путь к страданиям ведёт, — возразил Алексей. — Таков удел человеческий.

Велемир долго молчал, словно обдумывая услышанное. Его пальцы рассеянно перебирали амулеты на кожаном шнурке, обвивавшем шею. Потом неожиданно произнёс:

— А я верующий. — Голос его стал тише, почти исповедальным. — Не во Христа, не в Аллаха. В силы природы верую, в духов, в то, что лежит за пределами нашего разумения.

Он посмотрел на стену дождя перед собой, и его взгляд стал отрешённым:

— Вот Днепр, к примеру. Для тебя — просто река, вода, течение, законы физики. Для меня — существо живое, дух древний, сила, требующая уважения и почитания. — Он глубоко вздохнул, и Алексей уловил запах трав, исходящий от его одежды даже сквозь влагу дождя.

— И потому хочешь язычество сохранить? — спросил Алексей, пытаясь понять противника.

— Хочу выбор сохранить, — поправил его Велемир, и в голосе прозвучала неожиданная страсть. — Возможность для народа русского идти своим путём, не навязанным извне.

Взгляд волхва стал острым, как лезвие ножа:

— Православие — это выбор, навязанный Византией. Политический, не духовный. — Велемир покачал головой. — Владимир не получит озарения, не услышит гласа Божьего. Он увидит политическую выгоду — союз с империей, брак с принцессой, доступ к культуре и знаниям. И сделает выбор, основанный на расчёте, а не на вере.

— Что плохого в расчёте? — Алексей пожал плечами. — Правитель должен думать прежде всего о благе своего народа, не только о спасении собственной души.

— Ничего плохого, — неожиданно согласился Велемир. — Но называть это «выбором веры» лицемерно. Это выбор политический, геополитический, если хочешь.

Алексей хотел возразить, но в этот момент дождь внезапно усилился, превратившись в настоящий ливень. Тяжёлые капли стали пробиваться сквозь импровизированный навес. Вода потекла за шиворот, и разговор пришлось прервать — каждый занялся спасением своих вещей от неминуемого промокания.

«Интересно, сам ли Вельт вызвал этот ливень своими технологиями?» — мелькнула мысль у Алексея, когда он перетаскивал суму в более сухое место. — «Или это просто случайное совпадение? Слишком уж кстати дождь усилился, прерывая наш разговор».

Дождь лил до самого вечера, словно небо решило выплакать все свои слёзы за один день. Только к закату он немного ослаб, превратившись в мелкую морось. Люди развели новые костры, пытаясь обсушиться. Все были вымокшие, замёрзшие и подавленные.

— Днепр гнев являет, — покачал головой Буй, озабоченно глядя на тёмное небо. Морщины на его обветренном лице казались ещё глубже в неверном свете костра. — Может, жертву принести нужно? Умилостивить его?

— Какую жертву? — спросил Ждан, поправляя мокрый плащ на плечах. От одежды шел пар, создавая вокруг боярина зыбкий ореол.

— Обычно хлеб, соль, мёд в воду бросают, — ответил Буй, смахивая дождевые капли с седой бороды. — Или украшение серебряное для духа речного. Так испокон веку деется.

Добрыня, который до этого молча слушал, подумал и решительно кивнул:

— Давайте так и сделаем. — Он бросил быстрый взгляд на Алексея, словно проверяя его реакцию. — Хуже не будет. Готовьте дары!

Они быстро собрали подношение — краюху хлеба, горсть соли, ковшик мёда, несколько медных и серебряных украшений. Буй, как старейший и наиболее опытный речник, взял всё это и торжественно подошёл к берегу. Он начал говорить громким, звучным голосом, несмотря на возраст:

— Днепр-батюшка! Кормилец наш! Прими дары скромные от слуг твоих покорных! — Голос его был полон уважения и почтения. — Веди нас путём безопасным, от бед огради, к морю доведи благополучно! Слава тебе, Данаприс великий!

С этими словами он бросил всё приношение в воду. Тёмные волны подхватили дары и унесли в глубину.

Алексей наблюдал за ритуалом с неподдельным интересом. Это был древний обряд, повторяемый на этих берегах тысячелетиями. Попытка человека договориться с непредсказуемыми силами природы, умилостивить их, сделать более благосклонными. Он невольно вспомнил похожие обряды у других народов — от Древней Греции до Японии. Что-то общечеловеческое было в этом стремлении найти общий язык с природой.

Он заметил, что Велемир тоже внимательно наблюдал за происходящим. Губы волхва беззвучно шевелились — похоже, он произносил какую-то молитву или заклинание. На мгновение Алексею показалось, что он увидел слабое свечение вокруг пальцев Велемира, но, скорее всего, это был просто отблеск костра.

К ночи дождь полностью прекратился. На тёмном небе появились первые звёзды, мерцающие как драгоценности на чёрном бархате. Настроение у всех заметно улучшилось.

— Днепр принял жертву, — Буй удовлетворённо кивнул, глядя на проясняющееся небо. — Завтра погода будет доброй.

После жертвоприношения Днепру люди собрались вокруг костра, пытаясь согреться. Потрескивание огня смешивалось с тихими разговорами и шумом капель, срывающихся с ветвей деревьев. В наступившей тишине раздался голос старого кормника Буя:

— А знаете ли вы, почему самый кровожадный из порогов прозван Неасытью? — спросил он, глядя на притихших воинов своими выцветшими, но всё ещё живыми глазами.

Молодые гребцы придвинулись ближе.

— Расскажи, дед, — попросил Ждан, подбрасывая в огонь сухие ветки.

Буй прищурился, и его голос стал глухим, почти сливаясь с шумом ветра в ветвях:

— Там не просто дух живет, не кузнец-богатырь и не древний старец. Там сама речная пасть распахнута до преисподней. Сказывают деды, что на дне сидит тварь первородная. Ей нет дела ни до людской хитрости, ни до воинской удали. Она просто всегда голодна. Сколько бы купеческих ладей ни разбилось о камни, сколько бы душ ни поглотила пучина — ей всё мало. Оттого и прозвали его Неасыть — Ненасытный.

Повисла тяжелая тишина. Лица слушателей осветились тревожным красноватым светом костра.

— С ним нельзя договориться, его нельзя перехитрить, — старик тяжело вздохнул. — Можно лишь бросить богатую дань в черную воду и молиться, чтобы сегодня эта пасть удовлетворилась серебром да медом, а не нашими жизнями. Завтра нам туда идти.

Буй посмотрел на Добрыню тяжелым взглядом:

— И чует моё сердце, воевода, без обноса по берегу мы там все костьми ляжем... Так что спите крепко, набирайтесь сил. А я пойду еще раз дары отнесу, чтобы Днепр к утру не переменил милости.

С этими словами старый кормник встал и, опираясь на посох, направился к берегу, где темная вода Днепра тихо плескалась о прибрежные камни.

Слушатели молча смотрели в спину уходящего кормника, но купец Твердислав, обрадованный перемене погоды, не дал повиснуть тягостному молчанию. Он подсел ближе к огню, где его круглое лицо засияло в отблесках пламени, и завёл разговор о торговле с Византией:

— А знаете ли, что самое ценное из Царьграда везём? — он обвёл глазами слушателей, выдерживая паузу как опытный рассказчик. — Не шёлка дивные, не пряности заморские, не серебро чеканное. Книги!

Твердислав энергично кивнул, отчего тройной подбородок заколыхался как студень.

— Книги греческие — на вес золота ценятся. Особливо у князей наших да бояр зажиточных. За одну книгу с картинками золочёными можно два десятка мехов собольих выручить! — Он причмокнул губами, словно пробуя вкус такой выгодной сделки.

— Книги? — удивился молодой Всеволод, почесывая в затылке. — А для чего они? Пергамент дорогой изводить?

— Как для чего? — Твердислав фыркнул, разводя руками так широко, словно хотел обнять весь мир. — Знание в них! Мудрость веков! — Он немного помолчал, а потом добавил с важностью: — Правда, читать их мало кто умеет — греческий язык мудрёный, письмена их затейливые. Но кто умеет — тот силу великую обретает.

— Силу какую? — не унимался Всеволод, в глазах которого читалось подростковое любопытство, несмотря на возраст.

— Знание — вот истинная сила, — вступил в разговор Алексей, глядя на языки пламени. — Кто ведает, как державой управлять, войско вести, торговлю налаживать — тот имеет преимущество огромное. А знания в книгах сохраняются, от поколения к поколению передаются. Без них каждый должен всё заново постигать.

— Верно говоришь, лекарь, — Добрыня одобрительно кивнул, и седые волосы в бороде блеснули в свете костра. — Потому и князь Владимир зело заинтересован в вере греческой — с нею вместе придут книги, учителя, школы. Дети бояр и купцов смогут учиться грамоте, счёту, языкам разным. Византия потому и сильна, что мудрость древнюю хранит, не растеряла.

— А что станется с нашими старыми сказаниями? — тихо спросил Велемир, поднимая глаза от огня. Его лицо оставалось в полутени, лишь глаза блестели, отражая пламя. — С былинами, что гусляры поют? С мудростью, что волхвы хранят?

Голос его стал жёстче, в нём послышался металл:

— Всё это сгинет, если на письменность греческую перейдём, на учение их чуждое? Если забудем богов своих, обычаи предков, заветы пращуров?

— Не сгинет, — возразил Алексей, вспоминая свои исторические знания. — Наоборот, будет записано, сохранено для потомков. Посмотри хотя бы на болгар — приняли христианство, освоили письменность, но предания свои сберегли, в книги перенесли. Теперь их хранит не только память стариков, но и пергамент нетленный.

Велемир хотел что-то ответить, но его перебил Добрыня:

— Хватит о вере спорить! — строго отрезал воевода, ударив кулаком по колену. — Для того и едем в Царьград, чтобы своими глазами увидеть, своим умом понять. А не здесь, у костра решать, куда Руси идти.

Разговор перешёл на более приземлённые темы — состояние ладей после шторма, скорость течения, запасы пищи. Постепенно люди начали расходиться по своим местам для ночлега. У костров остались только дозорные — по два человека на каждую стражу.

Алексей устроился под раскидистой кроной дерева, где было посуше, но несмотря на усталость, сон не шёл. Он лежал, глядя на звёзды сквозь ветви дубов, и думал о разговоре с Велемиром.

