Эдвард Морган Форстер
Говардс-Энд

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав.

Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2025

Глава 1

Почему бы не начать с писем Хелен сестре?

«Говардс-Энд, вторник

Дорогая Мэг!

Дом оказался совсем не такой, как мы ожидали. Он старый и маленький, и все-таки восхитительный – из красного кирпича. Мы с трудом в нем помещаемся, и бог знает что будет, когда завтра приедет Пол (младший сын). Из холла попадаешь направо в столовую или налево в гостиную. Сам холл практически как целая комната. Открываешь там еще одну дверь и попадаешь в некое подобие коридора с лестницей на второй этаж. Там три спальни одна за другой, а над ними три мансарды. На самом деле это еще не весь дом, но остального не разглядеть – когда смотришь из сада перед домом, видно только девять окон.

Там есть еще огромный ильм – слева, если смотреть вверх, – он слегка наклоняется к дому и отделяет сад от луга. Я уже успела влюбиться в это дерево. Есть также обычные вязы, дубы – ничуть не хуже, чем повсюду, – груши, яблони и плющ, хотя нет никаких серебристых берез. Однако пора перейти к хозяину и хозяйке. Я только хотела показать тебе, что дом совсем не похож на то, что мы воображали. И почему только нам пришло в голову, что он весь в безделушках-завитушках, а сад сплошь в желтых дорожках? Наверно, оттого только, что мы связывали их с дорогими отелями – миссис Уилкокс фланирует в вечернем платье по длинному коридору, мистер Уилкокс придирается к швейцарам и тому подобное. Мы, женщины, такие несправедливые.

Я возвращаюсь в субботу; каким поездом – сообщу позже. Они не меньше моего обиделись на тебя за то, что ты не приехала; ну, право же, Тибби такой зануда, каждый месяц у него новая смертельная болезнь. Каким образом он в Лондоне умудрился заболеть сенной лихорадкой? А хоть бы и лихорадкой, мне просто не верится, что ты отказалась поехать в гости ради того, чтобы слушать, как он чихает. Ты передай ему, что у Чарльза Уилкокса (старшего сына, который сейчас здесь) тоже сенная лихорадка, но он такой молодец и даже сердится, если мы спрашиваем о его самочувствии. Такие люди, как Уилкоксы, были бы очень полезны для Тибби. Но я знаю, что ты не согласна, лучше сменю-ка я тему.

У меня вышло такое длинное письмо, потому что я пишу до завтрака. Ах, какие красивые листья у здешнего плюща! Он обвил весь дом. Я выглянула из окна рано утром, и миссис Уилкокс уже гуляла в саду. Это явно ее любимое место. Неудивительно, что иногда у нее усталый вид. Сначала она смотрела, как распускаются большие красные маки. Потом направилась с лужайки на луг, мне слева как раз виден его уголок. Подол платья волочился за ней по мокрой траве, и она вернулась с целой охапкой сена, которое накосили вчера – наверно, для кроликов или еще каких-нибудь животных, – и все нюхала его. Воздух здесь восхитительный. Потом я услышала, как стучат крокетные шары, и опять выглянула в окно: оказалось, тренируется Чарльз Уилкокс; они тут любят всякие игры. Чуть погодя он принялся чихать, и ему пришлось прекратить игру. Потом снова послышался стук – теперь уже тренировался мистер Уилкокс, и вдруг: «Апчхи, апчхи», – и ему тоже пришлось прекратить. Тогда выходит Иви, делает гимнастику на турнике, прибитом к сливовому дереву, – у них здесь ничего не пропадает даром, – потом говорит «апчхи» и уходит в дом. И наконец опять появляется миссис Уилкокс, платье за ней шур-шур, она все нюхает траву и любуется цветами. Я описываю тебе все это так подробно, так как однажды ты сказала, что жизнь иногда жизнь, а иногда всего лишь спектакль, и нужно научиться отличать одно от другого, и до сих пор я считала, что это «заумные штуки Мэг». Но сегодня утром все действительно похоже не на настоящую жизнь, а на пьесу, и мне было ужасно забавно наблюдать за Уилкоксами. Наконец-то в дом вошла и миссис Уилкокс.

Я собираюсь надеть [пропуск]. Прошлым вечером миссис Уилкокс надела [пропуск], а Иви [пропуск]. Так что нельзя сказать, что тут нет совсем уж никаких правил, и если закрыть глаза, то все-таки можно представить себе отель с завитушками, который мы ожидали увидеть. Но только до тех пор, пока ты с закрытыми глазами. Дикий шиповник ужасно мил. Они сделали из него большущую изгородь вокруг лужайки – замечательно высокую, так что шиповник ниспадает гирляндами, такими красивыми и прозрачными внизу, что сквозь них видно уток и корову с соседней фермы, – это единственный дом поблизости. А вот и гонг к завтраку. Шлю тебе свою любовь. Еще другую любовь шлю Тибби и тете Джули, как любезно с ее стороны приехать и составить тебе компанию, но какая это скука. Сожги это письмо. В четверг напишу еще разок.

Хелен».

«Говардс-Энд, пятница

Дорогая Мэг!

Я потрясающе провожу время. Мне тут все нравятся. Миссис Уилкокс, пожалуй, спокойнее, чем в Германии, но мила, как никогда, и мне еще не приходилось видеть такое же уверенное бескорыстие, как у нее, а лучше всего то, что остальные им не пользуются. Это самая счастливая и замечательная семья, которую только можно себе вообразить. Мне действительно кажется, что мы становимся друзьями. Забавно, что они считают меня балдой, причем не скрывают этого – во всяком случае, мистер Уилкокс, – и если человеку так говорят, а он не против, это отлично его характеризует, не правда ли? Мистер Уилкокс очень милым тоном говорит самые ужасные вещи о праве женщин на голосование, а когда я сказала, что верю в равенство, он сложил руки на груди и так меня отчитал, что я еле опомнилась. Мэг, когда мы научимся держать язык за зубами? Никогда в жизни мне не было так неловко. Я не смогла назвать ему ни время, когда люди были равны, ни даже время, когда стремление к равенству приносило им хоть немного счастья. Я слова не могла вымолвить. Я просто где-то вычитала, что равенство – это хорошо, может, в какой-нибудь поэме, или услышала от тебя. Как бы то ни было, мистер Уилкокс разбил меня наголову, при этом не обидев меня, как по-настоящему сильный человек. В свою очередь, я подшучиваю над ними из-за сенной лихорадки, которую они все подхватили. Мы живем, как бойцовые петухи, и Чарльз каждый день катает нас на авто – мимо гробницы, заросшей деревьями, мимо жилища отшельника, по прекрасной дороге, проложенной королями Мерсии[1], – теннисный корт – поле для крикета – мост, – а ночью мы теснимся в этом прелестном домике. Семейство сейчас в полном сборе, словно в садке для кроликов. Иви просто прелесть. Они хотят, чтобы я осталась на воскресенье, думаю, это ничего, если я так и сделаю. Прекрасная погода и прекрасный пейзаж – вид на запад до холмов. Спасибо тебе за письмо. Сожги мое.

С любовью, Хелен».

«Говардс-Энд, воскресенье

Дорогая, дорогая Мэг!

Не знаю, что ты и скажешь – мы с Полом любим друг друга, это тот младший сын, который приехал в среду».

Глава 2

Маргарет посмотрела на записку сестры и бросила ее через столик тете. Мгновение они сидели тихо, и вдруг плотину прорвало.

– Я ничего не могу тебе объяснить, тетя Джули. Я знаю не больше, чем ты. Мы встречались… Прошлой весной мы познакомились с отцом и матерью. Я почти ничего не знаю, я даже не знала, как зовут их сына. Это все так…

Она всплеснула руками и нервно засмеялась.

– В таком случае это слишком уж внезапно.

– Как знать, тетя Джули, как знать.

