Саша Степанова, Анастасия Перкова, Оксана Багрий, Марина Сычева, Дина Шинигамова, Лидия Платнер, Евгения Левицки
Зимняя почта

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Степанова С., Перкова А., Багрий О., Сычева М., Шинигамова Д., Платнер Л., Левицки Е., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

⁂

Саша Степанова. Сахарный дом

1

Сейчас уже невозможно вспомнить, кто из нас придумал это первым: ты (второй этаж, книжные шкафы с черненными в глянц торцами и предмет моей бесконечной зависти – печатная машинка «Ундервуд») или я (первый этаж с дореволюционной печью, таинственный замурованный ход в гостиной, все вокруг такое старое, старое, старое), вот только именно с тобой мы столкнулись, стоило мне впервые выйти в незнакомый двор. Срочно нужно было рассказать кому-нибудь, зачем мы приехали, а ты как раз тащил мусорное ведро и сказал: «Привет», и я тоже сказала: «Привет», потому что ты выглядел как человек, которому можно доверять. Я уселась на заснеженную лавку и выложила, что моя бабушка пропала и все ее ищут, теперь мы, наверное, тоже будем ее искать, а пока разбирали чемоданы, кто-то трижды постучал в дверь, правда, снаружи никого не было – мы не открывали, только смотрели в глазок. Тут ты вспомнил мою бабушку и то, как она кормила голубей. Раньше ты очень ее боялся и пробегал мимо, не здороваясь, потому что вместо рук у нее были птичьи лапы, а в дверь здесь стучат всем и постоянно, правильно сделала, что не открыла.

Сверху напомнили о мусорном ведре, и мы, конечно, пошли опустошать его вместе.

Вечером ты заглянул ко мне и принес печатную машинку. Мы выключили весь свет, кроме гирлянды на елке и торшера. Я не могла решить, что бы такого написать, и напечатала одним пальцем: «Бабушка пропала два дня назад. Все говорят, что она могла забыть свой адрес и ходит сейчас по городу одна, а ведь декабрь. Надеюсь, ее кто-нибудь приютил. Она пьет чай в чужом доме и никого не узнает». Снова повалил снег, ветер стонал в дымоходе, наши родители искали бабушку, а мы сидели молча.

– Почему ты решил, что у бабушки вместо рук птичьи лапы? – спросила я.

– Я их видел, – ответил ты. – Здесь никто не знал, что у нее есть семья.

– Мы живем далеко, у нас даже время другое… – начала оправдываться я, и тут в дверь постучали.

– Не надо, не открывай.

Мне как раз не хотелось. Мы посидели еще немного, а потом кто-то – то ли ты, то ли я – предложил посмотреть бабушкины фотографии, чтобы узнать, руки у нее или лапы. Сначала мы листали толстую тетрадь, в которую бабушка записывала молитвы, потом отыскали пыльный альбом. Вот бабушка и ее младшая сестра, которая умерла в пятнадцать лет; бабушка и ее родители – они тоже умерли; совсем маленькая бабушка с куклой, и нигде, ни на одном снимке не было видно ее рук.

– Она любила голубей. Каждый день кормила их хлебом в нашей галерейке, – сказал ты. – Я видел лапы, как тебя сейчас.

Мне срочно нужно было побыть одной. Я попросила об этом, и кто-то – то ли я, то ли ты – убрал фотографии обратно в шкаф.

2

Бабушкин дом на улице Студеной потемнел от сырости, другие – в Холодном переулке – выглядели не лучше. К празднику все «Заповедные кварталы» украсили серебряными гирляндами, и я бродила между ними, будто потерянная в ледяной сказке. Думала о бабушке, которую никогда не видела, и о том, как она жила здесь совсем одна. Чтобы согреться, нужно было включать электрический камин. Оставлять камин наедине со мной в деревянном доме родители боялись, поэтому чаще всего я гостила у соседей и время от времени забегала в теплый католический храм, открытый в бывшей усадебной конюшне. Выяснила, что бабушкин дом – флигель особняка Щелокова, окна которого тоже выходили в наш двор. Некоторые были забиты фанерой, но в крайнем по вечерам зажигали свет. Сам двор, отгороженный от улицы кирпичной оградой с воротами, отличался гигантским дубом – самым старым в городе, о чем сообщала охранная табличка. Здесь запрещалось рубить, копать и, похоже, чистить снег – выбираться из двора приходилось по протоптанной тропинке. Сахарный дом. Купец Щелоков торговал сахаром. В подъезде жили коты, на мощных деревянных ступенях ютились их миски, возле храма золотился подсветкой вертеп. Глядя на него, я сцепляла в замок озябшие пальцы и беззвучно шевелила губами, пока очередная группа туристов не оттесняла меня в сторону.

