Синьцзэ Ли
Шивэй – между Китаем и Россией

1. Вкус шивэя

Чжан Цзюнь сидел у панорамного окна в старой пекинской квартире, на кончиках пальцев ещё блестели жирные пятнышки от половинки сахарной лепёшки. Эту лепёшку он купил в закусочной на первом этаже – с хрустящей корочкой, которая с треском ломалась при укусе, но внутри была мягкой и пушистой, покрытой толстым слоем сахара, таким сладким, что прилипал к языку. Он уже съел две штуки, в животе было тяжело, будто засунул пропитанную маслом губку, но рука всё равно невольно потянулась к масляному бумажному пакету на столе – там оставался последний.

Чжан Цзюнь, в свои сорок два года, давно перешагнул за стандартный вес. Круглолицый, с двойным подбородком и животом, выпирающим, будто подоткнутый маленький мяч, при ходьбе его тело слегка покачивалось. Знакомые, встречая его, всегда подшучивали: «Товарищ Чжан Цзюнь, вы поправились», – и он мог лишь улыбаться в ответ, но в душе понимал, что это не просто полнота, а пустота, взращённая перееданием. Вот и сейчас, за окном городские улицы и переулки окутаны серой дымкой смога, небоскрёбы громоздятся друг на друге, провода сплетаются в небе в непроницаемую сеть, даже солнечным лучам приходится с трудом пробиваться сквозь щели, чтобы упасть на облупившиеся стены внизу и тут же быть поглощёнными тенями. Это чувство удушья было ему слишком знакомо – словно каждый раз, когда он набивал рот едой, в горле возникало одновременно удовлетворение и подавленность, будто мокрая тряпка застряла там, которую нельзя ни выплюнуть, ни проглотить.

Он был «международно известным личным медиа-блогером» – это звание он присвоил себе после ухода с работы, позже его подхватили некоторые СМИ, и постепенно оно распространилось. Каждый раз, представляясь, он чувствовал необоснованность этих слов – «международно известный», насколько же известен？ Неужели у него миллионы подписчиков в зарубежных соцсетях или он получает рекламу от международных брендов？ На самом деле, ничего этого не было. Так называемая «известность» была лишь небольшим наследием, накопленным во время работы корреспондентом CCTV в Москве – репортажами, написанными за годы путешествий по городам России, запечатлёнными в кадре снегами Кремля, лазурью Байкала, золотыми куполами Зимнего дворца в Санкт-Петербурге. Но теперь всё это стало «прошлым».

"Ты постарел, Чжан Цзюнь." – вновь прозвучал в его душе голос, ясный, словно кто-то говорил прямо у уха. Это был не вопрос, а констатация факта, и слова эти были леденящими, холодными, словно зимний ветер Москвы, что режет лицо. Он поднял руку и потрогал своё лицо – кожа обвисла, в уголках глаз появились морщинки, при нажатии пальцами чувствовалось, как подкожный жир слегка колышется. Это была не физическая "старость", а духовное увядание – подобно тому плющу на его балконе, который с тех пор, как он перестал его поливать, постепенно желтел, его побеги безвольно свисали, утратив былую жизненную силу.

Два года назад всё было иначе. Тогда его международный аналитический блог был подобен маяку в океане интернета. Каждое утро, просыпаясь, он находил в системе сотни комментариев: кто-то писал "Товарищ Чжан Цзюнь, ваш анализ невероятно глубок", другие признавались "Благодаря вашим статьям я начал интересоваться историей России", а некоторые присылали ему фотографии московских улиц с подписью "Я прошёл по маршруту из вашей статьи – здесь действительно прекрасно". В те времена он наслаждался этой "властью" – не той, что даёт должность, а тем упоением, что возникает при формировании общественного сознания через слово и объектив камеры.

Чжан Цзюнь помнил, как однажды написал репортаж о ветеране Великой Отечественной войны в России, где упомянул старого солдата по имени Иванов, всю жизнь охранявшего памятник на своей родине. После публикации статьи один читатель специально прилетел из Китая в Россию, нашёл того ветерана и прислал Чжан Цзюню их совместную фотографию. На снимке ветеран пожимал руку читателю, улыбаясь во все морщины. Тогда он чувствовал, что его дела имеют смысл, словно зажигая свет во тьме, который освещал не только других, но и согревал его самого.

Но сейчас свет надежды погас.

Чжан Цзюнь взял планшет со стола, экран загорелся, отражая его округлое лицо. Последнее видео было опубликовано три дня назад под заголовком "Исторические корни российско-украинской границы: от Крыма до Донбасса, правда за столетним конфликтом". Он потратил целую неделю на поиск материалов, перечитал свои заметки времён московских интервью, использовал в видео множество старых фотографий и собственные съёмки приграничных пейзажей. Но статистика была удручающей: всего около пяти тысяч просмотров, в комментариях лишь двадцать с лишним сообщений, в основном типа "Видео слишком длинное, не досмотрел", "Просто скажи, кто прав, а кто виноват" или "Это видео такое скучное".

Он провел пальцем по экрану, скользя по комментариям, будто прикасаясь к ледяному камню. Он вспомнил все те компромиссы, на которые шел ради «соответствия»: изменил «Сознание страдания в русской литературе» на «Русская культура за 3 минуты»; смонтировал видео «Архитектурное искусство московского метро» в «Обзор фотозон в московском метро»; и даже в ролике о российско-украинском конфликте намеренно добавил высказывания о «теории заговора между Китаем и США» – он знал, что это необъективно, но тогда показатели просмотров неуклонно падали, и он, словно тонущий, в панике хватался за любую соломинку.

Каждая уступка оставляла в его сердце глубокую рану. Днем, наблюдая за растущим числом просмотров, он испытывал мимолетную тайную радость; но ночью, лежа в постели в полной темноте, искаженные тексты и бессвязно смонтированные кадры снова и снова прокручивались в его сознании.

"Стоять на страже совести и терпеть страдания или поддаться желаниям и обрести избавление？" Этот вопрос как заноза застрял в его сердце – ни вытащить, ни проглотить. Последние два года он постоянно пытался поддаться желаниям, но где же избавление？ Его нет. Вместо этого он будто увяз в трясине – чем больше барахтается, тем глубже погружается. В животе снова заныла тупая боль – виной тому съеденный масляный пирог. Он поднялся и направился на кухню, распахнул холодильник, доверху забитый едой: половина свиного рулька в соевом соусе, упаковка замороженных пельменей и вчерашняя утка по-пекински – кожица уже не хрустела, покрытая масляным блеском. Достал утку, оторвал кусок мяса и сунул в рот. Аромат утиного мяса распространился по языку, но чувство удовлетворения длилось лишь несколько секунд, после чего нахлынула ещё более глубокая пустота, подобно приливу, поднимающемуся от желудка к груди, сдавливая дыхание.

«Хватит», – тихо произнес он, но в голосе прозвучала несвойственная прежде решимость. Это не было импульсивным выкриком – скорее выводом, рожденным в бесчисленных ночах борьбы и самокопания: неуклюжим, но искренним. Вернувшись в гостиную, он взял планшет и открыл панель управления своего блога. Кнопка удаления аккаунта находилась в самом низу экрана – серая, словно надгробный камень. Пальцы замерли над ней на несколько секунд – вспомнились волнение при публикации первого видео, восторг от первого одобрительного отзыва, читатели, нашедшие отклик в его материалах. Но всё это уже стало прошлым.

Он нажал «Подтвердить удаление».

На экране всплыло уведомление «Аккаунт удалён» – резко контрастирующие белые буквы на чёрном фоне. В тот миг он внезапно почувствовал невероятное облегчение, будто сбросил камень, давивший на него годами. Городские улицы за окном словно утратили былую гнетущую атмосферу, а в сером небе проглянул слабый лучик света. Скученные небоскрёбы и сплетённые в сеть провода внезапно превратились в гигантский серый фон – ему захотелось бежать отсюда, из мира, пленённого данными и алгоритмами.

Чжан Цзюнь решил объехать всю страну. Ему нужно было сбежать, заменить духовный застой физическим движением. Из глубины шкафа он достал чёрный рюкзак, который использовал ещё во времена работы журналистом в Москве, – лямки уже порядком истёрлись. Он упаковал любимую фототехнику: зеркальную камеру, служившую ему пять лет, два объектива и блокнот – не электронный, а бумажный, в кожаной обложке, отполированной до блеска. На этот раз он чётко сказал себе: объектив будет фиксировать «чистую жизнь», а не служить для заработка; блокнот – для записи сокровенных мыслей, а не для создания вирусных текстов.

В ночь перед отъездом он разобрал все продукты в квартире. Пирожки с сахарной корочкой, тушёная свиная рулька, жареная утка и замороженные пельмени из холодильника – всё отправилось в мусорный пакет, который он выбросил в уличный контейнер. Глядя на раздутый пакет в мусорке, он вдруг осознал, что выбросил не просто еду, а те «наполнители», которыми пытался заглушить внутреннюю пустоту. Он принял душ, переоделся в чистую одежду, лёг в кровать и впервые за долгое время не страдал бессонницей. Лунный свет пробивался сквозь щель в занавеске, отбрасывая на пол длинную узкую полосу – словно дорогу, ведущую вдаль.

На следующее утро он выехал из Пекина на своем восьмилетнем внедорожнике. Пейзаж за окном постепенно менялся: высотки сменились низкими одноэтажными домами, асфальтированные дороги превратились в сельские тропинки, запах смога в воздухе исчез, уступив место аромату влажной земли и свежей травы. Он открыл окно, и ветер, ворвавшись внутрь, принес с собой прохладу, от которой он почувствовал необычайную ясность мысли. Конкретного маршрута у него не было – он лишь знал, что нужно ехать на юг. В книгах он читал, что на юге много древних городков с каменными мостовыми, маленькими мостиками и текущими ручьями, похожих на традиционные китайские рисунки тушью. Он надеялся найти там немного «чистоты», нечто, что могло бы успокоить его душу.

Первой остановкой в путешествии стал древний южный городок, название которого он уже не помнил – просто выбрал его случайно в навигаторе. Говорили, что ему уже несколько сотен лет. Но едва он достиг ворот городка, как с неба хлынул дождь. Не проливной, а мелкий, непрерывный дождик, словно бесконечные тонкие иглы, падающие с небес, окутывая весь мир серой, липкой атмосферой.

Он шёл по каменной плиточной дорожке, держа зонт. Дождь барабанил по куполу зонта, издавая шелестящий звук, словно полчища мелких насекомых ползли по нему. Под ногами мокрая каменная кладка блестела, заполненные водой выбоины отражали тусклый свет фонарей вдоль дороги – красные фонари, промокнув под дождём, потускнели, словно выцветшие старые шрамы. Он достал камеру, чтобы сфотографировать древний город в дождь, но едва навёл объектив вперёд, как капли дождя попали на линзу, образуя тонкую водяную плёнку, и снимки получались размытыми, будто сквозь матовое стекло.

Он протёр объектив, снова снял – результат тот же. Вся та «красота», которую он себе представлял – журчащий поток под мостиком, черепица на белых стенах, красные фонари у входа – всё в дождь утратило свой блеск. Вода в ручьях была мутной, на черепице виднелась плесень, красные фонари безвольно свисали, словно вялые больные. Он шёл по каменной дороге больше часа, но в камере осталось лишь несколько размытых снимков, и чувство поражения накатило на него, как приливная волна. Он осознал, что не может найти чистоту во влаге – так же, как не может найти удовлетворения в пустоте.

Когда стемнело, он нашёл в древнем городке гостевой дом. Это был традиционный дом с внутренним двором, где росло османтусовое дерево, чьи листья после дождя потемнели до черно-зелёного цвета. Комната располагалась на втором этаже. Открыв дверь, он почувствовал запах плесени, смешанный с ароматом мха в углах, от которого невольно кашлянул. Мебель в комнате была старой: деревянная кровать, шкаф с облупившейся краской, на столе стоял старомодный телевизор. Положив рюкзак на стул, он подошёл к окну, распахнул его. Дождь всё ещё шёл, капли с листьев османтуса падали на каменные плиты во дворе, издавая размеренное «тук-тук».

Этот звук идеально совпадал с ритмом его внутренней боли. Он вспомнил много лет назад зимой в Москве, была такая же ночь. Тогда он жил в маленькой квартире в центре Москвы, в квартире было центральное отопление, по вечерам становилось тепло. Он заваривал себе чашку горячего чая, садился у окна и смотрел, как за окном падает снег – большие хлопья, словно перья, мягко ложились на землю, быстро превращая весь город в белый. Звук падающего снега был очень тихим, «шуршащим», способным постепенно успокоить сердце. Тогда он только закончил репортаж о русском народном искусстве, хоть и устал, но на душе было полно. Он записывал в блокноте впечатления за день, и в каждом слове сквозила любовь к жизни.

Но сейчас того спокойствия давно не осталось.

«Ты не сбежишь от своей работы и показателей просмотров, Чжан Цзюнь. Ты просто сменил одну клетку на другую, более сырую». Внутренний голос вновь начал насмехаться над ним, словно тупой нож, медленно режущий сердце. Он почувствовал голод – не в желудке, а пустоту в душе. Достав телефон, он нашёл неподалёку ресторан с высокими оценками, заказал утку по-пекински, жареного гуся и тарелку супа. Еда быстро подали. Кожица утки была хрустящей, с соевым соусом, завёрнутая с огурцом и зелёным луком, при укусе во рту разливался маслянистый аромат; кожица гуся тёмно-красная, мясо нежное, с лёгким привкусом маринада при пережёвывании. Он ел жадно, большими кусками, словно пытаясь заполнить душевную пустоту.

Но, съев всего несколько кусков, он почувствовал пресыщение. Утиный жир прилип к уголкам губ, маринованный вкус гуся распространился на кончике языка, но чувство удовлетворения быстро исчезло, сменившись тошнотой – не физической, а психологической. Он положил палочки и, глядя на оставшуюся половину утки и большую часть тарелки с гусем, вдруг почувствовал, как это смешно: он думал, что, сменив место, сможет избавиться от своего прошлого «я», но в итоге по-прежнему пытался заполнить пустоту едой.