– Но, милая Маргарет, я хочу сказать, что сейчас, когда нас поставили в известность, мы не имеем права быть непрактичными. Конечно, это слишком неожиданно.

– Кто знает!

– Но, Маргарет…

– Я схожу за остальными письмами, – сказала Маргарет. – Нет, не пойду. Лучше дозавтракаю. Кстати, у меня их и нет. Мы познакомились с Уилкоксами во время той ужасной экскурсии из Гейдельберга в Шпеер. Мы с Хелен вбили себе в голову, что в Шпеере есть великолепный старый собор, – шпеерский архиепископ был одним из семи курфюрстов, ну, знаешь, «Шпеер, Майнц и Кёльн». Эти три епархии когда-то господствовали в Рейнской долине, от них она получила название «Улица священников».

– Все-таки, Маргарет, мне как-то не по себе от всего этого.

– Мы ехали на поезде мимо моста из лодок, и поначалу все было замечательно. Но, увы, через пять минут правда открылась. Оказалось, что после реставрации собор погиб, совершенно погиб; от первоначального здания не осталось и следа. Мы потеряли целый день и столкнулись с Уилкоксами в общественном парке, когда ели бутерброды. Их, бедных, тоже обманули – они остановились в Шпеере и охотно поддались на уговоры Хелен поехать с нами в Гейдельберг. Они приехали на следующий же день, и мы несколько раз вместе куда-нибудь ездили. Мы познакомились достаточно близко, чтобы они пригласили Хелен погостить у них, – меня, кстати, тоже приглашали, но я осталась из-за Тибби, так что в прошлый понедельник она поехала одна. Вот и все. Теперь ты знаешь столько же, сколько и я. Этот молодой человек свалился как снег на голову. Она должна была вернуться в субботу, но отложила отъезд до понедельника, может быть, из-за… ну, не знаю.

Она замолчала и прислушалась к шуму утреннего Лондона. Их дом стоял на Уикем-Плейс, в довольно тихом месте, поскольку мыс из нескольких высоких зданий отделял его от оживленной улицы. Там было как в заводи или, пожалуй, эстуарии, воды которого текли из невидимого моря и угасали в глубокой тишине, вдали от прибоя. Хотя мыс состоял из высоких жилых домов – дорогих, с вестибюлями, похожими на пещеры, с множеством консьержей и пальм, – он выполнял свою задачу, давая старым домам напротив некоторую долю покоя. Со временем исчезнет и эта покойная заводь, и новый мыс поднимется на ее месте, по мере того как лондонское население будет взбираться все выше и выше на участках дорогой столичной земли.

Миссис Мант по-своему толковала действия своих племянниц. Она решила, что у Маргарет небольшая истерика, и попробовала выиграть время, залив ее потоком слов. Считая себя очень дипломатичной, она посокрушалась о судьбе Шпеера и заявила, что никогда, никогда она не позволит обманом заманить себя в Шпеер, и добровольно прибавила, что в Германии неправильно понимают принципы реставрации.

– Немцы, – сказала она, – слишком педантичны. Это неплохая черта, но порой они переходят всякие границы.

– Совершенно верно, – отозвалась Маргарет, – немцы слишком педантичны.

И глаза ее заблестели.

– Конечно, вы, Шлегели, для меня истинные англичане, – сказала миссис Мант поспешно, – англичане до мозга костей.

Маргарет наклонилась вперед и погладила ее по руке.

– Что наводит меня на мысль… о письме Хелен…

– О да, тетя Джули, ее письмо не выходит у меня из головы. Я должна поехать и повидаться с ней. Я все время думаю о ней. Мне нужно ехать.

– Нельзя же ехать, не имея никакого плана, – сказала миссис Мант, позволяя нотке раздражения примешаться к ее доброму голосу. – Маргарет, если ты позволишь мне высказать свое мнение, не дай им застигнуть себя врасплох. Что ты думаешь о Уилкоксах? Они из нашего круга? Это подходящие люди? По моему разумению, Хелен необыкновенная девушка, могут ли они оценить ее по достоинству? Как они относятся к Искусству и Литературе? Это очень важно, если подумать как следует. Искусство и Литература. Очень важно. Сколько лет этому молодому человеку? Она называет его «младшим». Может ли он жениться? Будет ли Хелен счастлива с ним? Знаешь ли ты…

– Я ничего не знаю.

Они заговорили, перебивая друг друга.

– В таком случае…

– В таком случае, как ты понимаешь, я не могу строить никаких планов.

– Напротив…

– Я ненавижу строить планы. Я ненавижу думать о линии поведения. Хелен уже не ребенок.

– Но в таком случае, милая моя, зачем же туда ехать?

Маргарет промолчала. Если тетушка не понимает, зачем, она не станет объяснять. Она не собирается говорить: «Я люблю свою сестру, я должна быть рядом с ней в этот переломный момент ее жизни». Нежность куда более молчалива, чем страсть, и выражается не такими сильными средствами. Если Маргарет сама когда-нибудь влюбится, она, как Хелен, заявит об этом во всеуслышание, но пока она любит только сестру, ей достаточно беззвучного языка сочувствия.

– Мне кажется, что вы обе очень необычные девушки, – продолжила миссис Мант, – и просто замечательные, и во многих отношениях гораздо мудрее своих сверстниц. Но, по правде говоря, – ты не обидишься? – я думаю, что ты не годишься для подобных дел. Здесь нужен кто-то постарше. Дорогая, меня никто не ждет в Суонидже, – она простерла полные руки, – я полностью в твоем распоряжении. Позволь мне вместо тебя поехать в этот дом, название которого я забыла.

– Тетя Джули, – Маргарет вскочила и поцеловала тетку, – я должна, я должна поехать в Говардс-Энд сама. Ты не совсем понимаешь, что происходит, хотя я никогда не смогу как следует отблагодарить тебя за великодушие.

– Я все понимаю, – возразила миссис Мант с абсолютной уверенностью. – Я еду не для того, чтобы совать нос в чужие дела, но чтобы разузнать подробности. Необходимо навести справки. А теперь позволь мне небольшую резкость. Ты обязательно скажешь что-нибудь не то. Беспокоясь о счастье Хелен, ты оскорбишь всех этих Уилкоксов, задав им один из твоих необдуманных вопросов. Хотя, конечно, особенно церемониться с ними тоже ни к чему.

– Я не буду задавать никаких вопросов. Из письма Хелен я прекрасно поняла, что они с этим юношей полюбили друг друга. Все остальное не имеет значения. Если хочешь, пусть будет продолжительная помолвка, но справки, вопросы, планы, линии поведения… нет, тетя Джули, только не это.

Она поспешила прочь – не красавица, не выдающаяся интеллектуалка, но преисполненная чего-то, что заменяло оба качества, – лучше всего сказать, что это была совершенная живость, искренняя и неизменная отзывчивость ко всему, с чем ее сводила жизнь.

– Если бы Хелен написала мне то же самое о лавочнике или клерке без гроша в кармане…

– Дорогая Маргарет, пойдем в библиотеку и закроем за собой дверь. Твои милые горничные протирают перила.

– …и даже если бы она захотела выйти замуж за дряхлого старика, я сказала бы то же самое.

Затем, совершив крутой поворот, который убедил ее тетю в том, что она еще не сошла с ума, а прочих наблюдателей, что она не пустой теоретик, Маргарет прибавила:

– Хотя, должна признаться, в случае со стариком я предпочла бы очень продолжительную помолвку.

– Еще бы, – поддержала миссис Мант. – Но, право, я совершенно не в состоянии тебя постичь. Представь себе, что было бы, если бы ты сказала что-нибудь этакое при Уилкоксах. Я-то пойму, но любой порядочный человек решит, что ты сошла с ума. Представь, в какое положение ты поставишь Хелен! Тут нужен человек, который не будет торопиться и хорошенько разведает, что к чему.