Родители возвращались, в ответ на все вопросы качали головами, распаковывали готовую еду и сразу утыкались в телефоны. Бабушкина фотография с подписью «Помогите найти! Нуждается в медицинской помощи!» висела прямо на кирпичном столбе под старым дубом. Галерейку – небольшое открытое пространство с колоннами на первом этаже дома – замело до самых перил, из снега виднелись только шипы, которые кто-то установил здесь от птиц. Из галерейки я тебя и увидела – ты заходил во двор, как обычно, одетый во все черное, и я помахала варежкой: незнакомый старик, что стоял на другой стороне улицы, помахал мне в ответ.

Тогда мы и решили, что должны разыскать ее сами.

Лучше всего об этом думалось в сквере на Короленко – по вечерам там собирались люди, играла музыка, разноцветные лучи били в ледяную беседку, и она становилась то синей, то зеленой, то алой. Пахло еловыми лапами и чаем из самовара, на деревянных прилавках были разложены сувениры – ароматные свечи, наклейки в виде плиточек фальконье, елочные игрушки… И никто из тех, кто приезжал сюда за подарками, даже не подозревал, что мы с тобой живем неподалеку, живем в том самом доме, мимо которого они проходят с экскурсиями.

– Идем, – сказал ты и взял меня за руку.

Пропустив мужчину с самоваром, мы юркнули в музей-усадьбу. По скрипучим ступеням прокрались в комнату с печью – в соседней читали лекцию, а здесь был как будто дореволюционный кабинет с книжным шкафом и конторкой. Над столом – пейзажи и несколько портретов без подписей. На один из них ты и указал.

– Это же она? Вроде похожа. Я сам не понял, пока не увидел фотографии.

Похожа – слабо сказано. Можно подумать, срисованная с объявления «Помогите найти!», только укутанная в шаль, со сложенными на коленях руками, и пальцы – что-то было у нее с пальцами, они скрючились и слиплись. Похоже на птичьи лапы, если смотреть издалека.

– Есть новости про бабушку, Лиз?

Это подошла Ольга. Она работала в «Заповедных кварталах», а мы частенько сюда забегали. Я помотала головой:

– Не-а. Откуда у вас тот портрет?

Ольга нахмурилась, вспоминая.

– Все, что здесь есть, получено в дар от жителей города. А купчиха… Купчиху тоже передал кто-то из местных. Начало XX века, художник не установлен. Сейчас даже точнее скажу – это был нашего самоварщика сосед. Чердак разбирал, ну и нашел ее.

Мы выскочили обратно в сквер. Дымком уже тянуло на всю улицу.

– Точно, на чердаке, – подтвердил самоварщик. – Так вы должны его знать, у него за домом голубятня.

– Я помню, где это, бежим!

– Для чего нам портрет, если мы ищем бабушку? – спросила я, задыхаясь, пока ты тащил меня закоулками к косым сараям.

– Он нужен! – выкрикнул ты. – Я просто чувствую! Твоя бабушка любила голубей!

В темноте сараи казались черными. Не знаю, как раньше, но сейчас голубями здесь и не пахло – они бы шевелились, гадили, издавали звуки. Я с тоской посматривала на окна соседнего дома с наличниками, пока ты изучал сараи, подсвечивая себе фонариком телефона.

– Были голуби, точно. – Я взглянула туда, куда ты указывал, и различила в снегу слипшиеся грязные перья. Луч фонарика метнулся вверх – на деревянной двери сарая виднелась накорябанная краской четверка.

Мне тоже нашлось что тебе показать.

– В самом верху наличника, видишь?

Спрятанные в деревянных кружевах, там целовались клювами два резных голубя.

– Квартира номер четыре. – От волнения твой голос стал низким. – Уверен, что это как раз его окна.