Он снова вспомнил тот вопрос: «Сохранить совесть и принять страдания или поддаться желаниям и обрести освобождение？» Сейчас он не сохранил совесть и не обрёл освобождения – он просто скитался в страданиях, как бездушная оболочка.

В ту ночь он не спал в гостевом доме. Дождь всё ещё шёл, звук «кап-кап» стучал по окну и отдавался в его сердце. Под утро он собрал рюкзак, выселился и уехал из древнего города на машине. Когда машина выезжала из города, дождь ещё не прекратился, в зеркале заднего вида древний город постепенно уменьшался, пока не превратился в размытое чёрное пятно, исчезнув в дождевой мгле.

Он больше не поехал на юг, а развернул машину и направился на северо-запад. Ему нужна была сухость, грандиозность, ему нужно было разбавить внутреннюю тесноту безграничностью природы. Он вспомнил, как в Москве смотрел документальный фильм о пустыне Гоби на северо-западе Китая: бескрайняя пустыня, горы под палящим солнцем цвета охры, будто обожжённые огнём – этот простор и пустынность произвели на него глубокое впечатление. Он подумал, что, возможно, в таком месте сможет обрести покой.

Путь с юга на северо-запад занял более тысячи километров. Он ехал двое суток, останавливаясь на отдых на заправках, когда уставал, и питаясь лапшой быстрого приготовления или хлебом, когда хотел есть. Пейзаж за окном постепенно менялся: зелёные рисовые поля превратились в жёлтые степи, низкие домики сменились редкими юртами, воздух становился всё суше, а ветер – сильнее. Когда он прибыл на северо-запад, был полдень; солнце висело в небе, словно огромный огненный шар, обжигая кожу.

Он припарковал машину у обочины, открыл дверь, и на него обрушилась волна горячего воздуха. Вдали горные хребты отливали глубоким красно-коричневым цветом, напоминая запекшуюся кровь на ране, и поблёскивали приглушённым светом под солнцем. В пустыне не было деревьев, лишь изредка попадались верблюжьи колючки, стелющиеся по земле, словно маленькие серые бугорки. Ветер был сильным, дул в лицо, неся с собой песок, что причиняло лёгкую боль. Стоя в степи, он раскинул руки, ощущая, как ветер дует со всех сторон – в тот момент он почувствовал себя крошечным, как песчинка в пустыне, ничтожным.

Это должно было стать искуплением. Перед лицом грандиозной природы личные страдания, желания и достижения должны казаться ничтожными. Но вместо облегчения он почувствовал ещё большее подавление. Его прошлые успехи – статус корреспондента CCTV, звание международно известного блогера, те репортажи и видео, которыми он когда-то гордился, – перед лицом этой пустыни превратились в ничтожную пыль. Он вспомнил, как ради просмотров не спал ночами, готовя тексты, как подстраивал свои взгляды под читателей, как из корыстных побуждений рекламировал продукты – всё то, что когда-то казалось ему важным, теперь выглядело просто смешным.

Это чувство полной бессмысленности приблизило его к иррациональным порывам отчаяния. Ему хотелось кричать, рыдать, швырнуть фотоаппарат на землю – но он не сделал ничего, просто стоял там, позволяя ветру и песку бить его по лицу.

Он припарковал машину у обочины, достал камеру и нацелил её на парящего в небе стервятника. Птица парила высоко, её расправленные крылья напоминали чёрные лоскуты, медленно кружившиеся в синеве. Он хотел запечатлеть её, сохранить эту мрачную красоту. Но когда он нажимал на спуск, его руки дрожали так сильно, что камера колебалась в руках, и на снимках получалось либо одно крыло стервятника, либо просто размытое небо.

Он опустил камеру и посмотрел на своё отражение в объективе – круглолицый, с двойным подбородком, во взгляде читались усталость и растерянность. «Посмотри на себя, – сказал он своему отражению хриплым голосом, – жадные складки, шипы зависти. Ты жаждешь славы, завидуешь тем молодым, кто известнее тебя. Теперь, стоя здесь, ты наконец признал, насколько глубоко укоренилось зло».

Ветер усилился, унося его слова в просторы пустыни. Он начал говорить с бескрайней пустошью, с парящим в небе стервятником и с самим собой. Он спрашивал себя: зачем он путешествует по стране？ Действительно ли хочет найти «чистую жизнь» или просто ищет предлог, чтобы убежать от реальности？ Хочет ли найти место, где можно снимать «чистые» фотографии, чтобы снова стать блогером и продолжить гонку за просмотрами？

«Нет, я не могу вернуться», – сказал он себе твёрдым, но с оттенком неуверенности тоном. Он понимал, что боится не самих просмотров, а чувства «нужности», которое они приносят – того оживления, когда каждый день открываешь панель управления и видишь бесчисленные комментарии, того ощущения достижений, когда твой контент влияет на других. Но он также осознавал, что эта «нужность» ложная, построенная на угождении и компромиссах, словно воздушный замок, готовый рухнуть в любой момент.

В те дни на северо-западе Китая он каждый день ездил по пустыне Гоби. Днём он смотрел на горы под палящим солнцем, на дальние песчаные дюны, на изредка проходящие караваны верблюдов; ночью он останавливал машину на придорожной станции, ложился в салоне и смотрел на звёзды за окном. Звёзды были очень яркими, гораздо ярче, чем в Пекине, густо усыпая небо, будто рассыпанные осколки алмазов. Но он всё равно не мог уснуть – беспокойные мысли в душе были словно песчинки в пустыне Гоби, их невозможно было очистить.

Он понял, что не обрёл покой, а столкнулся с более полным «собой». Всё, от чего он пытался убежать – жадность, зависть, тщеславие, трусость – предстало перед ним во всей неприкрытости на фоне этой величественной пустыни. Он словно стал хирургом, вскрывшим ткань собственного сознания и увидевшим тёмные реки подсознания. Грандиозность природы принесла не утешение, а бесконечное усиление личных страданий.

он должен был отправиться на окраину, в место, которое позволило бы ему удалиться от центра и одновременно найти отзвуки истории и культуры. В его памяти всплыли обрывки детских воспоминаний: борщ, который готовила бабушка, русские сказки, рассказываемые дедушкой, черно-белая фотография на стене дома – на снимке бабушка в традиционном русском платье и дедушка в военной форме стояли под березой, счастливо улыбаясь. Он вспомнил о своей идентичности – он потомок второго поколения смешанного китайско-русского происхождения. Бабушка была русской, в молодости приехала в Китай с дедушкой, который рано ушел из жизни, и она одна его вырастила. В детстве бабушка часто говорила с ним по-русски, учила русским народным песням, готовила ему хлеб и борщ. Тогда он не особо задумывался о своей принадлежности к смешанному китайско-русскому происхождению, ему просто нравился мелодичный русский язык бабушки и вкусный борщ.

Позже, когда он работал журналистом в Москве, русский язык стал его рабочим инструментом. Он ежедневно проводил интервью и писал репортажи на русском, но в те времена язык был для него лишь функциональным средством, лишённым той теплоты, с которой бабушка учила его в детстве. Он редко упоминал о своём смешанном китайско-русском происхождении, словно это было запретной тайной. Он боялся косых взглядов окружающих, опасался услышать упрёки в «нечистокровности» – не будучи ни стопроцентным китайцем, ни настоящим русским.

Теперь же он захотел вернуть эту утраченную идентичность. Ему хотелось найти место, где он смог бы ощутить культурную принадлежность. Открыв карту, он провёл пальцем по экрану и остановился на названии – Шивэй.

Шивэй, расположенный на правом берегу реки Аргунь, является одной из колыбелей монгольской цивилизации и единственной в Китае национальной волостью русской этнической группы. Из книг он узнал, что там проживает множество потомков смешанных китайско-русских браков – голубоглазые темноволосые люди, свободно говорящие на северовосточных диалектах китайского, но сохранившие русские бытовые традиции. Там можно найти русские срубные избы, попробовать борщ и чёрный хлеб – всё, что хранилось в его детских воспоминаниях.

Чжан Цзюнь ехал на север по протяжённой пограничной дороге (G331). Этот путь был долгим, пролегая вдоль реки Аргунь: с одной стороны – Китай, с другой – Россия. По мере повышения широты погода становилась прохладнее, а воздух – суше. Он открыл окно машины, и внутрь ворвался ветер с прохладной свежестью – не такой липкий, как южный ветер, и не такой обжигающий, как северо-западный.

Он проехал через степь. Трава в степи уже начинала желтеть, словно гигантский золотой ковёр, раскинувшийся между небом и землёй. Время от времени виднелись стада скота, неторопливо пасущиеся на равнине, а вдали белели юрты, будто грибы, рассыпанные по степи. Он остановил машину, вышел на траву – под ногами она была мягкой, и чувствовалась влажность почвы. Сделав глубокий вдох, он уловил аромат свежей травы и лёгкий запах навоза – это был запах, полный жизненной энергии, дававший ему ощущение спокойствия.

Дальше степь сменилась лесом. Сначала редкие тополя, затем сплошные березовые рощи. Березы стояли прямо, стволы белоснежные, словно тихие свечи, листья на ветвях уже начали желтеть. Когда дул ветер, листья шумели, словно пели. Солнечный свет пробивался сквозь щели между листьями, отбрасывая на землю причудливые световые узоры, которые танцевали в такт колышущейся листве.

Он вспомнил московскую зиму. Тогда березовые рощи Москвы были покрыты снегом, стволы белые, ветви усыпаны толстым снежным покровом, солнечный свет отражался от снега, создавая ослепительное сияние. Как-то в выходные он с коллегами поехал в березовую рощу под Москвой, шагал по снегу, слушая хруст под ногами, держа в руках горячий кофе, и сердце его было полно тепла. Сейчас, хоть и стояла ранняя осень без снега, эта березовая роща всё равно напомнила ему то состояние изоляции и очищения.

Добравшись до города Эргуна, он не задержался и продолжил движение по трассе G331 ещё около трёх часов. Придорожные берёзовые рощи становились всё гуще, воздух – всё холоднее. Он включил обогреватель, и в машине постепенно потеплело. Глядя в окно, он видел, как тени берёз быстро проносились мимо, словно текучие картины.

Наконец он увидел дорожный указатель «Посёлок Шивэй». Знак был синего цвета, а ниже – надпись на русском: «Шивигова». В его сердце вспыхнуло волнение, будто ребёнок, много лет не бывавший дома, наконец возвращался в знакомое место.

Он въехал в посёлок Шивэй. Машина катилась по асфальтированной дороге, ровной и гладкой. По обеим сторонам улицы стояли русские «избушки» – жилые дома, сложенные из брёвен, источавшие особый аромат сосновой древесины, смешанный с лесным духом, отчего он мгновенно расслабился. Брёвна были светло-коричневого цвета, с гладкой поверхностью, а щели между ними заполнены зелёным мхом, что обеспечивало и теплоизоляцию, и защиту от дождя. У входа в некоторые дома висели гирлянды сушёного красного перца и кукурузы, а на других развевались российские и китайские флаги, колышущиеся на ветру.

Он остановил машину, открыл дверь и вдохнул холодный воздух. В воздухе витал аромат сосновой древесины и лёгкий запах свежего хлеба – это был запах ржаного хлеба. Медленно идя по улице, он ступал очень тихо, словно боясь нарушить здешнее спокойствие.

На улице было тихо, лишь изредка встречались прохожие. Пожилые люди сидели на стульях у входа, греясь на солнце и вязая спицами свитера; дети резвились и бегали по обочине, свободно говоря на северо-восточном диалекте китайского, изредка вставляя одно-два русских слова; женщины с корзинами выходили из домов, вероятно, за покупками. Он заметил одну женщину с голубыми глазами и чёрными волосами, с мягкой улыбкой на лице, очень похожую на его бабушку в молодости.

Подойдя к входу в небольшую закусочную с вывеской на китайском и русском – «Бабушкин борщ», он немного замешкался, затем толкнул дверь и вошёл внутрь. В заведении было тепло, отопление работало на полную. Стены были увешаны старыми фотографиями: виды посёлка Шивэй в прошлом, семейные портреты потомков смешанных китайско-русских браков, а также пейзажи России. На столах лежали белые скатерти с изящными мелкими узорами.

"Здравствуйте, сколько вас человек？" Подошел официант с улыбкой. У него тоже были голубые глаза и черные волосы, он говорил на беглом северо-восточном китайском диалекте, голос был очень мягким.

"Один", – сказал Чжан Цзюнь, чувствуя некоторое напряжение внутри.

"Тогда садитесь сюда". Официант провел его к столику у окна и протянул меню. Меню было на китайском и русском языках, в нем были борщ, хлеб, жареное мясо по-русски, картофельное пюре… все блюда, которые часто готовила его бабушка в детстве.

"Мне тарелку борща, хлеб и порцию жареного мяса по-русски", – сказал он, указывая на меню.

"Хорошо, подождите минутку". Официант с улыбкой удалился.

Он сидел у окна, глядя на улицу снаружи. За окном березы тихо покачивались на ветру, солнечный свет падал на крыши деревянных домов, отражая теплый блеск. Он достал камеру, навел на березовую рощу за окном и нажал на спуск. На этот раз объектив не размылся – на фотографии березы получились четкими и стройными, солнечные лучи пробивались сквозь листву, отбрасывая на землю пятнистые тени. Глядя на снимок, он почувствовал внутреннее тепло – это была та самая "чистота", которую он искал, не чистота пейзажа, а душевное спокойствие.

Блюда подали быстро. Борщ был в белой фарфоровой миске, густой красный суп с кусочками свеклы, картофеля, говядины и ложкой сметаны источал насыщенный аромат. Хлеб только что испекли – хрустящая корочка снаружи, мягкий внутри, посыпанный кунжутом и овсяными хлопьями. Жареная по-русски свинина подрумянилась до золотистой корочки, рядом лежали картофельное пюре и маринованные огурчики.