Маргарет это не понравилось.

– Но ты только что хотела расстроить помолвку.

– Наверно, так и нужно, но не торопясь.

– Разве можно разорвать помолвку не торопясь? – У Маргарет заблестели глаза. – Интересно, как ты себе представляешь помолвку? По-моему, она должна быть из крепкого материала, который может разорваться, но не растянуться. Она не такая, как другие жизненные узы. Они растягиваются или гнутся. В них возможны разные степени. Они другие.

– Совершенно с тобой согласна. Но почему ты не хочешь просто позволить мне поехать в Говардс-Энд, избавив тебя от неудобств? Истинный Бог, я не буду вмешиваться, но я так хорошо понимаю, что вы, Шлегели, за люди. И мне будет достаточно только тихонько оглядеться вокруг.

Маргарет снова поблагодарила ее, снова поцеловала и побежала наверх, чтобы поговорить с братом.

Ему было не очень-то хорошо.

Сенная лихорадка почти всю ночь не давала ему спать. У него болела голова, слезились глаза, слизистые оболочки, как он сообщил сестре, были в самом неудовлетворительном состоянии. Единственное, что поддерживало в нем жизнь, – это мысль о Уолтере Сэвидже Лэндоре и его «Воображаемых беседах», которые она обещала читать ему вслух понемногу в течение дня.

Ситуация осложнялась. С Хелен нужно что-то делать. Нужно ее уверить, что влюбиться с первого взгляда – не преступление. В этом смысле телеграмма прозвучала бы сухо и непонятно, а поездка в Говардс-Энд лично с каждой минутой казалась все неосуществимее. Затем пришел врач и сказал, что Тибби очень плох. Может быть, действительно стоит принять любезное предложение тети Джули и отправить ее в Говардс-Энд с запиской?

Да, Маргарет была импульсивна. Она могла в один миг принять другое решение. Сбежав по лестнице в библиотеку, она закричала:

– Тетя Джули, я передумала и хочу, чтобы ты ехала.

Поезд отходил в одиннадцать с вокзала Кингз-Кросс.

В половине одиннадцатого Тибби заснул, проявив редкое смирение, и Маргарет получила возможность проводить тетю на вокзал.

– Помни, тетя Джули, не втягивайся в обсуждение помолвки. Передай мое письмо Хелен, скажи ей, что сочтешь нужным, но держись подальше от Уилкоксов. Мы едва знаем их по именам, к тому же это так нецивилизованно и неправильно.

– Нецивилизованно? – осведомилась миссис Мант, боясь, что от нее ускользает смысл какого-то блестящего изречения.

– Ах, я употребила слишком сильное слово. Я только хотела сказать, пожалуйста, все обговаривай с Хелен.

– Только с Хелен.

– Потому что…

Но момент был неподходящий, чтобы распространяться об интимной природе любви. Даже Маргарет решила не вдаваться в подробности и удовлетворилась тем, что погладила добрую тетушку по руке и предалась размышлениям, полусознательным и полупоэтическим, о путешествии, которое должно было вот-вот начаться у платформы Кингз-Кросс.

Подобно многим жителям больших столичных городов, она с особым чувством относилась к разным железнодорожным станциям. Это наши врата в чудесное и неизведанное. Их мы минуем на пути к приключениям и солнцу, к ним же – увы! – мы возвращаемся. Паддингтонский вокзал обещает Корнуолл и более далекий запад; вниз по скатам Ливерпуль-стрит лежат безбрежные норфолкские озера и Болотный край[2]; Шотландия проглядывает сквозь пилоны Юстона; Уэссекс виден за колеблющимся хаосом Ватерлоо. Итальянцы понимают это, что естественно; те из них, кого судьба-злодейка заставила служить официантами в Берлине, называют Анхальт-Банхоф Stazione d’Italia[3], поскольку с этого вокзала они возвращаются домой. И только холодный лондонец не наделяет свои вокзалы некоторой личностью и не испытывает к ним даже робкие чувства страха и любви.

Для Маргарет – надеюсь, это не восстановит против нее читателя, – вокзал Кингз-Кросс всегда олицетворял Бесконечность. Само его положение, чуть позади легкой пышности Сент-Панкраса, как бы говорит о материализме жизни. Две большие арки, бесцветные, равнодушные, вмещающие между собой уродливые часы, походят на врата в некое вневременное приключение, итог которого, может статься, окажется удачным, но ни в коем случае не выразится на обычном языке удачи. Если эта мысль показалась вам нелепой, вспомните, что не Маргарет поведала вам ее; и позвольте мне поспешить дальше и прибавить, что до отхода поезда оставалась еще уйма времени; что миссис Мант, хоть и взяла билет второго класса, очутилась в первом, куда ее пересадил служитель (в составе было всего два вагона второго класса, один для курящих, другой для пассажиров с детьми – нельзя же требовать от человека, чтобы он ехал в одном вагоне с детьми); и что по возвращении на Уикем-Плейс Маргарет встретила такая телеграмма:

«Все кончено. Жалею, что написала. Никому не говори. Хелен».

Но тетя Джули уже уехала – уехала бесповоротно, и никакая сила в мире не могла ее остановить.

Глава 3

Весьма довольная собой, миссис Мант репетировала свою миссию. Ее племянницы – независимые молодые женщины, и нечасто выдавался случай, когда она могла помочь им. Дочери Эмили всегда отличались от остальных девочек. Их мать умерла при рождении Тибби, когда Хелен было пять лет, а Маргарет едва исполнилось тринадцать.

Вдовец еще не успел отдать сестре покойной жены причитающееся той наследство, так что миссис Мант, не нарушая приличий, предложила приехать и присматривать за домом на Уикем-Плейс. Но ее зять, чудак и немец, передал вопрос на усмотрение Маргарет, которая с жестокостью юности ответила: нет, они сами справятся гораздо лучше. Через пять лет мистер Шлегель тоже скончался, и миссис Мант повторила предложение. Маргарет ответила уже без резкости, поблагодарила и была очень мила, но по существу ее ответ был тот же. «В третий раз уж я не стану вмешиваться», – подумала миссис Мант. Но, конечно же, вмешалась. С ужасом она узнала, что Маргарет, уже совершеннолетняя, забрала деньги из старых безопасных предприятий и вложила их в Иностранные Штуки, которые в итоге всегда терпят фиаско. Смолчать было бы преступлением. Собственное состояние миссис Мант было вложено в железные дороги, и она пламенно умоляла племянницу последовать ее примеру. «Тогда мы будем вместе, дорогая». Маргарет из вежливости вложила несколько сотен в Ноттингемскую и Дербинскую железную дорогу, и хотя Иностранные Штуки дали великолепный доход, а бумаги Ноттингемской и Дербинской железной дороги падали в цене с уверенным достоинством, на которое способны только английские железные дороги, миссис Мант не уставала радоваться и говорить: «Все-таки мне удалось вмешаться, как бы там ни было. Когда наступит крах, бедная Маргарет не останется без гроша на черный день». Когда Хелен достигла совершеннолетия, с ней произошло то же самое: она отказалась от правительственных облигаций, но ее тоже удалось довольно легко уговорить вложить часть средств в Ноттингемскую и Дербинскую железную дорогу. Пока что все шло хорошо, хотя в социальных вопросах тетушка ничего от них не добилась. Рано или поздно девушки сделают то, что называется «загубить свою жизнь с недостойным человеком», и если до сих пор они не торопились с замужеством, то это еще не значит, что в будущем они не бросятся губить свою жизнь с особенным пылом. У них на Уикем-Плейс бывало слишком много народу – небритые музыканты, даже одна актриса, немецкие кузены (уж известно, что такое эти иностранцы), знакомые по отелям на Континенте (тоже известно, что это такое). Все это было очень интересно – и в Суонидже миссис Мант была самой большой ценительницей культуры, – но очень опасно, и когда-нибудь несчастье должно было случиться. Как она была права! Какая удача, что она оказалась в нужном месте в нужное время!