Что-то в словах волхва заставило его задуматься. Тот не был простым фанатиком, слепо ненавидящим всё новое. В его рассуждениях была своя логика, своя правда. И это делало его ещё более опасным противником.

«Какие у него настоящие мотивы?» — размышлял Алексей. — «Действительно ли он верит в то, что говорит? Или это просто часть плана "Нового пути"?»

Он перевернулся на бок, подложив руку под голову. В нескольких шагах от него Велемир тоже не спал — Алексей видел его силуэт, сидящий у догорающего костра. Волхв смотрел на тлеющие угли, погружённый в свои мысли.

Над Днепром медленно поднималась луна, серебря тёмные воды и верхушки деревьев. Где-то вдалеке ухнула сова. Ночь вступала в свои права, окутывая мир тишиной и покоем.

Постепенно веки Алексея стали тяжелеть. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в сон — как Велемир встал и неслышно пошёл к реке, словно намереваясь провести какой-то ритуал под покровом ночи.

«Нужно быть осторожнее», — подумал Алексей, засыпая. — «Завтра предстоит преодолеть самый опасный порог...»

Утром небесный свод, омытый ночными ливнями, сиял невозможной синевой, без единого облачка, словно сами боги постарались стереть воспоминания о мрачных днях. Солнце, поднимаясь над восточным берегом, рассыпало по речной глади мириады золотых искр, превращая Днепр в текучую драгоценность.

Воздух, напоённый ароматом речной свежести, медовым духом прибрежных цветов и смолистым дыханием сосновых боров, обволакивал путников, даря забытое ощущение безмятежности. Мягкий ветерок ласково трепал бороды мужчин и наполнял паруса, помогая гребцам.

Ладьи, почувствовав свободу, словно живые существа устремились вперёд, разрезая носами зеркальную гладь и оставляя за собой длинные серебристые шлейфы. Рулевые едва касались кормил — река сама несла их, будто торопясь показать свои сокровища.

— Вот так бы всю дорогу! — воскликнул гребец Малюта, подставляя веснушчатое лицо солнцу. — Чисто как в сказке у бабки моей — молочные реки да кисельные берега!

Его слова вызвали дружный смех. Напряжение последних дней, казалось, отступило, растворяясь в солнечном свете. Кто-то достал свирель, и над водой полилась незамысловатая, но удивительно светлая мелодия. В другой ладье Всеволод, уже оправившийся от травмы, перебирал струны гуслей, наигрывая что-то лёгкое, весеннее.

— Эй, гусляр! — крикнул ему боярин Ждан. — Давай ту, что про князя Кия! Да голосистее, чтоб до Царьграда слыхали!

Всеволод кивнул, и вскоре сильный молодой голос зазвучал над рекой, подхваченный другими:

«Собирал Кий дружину удалую,

Снаряжал он рать свою могучую.

К днепровским порогам грозным двинулись,

Через камни острые пробились.

Чёлны лёгкие по волнам скользили,

Кони верные по брегу ступали...»

Песня полетела над водной гладью, отражаясь от прибрежных скал и лесистых холмов. Даже Добрыня, обычно суровый и сосредоточенный, позволил себе лёгкую улыбку, наблюдая, как его люди ожили после тяжёлых дней.

Алексей, сидя на носу первой ладьи, жмурился от яркого солнца. Лёгкое течение и попутный ветер позволили ему ненадолго отпустить заботы, раствориться в этом моменте спокойствия.

По мере продвижения вниз по течению Алексей замечал, как меняется ландшафт. Пологие берега постепенно уступали место крутым скалистым уступам. Река, ещё недавно широкая и спокойная, начала сужаться, будто сжимаемая каменными тисками. Течение заметно ускорилось, заставляя рулевых внимательнее следить за кормилами.

Песня оборвалась на полуслове. Всеволод, прервав игру, настороженно вскинул голову, прислушиваясь. Остальные последовали его примеру. В наступившей тишине отчётливо проступил новый звук — далёкий, но неуклонно нарастающий.

Сначала это было похоже на ровный глубокий гул, словно где-то далеко гигантский рой пчёл взмыл в небо. Но с каждой минутой, с каждым поворотом реки звук становился всё отчётливее, обрастая новыми оттенками — рычанием, скрежетом, свистом.

— Неасыть, — произнёс Добрыня одно только слово, и этого было достаточно.

По ладьям пробежала волна тревоги. Мужчины опускали вёсла в воду, пристально вглядываясь вперёд, будто пытаясь разглядеть грядущую опасность. Лица заострились, в глазах появилась настороженность. Те, кто только что беспечно пел и шутил, теперь крестились или сжимали в руках обереги.

— Я слышал, в прошлом году Неасыть проглотил целую ладью с товарами, — вполголоса произнёс молодой гребец, его лицо побледнело. — Ни единой щепки не нашли, ни единого тела...

— Молчи, дурень! — оборвал его Твердята, сверкнув глазами. — Накличешь ещё!

Но страшные истории о пороге знали все. Ненасытец — самый опасный из днепровских порогов, он получил своё зловещее имя за количество поглощённых им жизней. Узкое место реки, где огромная масса воды с бешеной скоростью прорывалась сквозь хаотично разбросанные каменные глыбы, превращаясь в безумный котёл из бурлящих водоворотов, пены и брызг.

Солнце, ещё недавно такое ласковое, теперь казалось беспощадным соглядатаем, равнодушно наблюдающим за людьми, идущими навстречу смертельной опасности.

— Стягивай ладьи к левому берегу! — закричал Добрыня, перекрывая нарастающий шум воды. — Готовьтесь к разгрузке! Порог обойдём берегом!

Мужчины с удвоенным усердием налегли на вёсла, направляя суда к каменистой отмели у подножия скалистого уступа. Ладьи с трудом боролись с усилившимся течением, которое, казалось, уже тянуло их к пасти Ненасытца.

Алексей, вцепившись в борт ладьи, не мог оторвать взгляд от открывшегося впереди зрелища. За крутым поворотом река словно проваливалась вниз, вскипая белой пеной, разбиваясь на множество рукавов между чёрными зубьями камней. Брызги взлетали на десятки метров, создавая над порогом постоянную радужную дымку. Берега здесь сжимались до предела, вздымаясь отвесными скалами, словно шрамами от многовековой борьбы с водой.

Гремящий, всепоглощающий рёв проникал в самое сердце, заставляя его биться в такт с этим первобытным ритмом. Здесь, перед лицом неукротимой стихии, все человеческие тревоги и страхи казались незначительными перед мощью природы.

— Вот он, Неасыть, — прошептал рядом с Алексеем седобородый Буй, его глаза странно блестели. — Пожиратель кораблей. Скольких уж сожрал — не счесть. И всё мало ему...

Алексей хотел что-то ответить, но не смог — голос утонул бы в оглушительном рёве водной стихии. Он только молча кивнул, продолжая смотреть на бушующую впереди водяную преисподнюю.

Путники причалили к берегу задолго до порога. Все вышли на берег и осторожно двинулись вперёд по тропе, чтобы осмотреть препятствие.

То, что Алексей увидел, заставило сердце сжаться от невольного страха.

Вода неслась с такой невероятной скоростью, что превращалась в сплошной пенящийся поток белого цвета. Посреди этого бурлящего кошмара торчали острые камни — целый лес каменных пик, о которые вода разбивалась с оглушительным рёвом, при этом перепад воды был выше трехэтажного дома.

Но самое жуткое зрелище представляли берега по обеим сторонам порога.

Они были буквально усеяны обломками ладей — расщеплённые доски, сломанные вёсла, разбитые брусья. Некоторые обломки были свежими, с ещё не потемневшей древесиной, другие — древними, почерневшими от времени, поросшими мхом. И среди этого кладбища кораблей белели человеческие кости — черепа, рёбра, позвонки, выбеленные солнцем и водой.

— Видишь теперь? — Буй указал на это мрачное кладбище. Его голос звучал глухо, почти потерявшись в рёве воды. — Неасыть. Недаром так прозван.

Все молчали, потрясённые открывшимся зрелищем. Картина вызывала первобытный ужас, чувство собственной хрупкости перед лицом стихии.

— Как будем преодолевать? — наконец спросил Ждан. Его обычно уверенный голос звучал почти испуганно.

— Только обносом, — твердо ответил Добрыня. — Долгим, несколько вёрст. Не меньше двух дней уйдёт на эту работу.

Люди переглянулись. Послышался недовольный ропот — два дня тяжелейшего труда?

— Иного пути нет! — Добрыня резко оборвал недовольных, взгляд стал жёстким, как лезвие меча. — Если кто-то считает себя достаточно смелым, чтобы пройти порог по воде — пусть попробует. Только кости свои к этим присоединит, — он указал на разбросанные по берегу останки.

Ропот немедленно стих.

Изматывающую работу начали без промедления. Ладьи разгрузили, вещи погрузили на плечи и двинулись в обход порога. Тропа петляла через густой лес, болотистые низины и каменистые подъёмы.

Алексей шел, согнувшись под весом клади. Дыхание стало прерывистым, коротким, сердце сбивалось с шага. Пот застилал зрение, прочерчивая соленые дорожки на пыльном лице. Плечи онемели от сдавливания, а поясница горела так, будто к ней приложили раскаленное клеймо. К этой пытке было невозможно притерпеться.

«Как же они это делают?» — думал он, наблюдая за русами, которые, несмотря на усталость, двигались с удивительной выносливостью. — «Ведь это нечеловеческий труд».

На втором переходе, возвращаясь за новой ношей, он наткнулся на любопытное зрелище. У обочины тропы стояло небольшое языческое капище — грубо вырезанный деревянный идол, поросший серо-зелёным мхом. У подножия виднелись следы многочисленных жертвоприношений — выбеленные кости животных, черепки разбитой посуды, позеленевшие от времени металлические предметы, ржавые ножи.

Буй, шедший рядом с Алексеем, остановился и совершил традиционный языческий поклон:

— Это капище Речного Духа, — пояснил он, заметив интерес Алексея. — Стоит здесь издавна, ещё прадеды наши ему поклонялись. Каждый, кто мимо идёт, дар какой оставляет для благословения в трудном пути.

Старый гребец достал из-за пазухи потускневшее медное кольцо, положил к подножию идола и низко поклонился.

Алексей с интересом наблюдал. Он видел, как другие путники тоже останавливались у капища и оставляли приношения — кусочки пищи, цветные ленты.