Он взял ложку и попробовал борщ. Вкус был насыщенным – сладость свеклы, нежность картофеля, аромат говядины и кислинка сметаны смешались, раскрываясь на кончике языка. Этот вкус был точь-в-точь как у бабушки. Глаза его сразу наполнились влагой, вспомнилось детство, когда бабушка ставила перед ним тарелку борща, гладила по голове и говорила: "Кушай, внучок, пока горячее". Тогда он всегда жадно проглатывал суп, вылизывая миску дочиста.

Он ел медленно, не так торопливо, как прежде, а тщательно смакуя вкус каждого кусочка еды. Аромат ржаного хлеба, поджаристость жареного мяса, освежающий вкус солёных огурцов… Каждый из этих вкусов напоминал ему о детских годах, об улыбке бабушки, о тех простых и счастливых днях.

«Вы, наверное, приезжий？» – спросил его с улыбкой пожилой мужчина за соседним столиком. Седовласый старик в очках для чтения медленно доедал свой ломоть хлеба.

«Да, из Пекина», – улыбнувшись, ответил Чжан Цзюнь.

«Турист？» – поинтересовался старик.

«Можно сказать и так, но также хочется посмотреть на здешнюю жизнь», – сказал Чжан Цзюнь.

«Здесь хорошо: воздух чистый, люди добрые», – улыбаясь, продолжил старик. «Я представитель третьего поколения китайско-русских метисов, дедушка был русским, бабушка – китаянкой. В детстве бабушка тоже готовила мне борщ, такой же ароматный, как ваша тарелка».

«Вы всегда здесь жили？» – спросил Чжан Цзюнь.

«Да, всю жизнь тут. В молодости работал в Пекине, но всё равно считаю, что здесь лучше», – ответил старик. «Здесь спокойно, надёжно, чувствуется домашний уют».

"Запах дома" – эти пять слов словно ключ открыли дверь в сердце Чжан Цзюня. Он наконец понял, что всё это время искал не "чистую жизнь" и не "трафик", а именно "вкус дома" – то, что давало ему чувство принадлежности, что успокаивало его душу.

Закончив обед, он вышел из ресторана. Солнце уже клонилось к закату. Вечерние лучи окрасили крыши деревянных домов в золотой цвет. На улице стало немного больше прохожих: люди возвращались с работы домой, выходили на прогулку после ужина, и на всех лицах были спокойные улыбки.

Он подошёл к берегу реки Аргунь. Вода была настолько прозрачной, что виднелись камни на дне. На противоположном берегу уже была Россия – виднелись деревни и леса. Стоя у реки и наблюдая за медленным течением воды, он ощутил в душе полное умиротворение. Он вспомнил свою пекинскую квартиру, прежние данные интернет-трафика, все эти уловки и компромиссы – всё, что когда-то причиняло ему страдания, теперь казалось не таким уж важным.

Он достал камеру, навёл на реку Аргунь, на российский берег напротив, на окружающую берёзовую рощу, на деревянные избушки вдоль улицы – он делал снимок за снимком, и на каждой фотографии чувствовалось дыхание жизни, переполняющее тепло. Он больше не думал о том, станут ли эти фото популярными, принесут ли трафик – ему просто хотелось сохранить в объективе это спокойствие и уют навсегда.

Вечером он нашёл гостевой дом в деревянном срубе в посёлке Шивэй. Хозяевами были молодая пара, тоже потомки смешанных китайско-русских кровей. Ему выделили комнату с окнами на юг: деревянная кровать, покрытая одеялом с русским орнаментом, у окна стоял стол с настольной лампой.

Он открыл окно – снаружи стояла тишина, слышался лишь плеск реки Аргунь и шелест ветра в далёкой берёзовой роще. Достав блокнот, он записал сегодняшние впечатления: «В Шивэе я обрёл вкус дома. Эти избушки, этот борщ, эти люди – всё дарит мне чувство надёжности. Я наконец понял: так называемая чистая жизнь – это не бегство, а принятие. Принятие своего прошлого, своей идентичности, несовершенства жизни».

Закончив писать, он закрыл блокнот, лёг на кровать и быстро уснул. Этой ночью ему не снились кошмары, не мучила бессонница – он спал глубоко и крепко, словно ребёнок.

На следующее утро его разбудил солнечный свет за окном. Открыв окно, он увидел, как хозяин во дворе жарит говядину, а в воздухе витает аромат свежего хлеба. Хозяин, заметив его, с улыбкой сказал: «Товарищ Чжан Цзюнь, проснулись？ Идите скорее пробовать только что приготовленную говядину».

Выйдя во двор, он взял поданный хозяином кусок жареной говядины, откусил – вкус был таким знакомым. Глядя на берёзы во дворе и на реку Аргунь вдали, он внезапно принял решение: он хотел остаться в Шивэе или, по крайней мере, пожить здесь какое-то время. Он хотел прочувствовать местную жизнь, написать истории о потомках китайско-русских метисов, сделать фотографии о Шивэе – не ради популярности или славы, а просто чтобы запечатлеть эту тишину и тепло, чтобы вновь найти того себя, который когда-то искренне любил жизнь.

Достав телефон, он отправил другу в Пекине сообщение: «Я в Шивэе, нашёл жизнь, о которой мечтал». Друг быстро ответил: «Это хорошо, береги себя».

Он опустил телефон и поднял взгляд к небу. Небо было синим, словно чистый сапфир, белые облака медленно плыли по нему, напоминая сахарную вату. Он глубоко вздохнул – в воздухе витал аромат сосновой древесины, пшеничный запах хлеба и влажная прохлада реки Аргунь – это был запах дома, запах счастья.

Он понимал, что его путь к самопознанию ещё не завершён. В будущем его, возможно, снова будут терзать сомнения и боль, воспоминания о трафике и славе в Пекине. Но он больше не боялся, потому что нашёл свою «чистую жизнь» – не в объективе камеры, не в цифрах статистики, а в сердце, в этом спокойствии и тепле.

Он поднял фотоаппарат, навёл на берёзу во дворе и нажал на спуск. На снимке берёза стояла прямо, солнечный свет падал на ствол, отражая тёплое сияние. Эту фотографию он не оставил в памяти камеры, а распечатал и поместил на первую страницу своего блокнота.

На этот раз он сохранил своё сердце.

Чжан Цзюнь шел по улице поселка Шивэй в сторону берега реки Аргунь. Асфальт под ногами был еще влажен от утренней росы, оставляя прохладную свежесть при каждом шаге. Деревянные домики по обеим сторонам улицы стояли не слишком тесно, между каждым строением оставались узкие промежутки, где росли несколько морозостойких ромашек с нежно-фиолетовыми лепестками, усыпанными каплями росы, словно рассыпанными бриллиантами. На бревенчатых стенах домов мох пробивался вдоль древесных трещин, создавая переливы зелени разной насыщенности, что придавало светло-коричневой древесине еще больше теплоты и уюта – это был цвет, пропитанный временем, в отличие от холодной и резкой плитки на фасадах пекинских многоквартирных домов.

Он шел не спеша, и глаза его невольно блуждали по сторонам. У входа в некоторые деревянные домики висели выцветшие синие занавески с вышитыми русскими орнаментами из переплетающихся ветвей; когда дул ветер, занавески тихо колыхались, и можно было мельком увидеть внутри грубый деревянный стол, на котором стояла, возможно, стеклянная банка с солеными огурцами. У других домов у входа была привязана коричневая корова, опустившая голову и щипавшая сухую траву у порога, медленно размахивая хвостом, чтобы отогнать мух. А из открытых окон некоторых домов доносилась мелодия русской песни – старинный мотив, которого он раньше не слышал, но нежность в этой мелодии напоминала колыбельную, которую когда-то напевала его бабушка, и она тихо трогала его сердце.

Воздух был наполнен сложной, но удивительно приятной смесью запахов. Чистый аромат сосны – исходивший от самой деревянной избушки и смешивавшийся с духом леса, доносившимся издалека; хлебный запах свежей выпечки – должно быть, кто-то готовил хлеб, сладковатый, вызывающий лёгкий голод; и лёгкий рыбный запах реки – едва уловимый, влажный и прохладный, аромат реки Аргунь. Он глубоко вдохнул, и грудь наполнилась этой смесью, словно он вобрал в себя всю осень Шивэя, что было несравненно приятнее пекинского смога и свежее затхлости южных древних городков.

Пройдя минут десять, он внезапно оказался на открытом участке улицы, и река Аргунь неожиданно предстала перед его глазами.

Река была неширокой, но протяжённой, словно голубая лента, извивающаяся вокруг посёлка Шивэй и уходящая вдаль. Вода была кристально чистой, настолько, что сквозь неё виднелась галька на дне – белая, серая, с коричневыми узорами. Солнечные лучи, падая на водную гладь, дробились на золотые блики, мягко колышущиеся с течением. Время от времени над рекой пролетали белые цапли, их крылья касались воды, оставляя лёгкую рябь, которую течение быстро сглаживало.

Неподалёку находился Мост китайско-российской дружбы – белый вантовый мост с чисто выкрашенными белыми перилами. Время от времени по нему проходили несколько пограничников в тёмно-синей форме, их шаги были очень тихими, словно они боялись нарушить здешнее спокойствие. На мосту было мало туристов – лишь один-два человека с фотоаппаратами, стоявшие у края и снимавшие пейзажи противоположного берега. Чжан Цзюнь последовал за их взглядами и увидел на том берегу российский посёлок Олочи. Домики в посёлке были низкими, в основном с красными крышами, из труб поднимался лёгкий белый дымок, тонкой ниточкой струящийся в голубом небе. На лугу на противоположном берегу паслись несколько чёрных коров, а во дворе ребёнок в пёстром платье гонялся за жёлтой собакой, и его смех, казалось, долетал через реку.

Он постоял у реки довольно долго. Ветер дул с речной глади, принося прохладу от воды, развевая волосы на его лбу. Он вспомнил, как в Пекине, стоя у панорамного окна своей квартиры, видел лишь серое небо и теснящиеся высотки, а ветер нес запах автомобильных выхлопов; в южных древних городках ветер был липким от дождя, навевая душевную сырость; в северо-западной пустыне ветер нес песок, который резал лицо. Лишь здешний ветер был свежим и чистым, с ароматом реки и растений, от которого на душе становилось пусто, но в то же время спокойно.

–Чё смотришь, браток？

Грубый голос внезапно раздался рядом, заставив Чжан Цзюня вздрогнуть. Он обернулся и увидел мужчину, сидящего на корточках на речном камне и поправляющего сбрую. Мужчина был одет в тёмно-коричневую кожаную куртку, которая, судя по всему, прослужила не один год – на манжетах и воротнике проступили светло-коричневые потёртости, но она была чистой, без единой пылинки. Его плечи были широкими, спина слегка сгорбленной – вероятно, от многолетней тяжёлой работы. Волосы седые, небрежно зачёсанные назад, открывая высокий лоб. Черты лица резкие: высокий нос, глубоко посаженные глаза серо-голубого цвета, словно воды реки Аргунь – слегка мутные, но яркие.

Чжан Цзюнь улыбнулся и подошёл ближе: «Смотрю на тот берег. На тамошний городок, такой спокойный».

Мужчина поднял голову, взглянул через реку вслед за ним, затем достал с телеги стеклянную банку с тёмно-зелёными солёными огурцами, в которых плавало несколько зубчиков чеснока. Открыв банку, он протянул Чжан Цзюню солёный огурец и налил стакан водки: «Хочешь？ Водку нужно закусывать этим – убирает жирность».

Чжан Цзюнь покачал головой, указывая на свой живот: «Нет, спасибо, утром только что ел хлеб, ещё не голоден. Да и я не очень умею пить». На самом деле он умел пить – когда был блогером в Пекине, ради привлечения спонсоров и сотрудничества ему приходилось много пить на деловых встречах, каждый раз после этого желудок сводило судорогой, поэтому позже он старался избегать алкоголя. Увидев банку с маринованными огурцами, он вспомнил, как бабушка тоже любила их готовить – она добавляла немного сахара, поэтому они получались не такими кислыми и более освежающими.

Мужчина не стал настаивать, сам откусил маринованный огурец с громким хрустом. Он поставил банку на камень рядом и взял стремя, тщательно протирая старую тряпкой следы ржавчины. Стремя было железным, уже довольно старым, края закруглились от времени. «Спокойно？» – мужчина рассмеялся, его голос напоминал стук двух камней – грубый, но сильный. – «Под этой рекой течёт история! Ты не слышал？ Раньше по этой реке ходили грузовые суда, перевозили меха, чай. Ночью огни на кораблях горели вереницами, как звёзды на небе. Сейчас здесь тихо, но истории на дне остались».

Чжан Цзюнь ничего не сказал, присел рядом с ним и смотрел, как тот чистит стремена. Руки у мужчины были крупные, с толстыми суставами, покрытые мозолями, кое-где остались светло-коричневые шрамы. Он чистил стремена очень тщательно, проходя каждый уголок, словно это было не простое стремя, а драгоценность. «Ты посмотри на себя – вылитый мой старый родственник, – вдруг заговорил мужчина, не отрывая глаз от стремени, – высокий нос, глубоко посаженные глаза, хоть и черные, но сразу видно, что не чистокровный северянин. Ты тоже потомок？ Потомок китайско-русских метисов.»

"Да, второе поколение." Чжан Цзюнь кивнул, в душе ощущая легкое удивление и одновременно облегчение. В Пекине никто не мог распознать его происхождение, все знали его лишь как "репортёра Чжан Цзюня"; в Москве же его воспринимали просто как китайского журналиста, чужака. Лишь здесь кто-то с первого взгляда разглядел его корни. "Меня зовут Чжан Цзюнь."

"Василий." Мужчина наконец поднял голову и протянул руку, на которой ещё оставались тряпичные ворсинки, "Мне пятьдесят пять, я живу у этой реки почти тридцать лет. Раньше был охотником, теперь подрабатываю пограничным патрулём, можно сказать, наполовину полицейский."