Первый этаж дома ушел в землю, и «его окна» стали полуподвальными. Отыскав нужную дверь с мятым почтовым ящиком, мы постучали и прислушались. Некоторое время ничего не происходило, а потом зашаркало, скрипнуло, щелкнуло – из дверной щели высунулся тот самый старик, которого я недавно видела возле нашего двора.

– Это вы! Вы помахали мне, помните?

– Чушь городишь, – буркнул он и, быстро оглядев улицу за нашими спинами, втянул нас внутрь.

Сразу за дверью начиналась комната, а кухни не было вообще – стол, электрическая плитка и маленький холодильник ютились в углу рядом с кроватью. Бабушкина квартира больше не казалась мне старой. «Нищета», – шепнул ты, и я поняла, что дело как раз в этом. Нищета. Крепко пахло птичником, я сразу заметила голубя – он был всего один, топтался на рожковой люстре под потолком. Обычный сизый, никакой не породистый.

Пока я зевала по сторонам, ты сказал:

– Вы подарили музею портрет купчихи. Кто она такая?

– Ясно кто – Щелокова, хозяйка. – Отвечая, старик суетился у плитки – снял крышку с небольшой кастрюльки, пошевелил половником. – Суп будете?

Мы слаженно отказались, а он утвердился на табурете перед тарелкой лапши. Отчего-то не покидала мысль, что суп – голубиный.

– Моя бабушка тоже Щелокова? – догадалась я. – Вы видели ее фотографию, она пропала.

– Седьмая вода на киселе, – кивнул он и захлюпал супом. Мы беспомощно переглянулись.

– Может, вы знаете, куда она могла пойти?..

Старик отложил ложку и вытянул руку в ватнике. Голубь, будто только того и ждал, захлопал крыльями и уселся к нему на рукав. Тут я заметила, что пальцы у старика корявые, как у купчихи с портрета.

– Артрит, – пояснил он в ответ на мой взгляд. – Наследственное. В Верхний Новгород она ушла, больше некуда.

– В Верхний Новгород? – повторила я недоверчиво.

– Птицы бывают там по нескольку раз на дню. Улетают и возвращаются, сами того не замечая. А вот люди…

– Нет никакого Верхнего Новгорода, – перебил ты всезнайским тоном. – Есть только Нижний и Великий.

– Нет так нет, – согласился старик и снова ложкой застучал. Вот зачем ты только влез? Больше он нам ничего не расскажет.

– Как туда попасть? – выкрикнула я. Голубь, будто учуяв мое отчаяние, перебрался по рукаву повыше. – Я скажу родителям, они разберутся!

– Все мы там будем. – Дед смотрел на меня из-под косматых бровей пристально и не моргая. – Одни раньше, другие позже. Щелоковы, думаешь, просто так поблизости усадьбу прикупили? На Короленко Верхний Новгород и есть. Делов-то было – следить, чтобы никто случайно туда не ушел. Случайно туда не особо и уйдешь, однако в некоторые дни образуется, так сказать, щель… Такая, что сразу не поймешь, в Нижнем ты или уже в Верхнем. А пока сообразишь, обратного пути не станет.

– Так вот что это было, – сказал ты, и я испугалась твоего лица.

3

Именно тогда впервые зазвучало слово «расселение». Откуда-то взявшись раз, оно потянулось от жильца к жильцу, зашипело в коридорах, рассорило и встревожило. Было это ровно год назад, именно перед Новым годом – думать о расселении в праздники совершенно не хотелось. Кто первым принес этот слух, было уже не выяснить, однако сомнениям он не подвергался. Жизнь в объекте культурного наследия, тем более аварийном, вообще предполагала некую конечность: либо все здесь само рухнет, либо выделят какую-никакую квартиру. Разумеется, не в центре. Школа? Прости, но школу тоже придется менять.

В перспективе школу было жаль. Но опять же не сейчас, не в последний учебный день перед длинными зимними каникулами, когда можно спать до обеда, а потом включать комп и вообще не выходить на улицу, разве что за энергетиками до «Спара» или раскидать снег во дворе, чтобы матери было где парковаться. Вся эта детская история с новогодним настроением отвалилась еще лет в десять. Католики из храма по соседству вовсю готовились к Рождеству, но даже кэролы, которые оттуда доносились, не помогали. Елку родители наряжали сами, гирлянды во дворе появлялись благодаря тому, что улицу Студеную причислили к проекту «Заповедные кварталы» и назначили одним из центров городского туризма. Расселяли тоже не просто так – жилыми эти дома больше не станут. Наверное, по этому поводу полагалось что-то почувствовать, но какая вообще разница, где жить?..