Велемир тоже подошёл к идолу. Он долго стоял перед ним в глубокой задумчивости, затем что-то прошептал и положил к подножию серебряное колечко — заметно более дорогой дар, чем оставляли другие. После этого волхв низко поклонился деревянному изваянию.

Обернувшись, он встретился взглядом с Алексеем:

— Не смотри так, — усмехнулся он. — Я волхв. Моя обязанность — почитать духов и поддерживать старые обряды.

— Я не осуждаю, — Алексей пожал плечами. — Каждый поступает по своей совести.

Он помолчал, а потом спросил:

— Скажи, Велемир... ты действительно веришь в этих духов? Или просто играешь роль?

Волхв задумался, словно и сам не был уверен в ответе:

— Поначалу играл, — признался он неожиданно откровенно. — Когда только начинал миссию. Но потом... — Он посмотрел на замшелого идола. — Потом понял — неважно, существуют ли духи на самом деле. Важно, что люди в них верят. И вера эта — часть их реальности, их мировоззрения.

Взгляд Велемира стал жёстким, почти фанатичным:

— Отнять у народа веру — значит, лишить части души. Сделать чужими самим себе.

— А дать народу новую веру — значит, обогатить душу, — возразил Алексей. — Новыми смыслами, новыми горизонтами, новым пониманием мира и своего места в нём.

— Или запутать, — Велемир покачал головой. — Заставить метаться между двумя огнями — между старыми богами и новым Богом, между традицией и новшеством. — Он помолчал. — Ты же знаешь будущее...

Велемир ушёл дальше по тропе. Алексей остался один перед молчаливым идолом. После некоторых колебаний он достал серебряный арабский дирхем из кошеля и положил её к подножию деревянного божества.

«Я обращаюсь не к духу, — мысленно пояснил он сам себе. — А к памяти предков. К уважению перед их верой, пусть и уходящей в прошлое».

Наконец-то после двух дней изматывающих работ самый кровожадный порог остался позади. Все были измождены до предела — работа оказалась даже тяжелее, чем они ожидали. Но они справились. Ладьи были загружены и спущены на воду ниже порога.

Тем вечером Добрыня объявил:

— Завтра устраиваем день отдыха. Восстановим силы, подлечим раненых, проверим снаряжение, — он окинул взглядом измождённых спутников. — Все вы хорошо поработали. Горжусь вами.

Это была редкая похвала от сурового воеводы, и все заметно оживились, почувствовав прилив гордости.

В ту ночь у костра Буй снова рассказывал истории — о Днепре, о его многочисленных притоках, о городах и сёлах на его берегах. Голос старого речника то усиливался, то затихал, будто само течение реки: то бурное и стремительное, то медленное и спокойное.

— А вот Киев... — голос старика стал торжественным и почти благоговейным. — Мать городов русских. Сердце земли нашей. Нет краше места на всей реке, чем те холмы, где он раскинулся.

Буй ненадолго замолчал, словно собираясь с мыслями, а потом продолжил:

— Был я ещё мальчишкой безусым, когда князь Святослав, отец нынешнего князя, в поход на Царьград ходил. Помню, как дружина собиралась — тысяча ладей, если не более. Воинов тысяч двадцать.

Глаза старика загорелись от воспоминаний, словно он снова видел то великое зрелище:

— Шли по Днепру такой армадой — река ладьями покрыта была от берега до берега. Щиты на бортах, стяги развеваются, песни воинские... Загляденье!

— И что же? — с интересом спросил Всеволод. — Дошли они до Царьграда?

— Дошли, как не дойти, — Буй гордо кивнул. — Били там греков под самыми стенами. Дань огромную взяли. Святослав тогда держал своё знаменитое слово перед императором: «Хочу на вы идти!» — предупреждал честно, как воин. Греки его уважали, боялись.

Старик помолчал, морщинистое лицо внезапно стало грустным:

— Но на обратном пути... здесь же, на Днепре, на порогах... печенеги напали из засады. Святослав погиб в том бою. А хан печенежский из черепа его велел чашу сделать, — Буй тяжело вздохнул. — Так и закончил великий воин путь земной.

После этих слов повисла тишина. Все знали эту историю, но каждый раз слушали её с волнением и трепетом.

Всеволод достал гусли, прикрыл глаза, сосредоточившись, и пальцы извлекли из инструмента мелодию — протяжную, тоскливую, словно плач по умершему герою. Затем он запел низким, звучным голосом, который, казалось, доносился из самых глубин времени:

«Ой ты, Солнце красное, погляди на землю Русскую!

На поля широкие, на леса дремучие,

На реку могучую, на дружину верную!

Выезжал князь Святослав со дружиною,

Со дружиною верною, храброю,

В путь-дорогу дальнюю, во земли чужие.

Мечи остры точены, щиты крепки кованы,

Кони быстры, как ветер степной,

Сердца жарче пламени, очи зорче сокола.

Бились русы храбрые, бились не жалеючи

Ни крови своей алой, ни жизни молодецкой,

За славу князя светлого, за землю Русскую.

А как возвращались ко Киеву-городу,

Стерегли их враги лютые у порогов Днепровских,

Напали из засады, числом одолели.

Пал там Святослав-князь, голова буйная,

Из черепа светлого враги чашу сделали,

Пьют из нее хмельное, славу себе прочат.

Ой ты, Солнце красное, не свети над чашей той!

Ой вы, ветры буйные, разнесите прах врагов!

Ой ты, Русь могучая, помни князя храброго!»

Когда последние звуки песни растворились в ночном воздухе, никто не нарушал молчания. В тишине было слышно лишь потрескивание костра да плеск волн о берег. Даже Днепр, казалось, притих, слушая древнее сказание.

Алексей смотрел на лица слушателей — суровые, задумчивые, погруженные в думы о славе и гибели своих предков. В эту минуту он как никогда остро ощутил связь времен — песня, что звучала сейчас у костра, передавалась из уст в уста многие поколения, сохраняя память о подвигах давно ушедших героев.

Алексей почувствовал, как по волосы на руках встают дыбом. Человек из будущего, он слушал песнь, созданную в прошлом, но обращенную к вечности. Стало понятно, почему люди так держались за свои традиции — в них была нить, соединяющая поколения, дающая ощущение непрерывности жизни рода и народа.

Добрыня тяжело вздохнул, нарушая тишину:

— Правду поешь, Всеволод. Так и было. Я мальцом тогда был, но помню плач по всему Киеву, когда весть о гибели Святослава пришла... — Он потер шрам на лице, словно старая рана заныла от воспоминаний.

— А сын его, Владимир наш князь, — продолжил боярин Ждан, — теперь иную славу ищет. Не только меча, но и мудрости государской.

Воевода ненадолго задумался, подбирая нужные слова:

— Владимир — правитель. Он строит государство, укрепляет города, устанавливает законы и порядки. Он понимает — для крепкой державы нужны не только отважные воины. Нужна единая вера, нужен чёткий закон, нужен порядок.

— И потому он собирается менять веру? — спросил кто-то из темноты.

— Именно поэтому, — Добрыня уверенно кивнул. — Язычество с множеством богов и разными культами у разных племён не способно объединить державу. А религия с единым Богом, с чёткой церковной иерархией — подходит идеально для этой цели.

— Красивые речи, — тихо заметил Велемир, сидевший в тени. — Но вера — не инструмент политический. В основе её лежит духовное начало. Если воспринимать веру только как средство для достижения государственных целей — это обман, нет в том истинного благочестия.

— А если воспринимать её и как духовную опору, и как инструмент объединения? — возразил Алексей. — Одно не исключает другого. Разве сердце и разум должны быть врагами?

Спор мог бы продолжиться, но Ждан, утомлённый долгим днём, решительно вмешался:

— Хватит на сегодня мудрствований, — устало произнёс боярин. — Завтра день отдыха, а послезавтра нас ждут последние пороги. А там — море, Царьград, император. Там и увидим, кто прав, а кто нет.

Все начали расходиться спать. Алексей лежал на своей подстилке, вслушиваясь в ночные звуки — шелест листвы, плеск волн о берег, потрескивание догорающих костров. Где-то вдали снова выли волки — но теперь они были далеко, их голоса звучали как часть общей ночной симфонии, а не как непосредственная угроза.

Засыпая, он думал о предстоящем пути. Впереди ещё три порога, потом море и, наконец, Константинополь. И на каждом этапе Велемир будет пытаться влиять на ход событий, манипулировать, сеять сомнения.

«Но я готов, — мысленно сказал себе Алексей. — Я справлялся до сих пор, справлюсь и дальше. История должна идти своим чередом».

## ГЛАВА 11. Пороги Веры


Обещанный день отдыха действительно оказался благословенной передышкой. Путники латали одежду, чинили снаряжение, восстанавливали силы после изнурительных переходов. Алексей занимался своими пациентами — Ратмир был уже здоров, Всеволод начал осторожно наступать на повреждённую ногу, даже Горыня, хоть и оставался слабым, показывал явные признаки улучшения.

Закатное солнце окрасило Днепр в тревожный багрянец, когда к стоянке посольства приблизилась группа местных жителей. Они появились со стороны леса — с десяток мужчин и несколько женщин, несущих корзины, накрытые чистыми холщовыми тканями. Шли они медленно, с опаской, как приближаются к незнакомому зверю — настороженно, готовые в любой момент отпрянуть.

Добрыня, заметив пришельцев, выпрямился во весь могучий рост. В лучах заходящего солнца его массивная фигура, облаченная в богато украшенный кафтан, казалась высеченной из камня — воплощение власти и силы киевского княжества.

Впереди группы селян шагал старейшина — высокий, но сгорбленный годами старик. Серебристо-седая борода, аккуратно расчесанная и заплетенная, спускалась до пояса. Выцветшие, некогда голубые глаза смотрели из-под кустистых бровей с мудростью, которую даёт только время.

Приблизившись к границе лагеря, старейшина остановился, низко склонив голову перед воеводой:

— Мир вам, люди княжеские, — голос его, неожиданно глубокий для такого ветхого тела, разнесся над стоянкой. — Я — Всеслав, старейшина Рыбацкого. Село наше верстах в двух отсюда, — он указал рукой на запад, где между деревьями виднелась еле заметная тропа.

— И тебе мир, старейшина, — Добрыня сделал шаг навстречу, его взгляд оценивающе скользнул по прибывшим, отмечая отсутствие оружия и наличие даров.