Чжан Цзюнь пожал его руку. Ладонь Василия была очень сильной, мозоли на ладони слегка пощипывали его руку. «Вот так и завязывается дружба между разными поколениями», – с грубоватой прямотой похлопал Василий его по плечу. Удар был сильным, от него у Чжан Цзюня даже заболело плечо, но это было по-домашнему тепло. Казалось, он мгновенно сблизился с этим незнакомым мужчиной, даже ближе, чем с теми партнёрами, с которыми общался в Пекине.

Василий отложил в сторону вычищенное стремя и взял поводья, начав распутывать узлы на них. «Моя бабушка тоже была русской, – вдруг заговорил он, голос стал чуть тише, чем прежде. – Она служила горничной в семье белорусских аристократов, во время Октябрьской революции бежала вместе с ними. В пути провели больше полугода, страдая от холода и голода, аристократ не выдержал и умер по дороге. Она одна дошла до Шивэя, почти умирая от голода, и мой дед её спас».

Чжан Цзюнь затаил дыхание, слушая его. Солнечный свет падал на лицо Василия, отчётливо высвечивая морщины, в которых, казалось, скрывались целые истории.

"Мой дед был охотником, всю жизнь не женился, жил один в горах. Спас мою бабушку, привёл её домой и сварил ей кастрюлю мясного бульона. Бабушка выпила суп и расплакалась, потом говорила, что никогда в жизни не пробовала такого ароматного супа." Василий улыбнулся, в его глазах мелькнула нежность. "Потом они стали жить вместе. Бабушка не умела говорить по-китайски, дед не знал русского, сначала общались жестами. Она научила деда печь хлеб, готовить борщ, а дед научил её разбираться в горных травах, охотиться. Постепенно она выучила несколько фраз на северо-восточном диалекте – хоть и небегло, но достаточно для общения."

«В детстве бабушка ещё была жива. Она всегда рассказывала мне русские истории – про Зимний дворец в Санкт-Петербурге, про Красную площадь в Москве, хотя сама там никогда не бывала, всё слышала от прежних дворян. Она ещё учила меня петь русские песни, старинные народные, сейчас уже никто таких не поёт». Василий взял стоявшую рядом бутылку водки, открутил крышку, сделал глоток; жидкость потекла по уголку его рта и упала на кожаную куртку, оставив тёмное пятно. «До самой смерти она не вернулась в Россию и не увидела свою семью. Она всегда говорила, что Шивэй – её дом, здесь мой дед, здесь я, знакомые ей горы и река, даже ближе, чем Россия».

Чжан Цзюнь смотрел на Василия, и на душе у него стало горько. Он вспомнил свою бабушку, тоже русскую, тоже приехавшую в Китай в молодости и так никогда и не вернувшуюся. Бабушка тоже часто рассказывала ему о России, о том, как в детстве на ферме под Москвой с подружками собирала клубнику, как рыбачила на реке. Тогда он был маленьким, ничего не понимал, и бабушкины истории казались ему скучными, а теперь, вспоминая, понимал – сколько же тоски скрывалось в тех рассказах.

«Мы, северо-восточники с русской внешностью, живём как ходячие противоречия». – вдруг произнёс Василий, голос его стал тяжёлым, словно течение реки Аргунь, медленным, но полным силы. – «Скажи, знаем ли мы, кто мы на самом деле？ Не знаем. Считать нас китайцами – мы не похожи. Считать русскими – мы здесь родились, здесь выросли, по-русски не говорим, в России не бывали, а её облик видели только с того берега реки. Но мы знаем, что принадлежим этой земле».

Он повернулся и пристально посмотрел на Чжан Цзюня, в его серо-голубых глазах была пронзительная острота, видящая душу насквозь: «Я тебя знаю, видел по телевизору, ты корреспондент в России. Ты приехал сюда, чтобы найти отголоски тех десяти с лишним лет жизни в Москве？ Или чтобы обрести свою поглощённую современным обществом идентичность потомка китайско-русского смешанного брака？»

Эти слова словно острый нож мгновенно вскрыли душу Чжан Цзюня. Он застыл в оцепенении, рот приоткрылся, хотел что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова. Сердце бешено колотилось, ладони вспотели. Слова Василия пронзили его глубже, чем месяцы самокопания в Пекине. Раньше он думал, что приехал в Шивэй в поисках «чистой жизни», чтобы сбежать от рабства трафика, но теперь понял: на самом деле он искал точку идентичности – место, которое позволило бы ему понять, «кто он есть».

В Москве он был корреспондентом CCTV, с блокнотом и камерой за плечами ходил по незнакомым улицам, а в глазах окружающих читалось «чужак»; в Пекине – блогером, ежедневно отслеживающим аналитику, подстраивающимся под других ради трафика, превратившимся в «раба данных», почти забывшим собственное лицо; но здесь, в Шивэе, он был просто Чжан Цзюнем – потомком второго поколения китайско-русских кровей, тем, кто мог сидеть рядом с такими людьми, как Василий, слушать истории его бабушки, вдыхать аромат солёных огурцов, смотреть на течение реки Аргунь, не притворяясь и ни под кого не подстраиваясь.

Он посмотрел на Василия, медленно кивнул, голос его стал слегка хриплым: «Да, именно это я и хотел найти. Раньше я всегда чувствовал себя как будто парящим человеком, без корней. А здесь, кажется, я немного нашёл ощущение своих корней».

Василий улыбнулся, похлопал его по плечу: «Надо было прийти сюда раньше. Эта земля признает таких, как мы».

Они посидели ещё немного, не говоря ни слова, просто молча наблюдая за течением реки Аргунь. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая реку в золотистый цвет, крыши домов в посёлке Олочи на том берегу тоже стали золотыми, словно усыпанными золотой пылью. Издалека, из берёзовой рощи, доносилось несколько птичьих трелей, чистых и звонких. Чжан Цзюнь почувствовал в душе необычайное спокойствие, будто его омыли речные воды – чистое и ясное.

Ближе к вечеру Чжан Цзюнь попрощался с Василием. Тот сунул ему банку с солёными огурцами: «Возьми, ешь с хлебом, вкуснее тех закусок, что ты ел в Пекине». Чжан Цзюнь не смог отказаться и взял. Василий, ведя лошадь, медленно пошёл в сторону посёлка, его силуэт на фоне заката вытянулся длинной тенью, словно безмолвная гора.

Чжан Цзюнь стоял с банкой солёных огурцов у реки, наблюдая, как фигура Василия исчезла за поворотом улицы, и лишь тогда повернулся к посёлку. Он решил остаться в Шивэе, по крайней мере на какое-то время. Ему хотелось прочувствовать здешнюю жизнь, услышать больше историй от таких людей, как Василий, и обрести утраченную идентичность.

Он начал искать гостевой дом. Большинство гостевых домов в Шивэе были построены из срубов, некоторые с яркими вывесками у входа, гласящими «Популярный гестхаус» или «Фотолокация», внутри которых толпились туристы, стоял шум и гам. Чжан Цзюнь, бросив взгляд, ушёл – он не хотел возвращаться в такую шумную и пустую обстановку.

Пройдя две улицы, он наконец обнаружил гостевой дом в тихом переулке. У входа не было вывески, только рукописная деревянная табличка с надписями на китайском и русском: «Избушка Ван Гуана», буквы были кривыми, но милыми. У входа была привязана старая жёлтая собака, которая, заметив Чжан Цзюня, лишь подняла голову и снова опустила её, продолжая спать, совсем не проявляя агрессии. На ступеньках у входа стояло несколько горшков с суккулентами, пухлыми и очаровательными.

Чжан Цзюнь отворил дверь и вошел внутрь. Теплый сухой воздух мгновенно окутал его, создавая разительный контраст с прохладой снаружи. В комнате стоял каменный камин, где горели сосновые дрова, пламя потрескивало, наполняя всё помещение свежим хвойным ароматом – куда приятнее, чем освежители воздуха в пекинских квартирах. Рядом с камином располагалась старая железная печь, дверца которой была приоткрыта, и оттуда доносился насыщенный запах ржаного хлеба.

Есть тут кто？ – крикнул Чжан Цзюнь.

"Иду!" – молодой голос донёсся из внутреннего двора. Вскоре оттуда вышел юноша. Ему было лет двадцать восемь-двадцать девять, высокого роста, в синей клетчатой рубашке с закатанными до предплечий рукавами, обнажавших маленькую татуировку на предплечье – маленькую берёзку. Волосы у него были короткие, кожа здорового пшеничного оттенка, глаза светло-карие, словно осенние листья в Шивэе. На его лице играла немного застенчивая улыбка, выглядел он очень опрятно.

"Вы остановиться в гостевом доме пришли？" – спросил юноша, с лёгким северо-восточным акцентом, очень душевно.

"Да, я хочу пожить несколько дней." Чжан Цзюнь кивнул.

"Тогда вы пришли по адресу, у меня здесь тихо, людей мало." – молодой человек улыбнулся. – "Меня зовут Ван Гуан, я представитель третьего поколения китайско-русских метисов. Можете звать меня просто Сяо Ван."

“Чжан Цзюнь.”

Ван Гуан провёл его в дом и налил стакан горячей воды: "Присаживайтесь пока, хлеб сейчас испечётся, только что из печи – самый вкусный." С этими словами он повернулся к печи, открыл дверцу, и по комнате разлился ещё более насыщенный аромат зерна. Надев толстые рукавицы, он извлёк золотистый каравай. Хлеб был огромным – больше, чем лицо Чжан Цзюня, посыпанный овсяными хлопьями и кунжутом, зарумяненный и хрустящий, источающий пар.

"Попробуйте хлеб, только из печи." Ван Гуан положил каравай на белую фарфоровую тарелку и подал Чжан Цзюню, затем принёс маленькую баночку черничного варенья и мисочку творога. – "Ешьте с этим. Черничное варенье я сам делал из дикой черники с гор; творог приготовила моя бабушка, мы называем его симидань, немного кислый, но ароматный."

Чжан Цзюнь взял хлеб, он был увесистым и приятным на ощупь. Он отломил кусочек, корочка с хрустом поддалась, внутри оказался мягкий хлеб с легким ароматом пшеницы и несколькими изюминками, сладкими на вкус. Обмакнув немного в черничное варенье, кисло-сладкий вкус черники смешался с пшеничным ароматом хлеба – идеальное сочетание. Затем он попробовал немного творога, кисловатого, но с насыщенным молочным вкусом, который прекрасно подходил к хлебу.

Он закрыл глаза, медленно пережевывая. Вкус во рту был точь-в-точь как у хлеба, который пекла его бабушка. Он вспомнил, как в детстве, когда бабушка готовила хлеб, он всегда стоял у печи и, как только хлеб доставали, нетерпеливо отламывал кусок, обжигая пальцы, но не решался выплюнуть. Бабушка стояла рядом, улыбаясь и гладя его по голове, говоря: «Ешь потихоньку, никто у тебя не отнимет». В те времена жизнь была простой и счастливой – без трафика, без данных, только бабушкина улыбка и аромат свежего хлеба.

«Вкусно？» – Ван Гуан сел напротив него, глядя с легкой гордостью в глазах. – «Меня этому научила моя бабушка. Она пекла хлеб всю жизнь, и её рецепт отличается от других».

"Да, вкусно, совсем как у моей бабушки получалось." Чжан Цзюнь открыл глаза, на душе стало немного теплее.

В этот момент со двора донеслись звуки гармони. Мелодия была знакомой – «Катюша». Звуки получались немного неуверенными, словно играющий не очень опытен, но каждая нота была выведена старательно, с лёгкой грустью, подобно течению реки Аргунь, медленно проникающим в сердце.

Чжан Цзюнь перестал есть хлеб, насторожил уши, взгляд его смягчился. Раньше, когда он жил в Москве, у соседей был дедушка, который каждый вечер садился во дворе играть на гармони, и чаще всего – «Катюшу». Тогда Чжан Цзюнь только приехал в Москву, друзей у него не было, и каждый вечер он сидел у окна, слушая, как дедушка играет на гармони, и на душе становилось немного менее одиноко.

"Кто играет на гармони？" – спросил Чжан Цзюнь.

Взгляд Ван Гуана помрачнел, голос стал тише: "Это гармонь, оставшаяся от моей бабушки. В прошлом году она умерла, и с тех пор гармонь так и лежит во дворе. Мы с друзьями, выпив немного, любим поиграть на ней. Хотя играем не очень хорошо, но кажется, что, играя, бабушка всё ещё рядом."

На душе у Чжан Цзюня стало горько. Глядя на Ван Гуана, он чувствовал, как сильно тот тоскует по бабушке.

«Моя бабушка была русской, – медленно начал Ван Гуан. – В молодости она приехала с дедушкой в Шивэй и больше никогда не возвращалась на родину. Она была очень доброй, но немного упрямой, исповедовала православие и каждый раз перед едой крестилась, читая молитву – никто не мог её переубедить». Говоря это, он повторил жест бабушки: сложил ладони вместе, перекрестился на груди и тихо произнёс молитву по-русски, с искренней верой в глазах.

Чжан Цзюнь посмотрел на хлеб, черничный джем и творог на столе, и в душе внезапно возникло чувство чего-то знакомого. Всё здесь – запах брёвен в деревянном доме, аромат свежеиспечённого хлеба, мелодия гармони, православные молитвенные жесты – слилось в его памяти с Москвой и образом его бабушки.

Шивэй – не Москва. Здесь нет красных стен Кремля, нет Зимнего дворца Петербурга, нет роскошных мозаик в московском метро. Но здесь есть деревянные дома, есть хлеб, есть гармонь, есть такие же, как он, потомки китайско-русских семей. Культурное смешение здесь не искусственно созданная «экзотика», а естественная часть жизни – подлинная и тёплая.

Он вспомнил, как в Пекине, тоскуя по Москве, покупал в интернете русские хлебы, приобретал компакт-диски с музыкой русской гармони, но те хлебы были машинного производства без душистого аромата зерна; те звуки гармони из CD были лишены тепла. Лишь здесь он смог ощутить ту настоящую, тёплую «тень Москвы».