День еще был такой темный, снежный. Под ногами снег быстро превращался в грязь, дорога от школы обычно занимала немного, но сейчас отчего-то захотелось прогуляться до Короленко – ага, все-таки будешь скучать… Улица непривычно пуста, справа и слева топорщатся голые тополя, деревянные домишки вдоль дороги светятся огнями, как жилые, хотя давно уже заброшены. В переулке, задрав головы, стояли люди – здесь почти что на каждом доме можно найти стрит-арт. Раньше это казалось обыденным, неинтересным, а сейчас промелькнула мысль присоединиться и тоже поднять голову, хоть раз посмотреть не вниз, а вверх. Но они не дождались, скрылись.

Издалека звучала «Рождественская оратория» Сен-Санса. И вот уже не нужно никуда спешить, а только стоять и смотреть, как с иссиня-черного неба плавно опускается снег, как движутся тени и свет гирлянд отражается в мокром асфальте. Внезапно подумалось о Боге – отчаянно захотелось, чтобы Он был. Следом накатил страх отсутствия людей. Но нет, все эти дома больше не пусты – вот дрогнула, отдергиваясь, цветастая занавеска. Чьи-то тонкие руки одну за другой зажигают свечи. По кабинету ходит туда-сюда длинный человек с книгой, цокают по мостовой копыта, хрипит пластинка. Мелодия набирает силу, крепнет, и пальцам становится холодно – сам не заметил, как подошел совсем близко и коснулся оконного стекла. Там, в комнате, девушка играла с котенком – то опускала ленту совсем низко, то вздергивала ее вверх, и котенок подпрыгивал, хватая лапами воздух. Неожиданно она обернулась. Губы шевельнулись: «Холодно…» Захотелось отдать ей шарф: толстый, теплый, одному даже слишком… Нужно просто постучать в дверь – отчетливое знание, которому неоткуда было взяться. И вот она, дверь, – рядом.

Сверху комьями осыпался снег: запорошил волосы, набился под воротник и мгновенно растаял. На треугольный фронтон отовсюду слетались голуби – зачем их здесь столько?.. Руку стиснула сухая рука. Старушечий голос скрипнул:

– Ну все, насмотрелся, сосед?

И вокруг вспыхнули фонари.

4

– Верхний Новгород, – глухо напомнил наш собеседник. – Главное, не стучать в двери. Впустят – назад не вернешься. Вот вам провожатый, лучшего у меня нет.

Он дернул плечом, и голубь перелетел на мое. Я замерла, чтобы случайно не вспугнуть его и не потревожить.

– Ищите, заглядывайте во все окна. Как увидите – приманите вещью из нашего мира. Любая теплая подойдет. Они все там мерзнут. Возьмите вон. Смелее.

Пока я мялась, ты уже подошел к комоду и рассматривал огромные несуразные варежки. Выглядели они так, будто тот, кто их вязал, делал это впервые. Только я открыла рот, чтобы вежливо отказаться, как ты уже сунул варежки в карман.

– Ее подарок. Она обязательно вас узнает.

В дверях я заметила, как старик перекрестил воздух за нашими спинами.

Едва почуяв свободу, голубь сорвался с моего плеча и сделал то, что сделала бы любая птица: он улетел.

– Верхний Новгород, – вздохнул ты. – Выше не придумаешь. Может, вернемся и попросим еще одного провожатого?

– Он же сказал, что другого нет, – напомнила я. – Поиски зашли в тупик. И вообще все это ерунда какая-то. Пойдем домой, а? Родители, наверное, уже волнуются.

– Ты слышишь?..

Я слышала шум машин, еще слышала, как скрипят промерзшие ветки, в сквере на Короленко кричали дети, а женский голос выводил неразличимые слова – то выше, то ниже, то совсем затихая… Ты повернулся ко мне – и ты был напуган.

– Музыка. Та самая, Лиз.

И только ты это сказал, стихли звуки. Снег раскатисто скрипел под нашими ботинками, когда мы подходили к старому дому – я знала, что он пуст, что его, как и остальные, украсили огнями, просто чтобы он не выглядел таким безнадежно заброшенным. Но сейчас сквозь изморозь на окнах пробивался тусклый свет. Ты заглянул первым. Заглянул – и остался стоять, как примерзший, пока ледяные узоры под твоими ладонями превращались в капли.