Сквозь бесчисленные туннели поезд спешил на север. Путешествие длилось всего час, но миссис Мант приходилось то и дело поднимать и опускать окно. Она проехала Южный Уэлвинский туннель, мельком увидела свет и въехала в трагически известный Северный Уэлвинский туннель[4]. Она миновала громадный виадук, чьи арки пронеслись через безмятежные луга и мечтательный поток Тевин-Уотер. Она обогнула парки политиков. По временам рядом с ней бежала Большая Северная магистраль, больше напоминая о бесконечности, чем любая железная дорога, пробудившаяся от столетнего сна к жизни, пропитанной автомобильным смрадом, и культуре, изображенной в объявлениях с рекламой противожелчных пилюль. К истории, трагедии, прошлому, будущему миссис Мант относилась с одинаковым равнодушием; ее задачей было сосредоточиться на итоге путешествия и спасти бедную Хелен из этой ужасной неприятности.

Для того чтобы попасть в Говардс-Энд, нужно выйти на станции Хилтон. Это одна из больших деревень, которые в изобилии встречаются вдоль Северной дороги и обязаны своими размерами дорожному движению еще с давних времен. Поскольку деревня находилась неподалеку от Лондона, в ней не чувствовалось типичного сельского упадка, ее длинная Хай-стрит разрослась жилыми домами в обе стороны. Ряд черепичных и шиферных крыш длиной примерно в милю прошел перед невнимательным взором миссис Мант, ряд, в одном месте прерванный шестью могильными курганами викингов, гробницами воинов, что замерли плечом к плечу вдоль шоссе. За курганами дома стояли гуще, и поезд остановился в путанице зданий, почти превратившейся в город.

В станции и окружающем пейзаже, как и в письмах Хелен, звучала нота какой-то неопределенности. Какая страна лежит за ней, Англия или Окраины? Станция была нова, с надстроенными отдельными платформами, подземными переходами и поверхностным комфортом, которого требовали деловые люди. Но даже миссис Мант заметила в ней намеки на местную жизнь, на личные взаимоотношения.

– Мне нужно добраться до одного дома, – призналась она мальчишке-кассиру, – который называется Говардс-Лодж. Вы знаете, где он находится?

– Мистер Уилкокс! – позвал мальчишка.

Молодой человек, стоявший перед ними, обернулся.

– Ей нужен Говардс-Энд.

Ничего не оставалось, как только пойти вперед, хотя миссис Мант была слишком взволнована, чтобы даже рассмотреть незнакомца. Но, помня, что в семье два брата, она догадалась спросить:

– Простите за вопрос, но вы младший мистер Уилкокс или старший?

– Младший. Чем я могу вам помочь?

– Ах… – Взволнованная женщина с трудом держала себя в руках. – В самом деле младший?.. Я… – Она отошла от мальчишки и, понизив голос, произнесла: – Мисс Шлегель моя племянница. Наверно, я должна представиться? Меня зовут миссис Мант.

Ее собеседник приподнял кепку и довольно прохладно сказал:

– Ах, конечно, мисс Шлегель гостит у нас. Вы хотели ее навестить?

– Если возможно…

– Я вызову кеб. Нет, подождите минутку… – Он задумался. – Здесь наша машина. Я вас подброшу.

– Это очень любезно…

– Вовсе нет, если вы подождете, пока мне принесут посылку из конторы. Сюда, пожалуйста.

– Моя племянница, случайно, не с вами?

– Нет, я приехал с отцом. Он отправился на север на этом же поезде. Вы увидитесь с мисс Шлегель за обедом. Я надеюсь, вы останетесь на обед?

– Благодарю за приглашение, – сказала миссис Мант, не связывая себя обязательством до тех пор, пока не изучит возлюбленного Хелен получше.

Он казался джентльменом, но так ошеломил ее, что ее способность к наблюдению бесследно исчезла. Она украдкой поглядывала на него. На женский взгляд в резко опущенных уголках его губ или несколько квадратном лбе не было ничего неправильного. Он был темноволос, чисто выбрит и, казалось, привык командовать.

– Где вы предпочитаете сидеть, впереди или сзади? Впереди может быть довольно ветрено.

– Мне хотелось бы сесть впереди, тогда мы могли бы поговорить.

– Прошу меня извинить, я должен отойти на минутку. Представить себе не могу, где они там застряли с этой посылкой.

Он широким шагом направился в кассу и крикнул резким голосом, которого миссис Мант еще не слышала:

– Эй, вы, там! Вы что, хотите, чтоб я прождал целый день? Посылка для Уилкоксов, Говардс-Энд. Поживее! – Возвратившись, он сказал тише: – Ужасный беспорядок. Дали бы мне волю, я бы всех здесь разогнал. Вам помочь сесть в машину?

– Вы очень добры, – сказала миссис Мант, устраиваясь в роскошной пещере из красной кожи и подвергшись утеплению посредством пледов и платков.

Она держалась любезнее, чем намеревалась, но этот молодой человек действительно был очень обходителен. Больше того, она побаивалась его: самообладание молодого Уилкокса было необычайным.

– Очень добры, – повторила она и прибавила: – Именно так я и хотела.

– Очень учтиво, что вы так говорите, – ответил он с оттенком легкого удивления, на который миссис Мант не обратила внимания, как на большинство малозаметных оттенков. – Я просто привез отца, чтобы он успел на северный поезд.

– Мы, понимаете ли, сегодня получили письмо от Хелен.

Молодой Уилкокс залил бензин, завел мотор и сделал прочие вещи, которые не имеют отношения к нашей истории. Большой автомобиль задрожал, и миссис Мант, пытаясь объясниться, запрыгала вверх-вниз на мягких красных сиденьях.

– Мама будет очень рада вас видеть, – буркнул молодой человек и прокричал: – Эй, вы! Посылка для Уилкоксов! Ну выносите же! Эй!

Из конторы показался бородатый носильщик с посылкой в одной руке и конторской книгой в другой.

– Я должен подписать? Какого… я должен подписывать после всей этой возни? – Восклицания смешивались с прощальным рокотом мотора. – У вас нет с собой даже карандаша? Имейте в виду, в следующий раз я доложу о вас начальнику станции. Я свое время ценю, а вы свое, похоже, нет. Вот, держите. – Это он дал носильщику чаевые. – Простите великодушно, миссис Мант.

– Да что вы, мистер Уилкокс.

– Вы не возражаете, если мы поедем через деревню? Это довольно большой крюк, но мне нужно кое-что там забрать.

– Я с удовольствием поеду через деревню. Мне не терпится поговорить с вами о том о сем.

Сказав это, она испытала стыд, ибо нарушила инструкции Маргарет, но только с формальной стороны. Маргарет всего лишь попросила ее не обсуждать инцидент с посторонними. Разумеется, если уж судьба свела ее с самим молодым человеком, то в их беседе не может быть ничего «нецивилизованного» или «неправильного».

Видимо молчаливый от природы, он не ответил. Сев на соседнее сиденье, надел перчатки и очки, и они тронулись в путь. Бородатый носильщик – жизнь странная штука – с восхищением смотрел им вслед.

По дороге от вокзала в лицо им бил ветер и бросал пыль в глаза миссис Мант. Но как только они свернули на Большую Северную дорогу, она открыла огонь.

– Как вы можете себе представить, эта новость стала для нас большим потрясением.

– Какая новость?

– Мистер Уилкокс, – прямо сказала она, – Маргарет рассказала мне все. Я видела письмо Хелен.

Он не мог посмотреть ей в лицо, поскольку не сводил глаз с дороги; он ехал по Хай-стрит так быстро, как только мог. Но он нагнул голову в ее сторону и сказал:

– Прошу прощения, я не вполне понял вас.