Ван Гуан упаковал хлеб в бумажный пакет и протянул Чжан Цзюню: «Возьмите с собой в номер, если ночью проголодаетесь – перекусите. Ваша комната на втором этаже, окна выходят на юг, оттуда видна река Аргунь, а ночью можно разглядеть звёзды».

Чжан Цзюнь принял бумажный пакет и поблагодарил. Он поднялся за Ван Гуанем на второй этаж. Комната была чистой, вся мебель из цельного дерева: большая кровать, застеленная одеялом с русским орнаментом – сине-белым, очень мягким. Окно было широким – стоило его открыть, и вдали виднелась река Аргунь, где золотые блики на воде уже исчезли, сменившись тёмно-синим цветом, словно драгоценный камень.

«Если что-то понадобится, просто позовите меня, я буду внизу», – сказал Ван Гуан и тихо закрыл дверь.

Чжан Цзюнь подошёл к окну и смотрел на пейзаж снаружи. Стемнело, в городе зажглись огни – все тёплого жёлтого цвета, словно звёзды упали на землю. Река Аргунь тихо текла, на том берегу в посёлке Олочи тоже засветились огоньки, точечно, как светлячки. Звуки гармони всё ещё доносились, на этот раз не «Катюша», а неизвестная ему русская народная песня с очень нежной мелодией, похожей на колыбельную бабушки.

Он прислонился к окну, медленно доедая хлеб. Вкус зерна во рту, аромат сосны в носу, мелодия гармони в ушах, тёплый жёлтый свет и синяя река перед глазами – все чувства были наполнены. Он вспомнил слова Василия, бабушку Ван Гуана, свою собственную бабушку, дни в Москве, дни в Пекине.

Наконец он понял, почему хотел остаться в Шивэе.

Первая причина – поиск и переосмысление идентичности. В Москве он был чужаком; в Пекине – рабом данных; лишь в Шивэе он был Чжан Цзюнем – потомком китайско-русских кровей, тем, кто мог искренне общаться с такими людьми, как Василий и Ван Гуан. Допрос Василия помог ему осознать своё внутреннее стремление – ему нужен якорь, место, которое позволило бы ему понять, «кто он есть». Шивэй и стал этим якорем – здешняя земля и люди признают и принимают его.

Вторая причина – совпадение сенсорных воспоминаний и тоска по «отражению Москвы». Он скучал по чистой жизни в Москве, по хлебу, который пекла бабушка, по мелодиям аккордеона, по тем простым и тёплым дням. Шивэй – не Москва, но своим ароматом деревянных домов, запахом свежего хлеба, звуками аккордеона и жизнью потомков смешанного китайско-русского происхождения он предлагает ему эмоциональную замену. Всё здесь пробуждает самые тёплые воспоминания в его памяти, напоминая ему о том, каким он был, когда ещё любил жизнь.

Он достал фотоаппарат, навёл на реку Аргунь за окном, на тёплые жёлтые огни посёлка, на берёзовую рощу вдали и нажал на спуск. Пейзаж на фотографии был без вычурных фильтров, без нарочитой композиции, но полон дыхания жизни и тепла. Ему больше не нужно было фотографировать ради трафика, не нужно было изменять свои работы, чтобы угодить другим. Он просто хотел запечатлеть это спокойствие, это тепло, запечатлеть своё обретение корней.

Вечером, лёжа в постели, укрывшись мягким одеялом и вдыхая запах солнца и аромат сосны от покрывала, он быстро уснул. В эту ночь ему не снились кошмары, не мучила бессонница – он спал глубоко и безмятежно, словно ребёнок. Во сне он вернулся в детство: бабушка сидела у печи и пекла хлеб, а он ждал рядом, чтобы попробовать свежеиспечённый каравай. Бабушка гладила его по голове и с улыбкой говорила: «Кушай медленнее, никто у тебя не отнимет».

На следующее утро его разбудил крик петуха во дворе. Он открыл окно и увидел, как Ван Ган кормит кур, а старая собака лежит на траве рядом, греясь на солнце. Солнечные лучи падали на крышу деревянного дома, отражаясь тёплым блеском. В воздухе витал аромат свежеиспечённого хлеба и лёгкий запах молока.

Он улыбнулся. Он понял, что на этот раз нашёл правильное место. Шивэй был не местом его бегства от реальности, а местом, где он мог начать всё заново. Здесь он мог обрести свою идентичность, вновь найти свою страсть, вернуть ту чистую и тёплую жизнь.

Он взял со стола блокнот и записал сегодняшние ощущения: «В Шивэе я нашёл свои корни, нашёл тепло из памяти. Здешние деревянные домики, хлеб, гармонь, а также Василий и Ван Гуан помогли мне понять, что так называемая чистая жизнь – это не бегство, а обретение подлинного себя через знакомые сенсорные воспоминания. Я хочу остаться здесь, чтобы прочувствовать эту жизнь и быть собой».

Закончив писать, он закрыл блокнот и спустился вниз. Ван Гуан уже приготовил завтрак: миску горячего молока, кусок свежеиспечённого хлеба и варёное яйцо. Солнечный свет, проникая через окно, освещал обеденный стол, создавая уютную атмосферу.

«Брат Чжан, завтрак готов!» – с улыбкой сказал Ван Гуан.

«Отлично!» – Чжан Цзюнь сел за стол, взял хлеб, отломил кусочек и положил в рот. Аромат зерна распространился во рту, согревая и принося чувство уверенности.

Он понял, что с этого момента его жизнь вновь обрела смысл.

В холодное утро несколько дней спустя Чжан Цзюнь проснулся от холода. В пять часов утра сквозь щели в окне деревянного домика просочилась струйка морозного воздуха, смешанного с влагой реки Аргунь, и упала ему на лицо. Он открыл глаза и увидел, что текстура потолочных брёвен отливает тёплым светло-коричневым светом в утренних лучах. Огонь в камине уже погас, осталось лишь немного остаточного тепла, а в воздухе ещё витал лёгкий аромат горевшей сосновой древесины – не промышленный запах из аромадиффузора в пекинской квартире, а настоящий, с текстурой дерева.

Он поднялся, накинул тёплую куртку, ступил в войлочных тапочках по полу и подошёл к окну. Распахнув окно, он ощутил резкий приток холодного воздуха с привкусом речной воды и горьковатым запахом берёзовой рощи, от которого слегка кашлянул. Вдали река Аргунь всё ещё была окутана утренним туманом, словно светло-голубая лента. Крыши домов в посёлке Олочи на противоположном берегу покрылись тонким инеем, из труб не поднимался дым – вероятно, все ещё спали. На приречном лугу несколько ранних птиц прыгали, звук взмахов их крыльев был очень тихим, но отчётливо долетал до ушей.

«Пеночка-весничка», – невольно вырвалось у него. Эта мысль заставила его самого замереть – откуда он знал, что это пеночка？ В Пекине он с трудом отличал воробьёв от голубей во дворе, ежедневно слыша не птичьи трели, а звуковые уведомления телефона: «Просмотры вашего видео превысили 10 тысяч», «Такой-то бренд хочет с вами сотрудничать». Но сейчас, стоя в утреннем Шивэе, он смог по одному лишь щебету назвать птицу.

Он решил спуститься вниз. Старая собака Ван Гуана всё ещё спала у входа, лишь приподняла веки при его появлении и снова уткнулась мордой в лапы. Чжан Цзюнь медленно шёл по тропинке вдоль реки, утренний туман вился у его ног, словно лёгкая вуаль. Он насторожил уши, внимательно прислушиваясь к окружающим звукам: пение пеночки-веснички – тонкое и звонкое «чиви-чиви», будто нитка для шитья; голос славки пониже, с «булькающим» окончанием, словно во рту вода; а ещё дятел – «тук-тук-тук» стучит по стволу, ритмично, как маятник старинных часов.

Он считал: одна, две, три… Дойдя до седьмой, он остановился, прислонился к березе, и в душе внезапно поднялась волна потрясения. За последние десять лет он мог безошибочно распознать способы применения двадцати видов инструментов для монтажа видео – эти знания словно формулы были высечены в его мозгу, он мог назвать их, едва открыв рот. Но сейчас он распознавал крики двадцати видов птиц, настоящие звуки природы, голоса жизни.

«Вот это и есть настоящая жизнь», – тихо проговорил он в пустоту. Ветер с реки дунул, покачал березовые листья, иней с них осыпался, упал на его руку, прохладный, и быстро растаял. Он вспомнил, как в Пекине каждый день сидел перед компьютером, уставившись в данные аналитики, сердце билось в такт с количеством просмотров – радовался, когда цифры росли, тревожился, когда падали, словно марионетка, управляемая данными. Тогда его чувства были притуплены: еда была лишь способом наполнить желудок, даже разговаривая с друзьями, он думал: «Можно ли использовать эти слова как материал для контента». А сейчас он мог ощущать запах инея на ветру, различать птичьи крики, чувствовать шероховатость коры деревьев – его восприятие очищалось, перенастраивалось, словно объектив запылившегося фотоаппарата наконец протерли.

Чжан Цзюнь шел почти час, утренний туман медленно рассеивался, солнце поднималось из-за восточных гор, окрашивая реку в золотисто-красный цвет. Он увидел, как Василий верхом на лошади приближается издалека, на спине лошади висели охотничье ружье и фляга, на меховом воротнике кожаной куртки был иней.

"Чжан Цзюнь! Доброе утро!" – крикнул Василий с лошади, его голос по-прежнему был таким же грубым.

Чжан Цзюнь помахал рукой: "Брат Василий, вы на охоту？"

Василий остановил лошадь, спрыгнул и похлопал ее по шее: "Пойду проверю стадо оленей, несколько дней назад шел снег, боюсь, они ушли далеко. Хочешь со мной？ Покажу тебе настоящий лес."

Глаза Чжан Цзюня засияли: "Конечно!"

Василий снял с лошади старую кожаную куртку: "Надень, в лесу холоднее, чем у реки."

Чжан Цзюнь взял куртку и надел поверх своей, она была тяжелой, пахла табаком и сосной от Василия, но очень теплой. Они поехали вглубь леса, копыта лошадей шуршали по земле, усыпанной сосновыми иголками. Василий указал на следы на земле: "Смотри, это олени, прошли вчера, видишь форму копыт – это самка с детенышем."

Чжан Цзюнь присел, внимательно разглядывая следы: они были меньше лошадиных копыт, с раздвоенными краями, отчётливо отпечатавшимися на хвое. «Как Вы отличаете, самка это или самец？»

«По размеру отпечатка и звуку. Самец кричит грубее, самка – тоньше». Василий усмехнулся. «Так же, как вы, городские, разбираетесь в компьютерах, мы читаем эти следы – это наше ремесло. Но наше умение зависит от леса, а ваше – от машин, это разные вещи».

Сердце Чжан Цзюня дрогнуло: «Как Вы думаете, что лучше？»

«У каждого свой путь», – продолжал Василий, продвигаясь вперёд на лошади. «Но мне кажется, надёжнее полагаться на лес. Если ты хорошо относишься к лесу, он даёт тебе всё: мясо оленя, дрова из сосны, варенье из диких ягод. А если полагаться на машины – что останется, когда они сломаются？»

Эти слова словно камушек, брошенный в душу Чжан Цзюня, вызвали круги на воде. Он вспомнил день, когда удалил свой видеоканал, глядя на уведомление "Аккаунт удалён" с пустотой в сердце – вдруг осознал, что кроме идентичности "блогера" у него будто бы ничего не осталось. За все годы в Пекине он не нашёл нескольких искренних друзей, не проводил достаточно времени с семьёй, даже потерял собственные увлечения – раньше он любил фотографировать, потому что нравилось запечатлевать настоящие моменты, но позже фотография превратилась в инструмент заработка, люди в кадре стали не людьми, а "ключом к богатству".

"Вы правы." – тихо сказал Чжан Цзюнь.

Они углубились в лес и увидели небольшую группу оленей, около семи-восьми голов. Их коричневая шерсть была усеяна сосновыми иголками, и они опустили головы, щипля мох на земле. Василий достал с лошади мешочек с солью: «Олени любят соль, если посыпать им, они не уйдут далеко». Он рассыпал соль на земле, олени окружили это место и, опустив головы, стали лизать её, издавая причмокивающие звуки.

Чжан Цзюнь достал фотоаппарат и навёл объектив на оленей. Он не торопился нажимать на затвор, а терпеливо ждал: пока один оленёнок поднимет голову и посмотрит в объектив; пока солнечный свет пробивается сквозь ветви и падает на шерсть оленя, отливая золотым сиянием. Он нажал на затвор – лёгкий щелчок едва слышно разнёсся по лесу. Рассматривая получившийся снимок, он увидел яркие, полные любопытства глаза оленёнка, тёплый свет на его шкуре – это была не та «новостная фотография», что он делал раньше, без навязчивых фильтров и кричащих заголовков, но глядя на неё, он чувствовал себя счастливее, чем когда набирал сто тысяч подписчиков.

«Вот что значит настоящая фотография», – подумал он. Не для того, чтобы другие смотрели, а для собственного удовольствия, чтобы сохранить подлинность этого мгновения.

Когда они вернулись из леса, был уже полдень. Ван Гун как раз жарил лепёшки леба во дворе и, увидев его, радостно крикнул: «Чжан Цзюнь, скорее попробуй, сегодня добавил дикой голубики – очень сладко!»

Чжан Цзюнь подошёл, взял только что испечённую лепёшку и откусил кусок. Кисло-сладкий вкус голубики смешался с ароматом зерна, расплываясь во рту. «Вкусно! Ещё ароматнее, чем вчера».

"Моя бабушка говорила, что дикую чернику в хлеб добавляют, чтобы жизнь была слаще." Ван Гуан вытер муку с рук. "Кстати, брат Чжан, ты же хотел снять маленький домик？ У моих соседей есть один, пустует уже полгода, с камином и видом на реку. Хочешь посмотреть？"

Глаза Чжан Цзюня загорелись: "Правда？ А можно сейчас сходить？"

“Пошли, я тебя проведу.”