Комната напоминала кукольный дом – такая же темная и тесная, только в центре, куда падал свет керосиновой лампы, девушка играла с котенком. То вскидывала ленту, то опускала, и котенок потешно прыгал, отпрокидывался, прыгал снова. Я бы не увидела ее босых ног, дрожащих пальцев, дерганых, вынужденных взмахов ленты, но ты показывал мне все это. Ты смотрел на нее не отрываясь, хмурил брови и вдруг рванул к двери.

Я повисла у тебя на локте. Ты стряхнул меня и снова занес руку.

– Нам нельзя, нельзя! – услышала я свой тонкий, сдавленный писк. – Пожалуйста, не надо! Да ей нормально, она уже привыкла!

– Привыкла?.. – Твои слова кололись. – Ты правда думаешь, что это нормально?

– Здесь все ненормально, – прошептала я в надежде помириться. Ты молча стянул с шеи шарф и неуверенно просунул его в петлю дверной ручки.

Мы отошли всего лишь на несколько шагов, а шарф уже исчез.

К следующему дому пришлось пробираться через сугробы. Я приложила ладони к стеклу, чтобы оттаял кружок, в который можно заглянуть, и увидела мальчишку. Он сидел возле камелька и рвал книгу. Когда очередная страница занималась огнем, мальчишка вспоминал про игрушечную машину и принимался катать ее вокруг себя. Бумага прогорала быстро, костер едва тлел, книга становилась все тоньше. Сам он напоминал мерзкого Дениса из началки – тот ухитрялся доставать всех, включая старшеклассников. Всякий раз, когда мы сталкиваемся в коридоре, он называет меня…

Очнись, очнись! Никакая это не школа. Я в несуществующем Верхнем Новгороде. Сжимаю в руках снуд, который сняла, сама того не заметив. Мой любимый снуд в нескольких оттенках шоколада. Если его расправить, сойдет мальчишке за свитер.

– Лиза. Оставь.

На самом деле я и собиралась оставить, вот только почему-то обнаружила себя перед дверью, а ты поглаживал мои сжатые в кулак пальцы.

– Просто положи его здесь, вот так.

– Мне!

Хлопнула оконная рама. Тощая рука с растопыренными пальцами высунулась наружу, вопль повторился:

– Мне! Отдайте это мне!

– Сюда! – взвизгнули из дома напротив. – Нам нужнее, здесь дети!

– Бабушки среди них нет, – ответила я на твой невысказанный вопрос. – Ее мы сразу узнаем, руки как лапы, помнишь?

– Мне!

– Нам!

– Сюда!

А эти напоминали корявые ветки. Они тянулись уже отовсюду: такие же нечеловеческие, бесконечные. Кто-то стащил с меня шапку, чуть не лишив волос. Ты боролся за куртку, но десятки рук вытряхнули тебя из одежды, подняли ее в воздух и прямо на наших глазах разодрали надвое. Варежки, полученные от старика, вывалились из карманов и, описав две неровные дуги, стали хоть и непарной, но легкой добычей. Вцепившись в свой пуховик, я пригнулась и поползла. Меня толкали, щипали и дергали со всех сторон. Ноги выскользнули из сапог – сапоги тут же втянуло в открытую форточку на третьем этаже. Наконец в коридоре из движущихся пальцев показался просвет. Склонив свою глупую башку, оттуда вопросительно посматривал голубь.

Я поддала ходу. Выкатилась на пустой перекресток, ты растянулся рядом. Взъерошенный, с покрасневшими щеками, смотрел на меня, и глаза твои были пусты. На наши волосы тихо опускался снег. Взбесившаяся улица Короленко присмирела. Замершие и темные, дома ничем не выдавали своих обитателей. Остались только потревоженные нашим бегством сугробы.

– Возьми мои. – Ты схватился за ботинок, чтобы разуться, но я удержала твою руку.

Угловой дом по ту сторону перекрестка сиял. За высокими витринами первого этажа горели люстры. Я присмотрелась: да это же перевернутые елки с растопыренными лапами! Висят, прикрепленные к потолку, и на каждой ветке – небольшой столик с канделябром. Там были еще какие-то… Люди? Тени? Разглядеть получше мешали огромные меховые шапки на их головах. Существа расхаживали по еловым лапам, как по лестницам. Какого же они размера?.. Внутри явно было натоплено: свет дрожал, казалось, его отбрасывало пламя огромного камина, слышался звон бокалов и стук приборов, а я стояла в одних промокших носках и не чувствовала пальцев.