– Я говорю о Хелен. Конечно, о Хелен. Она исключительный человек, я уверена, что, испытывая к ней подобные чувства, вы не станете возражать. Должна сказать, что Шлегели вообще исключительные люди. Я приехала не для того, чтобы совать нос не в свое дело, но это стало для нас большим потрясением.

Машина остановилась у мануфактурной лавки. Не отвечая, он повернулся на своем сиденье и критически посмотрел на облако пыли, которое они подняли за собой, проезжая по деревне. Пыль уже начала оседать, но не совсем на прежние места. Часть ее влетела в открытые окна, часть обсыпала розы и крыжовник в придорожных садах, а еще часть осела в легких жителей.

– Интересно, когда у них хватит ума асфальтировать дорогу, – прокомментировал он.

Тут из лавки выскочил мужчина с рулоном клеенки, и они снова отправились в путь.

– Маргарет не смогла приехать, потому что заболел Тибби, так что я здесь как ее представитель и хочу подробно обо всем поговорить.

– Извините, наверно, я могу показаться вам ослом, – сказал молодой человек, снова подруливая к одной из лавок, – но все-таки не вполне понимаю, о чем речь.

– О Хелен, мистер Уилкокс… о моей племяннице и вас.

Он поднял очки и уставился на миссис Мант в совершеннейшем недоумении. Ужас объял все ее существо, ибо у нее зародилось подозрение, что они действительно не понимают друг друга и она начала свою миссию с какой-то страшной оплошности.

– Обо мне и мисс Шлегель? – переспросил он, поджав губы.

– Надеюсь, тут нет недоразумения, – дрожащим голосом промолвила миссис Мант. – В ее письме говорилось именно так.

– Как?

– Что вы с ней… – Она смолкла, потупив взгляд.

– Кажется, я понял, что вы имеете в виду, – неуверенно произнес он. – Какая необычайная ошибка!

– Так, значит, вы ни в коей мере… – пробормотала она, заливаясь краской и желая провалиться сквозь землю.

– Едва ли, поскольку я уже помолвлен с другой дамой.

На минуту воцарилось молчание, и потом он ахнул и разразился криками:

– Ах ты боже мой! Только не говорите мне, что это очередная глупость Пола!

– Но ведь Пол – это вы.

– Нет, я не Пол.

– Так почему же вы так сказали на станции?

– Ничего подобного я не говорил.

– Прошу прощения, но вы сказали.

– Прошу прощения, не говорил. Мое имя Чарльз.

«Младший» может означать и сына в отношении отца, и второго брата в отношении к первому. Тут есть о чем порассуждать, и позже все имели возможность высказаться по этому вопросу. Но теперь их занимало другое дело.

– Не хотите ли вы сказать, что Пол…

Миссис Мант не понравился его голос. Чарльз говорил таким тоном, каким обращался к носильщику, и она, уверенная в том, что на станции он ввел ее в заблуждение, тоже начала сердиться.

– Не хотите ли вы сказать, что Пол и ваша племянница…

Миссис Мант – такова уж человеческая натура – решила, что будет бороться за влюбленных. Она не даст запугать себя суровому молодому человеку.

– Да, они питают друг к другу довольно сильные чувства, – сказала она. – Осмелюсь добавить, что позже они и сами скажут вам об этом. Мы узнали лишь сегодня утром.

Чарльз сжал кулаки и воскликнул:

– Кретин, кретин, безмозглый мальчишка!

Миссис Мант попыталась освободиться от пледов.

– Если, мистер Уилкокс, это вызвало у вас такие чувства, я предпочла бы сойти.

– Прошу вас, не делайте этого. Я сейчас же отвезу вас домой. Позвольте сказать вам, что это невозможно, их надо остановить.

Миссис Мант не часто теряла самообладание, а если уж теряла, то лишь ради того, чтобы встать на защиту тех, кого любила. Вот и сейчас она вскипела.

– Я вполне согласна, сэр, совершенно невозможно, и я этому помешаю. Моя племянница – исключительная девушка, и я не намерена спокойно сидеть и ждать, пока она губит жизнь с тем, кто не способен ее оценить.

Чарльз заскрежетал зубами.

– Учитывая, что она познакомилась с вашим братом в среду, а с вашими родителями в случайной гостинице…

– Вы не могли бы говорить потише? Нас услышит лавочник.

Esprit de classe[5] – если позволительно изобрести такую фразу – было сильно в миссис Мант. Она сидела, дрожа, пока представитель низших сословий укладывал рядом с рулоном клеенки металлическую воронку, кастрюлю и садовый шланг.

– Прямо сзади?

– Да, сэр.

И низшие сословия пропали в облаке пыли.

– Я предупреждаю вас, у Пола нет ни гроша. Это бесполезно.

– Нас не надо предупреждать, мистер Уилкокс, я вас уверяю. Совсем наоборот. Моя племянница повела себя очень глупо, я хорошенько ее отчитаю и заберу с собой в Лондон.

– Ему надо пробивать себе дорогу в Нигерии. Пока не может быть и речи о женитьбе, а когда он решит жениться, то это должна быть женщина, которая сможет вынести африканский климат и тому подобное… Почему он ничего нам не сказал? Разумеется, потому, что ему стыдно. Он знает, что свалял дурака. Так и есть, большого дурака. Тогда как мисс Шлегель постаралась побыстрее разнести новость.

Миссис Мант пришла в ярость.

– Будь я мужчиной, мистер Уилкокс, за эти слова надрала бы вам уши. Вы и в подметки не годитесь моей племяннице, не то чтобы сидеть с ней в одной комнате, а вы… вы посмели… Я отказываюсь спорить с таким человеком.

– Мне известно только то, что она рассказала обо всем, а он нет, а мой отец в отъезде, и я…

– А мне известно, что…

– Прошу прощения, позвольте мне закончить.

– Не позволю.

Чарльз сжал зубы и резко повернул машину.

Миссис Мант вскрикнула от неожиданности.

Так они играли в игру «знакомство родственников», которая имеет место всякий раз, когда любовь объединяет двух представителей нашей нации. Но этот кон они играли с необычайной энергией, приводя многословные аргументы в защиту того, что Шлегели лучше Уилкоксов, а Уилкоксы лучше Шлегелей. Оба отбросили приличия в сторону. Мужчина был молод, женщина очень взволнованна; в обоих дремала склочность. Их ссора была не более удивительна, чем большинство ссор – неизбежных в свое время, невероятных потом, – но более бесплодна. Уже через несколько минут им все стало ясно. Машина затормозила у Говардс-Энд, и Хелен, очень бледная, выбежала из дому навстречу тетушке.

– Тетя Джули, я только что получила телеграмму от Маргарет. Я… я хотела помешать тебе приехать. Все… все кончено.

Развязка оказалась слишком сильной для миссис Мант. Она разразилась слезами.

– Милая тетя Джули, не надо. Пусть они не знают, какой я была глупой. Все это чепуха. Пожалуйста, успокойся, ради меня.

– Пол! – крикнул Чарльз Уилкокс, стягивая перчатки.

– Пусть они не знают. Пусть они никогда не узнают.

– Ах, деточка моя…

– Пол! Пол!

Из дома вышел очень молодой человек.

– Пол, есть в этом хоть слово правды?

– Я… я…

– Да или нет, прямой вопрос требует прямого ответа. Мисс Шлегель…

– Милый Чарльз, – послышался голос из сада, – Чарльз, милый Чарльз, не задавай прямых вопросов. Их не существует.

Все смолкли. Это была миссис Уилкокс.