Всеслав опустился на одно колено, выражая глубокое почтение:

— Дым от костров ваших увидели, голоса услыхали. Прослышали мы, что люди княжеские мимо идут, — старик говорил степенно, подбирая слова как драгоценные камни для ожерелья. — Кто вы будете? И не нужно ли чего вам? Чем сможем — поможем, чем богаты — поделимся.

В его голосе звучала неподдельная почтительность, но не было раболепия — достоинство простого человека, знающего свое место в мире, но не теряющего самоуважения.

Добрыня кивнул, смягчая суровость облика легкой полуулыбкой:

— Поднимись, старче. Не гоже тебе, убеленному сединами, колени преклонять, — он сделал приглашающий жест. — Мы — посольство великого князя киевского Владимира Святославича, в Царьград путь держим по княжескому повелению.

Глаза Всеслава расширились от благоговейного трепета:

— Сам князь вас послал? — прошептал он, поднимаясь с колена с видимым усилием. — Великая честь для нас принять гостей таких важных.

Жители села, осмелев, приблизились, с любопытством разглядывая дружинников, ладьи, снаряжение посольства. Это были простые люди — рыбаки, охотники, земледельцы, с огрубевшими от тяжелого труда руками, с лицами, обветренными и иссушенными непогодой, но с ясными глазами, в которых светился ум и врожденная смекалка.

— Провизии нам бы не помешало, — Добрыня перешел к делу. — Хлеба свежего, мяса, овощей, если есть. Заплатим честно, серебром.

При упоминании серебра глаза крестьян заблестели, а Всеслав просиял:

— Есть, господин воевода, всё есть! — он обернулся к своим спутникам. — Покажите добрым людям, что принесли!

Женщины сняли ткань с корзин, обнажая настоящие сокровища для путешественников: круглые караваи хлеба, еще хранящие дух печи; копченые окорока; глиняные горшочки со свежим сливочным маслом; головки сыра, завернутые в листья; связки лука и чеснока; сушеные грибы; соты с медом, источающие сладкий аромат.

У Алексея невольно потекли слюнки от вида и запаха этих яств. После дней, проведенных на скудной походной пище, эти простые деревенские продукты казались роскошным пиршеством.

— И еще принесем, если надобно, — заверил Всеслав. — У нас и рыбы свежей полно, и ягод лесных засушенных, и квас хмельной. Цену назначим по совести, не обидим ни себя, ни вас.

Добрыня кивнул с одобрением:

— Хорошо. Пусть Ратибор с тобой сделку заключит, — он кивнул своему помощнику. — Он у нас за припасы отвечает.

Ратибор выступил вперед и начал деловито осматривать предложенные товары, взвешивая на руке хлеб, принюхиваясь к мясу, пробуя мед на вкус.

Торг шел недолго и без обычного в таких случаях шума и препирательств. Крестьяне назначали цену, Ратибор немного снижал, они сходились посередине. За всем этим Добрыня наблюдал с удовлетворением — его люди получали необходимое продовольствие, местные жители — серебро, редкое в их краях.

Когда основная часть сделки была завершена, и дружинники уже уносили корзины с припасами, Всеслав вдруг замешкался, не спеша уходить. Его узловатые пальцы нервно перебирали край застиранной холщовой рубахи. В глубине глаз читалось беспокойство и какой-то невысказанный вопрос.

Алексей, наблюдавший эту сцену чуть в стороне, заметил нерешительность старика. Старейшина явно хотел спросить о чем-то важном, но не решался.

Наконец, Всеслав глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть в холодную воду, и обратился к Добрыне:

— Господин воевода... дозволь вопросить о деле важном, — голос звучал тихо, почти просительно.

Добрыня, занятый осмотром закупленной провизии, обернулся:

— Говори, старче. Если смогу, отвечу.

Всеслав оглянулся на своих односельчан, словно ища поддержки, и те ободряюще кивнули. Было ясно, что вопрос волновал не только его, но и всю общину.

— До нас слухи дошли тревожные, — начал он осторожно, подбирая слова. — Правда ли сказывают, что князь наш, Владимир Святославич, веру менять задумал?

Вопрос упал в тишину лагеря как камень в спокойную воду. Дружинники замерли, прислушиваясь. Добрыня нахмурился, взгляд стал острым, пронизывающим:

— Откуда такие вести до вас дошли? — в голосе звучало подозрение.

Всеслав развел руками в беспомощном жесте:

— Молва людская быстрее ветра летит, господин. От купцов слыхали, что по Днепру ходят. Сказывали, будто князь послов от разных вер принимал — от болгар волжских, что Магомету поклоняются, от немцев латинских, от хазар иудейских, от греков царьградских. А теперь, говорят, и своих мужей мудрых в разные земли послал, чтобы сами посмотрели и рассудили, какая вера лучше.

Слова старейшины вызвали волнение среди присутствующих. Крестьяне зашептались, одни касались языческих оберегов, другие чертили перуновы знаки.

Добрыня несколько мгновений молчал, обдумывая ответ. Затем кивнул, признавая правоту слухов:

— Да, это правда, — произнес он твердо. — Великий князь Владимир действительно думает о смене веры. И послов разных принимал, и своих людей в разные земли отправил, чтобы своими глазами увидели и своими ушами услышали, как там люди Богу молятся.

Всеслав побледнел, пальцы судорожно сжались на вороте рубахи:

— А как же... — старик запнулся, словно боясь произнести имена древних богов в присутствии княжеских людей. — Как же наши боги, которым отцы наши и деды поклонялись? Перун-громовержец, что громом землю очищает? Велес-скотий бог, что скот и богатство бережет? Макошь-матушка, что судьбы прядет?

Его голос дрожал от глубоко скрытого страха — страха перед неизвестностью, перед нарушением вековых традиций, перед гневом старых богов, оставленных без жертв и молитв.

Добрыня подошел ближе к старику, и тот едва заметно вздрогнул:

— Послушай меня, Всеслав, — голос воеводы стал неожиданно мягким. — Князь наш — муж мудрый и дальновидный. Если он решит принять новую веру, значит, так будет лучше для земли русской и для всех нас.

Старейшина поднял глаза, в которых читалось неприкрытое отчаяние:

— Но как же нам быть, простым людям? — рука описала круг, обводя застывших в тревожном ожидании односельчан. — Всю жизнь мы старым обычаям следовали, богам нашим жертвы приносили, праздники справляли, как деды завещали. Разве можно так просто все это отринуть? Разве не накажут нас боги за такое предательство?

Вопрос был искренним, идущим из самой глубины души. Алексей видел в глазах старика и его односельчан неподдельный страх — не перед княжеским гневом, но перед нарушением космического порядка, который для них олицетворяли древние боги.

— Князь никого не станет принуждать силой сразу, — ответил Добрыня после паузы, и Алексей услышал в его голосе нотки, которых раньше не замечал — нечто похожее на сострадание. — Будет время привыкнуть, осмыслить. Но если решение будет принято — подчиниться придется. Таков закон нашей земли. Князь голова, а народ — тело. Куда голова, туда и тело.

— А если не захотим? — неожиданно раздался голос из толпы крестьян. Говорил молодой мужчина с упрямым, волевым лицом. — Если предки нам велят старой вере держаться?

Добрыня посмотрел на него тяжелым, пронизывающим взглядом:

— Тогда будет худо, — ответил он просто, но в его словах слышалась несгибаемая воля. — Князь милостив к покорным, но неумолим к ослушникам. Хуже будет, если придется принуждать силой. Много крови прольется, много голов слетит.

По толпе пробежал трепет, словно порыв холодного ветра пригнул колосья. Женщины испуганно прижали руки к губам, мужчины хмурились, но глаза опускали — никто не смел открыто противостоять воле князя, воплощенной в его воеводе.

Всеслав выглядел так, будто внезапно постарел еще на десяток лет. Спина его согнулась еще сильнее, плечи опустились, словно на них внезапно лег непосильный груз. Он низко, почти до земли поклонился Добрыне:

— Благодарствую за честный ответ, господин воевода, — произнес он тихо. — Передай князю, что люди на Днепре о нем помнят и чтут его волю.

Затем он повернулся к своим:

— Пойдемте, соседи. Засветло надо до дому добраться.

Крестьяне, забрав пустые корзины и заработанное серебро, потянулись обратно к лесной тропе. Они уходили молча, сгорбившись, словно весть о возможной смене веры придавила их к земле невидимым бременем. Только иногда доносились обрывки тихих разговоров — они обсуждали услышанное, пытаясь осмыслить грядущие перемены.

Когда последний крестьянин скрылся среди деревьев, в лагере воцарилась необычная тишина. Каждый был погружен в свои мысли. Наконец, ее нарушил голос Велемира, стоявшего неподалеку от Алексея:

— Вот она, истинная цена выбора князя, — произнес волхв негромко, но в вечерней тишине его слова были отчетливо слышны. — Не в золоте или серебре, не в торговых привилегиях или политических выгодах. А в душах простых людей, которые не могут понять, зачем им менять своих богов на чужого.

Он указал в сторону, куда ушли крестьяне:

— Они подчинятся, конечно. Из страха, из привычки повиноваться. Но в душах своих останутся с прежними богами.

Алексей повернулся к волхву, заинтригованный его словами:

— Всегда так происходит при смене религии. Сначала сопротивление, потом принятие. Так было везде — и в Риме, и в Греции, и в Египте.

Велемир покачал головой, и в этом жесте была вековая мудрость:

— Это не так просто, лекарь. Боги — не одежда, которую можно снять и забыть. Они часть души народа, его крови, его памяти. — Волхв поднял глаза к темнеющему небу, где появлялись первые звезды. — Ещё многие поколения после крещения будут тайком призывать Перуна во время грозы, приносить жертвы Велесу при болезни скота, молиться Макоши о хорошем урожае и благополучных родах.

Его голос наполнился горечью:

— Христианские священники будут называть это «двоеверием» и безжалостно искоренять огнем и мечом. Через века, через кровь, слезы, насилие. Через разрушение капищ, сожжение волхвов, уничтожение древних традиций и обычаев, — он посмотрел прямо на Алексея, и взгляд был тяжелым, обвиняющим. — Вот она, цена твоего «прогресса».

Алексей хотел возразить, привести рациональные аргументы о неизбежности исторического процесса, об объективных преимуществах монотеистических религий для государственного строительства, о культурных благах, которые принесет христианство. Но слова застряли в горле.