Домик соседей находился в западной части посёлка, недалеко от реки. Открыв калитку, они вошли в небольшой дворик с несколькими яблонями, с которых уже облетели листья, оставив голые ветви. Дверь домика была тёмно-синей с резными русскими узорами и скрипнула, когда её открыли.

Внутри пахло лёгкой сыростью, но запах был несильным и должен был выветриться за несколько дней проветривания. Комната была просторной, разделённой на две части: внешнюю – гостиную с каменным камином, и внутреннюю – спальню с окнами на юг, из которых открывался вид на реку Аргунь. "Посмотри на этот камин – зимой, когда топить сосновыми дровами, в комнате будет больше двадцати градусов, даже уютнее, чем с центральным отоплением." Ван Гуан указал на дымоход. "Я уже проверил, дымоход чистый, всё в порядке."

Чжан Цзюнь подошёл к окну, глядя на реку снаружи, и в душе внезапно возникло чувство умиротворения. "Беру этот домик. Сколько в месяц？"

"Все друзья, давай как хочешь, главное, чтобы я не остался в убытке." – Ван Гуан улыбнулся. – "Я помогу тебе убраться, к вечеру уже можно будет переехать."

Днем Чжан Цзюнь перевез свои вещи из дома Ван Гуана. Фотооборудование заняло две большие коробки: зеркальный фотоаппарат, три объектива, штатив, запасные батареи. Он поставил камеру на стол у окна, направив объектив на реку. Затем достал войлочную подстилку, расстелил её на столе и положил блокнот – он хотел записывать здесь дни в Шивэе, писать о пении птиц, о северных оленях, о рассказах Василия и Ван Гуана.

Ван Гуан помог ему растопить камин: нашел несколько сухих сосновых поленьев, затолкал их в топку и поджег спичкой. Пламя постепенно разгоралось, лизая дрова с легким треском, тепло понемногу расходилось по комнате, а запах сырости постепенно сменялся ароматом сосны. "Готово, если вечером станет холодно, подкинь дров, только не дай огню погаснуть." – Ван Гуан отряхнул руки от пыли. – "Если что, зови, я живу рядом."

Чжан Цзюнь проводил Ван Гуана до двери, смотрел, как тот удаляется, затем закрыл дверь и прислонился к камину. Огонь освещал его лицо, согревая теплом. Он потрогал свой живот – за эти дни в Шивэе он больше не переедал как раньше, каждый день питаясь хлебом, борщом, солёными огурцами – простой едой, но приносящей удовлетворение. Он вспомнил, как в Пекине заполнял желудок едой, но на самом деле пытался заполнить душевную пустоту, и чем больше заполнял, тем пустее становилось. Теперь же внутреннюю пустоту заполнили огонь в камине, речной ветер и пение птиц, и он больше не чувствовал голода.

"Это не бегство." – сказал он огню в камине, словно пытаясь убедить самого себя. – "Это испытание. Раньше я пытался разобраться в человеческой природе в виртуальном мире, а теперь ищу ответы в реальной жизни. Смысл существования – не в просмотрах, не в славе, а в том, чтобы слышать пение птиц, чувствовать под рукой древесину сосны, смотреть на оленей вместе с Василием, есть хлеб, испечённый Ван Гуаном – вот в чём настоящая суть."

В последующие несколько дней Чжан Цзюнь полностью влился в жизнь Шивэя. Каждое утро он ходил к реке слушать пение птиц, утром бродил по лесу вместе с Василием, а после обеда либо разбирал фотографии дома, либо помогал Ван Гуану чинить сруб. Ван Гуан учил его пользоваться сосновыми клиньями: «Сначала обстругай дерево в клин, чтобы он был поострее, затем приставь к щели в древесине и забей молотком, хорошенько уплотни – тогда зимой не будет сквозняков». Чжан Цзюнь держал молоток, усердно забивая, рука быстро устала, но клинья всё время входили криво. Ван Гуан улыбнулся: «Не торопись, делай не спеша, рукам нужно набить сноровку, как и в твоей фотографии – чтобы найти верный ракурс, нужна практика».

Чжан Цзюнь смотрел на свои криво забитые клинья: «Раньше я всегда думал о скорости, а теперь понял, что чтобы сделать хорошо, нужно не торопиться».

Одним ранним утром он встал особенно рано, вышел из дома уже в четыре с лишним. На небе ещё висели звёзды, у реки лёд был тонким, под ногами хрустел. Он шёл по деревянному настилу в берёзовой роще, пронизывающий ветер с воем проносился сквозь лес, словно напевая песню. На мостках лежал иней, было скользко, он шёл медленно, каждый шаг делая осторожно.

Выйдя на середину тропы, он заметил на листе берёзы иней. Иней был тонким, словно перья или паутина, прилипшие к листу и отливавшие серебром в утреннем свете. Он остановился, достал камеру, присел на корточки и настроил фокус. Ветер был сильным, камеру слегка покачивало, он задержал дыхание, укрепил руки и нажал на спуск.

«Щёлк.»

На снимке чётко проступали узоры инея, прожилки листа скрывались под ним, словно едва заметные кровеносные сосуды. Глядя на фотографию, он внезапно почувствовал давно забытую радость – не от роста числа подписчиков, не от заработка, а чистую, творческую радость. Подобно тому волнению и удовлетворению, когда он, будучи начинающим репортёром, сделал свой первый снимок снега на Кремлёвской стене в Москве.

«Оказывается, я не разучился фотографировать», – с лёгкой влагой в глазах произнёс он с улыбкой.

Он начал снимать повседневную жизнь Шивэя: старинный русский метод варки варенья, который до сих пор использует Ван Гуан – собирают дикую чернику в горах, моют, кладут в чугунный котел, добавляют немного сахара и медленно варят на слабом огне, пока варенье не загустеет и не начнет пузыриться; силуэт Василия верхом на лошади, преследующего оленя, его кожаная куртка развевается на ветру, грива лошади летит, как картина маслом; Ван Гуан, забивающий деревянные клинья при починке сруба, с нахмуренными бровями, очень сосредоточенно, удар молотка точно рассчитан, клин прочно входит в щель между бревнами.

В его камере больше не было тщательно продуманных композиций или преувеличенных фильтров, а только реальная жизнь: немного пригоревшее варенье, которое Ван Гуан со сдвинутыми бровями соскребал; Василий, упавший во время погони за оленем, смеясь поднимался; оставленная покойной бабушкой Ван Гуана гармошка, на которой он сыграл не ту ноту и высунул язык. Эти несовершенные мгновения трогали его больше, чем любые «вирусные фото».

«Наконец-то я вернулся к сути фотографа», – написал он в блокноте эти слова, почерк был твердым, не таким неразборчивым, как раньше, когда он писал тексты.

Через неделю Чжан Цзюнь навел порядок в арендованной избушке. В гостиной он поставил стол из цельного дерева, на котором разместил фотоаппарат и блокнот; в камине постоянно горели сосновые дрова, наполняя комнату теплом; на стенах висели его фотографии: утренний туман над рекой Аргунь, иней в березовой роще, лошадь Василия, хлеб Ван Гуана. В спальне он постелил толстый матрас и укрывался шерстяным одеялом, связанным матерью Ван Гуана, по ночам засыпая глубоким сном.

Он решил посетить руины столетней православной церкви в поселке. Василий рассказывал ему, что она является духовным символом для потомков китайско-русских метисов в Шивэе. «Когда бабушка была жива, каждое воскресенье ходила туда молиться. Фрески в церкви почти полностью осыпались, но недавно появилась девушка – вернулась после учебы в Санкт-Петербурге и теперь реставрирует росписи», – говорил Василий. – «Она тоже метиска, как и ты, ищет свои корни».

Чжан Цзюнь отправился после полудня, направляясь по улице к церкви. Церковь располагалась на востоке посёлка, недалеко от реки, представляя собой небольшое бревенчатое строение с покосившимся крестом на крыше. Стены были облуплены, обнажая внутренние брёвна, поросшие мхом. Открыв дверь церкви, его обдало прохладой, отдающей исторической ржавчиной; воздух был наполнен тяжелым запахом сосны и мха.

Внутри церкви было темно, лишь несколько маленьких окон пропускали свет. На стенах висели фрески, в основном уже стёршиеся, лишь в нескольких местах ещё можно было разглядеть цвета: одеяния святых были тёмно-синими, нимбы – золотыми, но всё покрылось трещинами, словно морщины на лице старика.

Он увидел женщину, стоящую спиной к нему перед фреской. На ней была тёмно-синяя облегающая рабочая одежда, на манжетах – следы известковой пыли и краски. Волосы были собраны в хвост, обнажая бледную шею. В руке она держала тонкую кисть, аккуратно подправляя размытый участок фрески. Солнечный свет, проникая через окно, падал на её профиль, выделяя глубокие черты – высокий нос, глубоко посаженные глаза светло-карего цвета, словно воды реки Аргунь.

Его сердце билось учащённо, ладони слегка вспотели. На пухлом круглом лице волоски сжимались в холодном воздухе, вызывая лёгкий зуд. Он начал внутренний диалог, словно ведя напряжённую ментальную битву.

"Поднимайся, Чжан Цзюнь." – прозвучал голос. – "Ты приехал в Шивэй, чтобы найти точку опоры, найти такого же человека, как ты. Она и есть эта опора, она понимает твои терзания, понимает твои стремления."

"Не ходи", – тут же возразил другой голос. – "Ты разве достоин？ Твои руки испачканы грязью трафика и алгоритмов. Раньше ты делал фото ради заработка, а теперь, увидев её, снова хочешь снять снимок 'чистого реставратора', чтобы удовлетворить своё лицемерие？ Ты просто хочешь воспользоваться ею, чтобы доказать своё 'перерождение', но на самом деле ты всё тот же жадный человек".

Чувство вины нахлынуло на него, словно прилив, затопив и вырезав на его душе, а теперь, под действием церковного холода, вновь разболелось.

Он смотрел на спину женщины, её движения при раскрашивании были легкими, уверенными, словно она берегла хрупкое сокровище. Он вспомнил те видео, что снимал, – словно кучка дешёвых пластиковых цветов, безжизненных, но заполонивших его жизнь. «Неужели я действительно могу исправиться？» – тихо спросил он себя, и голос отозвался эхом в церкви.

Женщина внезапно остановила кисть и обернулась. Их взгляды столкнулись – ни удивления, ни настороженности, лишь ясное, прямое любопытство, словно художник, разглядывающий незнакомое произведение и желающий узнать его историю.

«Ты тот новый фотограф？» – произнесла она, голос её был немного низким, с характерной для северо-восточного Китая густотой, но с лёгким дрожащим оттенком русского, подобно течению реки Аргунь, с чужеземной рябью. Эти тонкие нюансы культурного смешения повсюду встречались в Шивэе, но в её голосе они звучали особенно трогательно.

У Чжан Цзюня пересохло в горле, он сглотнул слюну, сделал два шага вперед и снова остановился – так и не осмелившись преодолеть эти десять шагов. В отличие от прежних времен, он не выпалил "Я известный международный блогер", не сказал "Раньше я был репортером на CCTV". Вместо этого он выбрал свою новую идентичность в Шивэе, ту, к которой постепенно привыкал и которая ему начинала нравиться: "Да. Чжан Цзюнь. Я просто молчаливый фотограф."

Он намеренно подчеркнул слово "молчаливый", словно проводя четкую границу с прежним собой – тем болтуном, который ради трафика готов был нести любую чепуху.

Женщина улыбнулась, уголки ее губ изогнулись в легкой дуге, но в глубине глаз таилась едва заметная усталость – будто от долгого всматривания в фрески устали глаза, или от долгих поисков устала душа. "Настя", – назвала она себя, указывая на стенную роспись. "Я здесь, чтобы восстановить их. Вернуть цвета, которые почти исчезли."

Ее пальцы коснулись края одежды святого на фреске, где синий цвет уже поблек до сероватого оттенка, а в трещинах скопилась пыль. "В этих цветах скрыты истории прошлого – истории потомков китайско-русских метисов, и моя собственная история. Я хочу восстановить их, чтобы посмотреть, смогу ли найти свое место."

Сердце Чжан Цзюня резко забилось. «Найти своё место» – именно эта фраза стала причиной его приезда в Шивэй. Он посмотрел в глаза Насти – в них была та же растерянность, что и у него, и то же стремление. Внезапно он почувствовал, что эти десять шагов между ними уже не кажутся такими непреодолимыми.

Он глубоко вздохнул, и холод церковного воздуха проник в лёгкие, но это придало ему ясность. Он вспомнил вечное спокойствие над рекой Аргунь, тёплый камин в деревянной избушке, лошадь Василия и хлеб Ван Гуана. Он понял, что его жизнь отшельника – не конец, а только начало; что испытание его души – не бремя, которое нужно нести в одиночку, а путь, на котором, возможно, появится попутчик.

«А эти цвета… сложно восстановить？» – спросил он, и голос его прозвучал чуть увереннее, чем прежде.

Настя кивнула и снова взяла кисть, обращаясь к фреске: «Очень сложно. Сначала нужно проанализировать состав первоначальных красок, потом подобрать точно такие же цвета и наносить их постепенно, без спешки. Так же, как искать свои корни – нельзя торопиться, нужно медленно ждать и внимательно смотреть».

Чжан Цзюнь смотрел, как она склонилась над работой, солнечный свет падал на её кисть, и кончик кисти с краской переливался легким блеском. Он достал камеру, но направил её не на неё, а на участок фрески, где уголок одежды только что был подкрашен синим. Он нажал на затвор, раздался легкий щелчок, который, словно семя, упал в его сердце.

Он остался в Шивэе. Не из-за бегства, а потому что здесь были корни, которые он искал, душа, которую ему нужно было исцелить, и человек, который, как и он, искал цвета и свою идентичность. Воды реки Аргунь всё ещё текли, ветер в берёзовых рощах всё ещё дул, и в его камере постепенно наполнятся рассветы и закаты Шивэя, настоящая жизнь, все следы души, переходящей от растерянности к ясности.