Она приблизилась – именно такая, какой Хелен описала ее в письме: подол платья бесшумно тащился за ней по траве и в ее руках действительно была охапка травы. Нечто, казалось, роднит ее не с молодежью и автомобилем, но с домом и деревом, бросавшим на него свою тень. По ней было видно, что она поклоняется прошлому и что на нее снизошла интуитивная мудрость, которую только прошлое и дарует, – та мудрость, которую мы неуклюже зовем аристократизмом. Возможно, миссис Уилкокс была не слишком высокого рождения, но предки, безусловно, имели для нее значение и приходили ей на помощь. Когда она увидела Чарльза в ярости, Пола в испуге, а миссис Мант в слезах, на помощь ей пришел голос предков: «Разведи этих людей по разным местам, потому что они доставляют друг другу боль. Остальное потом». Поэтому миссис Уилкокс не стала задавать вопросов и тем более делать вид, будто ничего не случилось, как поступила бы опытная светская львица. Она сказала:

– Мисс Шлегель, проводите, пожалуйста, вашу тетушку в свою или мою комнату, по вашему усмотрению. Пол, найди Иви и скажи, что обед будет в шесть, но я не уверена, все ли мы будем обедать.

И когда ей повиновались, она повернулась к старшему сыну, который все еще стоял у рокочущей выхлопами машины, нежно улыбнулась ему и, не говоря ни слова, отвернулась от него к своим цветам.

– Мама, – сказал он, – ты знаешь, что Пол опять свалял дурака?

– Все хорошо, милый. Они разорвали помолвку.

– Помолвку!

– Они больше не влюблены, если так тебе больше нравится, – пояснила миссис Уилкокс, наклоняя голову, чтобы понюхать розу.

Глава 4

Хелен и тетя Джули вернулись на Уикем-Плейс в полуобморочном состоянии, и в течение какого-то времени у Маргарет на руках было три инвалида. Вскоре миссис Мант пришла в себя. Она в высшей степени обладала замечательной способностью перекраивать прошлое, и миновала пара-тройка дней, как она успела позабыть, какую роль сыграла ее дерзость в недавней катастрофе. Еще в разгар кризиса она вскричала: «Слава богу, бедной Маргарет не пришлось этого пережить!», что по пути в Лондон превратилось в: «Кому-то нужно было через это пройти», что, в свою очередь, развилось и застыло в виде: «Единственный раз, когда я действительно помогла дочкам покойной Эмили, это с Уилкоксами». Но Хелен оказалась более серьезной пациенткой. Новые идеи поражали ее, словно ударом грома, и продолжали оглушать своими отголосками.

Дело в том, что она влюбилась не в человека, а в семью.

Еще до приезда Пола она, так сказать, уже была настроена в его тональности. Энергия Уилкоксов околдовала ее, создавая новые образы красоты в ее отзывчивом воображении. Ей доставляло наивысшее удовольствие быть целый день с ними на открытом воздухе, спать под их крышей и привело к тому забытью, которое может стать прелюдией любви. Ей нравилось сдаваться перед мистером Уилкоксом, или Иви, или Чарльзом, ей нравилось, когда ей говорили, что ее взгляды на жизнь отдают книжностью и теоретизированием, что равенство – чепуха, голосование для женщин – чепуха, социализм – чепуха, искусство и литература, кроме тех, что закаляют характер, чепуха. Один за другим они свергали идолов семьи Шлегель, и ей нравилось притворяться, будто она их защищает. Когда мистер Уилкокс сказал, что от одного порядочного бизнесмена миру больше пользы, чем от дюжины ваших реформаторов, она, не моргнув глазом, проглотила этот занимательный тезис и с удовольствием откинулась на мягкую спинку в его автомобиле. Когда Чарльз сказал: «К чему быть вежливыми со слугами? Они этого не понимают», она не возразила в типичном шлегельском стиле: «Пускай не понимают они, зато понимаю я». Напротив, она дала зарок отныне быть менее вежливой со слугами. «Я вся закутана в ханжество, – подумала она, – хорошо, что с меня его сорвали». Итак, все, что она думала и делала, что она вдыхала, исподволь готовило ее для Пола. Пол был неизбежен. Чарльз был помолвлен с другой девушкой, мистер Уилкокс слишком стар, Иви слишком юна, миссис Уилкокс слишком необычна. Хелен начала рисовать вокруг отсутствующего брата романтический ореол, озаренный великолепием тех счастливых дней, ей стало казаться, что в нем она ближе всего подойдет к здоровому идеалу. Иви сказала, что они примерно одного возраста. Пол обычно считался красивее своего брата. Разумеется, он был лучшим стрелком, хотя и не таким уж хорошим игроком в гольф. И когда Пол появился, румяный, торжествующий после успешной сдачи экзамена и готовый флиртовать с любой хорошенькой девушкой, Хелен встретила его на полпути или больше, чем на полпути, и потянулась к нему в тот воскресный вечер.

Он сказал, что скоро уедет в Нигерию, и должен был говорить об этом и дальше, чтобы их гостья пришла в себя. Но ему польстили глубокие вздохи, волновавшие ее грудь. Страсть могла проснуться в нем, и она проснулась. Какой-то глубокий внутренний голос шептал ему: «Эта девушка позволит тебе поцеловать ее; может быть, у тебя не будет другого шанса».

Вот «как это случилось» или скорее, как Хелен описала это своей сестре, даже еще более безжалостными словами. Но поэзию поцелуя, его чудо, волшебство, напитавшее жизнь на несколько часов, – кто может это описать? Англичанин легко посмеется над таким случайным столкновением двух человеческих существ. Ограниченным островным циникам и моралистам оно предоставляет равную возможность. Как легко рассуждать о «преходящем чувстве», забывая, каким ярким оно было, прежде чем прошло. В целом эта склонность забыть и посмеяться не так уж плоха. Мы понимаем, что чувства недостаточны, что мужчины и женщины способны на длительные отношения, а не просто поддаются пробежавшей между ними искре. Однако мы слишком высоко ценим эту склонность. Мы не признаем, что тривиальная жизненная коллизия может распахнуть небесные врата. Как бы то ни было, жизнь не подарит Хелен ничего более яркого, чем объятия этого юноши, который не оказал на ее судьбу никакого воздействия. Он вывел ее из дома, где им могли помешать свет и внезапность, и знакомой тропинкой привел под сень раскидистого ильма. Во тьме он прошептал: «Я люблю тебя», когда она желала любви. Со временем его невыразительная личность померкла в ее памяти, а сцена, которую он пробудил, осталась такой же живой. Во все изменчивые годы, прошедшие с тех пор, она не пережила ничего подобного.

– Я понимаю, – сказала Маргарет, – по крайней мере, я понимаю настолько, насколько я вообще способна понять. Теперь расскажи мне, что случилось в понедельник утром.

– В один миг все кончилось.

– Но как, Хелен?

– Я одевалась все еще с ощущением счастья, но, когда спустилась, стала нервничать и, войдя в столовую, поняла, что меня не ждет ничего хорошего. Там была Иви… не могу объяснить… Она держала чайник с кипятком, а мистер Уилкокс читал «Таймс».

– И Пол был там?

– Да, они разговаривали с Чарльзом про доли и акции, и у него был испуганный вид.

Сестры многое могли сказать друг другу лишь небольшими намеками. Маргарет поняла кошмар этой сцены, и следующая фраза Хелен не удивила ее.

– Отчего-то, если у такого человека испуганный вид, это так страшно. Если боятся женщины, в этом ничего особенного, или мужчины другого типа… Например, папа. Но он! Когда я увидела, что все кругом ничего не подозревают, а Пол весь позеленел от страха, вдруг я ляпну что-нибудь не то, мне на минуту показалось, что семья Уилкокс – фальшивка, стена с газетами, машинами, гольф-клубами, и, если эта стена рухнет, за ней не будет ничего, кроме пустоты и страха.

– Я так не думаю. Уилкоксы показались мне вполне искренними, особенно мать.