Потому что в глубине души он знал: Велемир прав. Смена религии будет насильственной и болезненной. Он слишком хорошо помнил из исторических источников свидетельства о сопротивлении, о казнях непокорных волхвов, о восстаниях, жестоко подавленных княжеской дружиной.

Вместо всех этих слов он просто сказал:

— Может, и так. Но другого пути нет, — и в его голосе прозвучала та же фатальная обреченность, что и в словах волхва. — История не знает сослагательного наклонения. Что должно произойти — произойдет.

Велемир долго смотрел на него, а потом медленно кивнул:

— В этом ты прав. Что предначертано богами — то сбудется, как бы мы ни противились. Но знать цену перемен все же следует, — он поднял руку в жесте, напоминающем благословение. — И помнить о тех, кто эту цену платит своими жизнями и душами.

С этими словами волхв удалился к своему месту у костра, оставив Алексея наедине с тяжелыми мыслями. Он смотрел на темнеющий лес, куда ушли крестьяне, и думал о неумолимом ходе истории, который сметает судьбы отдельных людей как осенние листья, не замечая их страданий и страхов.

«Еще несколько лет», — подумал он, — «и Владимир крестит Русь. И для этих людей мир перевернется. Всё, во что они верили, будет объявлено ложью, всё, что почитали священным — осквернено, всё, что знали — отвергнуто. И они должны будут принять новую реальность, новых богов, новые законы».

Он представил себе старого Всеслава и его односельчан, стоящих по горло в водах Днепра, принимающих насильственное крещение от присланных из Киева священников под надзором княжеской дружины с обнаженными мечами. И сердце сжалось от этой картины.

История вершилась здесь и сейчас, на его глазах. Но за её величественным шествием скрывались тысячи маленьких трагедий обычных людей, чьи голоса никогда не были услышаны, чьи страдания никогда не были записаны в летописях.

Но альтернатива была бы хуже. Раздробленная языческая Русь, разобщённая разными культами, не способная противостоять сильным христианским княжествам и королевствам. Или принятие ислама, или западного христианства — пути иные, с иными последствиями.

«Были ли бы они лучше?» — этот вопрос без ответа преследовал Алексея до самого сна.

Утро нового дня их путешествия родилось в нежно-розовых туманах, окутавших реку призрачной дымкой. Солнце медленно поднималось из-за восточного берега, пронзая молочную пелену золотыми копьями лучей, превращая капли росы на прибрежных травах в мириады сверкающих бриллиантов.

Лагерь пробуждался постепенно. Первыми, как всегда, встали дозорные, всю ночь несшие караул. За ними — опытные воины, привыкшие просыпаться на заре. Последними — измученные предыдущими днями гребцы, чьи руки и спины всё ещё помнили тяжесть борьбы с неукротимой стихией днепровских порогов.

Алексей поднялся с первыми лучами солнца. Ночь он провёл беспокойно — снились тревожные, запутанные сны, в которых мелькали образы из разных времён: величественные византийские храмы соседствовали с языческими капищами, император в пурпурной мантии беседовал с киевским князем, а где-то на заднем плане маячила зловещая фигура, скрытая тенью, наблюдающая за всем происходящим с немым укором.

Умывшись холодной речной водой, он почувствовал, как проясняются мысли. Холод пробирал до костей, но одновременно бодрил и возвращал ясность сознания.

— Готовься, лекарь, вскоре твои снадобья могут пригодиться, —несмотря на суровые слова, в глазах воеводы плясали весёлые огоньки. — Вульнипрах, Веручи и Напрези — последние звери на нашем пути. Одолеем их — и путь до самого моря будет как по маслу.

— Надеюсь, обойдёмся без жертв, — ответил Алексей, отряхивая руки от капель воды. — Лучше бы я остался без работы.

Добрыня расхохотался, запрокинув голову:

— Твоими бы устами мёд пить, лекарь! Но боги порогов жадны — они всегда требуют жертв от тех, кто осмеливается потревожить их покой. — Он подмигнул и добавил уже тише: — Но будем надеяться на милость Перуна и твои руки лекарские.

С этими словами он удалился, раздавая громкие команды, организуя подготовку к очередному испытанию. Русы, уже привыкшие к опасности, действовали слаженно и быстро. Они знали, что им предстоит столкнуться с последними тремя порогами, и, несмотря на усталость предыдущих дней, в их движениях чувствовался прилив энергии, порождённый предвкушением близкого завершения самой трудной части пути.

Вскоре лагерь был свёрнут, вещи погружены в ладьи, и флотилия тронулась в путь. Река взволновалась, поигрывая водами, предупреждая о приближении Вульнипраха.

— Слушай сюда! — Буй собрал рулевых и опытных гребцов на берегу перед самым входом в порог. Они стояли на выступе скалы, откуда открывался вид на бурлящую воду впереди. — Вульнипрах коварен тем, что кажется проще, чем есть на самом деле. Там, — он указал на бурлящий поток, — семь каменных гряд и шесть отмелей; перепад воды две сажени, наибольшую опасность представляет скала Грозой именуемая. — Его палец указал на огромный черный валун посреди потока. — Сверху камней почти не видно, но они рвут днища ладей как волчьи клыки. Пойдём ближе к берегу, держимся строго за флагманской ладьёй. Я пойду первым.

Люди слушали внимательно, запоминая каждое слово. Их жизни зависели от этих инструкций. Опытные речники ещё до начала экспедиции рассказывали об этом пороге, что он коварен опасными волнами, возникающими при определённом уровне воды. При неблагоприятных условиях эти волны могли достигать высоты человеческого роста, переворачивая даже тяжёлые гружёные ладьи.

— Разгружаемся наполовину, — продолжал Добрыня. — Самое ценное и тяжёлое понесём в обход. Ладьи пойдут налегке. На каждой — только рулевой и четыре сильнейших гребца.

Началась привычная уже процедура — разгрузка судов, распределение груза между носильщиками, выбор оптимального пути для обхода порога по берегу. За предыдущие дни этот процесс был отработан до автоматизма, и вскоре большая часть людей с поклажей двинулась вдоль берега, а облегчённые ладьи с минимальными экипажами приготовились к преодолению водной преграды.

Алексей, вопреки своему желанию оказаться среди сухопутного отряда, был определён Добрыней в флагманскую ладью:

— Ты, лекарь, со мной пойдёшь, — заявил воевода безапелляционным тоном. — Если кто покалечится на пороге, нужно будет сразу помочь. Да и похоже мне, что Водяной к тебе благосклонен — с тобой на борту удача нам сопутствует.

Отказаться было невозможно, и вот Алексей уже сидел в носу ладьи, крепко вцепившись в борта и наблюдая, как неумолимо приближается бурлящая полоса Вулнипраха. Шум воды, разбивающейся о камни, нарастал с каждой минутой, превращаясь из отдалённого гула в оглушительный рёв, подобный ярости сотни загнанных туров.

«Если выпаду за борт, то точно живым уже не выплыть, — думал Алексей, вцепившись в борт ладьи побелевшими пальцами. — Утону, и ничего Велемиру делать не нужно будет. Он-то по берегу идет, вон ухмыляется».

Вход в порог напоминал ворота в иной мир — мир водной стихии, неподвластной человеку. Река, ещё недавно относительно спокойная, вдруг взбесилась, вздыбилась белыми бурунами, разбилась на множество рукавов, между которыми выступали чёрные, влажно блестевшие на солнце камни.

— С Перуном и Велесом! — проревел Добрыня, поднимая вверх руку. — Вперёд!

Ладья рванулась в бурлящий поток. Первый удар волны был так силён, что Алексея чуть не сбросило со скамьи. Брызги взлетели выше человеческого роста, окатив всех ледяным душем. Суденышко подпрыгнуло на волне, накренилось опасно влево, но рулевой, опытный речник, удержал его от опрокидывания мастерским движением кормила.

«Господи!» — мысленно воскликнул Алексей, вцепившись в борта с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял рев воды, смешанный с криками гребцов.

— Правее! Правее держи! — кричал Буй, указывая на скрытый под водой камень, предательски выдававший себя лишь лёгким завихрением на поверхности.

Ладья повиновалась, уходя от смертельной опасности, но тут же попала в мощный водоворот, закрутивший её, как щепку. Гребцы налегли на вёсла, их мускулы вздулись буграми от невероятного усилия. Постепенно судно выровнялось и продолжило путь через бушующую стихию.

Впереди возник огромный валун, рассекавший течение на два рукава. Между камнем и берегом образовалась относительно спокойная протока — узкая, но проходимая для ладьи. Именно туда направил судно старый кормник.

— Вёсла убрать! — скомандовал он, когда ладья вошла в узкий проход.

Гребцы мгновенно подняли вёсла, которые могли сломаться о скалистые берега протоки. Теперь только сила течения и умение рулевого определяли судьбу судна и всех находящихся на нём.

Несколько томительных мгновений ладья скользила по узкому проходу, едва не задевая бортами скалистые выступы. Затем, словно вырвавшись из западни, она вылетела на относительно спокойную воду за порогом.

— Прошли! — выдохнул кормник, отирая с лица смесь пота и речной воды.

Алексей, насквозь промокший и дрожащий от напряжения и холода, смог только кивнуть. Его сердце колотилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди, а руки, всё ещё стискивавшие борт ладьи, заметно дрожали.

По одной, следуя проложенным флагманской ладьёй курсом, остальные суда преодолевали Вульнипрах. С берега за этим захватывающим и опасным зрелищем наблюдали те, кто шёл в обход с грузом. Они кричали, подбадривая гребцов, и возносили молитвы всем известным богам.

Одна из ладей зацепила бортом подводный камень — раздался треск ломающегося дерева, судно резко накренилось, зачерпнув воды. На мгновение показалось, что оно перевернётся, но слаженными усилиями экипажа катастрофы удалось избежать. Хромая, как раненый зверь, ладья всё же добралась до спокойной воды, где её встретили остальные суда.

— Повреждение серьёзное? — крикнул Добрыня, когда покалеченная ладья приблизилась.

— Пробоина в борту, воевода! — ответил рулевой, вычерпывая воду шлемом. — Но выше ватерлинии! Подлатаем — и пойдёт дальше!

Это была хорошая новость. Повреждение можно было исправить на месте, не теряя драгоценного времени. Флотилия причалила к берегу, где к ним присоединился сухопутный отряд. Началась быстрая починка пострадавшей ладьи — опытные корабелы заделывали пробоину при помощи запасных досок, смолы и пакли.