– У них есть то, что нам нужно, – опередил меня ты.

Точно – шубы. Рыжие, черные, палевые. Теплющие! Шубы покачивались на вешалке прямо у входа, кажется, всего-то приоткрыть на щелочку и стащить ту, что висит с краю… Хотя бы одну на двоих! Ты подумал о том же – и уже дергал дверь за ручку. Я подбежала, чтобы помочь. Сразу стало понятно, что усилия напрасны. Дверь была заперта, от стекла тянуло жаром, будто обитатели решили спечься, присвоить все существующее в мире тепло. Мне и правда казалось, что тепла не осталось нигде, кроме этого зала. И еще – что, если постучать, нам откроют.

Ты уселся на широкий карниз под окном и решительно стянул ботинки.

– Забирай, тебе нужнее. Отыщи свою бабушку, а я дождусь вас здесь.

– Нет. – В горле будто застрял ком снега. Ледышки царапали гортань. Ты подтянул колени к груди, обнял их руками и опустил голову.

– Не переживай за меня, окно довольно теплое. Найдешь ее, и мы вернемся домой втроем.

– А если…

– А если нет, то вдвоем. Помнишь, что говорил дед? Никуда не лезь, только смотри, и дорога назад останется открытой.

Я сунула ноги в твои ботинки и с силой затянула шнурки. Поспешно, чтобы не передумать, зашагала прочь, но перед тем, как свернуть на Студеную, не выдержала и обернулась. Отсюда, издалека, полукруглое окно странного ресторана выглядело жерлом огромной печи. Над кирпичной трубой разносились искры. Ты по-прежнему сидел на карнизе, и налетевший ветер заметал тебя снегом.

5

– Так себе, конечно, провожатый, – тихо сказала я вслух, чтобы немного себя приободрить. – Когда вернемся, поставлю ему одну звездочку и напишу отрицательный отзыв.

Голубь снова куда-то подевался. Улица выглядела так, будто все жильцы одновременно умерли: окна многоэтажек темные, вокруг ни одной привычной вывески, ни звука, кроме тех, что издавала я сама. Новый год наоборот – антипраздник, когда не осталось никого, кому нужны были бы даты, а значит, каждый день одно и то же число одного и того же месяца, возможно, все уже случилось, просто некому сказать об этом.

– Ба! – крикнула я, разгоняя тишину. – Бабушка-а!

Эхо прыгнуло между стенами и растаяло.

– Ба, здесь страшно! Пойдем домой!

«О-ой!» – украло эхо.

– Пойдем домой, – повторила я тише и вынула руку из кармана. С трудом разжала замерзшие пальцы – на ладони лежали ключи.

А что, если бабушка и пошла домой? Ведь в Верхнем Новгороде у нее есть дом – наш дом!

«Хр, хр, хр-хр-хр», – ускорилось вместе со мной.

Я бежала целую вечность. Мимо проносились одни и те же здания. Казалось, их копируют и вставляют, улица тянется, тянется – и не закончится никогда. Верхний Новгород не хотел, чтобы я добралась до дома. Под ботинком хрустнул одинокий елочный шар. Следующий я перескочила, заметив в последний момент, и провалилась в сугроб.

Ветер усиливался. За пару секунд, пока я пыталась выбраться, вокруг намело уже по пояс. В сгустившейся мгле что-то легонько коснулось лица. Щурясь от летящих в лицо снежинок, я попыталась разглядеть, что это было. Ветка? Наш вековой дуб – вот же он, совсем рядом! Кто-то украсил дуб игрушками, и теперь они трепыхались, бились друг о друга и не падали только чудом. Под шапками снега одна из ветвей склонилась так низко, что можно было попробовать за нее ухватиться.

– Сюда, – уговаривала я. Тянула руки, но ветер снова и снова лишал меня опоры. – Пожалуйста, еще немного!

Можно подумать, дуб меня услышал. Ветка опустилась к самому носу и замерла, покачиваясь. Сверху сидел сизый горе-провожатый. Как только мне удалось закрепиться и выдернуть ногу из снежной топи, он перелетел в галерейку.