– Нет, конечно, я тоже так не думаю. Но у Пола такие широкие плечи; и все было так странно, от чего становилось еще хуже, и я знала, что ничего не выйдет, никогда. После завтрака, когда все остальные пошли играть в крокет, я сказала ему: «Наверно, мы потеряли голову», и ему сразу стало заметно легче, хотя и ужасно стыдно. Он повел речь о том, что у него нет денег на семейную жизнь, но ему было неприятно, и я перебила его. Тогда он сказал: «Я должен попросить у вас прощения, мисс Шлегель, просто ума не приложу, что вчера нашло на меня». А я сказала: «Я тоже, забудем об этом». И потом мы разошлись – во всяком случае, пока я не вспомнила, что сразу же написала тебе прошлой ночью, и он опять испугался. Я попросила его отправить для меня телеграмму, потому что он знал, что ты приедешь, и вообще… И он хотел взять машину, но Чарльз и мистер Уилкокс собирались ехать на станцию; и Чарльз предложил послать телеграмму. Тогда мне пришлось сказать, что это ерунда, потому что, по словам Пола, Чарльз может ее прочитать, и, хотя я переписывала текст несколько раз, он твердил, что она все равно звучит подозрительно. В конце концов он сам забрал ее, сделав вид, что должен сходить за патронами, так и вышло, что телеграмма попала на почту, когда уже было слишком поздно. Это был какой-то кошмар. Я становилась Полу все противнее, а Иви все уши прожужжала мне о крикете, так что я чуть на нее не накричала. Не понимаю, как я раньше могла ее выносить. Наконец Чарльз с мистером Уилкоксом поехали на станцию, а потом пришла твоя телеграмма о том, что тетя Джули приезжает этим же поездом, и Пол – ох, как это все ужасно! – сказал, что я все испортила. Но миссис Уилкокс знала.

– Что знала?

– Все, хотя мы не сказали ей ни слова. Мне кажется, она все время знала.

– Наверно, она услышала, как вы говорили.

– Наверно, но мне показалось, что это чудо. Когда приехали Чарльз и тетя Джули, они спорили, миссис Уилкокс вышла из сада, и все как-то сделалось не таким ужасным. Фу, как это было отвратительно. Подумать только… – Она вздохнула.

– Подумать только, вы встретились на какой-то миг, а вышло столько разных телеграмм и злости, – добавила Маргарет.

Хелен кивнула.

– Я часто думала об этом, Хелен. Это одна из самых интересных вещей в мире. Дело в том, что снаружи есть большая жизнь, с которой мы с тобой никогда не соприкасались, – жизнь с телеграммами и ссорами. Человеческие отношения, которые имеют для нас наивысшее значение, там не играют большой роли. Там под любовью подразумевается устройство свадьбы, смерть означает налог с наследства. До этих пор мне все ясно. Но в этом и моя проблема. Эта внешняя жизнь, хотя и неприятная, зачастую кажется настоящей. Для нее необходима выдержка, она закаляет характер. Не приводят ли в конце концов человеческие отношения к сентиментальности?

– Ах, Мэг, я тоже чувствовала это, только не так ясно. Уилкоксы казались такими опытными, как будто все в их руках.

– А сейчас ты тоже это чувствуешь?

– Я помню Пола за завтраком, – тихо проговорила Хелен. – Я этого никогда не забуду. Ему не за что было ухватиться. Я знаю, что отношения между людьми – это настоящая жизнь, вовеки веков.

– Аминь!

Так эпизод с Уилкоксами отошел во мрак, оставив позади себя смешанные воспоминания о сладости и ужасе. Сестры по-прежнему вели жизнь, которая была дорога Хелен. Они беседовали друг с другом и с прочими людьми, они приглашали в узкий высокий дом на Уикем-Плейс тех, кто им нравился и с кем они могли подружиться. Они даже посещали публичные митинги. Они питали глубокий, однако своеобразный, интерес к политике, не такой, какого ждут от нас политики; сестры Шлегель хотели бы, чтобы в жизни общества отражалось то хорошее, что есть во внутренней жизни человека. Им были понятны призывы к умеренности, терпимости и равенству полов, в то время как наша прогрессивная политика в Тибете не вызывала у них того пристального внимания, которого заслуживает, и временами они отвергали всю Британскую империю с озадаченным, хотя и почтительным вздохом. Не с такими героями история ставит свои спектакли: мир был бы серым и бескровным местом, если бы целиком состоял из таких мисс Шлегель. Но в мире, каков он есть, они, может быть, сияют словно звезды.

Несколько слов об их происхождении. Это не были ни «англичанки до мозга костей», как добродетельно утверждала их тетя, ни, с другой стороны, «немки того ужасного сорта». Их отец принадлежал к тому типу людей, который чаще встречался в Германии пятьдесят лет назад, чем сейчас. Он был не агрессивным тевтонцем, кои столь дороги английским журналистам, и не домашним немцем, кои столь дороги английским остроумцам. Его можно было бы классифицировать как соотечественника Гегеля и Канта, идеалиста, склонного к мечтательности, чей империализм был от воздуха. Нельзя сказать, что он вел пассивную жизнь. Он яростно сражался против Дании, Австрии, Франции. Но, сражаясь, не представлял себе, к чему приведет победа. Правда впервые забрезжила для него после Седана, когда он увидел, как поседели крашеные усы Наполеона, и вновь, когда он вошел в Париж и увидел разбитые окна Тюильри. Наступил мир – безграничный, превративший страну в Империю, но он знал, из мира исчезло некое качество, которое не возместит никакая Эльзас-Лотарингия. Германия как индустриальная держава, Германия как морская держава, германские колонии здесь, германская наступательная политика там, и германские законные стремления еще где-нибудь могут быть привлекательны для тех, кто готов им преданно служить; со своей стороны, он предпочел воздержаться от плодов победы и прижился в Англии. Некоторые самые ревностные члены его семьи так никогда и не простили его и понимали, что его дети, хоть и не англичане того ужасного сорта, никогда не будут немцами до мозга костей. Он получил работу в одном из наших провинциальных университетов и там женился на бедной Эмили, и, поскольку у нее были средства, они переехали в Лондон и познакомились с множеством хороших людей. Но его взгляд всегда был обращен за море, он надеялся, что со временем облака материализма, затянувшие отечество, разойдутся и снова покажется свет разума и умеренности. «Вы хотите сказать, дядя Эрнст, что мы, немцы, глупы?» – восклицал его надменный и великолепный племянник. Дядя Эрнст отвечал: «Так мне кажется. Вы пользуетесь умом, но больше вам нет до него дела. Вот что я называю глупостью». Надменный племянник не понял, и он продолжил: «Вам есть дело только до того, что можно использовать, и вы расставляете эти вещи в определенном порядке: сначала деньги, чрезвычайно полезные, потом разум, довольно полезный, наконец, воображение, совершенно бесполезное. Нет… – здесь собеседник стал протестовать, – в вашем пангерманизме не больше воображения, чем в здешнем империализме. Типичный порок вульгарного ума – приходить в восхищение от размера, думать, что тысяча квадратных миль в тысячу раз лучше одной квадратной мили, а миллион квадратных миль – это практически рай. Нет, воображение тут ни при чем. Все это убивает воображение. Когда здешние поэты принимаются воспевать величину, они гибнут как поэты, что совершенно естественно. Ваши поэты, философы, музыканты, которым внимала Европа в течение двух столетий, тоже гибнут. Они ушли. Ушли с крохотными княжескими дворами, которые взрастили их, ушли с Эстергази и Веймаром. Что? О чем ты? О ваших университетах? Ах, ну да, у вас есть ученые, собравшие больше фактов, чем ученые-англичане. Они собирают факты, факты, целые горы фактов. Но какой из них способен зажечь внутренний свет?»

Всему этому внимала Маргарет, сидя на коленях у надменного племянника.