— Легко отделались, — заметил Твердята, разводя костёр для просушки промокшей одежды и снаряжения.

— Боги благосклонны к посольству князя, — кивнул воевода, выливая воду из сапога. — Или мастерство наших кормчих выше обычного.

Короткий привал затянулся на полдня — нужно было не только починить повреждённую ладью, но и дать людям время восстановить силы перед последним испытанием. Алексей использовал эту передышку, чтобы осмотреть нескольких гребцов, получивших ушибы и мелкие травмы при прохождении порога.

— Веручи проще Вулнипраха? — спросил он у старшего кормчего, когда тот присел рядом, протягивая руки к огню.

Буй хмыкнул, покачав головой:

— Кто тебе такое сказал? Веручи — он как капризная девка: иногда ласков, а иногда норов показывает почище Ненасытца. Всё от воды зависит. При большой воде — адское место, при малой — так, лёгкая забава. — Он усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы.

— А сейчас какая вода? — с тревогой поинтересовался Алексей.

— Сейчас? — Буй прищурился, глядя на реку. — Сейчас вода средняя. Не самая лёгкая, но и не самая страшная. Пройдём, если боги позволят.

Когда солнце перевалило за полдень, а повреждённая ладья была восстановлена, флотилия двинулась дальше. Теперь их ждал предпоследний порог — Веручи, получивший своё название, как объяснил Буй, из-за рокота воды, напоминающего громкий храп спящего великана. «Кипит там вода, как в котле», — пояснил он с усмешкой, — «потому и Веручи».

Подход к порогу выглядел обманчиво спокойным. Река расширялась, образуя подобие небольшого озера с почти стоячей водой. Но эта мирная картина была лишь прелюдией к опасности — там, где вода снова сужалась между скалистыми берегами, начиналось настоящее буйство стихии.

В отличие от Вульнипраха, где опасность была скрыта под водой, Веручи впечатлял своей явной мощью. Огромные валуны выступали из воды, образуя сложный лабиринт, через который приходилось маневрировать. Вода с рёвом проносилась между камнями, создавая пенные буруны высотой в несколько человеческих ростов.

Как и перед Вульнипрахом, флотилия разделилась. Большая часть груза и люди, не участвовавшие в управлении ладьями, отправились в обход по берегу. Алексей, к своему удивлению, вновь оказался во флагманской ладье — Добрыня, похоже, всерьёз уверовал в его счастливую звезду.

— Слушай внимательно, лекарь, — серьёзно сказал воевода, когда они готовились к отправлению. — Веручи — коварный порог. Когда мы будем проходить его, вода резко уйдёт вниз. В этот момент держись крепче за борта и молись всем известным тебе богам. Если перевернёмся — плыви к берегу изо всех сил. Не пытайся спасать вещи или других — спасай себя.

От этих слов по спине Алексея пересохло во рту. Он кивнул, чувствуя, как внутри нарастает знакомое уже напряжение.

Приготовления к прохождению порога завершились, и облегчённые ладьи одна за другой двинулись к началу водного лабиринта.

Первая часть порога, несмотря на внушительный вид, оказалась проходимой относительно легко. Опыт, накопленный за предыдущие дни, помогал рулевым и гребцам действовать слаженно и эффективно. Ладьи маневрировали между валунами, избегая опасных течений и водоворотов, постепенно приближаясь к «горлу».

И вот оно появилось впереди — узкий проход между двумя чёрными скалами, откуда доносился оглушительный рёв падающей воды. Даже на расстоянии было видно, как мощный поток обрушивается вниз, вскипая белой пеной и образуя на выходе хаотичные водовороты.

— Приготовиться! — проревел Добрыня, перекрывая шум воды. — Держись, лекарь!

Ладья устремилась вперед, увлекаемая мощным течением. Последние мгновения перед входом в узкий проход растянулись для Алексея в вечность. Он видел напряжённые лица гребцов, сосредоточенный взгляд рулевого, стекающие по лбу Добрыни капли пота. Он слышал нарастающий рёв воды, скрип уключин, хриплое дыхание людей вокруг. Он чувствовал, как ладья вибрирует под ним, словно живое существо, готовящееся к прыжку через пропасть.

А потом — бездна.

Ладья вошла в порог и словно сорвалась с невидимого обрыва. Нос судна взметнулся вверх, а затем резко опустился, вонзаясь в бурлящий поток. Вода обрушилась на палубу подобно каменной плите, сбивая дыхание и ослепляя. На мгновение весь мир превратился в хаос из брызг, рёва и всепоглощающего страха.

Алексей почувствовал, как тело отрывается от скамьи — невидимая сила подбросила ладью, как пушинку. В последний момент он успел крепче вцепиться в борт, иначе был бы выброшен за борт. Вокруг всё вращалось, накренялось, исчезало в брызгах. Оглушающий грохот падающей воды лишал возможности слышать крики людей и треск дерева.

«Неужели всё?» — мелькнула мысль, когда ладья накренилась почти до вертикального положения, и вода хлынула через борт.

А затем, так же внезапно, как началось, безумие закончилось. Ладья вырвалась на относительно спокойную воду. Борта скрипели, швы стонали от напряжения, но судно держалось на плаву. Гребцы, мокрые насквозь, с трудом удерживали вёсла дрожащими руками.

— Прошли! — выдохнул Добрыня. — Мы прошли!

Эти слова были встречены слабыми, но искренними возгласами радости. Измученные, промокшие до нитки люди понимали: самое страшное позади.

— Остался еще один зверь на нашем пути! — крикнул Добрыня, и в его голосе зазвучала сила и уверенность. — Одолеем его — и свобода!

Свобода... Это слово отозвалось в сердце Алексея неожиданным трепетом. Вырваться из плена порогов, из этих каменных тисков, сжимающих реку и души путников. Выйти в открытое море, увидеть стены Константинополя, завершить миссию...

С этой мыслью, с этой надеждой, он крепче ухватился за борт ладьи, готовясь к последнему испытанию их долгого, опасного пути.

## ГЛАВА 12. Волчье горло


Остался последний порог — Напрези, древнее название которого происходило от слова «напрягаться». И действительно, даже самые опытные кормчие напрягали здесь все свои силы и умения. Порог состоял из трех лав и шести гряд камней, был мелководен и сильно усеян валунами, что делало его особенно коварным для днищ ладей.

Мокрый от речных брызг, Алексей сидел на носу ладьи, вглядываясь вперед. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду в красно-золотые тона. В этом свете пена порогов казалась расплавленным металлом — красивым и смертоносным одновременно.

— Последнее испытание! — прокричал Добрыня, сзывая всех на берег для совета. Его зычный голос перекрыл даже рокот воды. — За ним — спокойные воды, а там и до моря рукой подать!

Люди собрались в круг, уставшие, но воодушевленные близким завершением опасного пути через пороги. Пахло мокрой древесиной, рыбой и прибрежными травами. Где-то вдалеке кричала какая-то птица, ее пронзительный клич раздавался над рекой, как предупреждение.

Наиболее затруднительное место в пороге представлял узкий проход, носивший зловещее название «Волчье горло» — жуткая теснина между двумя скалистыми островами, расположенными почти посередине реки. Там вода с ревом прорывалась сквозь каменную щель, образуя бешеный поток, который, подобно волчьей пасти, готов был перемолоть любое судно.

Буй, чье морщинистое лицо выражало тревогу даже более явную, чем перед предыдущими порогами, указал пальцем на далекие брызги, взлетающие над стремниной. В выцветших глазах читалась тревога человека, всю жизнь проведшего на воде и знающего все ее коварства.

— Напрези коварнее Вульнипраха, хоть и не так страшен, как Неасыть, — проговорил он, задумчиво перебирая седую бороду. — Его опасность в мелководье. Лодью может шваркнуть о камни, и тогда — все, пиши пропало.

Ветер донес до них рев воды — словно тысяча диких быков мычала одновременно. Алексей поежился. После стольких испытаний мысль о последнем препятствии вызывала странное чувство — смесь страха и предвкушения финала.

— А правда ли, — подал голос молодой гребец Малюта, веснушчатый парень с русыми кудрями, — что в Волчьем горле живет речной оборотень? — Его голос звенел от волнения, как у подростка. — Дядька мой сказывал, что видал его в полнолуние, как он выл на скалах...

— Цыц, дурень! — оборвал его старый воин Твердята. — Кто про нечисть такую перед переправой поминает? Язык бы тебе укоротить за такие речи!

Буй поднял сухую, похожую на корягу руку, останавливая перепалку:

— Есть такая быль, — признал он, понизив голос до шелестящего шепота. Старый кормчий покосился на реку, словно опасаясь, что само упоминание древней легенды может потревожить ее героя. — Сказывают, жил некогда в этих местах охотник по имени Волкодав, силы неимоверной и нрава лютого. Мог медведя голыми руками задушить, да и с людьми не церемонился. И была у него жена-красавица, Заряна, что любила купаться в Днепре, когда муж на охоте бывал.

Слушатели инстинктивно придвинулись ближе, образуя тесный круг. Даже Добрыня, всем своим видом показывавший презрение к «бабьим сказкам», подошел ближе, делая вид, будто просто проверяет свой меч.

— Однажды вернулся Волкодав с охоты раньше срока, — продолжал Буй, и его голос стал еще тише, заставляя всех невольно затаить дыхание. — И увидел жену свою в объятиях речного духа, что принял облик прекрасного юноши с волосами зелеными, как речная трава. Обезумел охотник от ревности и гнева, убил жену, а духа ранил смертельно своим ножом охотничьим.

— И что дальше? — шепотом спросил Алексей, чувствуя, как по спине пробежала нервная дрожь. Он сам удивился, насколько его захватила эта легенда.

— А дальше, — Буй понизил голос до еле слышного шепота, — наложил на него речной дух проклятье предсмертное. Собрал последние силы и заговорил голосом, подобным рокоту порога: «Быть тебе ни человеком, ни зверем, а чудищем речным, невидимым для добрых людей, но зримым для тех, кому смерть предстоит». И превратился Волкодав в существо с волчьей головой, но телом человечьим. И обречен он вечно жить в пороге, между скал, что назвали «Волчьим горлом». Стережет он теснину ту, и горе тому, кто осмелится пройти без должного почтения и приношения.