Точнее, попытался. Бедолага хотел пристроиться на перила, но шипы от птиц кололи лапы, и голубь снова и снова хлопал крыльями, тщетно подыскивая свободное место.

– Сейчас, подожди!

Как назло, вокруг не нашлось ничего, чем можно было бы погнуть шипы, так что я сняла с себя куртку и растянула ее по перилам. Голубь наконец перестал суетиться и уселся на ткань, поджав лапы. Кажется, он был мне благодарен.

– Только никуда не уходи, – попросила я его и приблизилась к двери. Мне не нужно стучать, чтобы войти. Это мой дом.

Домофон не издал ни звука, но отщелкнулся. Из подъезда привычно потянуло сыростью и кошками. На полу затертая плитка – говорят, сохранилась та самая. Лестничные балясины с лепниной в пыли и паутине. Может, я просто возвращаюсь с прогулки? Родители скажут, что с бабушкой все в порядке – она нашлась, немного побудет в больнице, завтра мы ее навестим. Встретим Новый год вместе, ты же не против? Я не против – мне здесь нравится: так много снега, а утром первого января мы проснемся затемно и пойдем кататься на тюбинге в овраг. Там такой высоченный склон – многие боятся, а мне, наоборот, весело. Я просто возвращаюсь с прогулки. Родители скажут…

Квартира была пуста. Я тихонько заперла дверь, щелкнула выключателем – света нет, нужно высушить носки и ботинки, в кухне точно должны быть спички.

К счастью, спички оказались на месте. Слегка отсыревшие, но все еще пригодные, они, как обычно, лежали за газовой трубой. Я подпалила одну. Грела руки, пока огонек не добрался до пальцев, с единственной мыслью: придется растопить печь. Ту самую, что давно превратилась в декорацию, в удобную полочку для икон и рецептов на лекарства, в таблетницу, буфет и красный угол одновременно. Печь в бабушкиной спальне, которая так тебе нравилась, «жалко, что не получится ее растопить».

Я тащу несколько сморщенных газет, остаток рулона обоев, настенный календарь за 1999 год, пучки засушенных трав и толстую поваренную книгу. Я не трогаю фотокарточки, рецепты на лекарства, книги получше, тетради с молитвами, написанными от руки, – молитвы изложены своими, то есть бабушкиными словами. Затем открываю заслонку, потому что, как только ты увидел эту печь, сразу подергал заслонку туда-сюда и вынес вердикт: работает. Комкаю газеты и, как только занимается пламя, раскладываю напротив очага свои сырые носки и расшнурованные ботинки. Бумагу приходится подбрасывать постоянно, травы идут туда же, в комнате пахнет баней. Сама я напоминаю себе того пацана, что замерзал в деревянном доме, и надеюсь, что мой снуд ему пригодился. Тем более, книги у него наверняка закончились.

Снег метет так, что окон почти не видно. Я думаю о тебе и о том, смогу ли вернуться.

Когда огонь принимается за толстый край рулона обоев, в дверь стучат. Трижды.

6

– Лиз, это я, открой!

Ты?.. Как знала, что не нужно было жечь травы – дурман полный. Ты не мог здесь оказаться. Босиком и без куртки через такую метель?.. Но твой голос бодр и напорист, в точности такой, как по утрам, когда ты заходил узнать, есть ли новости о бабушке, хотя мог бы написать или позвонить.

Тук. Тук-тук.

– Лиза, да я это, открывай, холодно же! Я подумал, что разделяться было плохой идеей. Совсем плохой. Я волновался за тебя!

Бабушкина тетрадь с молитвами хрустит под пальцами. «Папа приходил 30 декабря. Мама приходила после. Ленуська приходила перед Рождеством трижды. Боже, дай мне сил не слушать голоса мертвых».

Это не ты! Кто-то другой говорит со мной вместо тебя.

Боже, дай мне сил не слушать голоса мертвых.

Боже, дай мне сил не слушать голоса мертвых.

– Милая, ты дома?

Родители вернулись.

Внутрь хлынуло тепло – это же мама, папа и горячая еда из доставки. Сейчас они войдут, включат электрокамин, и печь эта дурацкая больше не понадобится…

– Лизок, мы ключи забыли. Открой, пожалуйста!

– Иду, мам!