Церковный холод всё ещё окутывал тяжёлый запах сосны и мха, голос Чжан Цзюня звучал перед потрескавшейся фреской с выдержанной годами глубиной – это была проницательность, выращенная за десять лет работы журналистом в Москве, и усталость, выстраданная в двухлетнем вихре трафика. Он смотрел на выцветший ультрамарин под кончиками пальцев Насти, словно вглядываясь в неясный уголок собственного сердца: «Ты восстанавливаешь цвета или веру？»

Пальцы Насти замерли на мгновение, она не ответила сразу. Под её ногтями застыли пятна краски разных оттенков – тёмно-синей, охры, золотой пыли, словно вся история фресок спряталась в её пальцах. Она мягко провела рукой по стене, кончики пальцев скользнули по мелким трещинам, будто прикасаясь к спящим историям. «Как ты думаешь, что такое вера？» – повернулась она, её светло-карие глаза светились в полумраке, словно звёзды на поверхности Аргуни.

Настя опустила тонкую кисть, на ручке которой оставалась ещё не высохшая ультрамариновая краска. Она прислонилась к стене бревенчатой избы, спиной к прохладным брёвнам, и вздохнула. «Я восстанавливаю цвета истории», – её взгляд снова упал на фреску, на ангела с наполовину стёршимся лицом. «Видишь, эти краски скрывают не просто цвета, а истории. Когда бежали русские аристократы, они привезли сюда иконописцев православной веры. Те смешивали краски с водой из Аргуни, растирали в порошок лазурит с окрестных гор, чтобы написать этих ангелов и святых».

Она указала на глаза ангела, где краска уже поблекла до бледно-серого, оставив лишь слабый голубоватый отсвет. «Этот ангел несовершенен. Посмотри на его надбровные дуги – они нахмурены; уголки губ опущены – он несёт в себе боль. Раньше, глядя на фрески в Зимнем дворце Петербурга, я видела улыбающихся ангелов, сияющих золотом, но здесь всё иначе. Позже я поняла – боль является краеугольным камнем веры».

Чжан Цзюнь сделал два шага вперёд, приблизившись к фреске. Его взгляд упал на глаза ангела, где размытый голубой отсвет стал зеркалом, отразившим его самого. В Пекине он тоже испытывал «боль», но это была боль от работы – тревога, борьба, терзания. Такая боль, словно прилив, поглощала его, но он никогда не думал «пережить её», а лишь хотел «сбежать».

"Боль？" – тихо повторил он, с ноткой самоиронии в голосе. – "Разве то, что я пережил в городе, можно назвать болью？ Это паника, когда просыпаешься утром, открываешь телефон и видишь, что количество просмотров упало на две тысячи; тошнота от постоянного метания между 'правдой' и 'ложью' при написании текстов; чувство вины, когда вечером лежишь в постели, вспоминая, что снова солгал сегодня, и ворочаешься без сна. Каждое утро в моей душе происходит испытание: стать ли снова тем журналистом, который с камерой в руках гонялся за правдой, или продолжать подчиняться цифрам, оставаясь рабом данных, развлекающим толпу？"

"Поэтому ты сбежал в Шивэй." – тон Насти был спокоен, без упрёков и сочувствия, но он, словно точный хирургический скальпель, вскрыл его защиту. Её взгляд упал на его округлое лицо, на слегка опущенные уголки губ от многолетнего переедания, будто она могла разглядеть борьбу, скрытую под слоем жира.

Лицо Чжан Цзюня слегка покраснело – не от стыда, а от неловкости быть понятым. «Я не сбежал, – оправдывался он, но голос звучал тише прежнего. – Я пришел искать возможность искупления. Знаешь, когда вера осыпается, это приводит к моральному краху？ Когда человек обнаруживает, что ложью и разжиганием эмоций можно легко обрести богатство и славу, до каких крайностей может дойти борьба добра и зла в его душе？»

Он вспомнил, как в самый пик своей известности к нему обратился бренд с предложением прорекламировать «способную предотвратить COVID-19» биодобавку. Он проверил информацию и знал, что это ложная реклама, но предложенная сумма равнялась его трехмесячному доходу. Три дня он колебался, но в итоге снял видео, где сказал в камеру: «Все мои друзья принимают это, эффект отличный». После публикации ролика он получил множество личных сообщений: одни спрашивали, где купить, другие писали: «Спасибо, товарищ Чжан Цзюнь, за рекомендацию». Читая эти сообщения, он чувствовал, будто ему в грудь залили свинец – так тяжело, что нечем было дышать. Позже выяснилось, что добавка была подделкой. Он удалил видео, но так и не осмелился снова посмотреть те сообщения.

Настья не ответила, лишь молча смотрела на него. Её взгляд был мягким, с оттенком сострадания – не жалости, а понимания, словно говоря: эти внутренние терзания, которые ты переживаешь, не только твои, это дилемма всего нашего поколения. В Санкт-Петербурге с ней тоже случалось подобное: галерея просила изменить картину, превратив «страдания беглых аристократов» в «романтику экзотики», утверждая, что так она продастся дороже. Она отказалась и потеряла ту работу.

А ты？ – внезапно переспросил Чжан Цзюнь, переводя тему с себя. – Почему ты уехала из Санкт-Петербурга в этот приграничный городок, чтобы восстанавливать почти забытую церковь？ Чтобы сохранить следы истории？ Или чтобы найти свою идентичность как евразийки？

Настья замолчала. Она опустила голову, пальцы медленно скользили по коробке с красками, будто упорядочивая хаотичные мысли. Движение было лёгким, но намеренно замедленным – словно скрывая те искренние чувства, которые не хотелось легко выдавать. В церкви стояла тишина, лишь изредка доносился шум ветра за окном и отдалённое течение реки Аргунь.

Спустя некоторое время она подняла взгляд и остановила его в углу фрески, где почти полностью выцветшая синяя краска оставила лишь слабый след. «Цвета лгут, Чжан Цзюнь», – её голос прозвучал тихо, словно перо, упавшее на снег. «История тоже. Мой дед был потомком царских дворян, он рассказывал мне, что их отъезд из России был "славным изгнанием" – ради сохранения православной веры, ради отказа от компромисса с большевистской революцией. Я выросла на этих историях, в нашем семейном альбоме хранились фотографии деда в военной форме, бабушки в жемчужном ожерелье – в их глазах читалась гордость».

Она сделала паузу. «В прошлом году, перед смертью, моя бабушка передала мне письмо, в котором раскрывалась вся правда. Моя прабабушка приехала в Китай вместе с дедом – они уехали не в "славном изгнании", а бежали от страха перед большевиками, добираясь до Шивэя попрошайничеством. Позже я приехала сюда, чтобы найти следы их прежней жизни».

Голос Насти слегка дрожал, она взяла тонкую кисть, обмакнула в краску, приготовленную из порошка лазурита, но не стала наносить её на фреску, оставив кончик кисти замершим в воздухе. «Я пришла сюда не ради погони за историей и не ради поиска идентичности. Я хочу найти среди этих фресок подлинную точку отсчёта. Как краски на этой фреске – есть осыпавшиеся, есть сохранившиеся, есть позднейшие дополнения. Восстанавливая их, я не воссоздаю историю, а ищу место, куда можно поместить свою душу – кто я на самом деле？ Потомок петербургских аристократов или рождённая в пограничном городке Шивэй метиска？»

Она указала на выцветший синий участок фрески: «Посмотри на этот синий – это не обычная краска, её сделали из порошка лазурита с гор возле Шивэя, замешали на воде из реки Аргунь. Только материалы с этой земли могут по-настоящему оживить эту роспись, слиться со стеной воедино. Моя идентичность, как эта фреска, требует закрепления шивэйской землёй, речной водой, сосновой древесиной – мне нужно знать, что у меня есть своя родина, своя семья, своя история».

Чжан Цзюнь смотрел на неё и вдруг понял. Они на самом деле были похожи. Он брал фотоаппарат и снимал в утреннем туме Шивэя птичьи трели, оленей, дымок над деревянными избушками не для того, чтобы быть блогером, а чтобы найти в объективе себя – того репортёра, который когда-то бегал за правдой; она брала кисть и в полумраке церкви наносила краски, реставрировала фрески не для того, чтобы быть реставратором, а чтобы найти в цветах себя – ту Настю, которую не держит в плену ложная история.

Их инструменты были разными – у одного фотоаппарат, у другой кисть; их методы разными – один фиксировал, другая восстанавливала; но их цель была одинаковой – в грандиозном отчаянии обрести смысл индивидуального существования. Отчаяние алгоритмов, отчаяние истории, отчаяние идентичности – всё это отчаяние, словно сеть, опутывало их, но они оба боролись, оба искали выход, чтобы вырваться из этой сети.

«Уже поздно, пойдём ко мне», – Настя убрала коробку с красками, положила кисти в пенал. – «Недалеко отсюда, тоже деревянная избушка, с камином, будет потеплее».

Чжан Цзюнь кивнул и последовал за ней из церкви. Снаружи уже стемнело, в Шивэе не было уличных фонарей, лишь тёплый жёлтый свет из окон домов, словно звёзды, рассыпанные в ночи. Ветер стал холоднее, чем днём, обжигал лицо с легкой прохладой снежинок – в Шивэе приближалась зима.

Избушка Насти стояла в переулке рядом с церковью, у входа висела маленькая русская керосиновая лампа, свеча внутри которой тихо колыхалась на ветру, отбрасывая тёплый свет на снег у порога. Настя отворила деревянную дверь, и сразу хлынул аромат сухой сосны, смешанный с запахом дыма от горящих в камине поленьев, мгновенно отсекая наружный холод.

«Заходи, я только что разожгла огонь». Настя сняла пальто и повесила его на деревянный крюк у двери, на одежде остались снежинки, быстро растаявшие.

Чжан Цзюнь вошел в дом, снял шапку, обнажив слегка влажные от пота волосы. В доме было тепло, сосновые дрова в камине ярко пылали, языки пламени подпрыгивали с потрескивающим звуком, отбрасывая оранжево-красный свет на стену, где висело несколько набросков, нарисованных Настей: утренний туман над рекой Аргунь, иней в березовой роще и руины этой церкви.

"Мне нравится сухость здесь." Чжан Цзюнь смотрел на огонь в камине, и внутреннее напряжение постепенно ослабевало. "Здесь нет промышленных запахов города – воздух Пекина полон выхлопных газов, духов и ароматов доставки еды, всё смешивается и душит; воздух в южных древних городках влажный, запах плесени проникает в кости. Только здесь воздух чистый – пахнет сосной, снегом и речной водой."

Настя улыбнулась, повернулась и прошла на кухню. Кухня была маленькой, тоже сделанной из бревен, на плите стоял чугунный котелок, в котором варился борщ. Аромат исходил из котелка – сладковатый от свеклы и мясной от говядины. "Подожди немного, ужин скоро будет готов."

Чжан Цзюнь сидел на деревянном стуле у камина, глядя на пламя. Тени от огня колебались на стене, словно танцующие духи. Он вспомнил свою арендованную избушку, где огонь в камине был таким же. По вечерам он сидел у камина, разбирая фотографии, сделанные за день, и делая заметки. Иногда он просто сидел, глядя на огонь, слушая треск горящей сосны, и в душе воцарялась тишина – такая тишина, какой никогда не было в Пекине.

Вскоре Настя вынесла ужин. На столе появилась тарелка с толсто нарезанным черным хлебом, с золотистой корочкой, от которой еще шел легкий пар; маленькая мисочка с черничным вареньем густого фиолетового цвета, где виднелись целые ягоды; и миска борща темно-красного цвета, на поверхности которого плавала сметана, словно снег на красной земле.

«А водки с солеными огурцами нет？» – с улыбкой спросил Чжан Цзюнь, вспомнив Василия. Когда он впервые встретил Василия у реки, тот сразу протянул ему соленый огурец со словами: «Водку нужно закусывать именно этим». Несколько дней назад они вместе пили водку на берегу реки. Васильева водка была собственного изготовления, очень крепкая, обжигающая глотку, но в сочетании с солеными огурцами становилась невероятно освежающей.

Настя тоже улыбнулась и пододвинула к нему хлеб: «Завтра, а сегодня давай поедим самую простую еду».

Чжан Цзюнь взял кусок хлеба и откусил. Корочка была хрустящей, с громким хрустом, а внутри хлеб оказался мягким, с насыщенным ароматом пшеницы и несколькими мелкими овсяными зёрнами, которые придавали приятную жевательность. Он обмакнул хлеб в черничное варенье – кисло-сладкий вкус ягод смешался с пшеничным ароматом, создавая чистый, натуральный вкус – без приторной сладости добавок, без терпкости консервантов, просто настоящий вкус еды.

«Вот это и есть чистая жизнь», – проговорил он, пережёвывая. Это сенсорное воспоминание внезапно слилось с детскими воспоминаниями – бабушка Чжан Цзюня тоже часто пекла такой хлеб. По утрам она нарезала его ломтиками, намазывала маслом или обмакивала в домашнее варенье, а он сидел у окна с хлебом в руках и смотрел на снег за окном. Тогда жизнь была простой – без данных, без трафика, только улыбка бабушки и аромат свежего хлеба.

Настя тоже взяла кусок хлеба и медленно ела. «Когда я только приехала в Шивэй, каждый день проводила в церкви, глядя на выцветшие краски, и чувствовала себя всё более оторванной от внешнего мира», – её голос был тихим, словно она разговаривала сама с собой. «Иногда я целый день не произносила ни слова, просто сидела и смотрела, как солнечный свет проникает через окно, падает на фрески, и цвета постепенно оживают в его лучах».

«Раньше, когда я училась в университете в Санкт-Петербурге, там каждый день было шумно. Выставки в галереях, встречи с друзьями, интервью – все называли меня "молодым гением живописи", но я совсем не была счастлива. Мне казалось, что эти картины не мои, и похвалы адресованы не мне». Она сделала глоток борща, суп был горячим, и она осторожно подула на него. «А потом я приехала сюда: нет выставок, нет интервью, нет похвал, зато я чувствую себя спокойно. Каждый день реставрирую немного фресок, вечером возвращаюсь домой, пеку хлеб, ем борщ – и на душе становится тихо», – сказала Настя.