Тишина, наступившая после его слов, казалась осязаемой. Даже стук топора где-то в лагере и плеск воды о берег не нарушали этого странного оцепенения.

— Какого приношения? — спросил Алексей, невольно втянутый в атмосферу легенды. Голос его прозвучал неожиданно громко, заставив нескольких человек вздрогнуть.

— Меда сладкого и хлеба свежего, — ответил Буй, разглаживая бороду. — Сказывают, любил Волкодав при жизни мед паче всякого питья. А еще — вещь какую-нибудь серебряную. Блестящее серебро отвлекает его, завораживает.

«Черт возьми», — подумал Алексей, — «я сейчас на полном серьезе слушаю о том, как задобрить мифическое чудовище. И что самое странное — мне даже не кажется это бредом. Месяц назад я бы рассмеялся, а теперь... Когда сам оказался в десятом веке... кто знает, что еще возможно в этом мире?»

Добрыня, слушавший рассказ с деланным безразличием, неожиданно достал из-за пазухи серебряное кольцо:

— Ладно, — буркнул он, протягивая украшение Бую. Его мощная рука с толстыми пальцами, покрытыми шрамами, на мгновение зависла в воздухе. — Ради удачного прохода можно и заплатить. Токмо чур, никому не сказывать, что воевода Добрыня в сказки верит! — Он сурово обвел взглядом присутствующих. — А кто проболтается — тому язык отрежу!

Его последние слова, сказанные с таким неподдельным жаром, вызвали облегченные улыбки. Напряжение немного спало, и мужчины занялись подготовкой к прохождению последнего порога.

В этот раз решили не разделяться — груза оставалось не так много, да и тропа по берегу была непроходима из-за скал, подступающих прямо к воде. Ладьи немного облегчили, распределив наиболее дорогие товары поровну между всеми судами, чтобы в случае потери одного не лишиться всех ценностей.

Солнце уже начинало клониться к западу, когда завершились последние приготовления. Перед самим отплытием Буй совершил небольшой обряд. Он смешал в деревянной чаше мед с крошками хлеба, добавил туда кольцо от Добрыни и еще несколько мелких серебряных украшений, собранных у команды, и отошел к кромке воды. Алексей, движимый непонятным импульсом, достал из своей сумы браслет.

— Возьмите и это, — сказал он, протягивая его Бую. — Пусть и моя доля будет.

Старый кормчий взглянул на браслет, провел пальцем по тонкому орнаменту, вырезанному в металле, и кивнул:

— Хорошая жертва.

Там, у самой кромки воды, старый кормчий опустился на одно колено и, глядя в сторону виднеющегося впереди Волчьего горла, произнес странные слова — то ли молитву, то ли заклинание:

— Хозяин Волчьего горла, страж порога, прими дары наши скромные! — его голос, вдруг ставший неожиданно сильным и звучным, эхом разнесся над водой. — Не гневайся на путников, что тревожат покой твой. Пропусти нас с миром, не разбей суда наши о камни острые, не утопи в водоворотах глубоких. Волкодав, страж речной, будь благосклонен, как были благосклонны братья твои!

С этими словами он вылил содержимое чаши в воду. Хлебные крошки сразу же исчезли в потоке, мед растворился, а серебро, блеснув в лучах заходящего солнца, ушло на дно.

Алексей наблюдал за ритуалом с двойственным чувством. Его рациональный ум, воспитанный веком технологий и науки, говорил, что всё это лишь суеверия. Но что-то глубинное, возможно, пробужденное всем, через что ему довелось пройти, заставляло его воспринимать происходящее с уважением и даже некоторым трепетом.

«В конце концов», — подумал он, — «я сам — ходячее нарушение всех законов физики. Кто я такой, чтобы судить о том, что возможно, а что нет в этом мире?»

— Ну, с богами договорились, — прервал его размышления громовой голос Добрыни. — Теперь дело за нами. Занять места по ладьям! Первыми иду я, Буй и лекарь. За нами — ладья Ждана. Остальные — держите дистанцию и следуйте точно по нашему пути!

Добрыня подозвал к себе Алексея:

— Ты, лекарь, держись рядом со мной на носу, — сказал он, и в его голосе проскользнули неожиданно теплые нотки. — Бывалый ты уже, пороги, похоже, тебя любят, не подведешь.

Эти слова от сурового воеводы были высшей похвалой, и Алексей почувствовал неожиданный прилив гордости.

Флотилия тронулась в путь. Алексей, уже привыкший к опасным переходам, занял свое место на носу флагманской ладьи.

Подход к Напрези был обманчиво спокоен. Река расширялась, течение замедлялось, словно Днепр собирался с силами перед последним рывком. Но по мере приближения к порогу дно становилось все более каменистым, а течение — коварным, с внезапными подводными струями, норовящими развернуть ладью боком.

— Держите курс! — командовал Буй, всматриваясь в воду с поразительной для возраста зоркостью. — Вон там, слева, подводная скала! Обходим справа... Теперь правее... Еще правее!

Алексей вцепился в борт ладьи, чувствуя, как судно начинает вибрировать от нарастающей скорости течения. Воздух наполнился мельчайшими брызгами, оседавшими на коже прохладной пленкой. Рокот воды становился все громче, заставляя кричать, чтобы быть услышанным.

Первая гряда камней встретила их легкими бурунами — ничего сложного после ужасов Неасыти. Ладья уверенно преодолела препятствие, лишь слегка зачерпнув воды. Алексей почувствовал прилив оптимизма — может, страхи были преувеличены?

Вторая гряда развеяла эти иллюзии. Вода здесь шла быстрее, с множеством подводных струй и водоворотов. Судно начало вращаться, уходя от заданного курса, но гребцы мастерски выровняли его, вернув на безопасный фарватер.

А впереди уже маячило Волчье горло.

Чем ближе они подплывали, тем более зловещим казалось это место. Оно действительно напоминали волчью пасть — с одной стороны узкой, как клинок, скалой, напоминающей клык, с другой — более массивным скалистым выступом, похожим на волчью челюсть. Между ними вода кипела и бурлила, словно в гигантском котле, а рев стоял такой, что приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.

«Господи, да это же настоящая мясорубка», — мелькнула паническая мысль в голове Алексея. — «Как мы вообще собираемся через это пройти?»

— Держись крепче! — прокричал Добрыня, и в его голосе Алексей впервые уловил нотки напряжения. Даже железный воевода был обеспокоен. — Сейчас тряхнет!

Ладья вошла в Волчье горло.

То, что произошло дальше, навсегда врезалось в память Алексея. Ладью подхватило течением и понесло с такой скоростью, что захватывало дух. Вода ревела вокруг, бурлила, вспениваясь, обрушивалась на борта и палубу. Судно подбрасывало, вертело, накреняло то в одну, то в другую сторону.

Гребцы, повинуясь отрывистым командам Буя, работали веслами с нечеловеческой силой, пытаясь удержать ладью на стремительно меняющемся фарватере. Их лица были искажены напряжением, мышцы вздувались под мокрыми от пота и речных брызг рубахами. Рулевой, впившись в кормило, словно сросся с ним, каждым движением борясь с неистовой стихией.

В какой-то момент казалось, что всё, крушение неминуемо — ладья накренилась так сильно, что Алексей увидел воду прямо над собой, готовую обрушиться и поглотить их. Он успел только судорожно вдохнуть...

Но судно каким-то чудом выровнялось и продолжило путь через клокочущую пасть порога.

И тут произошло нечто странное. Среди хаоса брызг и пены Алексею почудилось какое-то движение на одном из скалистых выступов. Человеческая фигура? Старик с длинной бородой и... желтыми глазами? Или просто игра света и тени?

Он моргнул, пытаясь разглядеть, но в тот же миг ладья сделала резкий рывок, и его внимание переключилось на борьбу за равновесие. Когда он снова посмотрел на скалу, там уже никого не было. Только мох да лишайники на голом камне.

«Показалось», — подумал он, но червячок сомнения остался. Настолько реальным было это видение.

Прохождение Волчьего горла заняло не больше минуты, но казалось, что прошла вечность. И вдруг — тишина. Вернее, не тишина, а заметное уменьшение рева воды. Ладья выскочила из узкой теснины на относительно спокойную воду, как пробка из бутылки.

— Прошли! — выдохнул Буй, и морщинистое лицо, мокрое от брызг, озарилось детской улыбкой. — Все пороги прошли!

По ладье пробежала волна облегчения. Люди смеялись, кричали, хлопали друг друга по плечам. Даже обычно суровый Добрыня позволил себе широкую улыбку, обнажившую крепкие желтоватые зубы.

— Да, теперь дорога свободна! — он поднял руку, указывая вперед. — Там, за поворотом, уже открытое русло до самого моря!

Алексей перевел дыхание. Только сейчас он осознал, как сильно сжимал поручень. Он разжал пальцы и растер, морщась от боли.

— Все в порядке, лекарь? — спросил Добрыня, заметив его гримасу.

— Да, просто руки свело, — ответил Алексей. — Думал, мы перевернемся там, в самом узком месте.

Добрыня хлопнул его по плечу своей массивной ладонью — жест, от которого Алексей чуть не рухнул на палубу:

— Неужто испужался? — с насмешкой спросил воевода. — А ведь говорили, что ты храбр. Видать, не все правда!

— Не все боятся одинаково, воевода, — неожиданно вступился старый кормник. — Иные кричат и бледнеют, но делают, что должно. Другие улыбаются, а сами внутри дрожат, как осенний лист. — Он слегка поклонился Алексею. — Твой лекарь прошел все пороги, не прося пощады. Это ли не храбрость?

Добрыня удивленно поднял брови, явно не ожидая такой отповеди от старика, но потом расхохотался:

— Ишь ты, за лекаря вступился! Ну, прав ты! Храбрость разная бывает. — Он снова хлопнул Алексея, но уже легче. — Не обижайся. Это я так, по-доброму.

Одна за другой ладьи преодолевали опасный проход. Было несколько напряженных моментов: ладья Ждана чуть не перевернулась, налетев на подводный камень, а судно с припасами сильно зачерпнуло воды. Но в целом переправа прошла на удивление благополучно — без серьезных повреждений и, главное, без человеческих жертв.

Когда последняя ладья вырвалась из Волчьего горла и причалила к берегу, где уже собрались остальные, Буй торжественно объявил:

— Все пороги позади! Теперь путь до самого моря будет легким, как по маслу!