Я вскочила с ковра и как была, босиком, выскочила в прихожую. Пока искала ключи, выронила тетрадку, которую, оказывается, прихватила с собой.

«Боже, дай мне сил не слушать голоса мертвых. Дай сил помогать живым».

– Лиз, ну ты чего там копаешься? Мы замерзли!

Шваркнув спиной по обоям, я уселась на пол в углу, между стеной и шкафом. Вцепилась в тетрадь и листнула вперед в надежде отыскать ответ, хотя бы крошечную подсказку. Бабушка писала: «Ленуська все время плачет и просит согреться, маленькая моя. Завтра отнесу ей свитер, только бы хватило сил не открывать дверь. Все внутри дрожит, когда слышу ее голосок. Господи, если будет на то Твоя воля, защити. Обогрей».

– Защити, – прошептала я, зажмурившись так, что стало больно глазам. – Обогрей.

– Только бы хватило духу не открывать дверь, – монотонно звучал бабушкин голос. – Пока хожу в клятый Верхний Новгород и возвращаюсь обратно, есть у заблудившихся надежда, а не станет меня, кто их назад проведет? Все этих праздников ждут с радостью, а я со страхом. Каждый год думаю – кто еще, Господи? Раньше хотя бы дома пустыми стояли, никому мы были не нужны, а теперь куда ни глянь – люди, люди. Красиво стало, чего там. Только мне страх один. Девчонку вернула – та и понять не успела, что заблудилась. Два студента еще – хоть по-нашему ни слова, а бежали за мной только так, и уговаривать не пришлось. Писательница еще ходила, сама не знала зачем, – тоже Верхний Новгород утащил, еле успела выдернуть. А тут гляди-ка – расселение. Я, Господи, думаешь, пожить не хочу? Чтобы ванная, свет и сортир теплый? Но нельзя мне отсюда, Господи. Нельзя. Ты только дай сил не слушать голоса мертвых.

Я осознала реальность бабушкиного голоса одновременно с тем, как хрустнул, отпираясь, замок. Дверь приоткрылась, и бабушка, стряхнув с ботинок снег, прошла в комнату. Перед глазами мелькнули ее бледные пальцы, скрюченные наподобие птичьей лапы.

– А этот чуть жив, но дышит еще, дышит. Что же делать? Не осталось ничего, совсем не осталось… Последнее, выходит, раздала.

Окрыленная, я выросла в дверях. Звонко выкрикнула:

– Ба, это я, Лиза!

Погруженная в бормотание, бабушка по-прежнему смотрела в приоткрытый шкаф – поверх ее плеча я видела пустые полки. Затем обернулась, глянула прямо на меня и сквозь меня:

– Ветер, что ли? Да, ветер…

Скрылась в соседней комнате, и вскоре я услышала хлопок входной двери.

Она ушла. Просто ушла!

Кажется, я оставила квартиру незапертой, но неважно, все было неважно. Куртка, сдернутая с перил галерейки, треснула от рывка, спину холодило, зато метель улеглась – на чистом снегу отпечатались следы. Выскочив со двора, я увидела чуть впереди туманную бабушкину фигуру. Она двигалась совсем медленно, едва переставляя ноги, но мне приходилось бежать изо всех сил, просто чтобы не упустить ее из виду.

Поэтому я опоздала. Бабушка уже склонилась над тобой. Ты был почти незаметен под снегом и, должно быть, упал, потому что больше не сидел на карнизе, а свернулся возле стены в той же позе, в какой я тебя оставила.

Я потрогала тебя за руку. Рука оказалась ледяной.

– Все, все теплое раздала, – причитала бабушка, разгребая вокруг тебя снег.

А потом выпрямила спину, запрокинула голову. Прокричала:

– Ленуська! Маленькая моя!

Из темного провала, в глубине которого таилась улица Короленко, показалась девушка. Она шла по сугробам, будто ничего не весила, – скользила поверху босыми ногами, а вокруг ее шеи был обвязан шарф, который ты ей отдал.

– Он мне помог, – сказала бабушкина сестра, – я возвращаю ему тепло.

– И я возвращаю тепло, хоть мне и жалко, – шмыгнул носом пацан, которого я не заметила раньше. Подсунул тебе под голову мой снуд, ловко слепил снежок и зашвырнул во тьму: – Э, соседи! Никто, что ли, больше чужого тепла не хапнул?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.