Чжан Цзюнь кивнул, он понимал это чувство. В Пекине он каждый день был «очень занят»: спешил с текстами, снимал видео, проводил прямые эфиры, встречался с партнёрами – телефон звенел без остановки, сообщения в WeChat шли одно за другим, но ему всегда казалось, будто он волчок, которого раскручивают другие, и остановиться невозможно. Приехав в Шивэй, он каждый день делал всего несколько дел: утром шёл к реке слушать птичьи трели, в первой половине дня ходил с Василием по лесу, после обеда разбирал фотографии, вечером сидел у камина и делал записи – очень свободно, но он чувствовал себя очень наполненным.

«Теперь я могу точно распознавать крики двадцати видов птиц», – сказал Чжан Цзюнь с ноткой гордости в голосе. – Пение пеночки – «цзи-цзи-цзю-цзю», очень тонкое; у соловья-красношейки в трели есть раскатистое «гурлыканье»; а звук, когда дятел стучит по стволу, – «тук-тук-тук», очень ритмичный.

Настя опустила ложку и посмотрела на него с легким пониманием в глазах. «Когда твои чувства очищаются, ты начинаешь слышать шум в глубине своей души», – прошептала она. «В Санкт-Петербурге меня каждый день окружали разные звуки: гудки машин, музыка из галерей, разговоры друзей – я не слышала голос собственного сердца. А здесь, где нет этого шума, я наконец могу услышать, о чем думаю, и понять, чего хочу на самом деле».

Она указала на сосновое полено в камине, которое горело, издавая потрескивающие звуки, изредка выскакивали искры, падая на каменное основание очага и быстро угасая. «Посмотри на это дерево: когда оно горит, издает звуки, излучает свет, выделяет тепло – это его подлинная сущность. Мы такие же: только сбросив все внешнее, ярлыки вроде «блогер», «реставратор», «потомок аристократии», мы сможем увидеть свое истинное лицо.»

Чжан Цзюнь смотрел на горящее полено, и его сердце внезапно прояснилось. Он вспомнил день, когда удалил свой аккаунт: глядя на уведомление «Аккаунт удален», он чувствовал пустоту, но также и облегчение. Наконец-то ему не нужно было жить ради ярлыка «международно известный блогер», не нужно было идти на компромиссы ради трафика. Он был просто Чжан Цзюнем – человеком, который любит фотографировать, слушать пение птиц и есть хлеб.

«Ты права,» – сказал он, глядя на Настю с невиданным прежде спокойствием в глазах. «Мы все ищем свое истинное «я», просто разными способами. Ты – кистью, я – камерой; ты в цветах, я – в объективе.»

Настя улыбнулась, на этот раз легко и искренне, без прежней усталости. «Возможно, мы можем вместе искать свое настоящее «я».»

Каминное пламя всё ещё пылало, оранжевый свет озарял их лица, создавая уют. За окном продолжал дуть ветер, но в комнате стояла тишина, прерываемая лишь потрескиванием горящей сосны и ароматом красного борща. Чжан Цзюнь взял кусок хлеба, обмакнул его в черничный джем и медленно ел. Он понимал, что эта ночь была для него обычным вечером в Шивэе, но одновременно – началом искупления его души. А появление Насти подобно лучу света, озарившему его прежде запутанный путь – возможно, вместе, в мире красок и объективов, они смогут найти своё подлинное «я» и смысл существования.

За окном доносился легкий, но уверенный шум течения реки Аргунь, словно аккомпанируя их договоренностям. Зима в Шивэ приближалась, снег покроет землю, покроет березовые рощи, покроет руины церкви, но огонь в камине будет продолжать гореть, аромат хлеба будет разноситься, и их разговоры будут продолжаться – о вере, о морали, о смысле существования, о том подлинном себе.

Ночь была густой, как дно реки Аргунь, непроглядной и вязкой. За окном порывы холодного ветра внезапно изменили свой нрав: уже не лёгкие вечерние дуновения с ледяной крупицей, а яростные удары, с рёвом бьющиеся о брёвна стен деревянной избушки. Они выли «у-у-у», словно стоны оленьего стада вдали, или будто истории, погребённые историей на дне реки, отчаянно пытались высунуться в ночной темноте.

Но огонь в избушке горел ровно. Сосновые поленья в камине пылали вовсю, красно-оранжевые языки пламени лизали древесину, и там, где текстура была грубее, раздавался треск «пи-па», высекая несколько искр. Они падали на холодный камень и тут же гасли, оставляя лишь маленькие обугленные следы. Чжан Цзюнь сидел в деревянном кресле у камина, держа в руках чашку с тёплым борщом. Тепло от фарфора проникало сквозь стенки в ладони, согревая до лёгкого онемения в кончиках пальцев.

Он посмотрел на Настю. Она сидела в кресле напротив, перебирая в руках крашенку с праздника Баск – яйцо было бледно-зелёного цвета, с золотым орнаментом из переплетающихся ветвей, но узор уже сильно стёрся, обнажая белёсую скорлупу, словно старую вещь, изъеденную временем. Её профиль в свете огня был полуосвещён-полутеневой, высокий нос отбрасывал лёгкую тень на рукав рабочей куртки, испачканный краской, что делало её одновременно хрупкой и стойкой.

"Нам уже нечего скрывать." – внезапно проговорил Чжан Цзюнь, его голос был тихим и на фоне потрескивания камина казался особенно глухим, словно камень, выкатившийся из глубины горла. – "Эта избушка слишком мала, а ветер слишком шумит, чтобы утаить переживания."

Настя подняла голову, её светло-карие глаза блеснули в огне. Она отложила крашенку и кивнула: "Да, не утаить."

Чжан Цзюнь глубоко вздохнул и поставил свою тарелку со свекольным супом на стол. Суп ещё дымился, пар застывал в холодном воздухе белой струйкой, быстро рассеиваясь. Казалось, он принял какое-то решение, бессознательно проводя пальцами по подлокотнику деревянного кресла – тот от многолетних прикосновений отполировался до гладкости и сохранял тепло человеческих рук.

"Я уволился не потому, что устал от работы, а потому, что устал от самого себя." – сказал он, произнося каждое слово с особой твёрдостью. – "Уйдя с телеканала и вернувшись из Москвы, я думал, что смогу делать репортажи по своему желанию, сохранить прежнюю жизнь. Но я ошибся – я стал тем, кого больше всего презираю."

Его мысли вернулись в Москву. Более двадцати лет назад, когда он только приехал туда журналистом, впервые отправился брать интервью у старого московского мастера. Тот в маленькой мастерской на окраине Москвы всю жизнь делал матрёшек – не раскрашивал их ярко, а лишь слегка тонировал акварелью, изображая старые московские улочки и дома. Чжан Цзюнь провёл в мастерской неделю, каждый день вставая вместе со стариком, заваривая чай, обтачивая дерево. Старый мастер говорил ему: «Душа матрёшки скрыта в дереве, нужно прислушиваться к нему – каким оно хочет стать, таким и вырезай, не насилуй».

После публикации того репортажа он получил письмо из Харбина от пожилого человека. Старик написал, что в молодости жил в Москве и, прочитав репортаж Чжан Цзюня, вспомнил дни, когда ел хлеб на московских улицах: «Спасибо, что снова вернули меня в Москву». В те времена Чжан Цзюнь чувствовал весомость своего пера и теплоту камеры – он фиксировал не просто новости, а человеческие истории, то, что согревало сердца.

«Десять с лишним лет в Москве были для меня самыми чистыми днями», – голос Чжан Цзюня смягчился, окрасившись ностальгией. «Я твёрдо верил в значимость глубоких репортажей, верил, что камера способна сохранить правду. Тогда я объездил большие и малые города России: от Зимнего дворца в Санкт-Петербурге до острова Ольхон на Байкале, от северного сияния в Мурманске до Чёрного моря в Сочи. Я видел стариков, охраняющих маяки в сорокаградусные морозы, детей, не желавших покидать библиотеки с книгами на руках во время войны, ненцев, кочующих с оленьими стадами по степям».

Он вспомнил, как однажды, чтобы сделать репортаж о миграции ненцев, провёл с ними в степи полмесяца. Каждый день жил в палатке, пил оленье молоко, ел замёрзший хлеб. По ночам степной ветер резал как нож, он не мог уснуть от холода и сидел у костра со старейшинами ненцев, слушая их рассказы об оленях. Старейшина говорил: «Олени – наша семья. Мы следуем за ними, они ведут нас к пище, мы не можем их бросить». Тогда ему было тяжело, но спокойно на душе – он знал, что делает важное дело.

«Но когда вернулся в Китай, всё изменилось», – голос Чжан Цзюня вновь понизился, словно его что-то придавило. «Трафик стал новой властью. Мои глубокие репортажи никто не читал; мои правдивые истории набирали лишь несколько тысяч просмотров. А те вызывающие, поверхностные видео в Douyin легко набирали миллионы. Я впервые понял, что человеческое внимание так дёшево, а правда так ничего не стоит».

«Я увидел слабость человеческой натуры – все любят смотреть на красивое, острое, не требующее мыслительных усилий», – с горькой усмешкой произнёз Чжан Цзюнь, слегка постукивая пальцами по столу. – «Но страшнее то, что я увидел собственную слабость. Я прекрасно понимал бессмысленность тех сенсационных видео в TikTok, но всё равно не удержался и начал менять свой подход к съёмкам. Я стал ежедневно отслеживать данные в панели управления, и когда видел, как постепенно растут просмотры, в душе у меня возникала какая-то тайная радость».

«Чем больше я потакал этим дешёвым эмоциям, тем сильнее восторгалась моя аудитория», – в голосе Чжан Цзюня звучало раскаяние. – «Мой аккаунт становился всё "жарче", рекламные заказы сыпались как из рога изобилия. Меня называли "международно известным блогером", приглашали читать лекции, но внутри у меня становилось всё пустее. Каждый вечер мне приходилось много есть, чтобы уснуть – свинина в кисло-сладком соусе, тушёные в масле креветки, красное тушёное мясо. Я набивал желудок до отказа, словно пытаясь заполнить и внутреннюю пустоту».

Он потрогал свой живот – круглый, будто подложил маленький мячик. "Я растолстел, Настя, знаешь почему？" – он смотрел на Настю, во взгляде читалась жалость – не к другим, а к себе. "Потому что переедание – мой единственный способ скрыть пустоту. Моё круглое лицо, мой вес – всё это складки моей жадности. Я жаждал славы, жаждал внимания других, жаждал фальшивых похвал. Я завидовал молодым, которые стали популярнее меня – они с лёгкостью писали более провокационные тексты, монтировали более остросюжетные видео, а я учился у них, подражал им, и в итоге потерял самого себя."

Он вспомнил, как однажды участвовал в саммите блогеров. Молодой человек на сцене делился "секретами роста аудитории", говоря: "Нужно бить по болевым точкам пользователей, создавать у них тревогу, заставлять чувствовать, что без вашего контента они отстанут". Сидя в зале с ручкой в руке, он не записал ни слова – внезапно его охватило отвращение, не физическое, а душевное. Глядя на размахивающего руками оратора и на коллег, усердно конспектирующих в зале, он почувствовал себя участником грандиозного обмана, где все обманывают других и самих себя.

«Я думал, что подчинение желаниям принесёт освобождение, но получил лишь более глубокое чувство вины», – голос Чжан Цзюня слегка дрожал. Он взял со стола кусок хлеба, отломил ломтик, но не стал есть и снова положил обратно. «Однажды моя племянница спросила меня: "Папа, а то, что ты показываешь в своих видео – правда？" Я смотрел ей в глаза и не мог вымолвить ни слова. Ей всего восемь лет, а она уже знает, что нужно говорить правду, а я, сорокалетний мужчина, зарабатываю на жизнь ложью».

После этого Чжан Цзюнь начал страдать бессонницей. Каждую ночь он засиживался в гостиной до рассвета, тупо уставившись в экран компьютера. На экране – его видео, опубликованное в тот день, с высоким количеством просмотров и множеством комментариев, но ему казалось, что эти цифры – словно насмешливые глаза, которые следят за ним и шепчут: «Ты обманщик, ты лицемер». Он открывал холодильник, выкладывал все продукты и начинал жадно запихивать их в рот, пока желудок не распирало от тяжести, затем его тошнило, а он продолжал есть – пытаясь физической болью заглушить душевные страдания.

"Самое страшное – я понял, что подсел на это." В голосе Чжан Цзюня слышалась безысходность, – "Внешне я занимался глубокими размышлениями, писал статьи о вере, морали, смысле жизни, снимал видео о 'чистой жизни'. Но в глубине души я был всего лишь наркоманом, жаждущим подпитки своего тщеславия. Я использовал совесть как упаковку, внутри которой скрывались потаённые желания – я хотел славы, внимания, хотел доказать свою значимость."

Он вспомнил день, когда удалил свой аккаунт. В то утро его снова мучила бессонница. Сидя перед компьютером, он смотрел на видео, опубликованное накануне – с заголовком «Исторические корни конфликта на российско-украинской границе: правда за столетним противостоянием». Контент, на изучение материалов для которого он потратил неделю, набрал всего пять тысяч просмотров. Глядя на цифры на экране, он внезапно почувствовал такую усталость, что уже не хотел больше бороться. Он нажал «Удалить аккаунт», увидел всплывающее сообщение «Подтверждаете удаление？ Все данные будут безвозвратно утеряны» – и без колебаний нажал «Подтвердить».

"Я приехал в Шивэй не ради съёмок, а чтобы сбежать." Чжан Цзюнь смотрел на Настю, в его взгляде не было прежней уклончивости, только голая откровенность. "Я хотел найти место с минимальным интернет-влиянием и первозданной природой, чтобы полностью изолироваться. Я боялся, что если останусь в Пекине, окончательно погрязну – буду снимать ещё более фальшивые видео ради денег, говорить ещё более ядовитые слова ради трафика. Мне нужна была здешняя тишина, здешний холодный ветер, здешняя речная вода, чтобы противостоять иррациональным порывам в душе, чтобы вытащить себя из трясины цифр."

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.