Эти слова вызвали радостные возгласы. Люди обнимались, смеялись, некоторые даже пустились в пляс прямо на берегу. Только что пережитый страх и напряжение выплескивались в этой стихийной радости.

— Устроим здесь дневку, — к всеобщему облегчению, объявил воевода, окидывая взором усталых, но счастливых людей. — Дружина утомилась, нужно дать им отдохнуть. Да и ладьи надо проверить после такого испытания. К тому же, — он усмехнулся, подмигнув Бую, — повод для гульбища есть немалый. Не каждый день все пороги проходишь без потерь!

— Мудрое решение, воевода, — кивнул Буй. — Людям нужно отпраздновать победу над порогами. Да и богам благодарственные требы принести не помешает.

Алексей молча согласился. Он чувствовал себя выжатым, как лимон — каждая мышца в теле болела, руки дрожали от напряжения, голова гудела. Мысль о том, чтобы просто лечь и отдохнуть, казалась райской.

«Интересно», — подумал он, — «дома я бы сейчас принял болеутоляющее лекарство и завалился с ноутбуком на диван. А здесь... Здесь всё по-другому. Боль ощущается острее, но и радость победы — тоже».

Они устроили лагерь на просторной поляне у берега. Развели костры, начали готовить пищу. Кто-то достал бурдюки с медовухой, бережно хранимой для особого случая. Воздух наполнился ароматами готовящейся еды, звуками веселых разговоров и смехом.

Алексей помогал обустраивать лагерь, но мысли его блуждали далеко. Он думал о том, что увидел — или ему показалось, что увидел — на скале в Волчьем горле. Старик с желтыми глазами... Совпадение? Галлюцинация от стресса? Или...

«Нет, это безумие», — оборвал он себя. — «Даже если я и попал в прошлое, это не значит, что все легенды и мифы вдруг стали реальностью. Волкодав — просто сказка, предостережение для излишне смелых или объяснение опасности порога».

И всё же... что-то не давало ему покоя.

Когда стемнело, и костры осветили лагерь теплым мерцающим светом, Всеволод достал гусли и под рокот оставшегося позади Напрези затянул песню:

«Подплывали ладьи ко порогу грозному,

Увидали гребцы – пену белую, камни чёрные,

Будто волчья пасть поразинулась.

Налегали гребцы на вёсла дубовые,

Заскрипели ладьи, застонали,

Волны злые о борта расплескали.

Напрези заревел зверем раненым,

Бьёт водою о скалы проклятые,

А ладейники богам молятся,

Из последних сил пробиваются.

Одолели порог с божьей помощью.

Слава тебе, Днепро-батюшка,

Пропустил чрез пороги кипучие!»

При последних словах песни, Буй неожиданно встал, держа в руках кружку с медовухой:

— Хочу речь молвить, — произнес он, и разговоры затихли. — Благодарствую всем богам, что помогли нам пройти пороги без потерь. Благодарствую духам реки, что были милостивы к нам. Благодарствую кормчих и гребцов, что показали умение свое. И особливо хочу благодарить хозяина Волчьего горла, что разрешил нам пройти.

Люди одобрительно загудели, поднимая свои чаши. Но тут произошло нечто неожиданное — со стороны реки донесся протяжный вой, такой тоскливый и пронзительный, что мороз пробежал по коже у всех присутствующих.

— Волк! — прошептал кто-то, и люди инстинктивно придвинулись ближе к кострам.

— Нет, — покачал головой Буй, и его глаза блеснули в отсветах пламени. — Не простой волк это. Сам хозяин Волчьего горла нашу благодарность принял.

В наступившей тишине вой повторился — одинокий, тоскующий звук, от которого щемило сердце. А потом все стихло, и только Днепр продолжал свой вечный разговор с берегами.

Алексей почувствовал, как по спине пробежала холодная волна. Этот вой... он не был похож на волчий. В нем было что-то... человеческое. Что-то бесконечно печальное и древнее.

— Знаете, — тихо сказал Буй, когда люди снова начали переговариваться, — старики сказывают, что хозяин Волчьего горла воет так только раз в году — в ту ночь, когда потерял свою Заряну. Но иногда он откликается на благодарность тех, кто с почтением прошел его владения. Сие добрый знак — удача будет сопровождать путников до конца их пути.

— А вой правда был странный, — негромко заметил Горыня, сидевший рядом с Алексеем. — Обычно волки воют иначе. Этот звук... — он задумался, подбирая слово, — как будто человек плачет.

Алексей молча кивнул. Он не хотел признаваться, что ему показалось то же самое.

Возможно, где-то поблизости, на высокой скале у Волчьего горла, одинокая фигура смотрела на огни лагеря. Лунный свет серебрил седую шерсть, а глаза, желтые, как у волка, отражали звездное небо. Хозяин порога принял дары и пропустил путников. Но никто никогда не узнает, какие мысли бродят в его древней, нечеловеческой душе, какие воспоминания тревожат сердце. Может быть, он думает о своей утраченной человечности, о красавице Заряне, о проклятии, сделавшем его вечным стражем порога.

Пир продолжался до глубокой ночи. Медовуха лилась рекой, песни сменялись сказками, а сказки — хвастливыми рассказами о прежних походах и приключениях. Алексей, уставший от переживаний дня, рано отправился спать. Он лежал под навесом, слушая затихающие звуки веселья и шорох реки, и думал о том, что видел сегодня.

«Может быть, это место действительно имеет какую-то... особую энергетику», — размышлял он, уже засыпая. — «Может быть, вера людей в течение столетий создает что-то вроде психического отпечатка, который особо чувствительные могут воспринимать как реальность. Или...»

Последняя мысль перед тем, как сон окончательно овладел им, была тревожной: «А что, если все эти легенды на самом деле не выдумки? Что, если в древнем мире действительно существовало нечто, чего не может объяснить современная наука?»

Утром, когда лагерь начал просыпаться, Алексей вышел к реке умыться. Голова немного болела от вчерашней медовухи, но в целом он чувствовал себя отдохнувшим. Вода была холодной и свежей, смывая остатки сна и усталости. Он набрал пригоршню и плеснул себе в лицо, наслаждаясь бодрящим ощущением.

Днепр здесь уже не был тем неистовым зверем, каким являлся в порогах. Течение стало спокойнее, берега — положе, русло — шире. Река словно расслабилась после напряжения порожистой части, растекаясь по равнине неторопливо и величаво.

— Красиво, правда? — Велемир подошел неслышно и встал рядом, глядя на воду, сверкающую в лучах восходящего солнца.

— Очень, — согласился Алексей. — И главное, теперь можно не бояться, что в любой момент нас ждет новый порог или водоворот.

Волхв улыбнулся, бледное лицо с аскетическими чертами озарилось изнутри:

— Знаешь, я часто думаю о том, какой немыслимый подарок судьбы мы получили, — произнес он негромко, глядя вдаль. — При всей опасности... когда еще современный человек смог бы увидеть эти места такими, какими их видели наши предки тысячу лет назад? Пройти дорогой викингов и первых русов, увидеть нетронутые леса, первозданные реки... — Он повернулся к Алексею, и в его глазах светилось что-то похожее на благоговение. — Мы с тобой прикоснулись к подлинной истории. Не к музейным экспонатам, не к страницам книг — к живому прошлому.

Алексей задумчиво кивнул:

— Да, в этом что-то есть. Знаешь, когда мы проходили Волчье горло... — он замялся, не зная, стоит ли рассказывать о своем видении.

— Что? — подтолкнул его Велемир. — Ты что-то видел?

— Не знаю, — честно признался Алексей. — Может, просто показалось. Там, на скале, как будто был кто-то с... с желтыми глазами. Как в легенде.

Он ожидал насмешки или, по крайней мере, скептического замечания. Но Велемир лишь задумчиво кивнул:

— Интересно. Знаешь, я ведь тоже что-то заметил. Не фигуру, а скорее... тень, движение. И потом был этот вой...

Они замолчали, глядя на спокойную реку, таившую столько загадок и опасностей.

— В нашем мире мы все привыкли к рациональным объяснениям, — наконец произнес Велемир. — Но, может быть, здесь вера людей имеет больше силы, чем в нашем рациональном веке.

— Или, может быть, мы просто впечатлительные и уставшие, — улыбнулся Алексей, пытаясь вернуться на твердую почву реальности.

— И это возможно, — согласился Велемир. — Но разве не интереснее верить в чудеса?

Постепенно лагерь оживал. Люди выходили из шатров и навесов, разжигали костры для приготовления пищи, проверяли ладьи после вчерашнего испытания. В воздухе витало особое настроение — смесь облегчения, радости и предвкушения дальнейшего пути.

— Собирайтесь, лежебоки! — прогремел голос Добрыни, прерывая его размышления. Воевода стоял на возвышении, широко расставив ноги, уперев руки в бока. Его могучая фигура, озаренная утренним солнцем, казалась высеченной из камня. — Отдохнули — и в путь! Море ждет, Царьград не за горами! Кто последним на ладью взойдет — того за борт кину, пусть вплавь догоняет!

И вновь началась привычная суета сборов — упаковывали вещи, грузили ладьи, тушили костры. Но теперь все делалось с легким сердцем, без тяжелого напряжения последних дней. Впереди ждал спокойный участок реки, а там — море, Константинополь, завершение их миссии.

Когда флотилия отчалила от берега, Алексей оглянулся на пройденный путь.

«Спасибо, Днепр», — мысленно произнес он. — «Спасибо, что пропустил нас через свои владения».

Ладьи скользили по спокойной воде, унося путников все дальше от опасных порогов, навстречу новым приключениям и испытаниям. Солнце поднималось над горизонтом, лучи играли на речной глади, создавая мириады сверкающих дорожек. Ветер наполнял паруса, и казалось, сама природа благословляет их путь.

А за поворотом реки, там, где уже не могли видеть люди, на высокой скале стояла одинокая фигура, провожая взглядом уходящие ладьи. Существо со странными желтыми глазами медленно подняло руку в прощальном жесте, а потом растворилось в утреннем тумане, словно его и не было. Только протяжный вой, похожий больше на человеческий стон, пронесся над водой и затих в прибрежных камышах.

И никто не узнает, был ли это просто старый отшельник, одичавший в своем уединении, или действительно древний дух, хранитель порога. Река хранит свои тайны, а время стирает границы между легендой и былью.

## ГЛАВ