Таким образом девочки получали уникальное образование. Сегодня на Уикем-Плейс приезжал надменный племянник, привозя с собой даже еще более надменную жену, и оба они были убеждены, что Германии самим Богом предназначено править миром. Назавтра приезжала тетя Джули, уверенная, что тот же верховный правитель назначил на тот же пост Великобританию. Какая из этих громогласных сторон была права? Однажды они сошлись вместе, и Маргарет, сжимая руки, упрашивала их поспорить на эту тему в ее присутствии. При этом они покраснели и заговорили о погоде. «Папа, – крикнула она, будучи гадким ребенком, – почему они не хотят обсудить такой простой вопрос?» Отец, мрачно посмотрев на спорщиков, ответил, что не знает. Наклонив голову набок, Маргарет заметила: «Одно из двух для меня совершенно ясно: либо Бог сам не знает, чего хочет от Англии и Германии, либо они сами не знают, чего хочет Бог». Противная девчонка, но в тринадцать лет она осознала дилемму, с которой люди живут всю жизнь, не замечая ее. Ее разум бросало вверх и вниз, и он стал гибким и сильным. Она пришла к выводу, что человек, каков бы он ни был, стоит ближе к божественному, чем любая организация, и никогда не отступала от этого убеждения.

Хелен шла по тому же пути, хотя и более легкомысленной походкой. Характером она походила на сестру, но отличалась очаровательной внешностью и склонностью весело проводить время. Вокруг нее охотнее собирались люди, особенно новые знакомые, и Хелен от души упивалась этим скромным обожанием. Когда умер их отец и они стали жить самостоятельно, Хелен частенько становилась центром внимания, тогда как Маргарет – обе были ужасные болтушки – не производила особого впечатления. Но сестер это не волновало. Хелен не просила прощения, Маргарет не обижалась. Однако внешность оказывает влияние на характер. В детстве сестры были очень похожи, но ко времени знакомства с Уилкоксами разница между ними стала отчетливее; младшая была скорее склонна увлекать людей и, увлекая, увлекалась сама; старшая шла напрямик и случайные неудачи воспринимала как часть игры.

Едва ли нужно как-то предварять появление Тибби. В настоящее время это был юноша шестнадцати лет, неглупый, но с болезненным желудком и капризным характером.

Глава 5

Общепризнано, что Пятая симфония Бетховена – это наиболее величественный шум, когда-либо достигавший человеческих ушей. Самые разные представители рода человеческого находят в нем удовольствие. На кого бы вы ни походили: на миссис Мант, которая тихонько постукивает в такт музыке, конечно, так, чтобы не потревожить окружающих; или на Хелен, которая в струении мелодии видит подвиги героев и кораблекрушения; или на Маргарет, которая только слышит музыку; или на Тибби, который питает неподдельный интерес к полифонии и держит раскрытую партитуру на коленях; или на их кузину фрейлейн Мозебах, которая ни на минуту не забывает, что Бетховен echt Deutch[6]; или на кавалера фрейлейн Мозебах, который не видит ничего, кроме фрейлейн Мозебах, – в любом случае все, к чему стремится ваша душа, обретает новые сочные краски, и вы обязаны признать, что за такой прекрасный шум просят очень мало – всего два шиллинга. Он стоит дешево, даже если слушать его в Квинз-Холл, самом дорогом концертном зале Лондона, хоть и не таком мрачном, как манчестерский Фри-Трейд-Холл, и даже если вы сидите на крайних рядах слева, так что духовые инструменты обрушиваются на вас, прежде чем остальной оркестр успеет их догнать, это все-таки совсем недорого.

– С кем это говорит Маргарет? – спросила миссис Мант по окончании первой части.

Она снова приехала в Лондон пожить у племянниц на Уикем-Плейс.

Хелен бросила взгляд вдоль длинного ряда их компании, с которой они пришли на Бетховена, и сказала, что не знает.

– Это, случайно, не какой-нибудь молодой человек, к которому она испытывает интерес?

– Наверно, да, – ответила Хелен.

Хелен целиком погрузилась в музыку и не могла осознать различие между молодыми людьми, к которым испытываешь интерес, и теми, которых знаешь.

– Как это удивительно, что вы, девочки, всегда… Ах, боже, пора прекращать разговор!

Ибо послышалось «анданте» – очень красивое, но несущее на себе печать сходства со всеми прекрасными анданте, которые написал Бетховен. По мнению Хелен, оно скорее отделяло героев и кораблекрушения первой части от героев и гоблинов третьей. Она прослушала мотив до конца один раз, потом отвлеклась и стала оглядывать публику, орган, убранство зала. Особую неприязнь у нее вызвали купидоны, разлетевшиеся по потолку Квинз-Холл, вяло тянущиеся друг к другу и одетые в желтоватые рейтузы, на которые падали лучи октябрьского солнца. «Как было бы ужасно выйти замуж за человека, похожего на этих херувимчиков!» – подумала Хелен. Тут Бетховен разнообразил мотив, поэтому Хелен снова немного послушала и потом улыбнулась кузине Фриде. Но Фрида, поглощенная классической музыкой, не могла ответить. У герра Лизеке тоже был такой вид, будто даже клещами не оттащишь его от Бетховена: лоб наморщен, рот полураскрыт, пенсне едва не падает с носа, пухлые белые руки на коленях. А рядом тетя Джули, англичанка до мозга костей, обуреваемая желанием постукивать в такт. Какой занимательный ряд людей! Какие разные настроения! В этот момент Бетховен, покончив со сладостным гудением и подвыванием, крикнул «О-го-го!», и анданте подошло к концу. Последовали аплодисменты и возгласы «wunderschon» и «prachtvolley»[7] со стороны немецкой аудитории. Маргарет завела беседу со своим новым молодым человеком; Хелен сказала тете: «Сейчас будет замечательная часть: сначала гоблины, а потом трио танцующих слонов»; а Тибби умолял общество обратить внимание на барабанную интерлюдию.

– Какую, милый?

– Барабанную, тетя Джули.

– Нет, лучше обратите внимание на ту часть, когда уже кажется, что гоблины исчезли, и вдруг они появляются вновь, – прошептала Хелен, когда раздалась музыка и гоблин тихо пошел по вселенной от края до края.

За первым гоблином последовали другие. В них не было агрессии, потому-то они и казались Хелен столь ужасными. Они просто замечали на своем пути, что в мире нет таких вещей, как величие и героизм. После интерлюдии с танцующими слонами гоблины возвратились и снова сделали свое наблюдение. Хелен не могла их опровергнуть, ибо вдруг ощутила их правоту и увидела, как рушатся надежные стены молодости. Страх и пустота! Страх и пустота! Гоблины правы.

Брат поднял указательный палец: барабанная интерлюдия.

Ибо, как будто гоблины зашли слишком далеко, автор захватил их и заставил подчиниться своей власти. Бетховен явился сам. Он слегка подтолкнул их, и гоблины стали ходить в мажорном ключе вместо минорного, а потом он подул со всех щек и разметал их! Буря великолепия, боги и полубоги с широкими мечами, краски и благоухание, рассеянные на поле битвы, великолепие победы, великолепие смерти! О, все это вспыхнуло перед глазами Хелен, она даже протянула руки в перчатках, как будто пытаясь пощупать. Любая участь – участь титана, любое состязание желанно, победителю и побежденным будут одинаково рукоплескать ангелы самых дальних звезд.

А гоблины – были они на самом деле или нет? Быть может, они всего лишь призраки трусости и безверия, и один здоровый человеческий порыв прогнал их? Такие люди, как Уилкоксы или президент Рузвельт, сказали бы «да». Но Бетховен-то знает лучше. Гоблины не выдумка. Они могли вернуться, и они вернулись. Как будто величие жизни перекипело в пар и пену. В его распаде человеку слышалась ужасная, зловещая нота, и гоблин все злобнее тихой поступью шагал по вселенной от одного края до другого. Страх и пустота! Страх и пустота! Пылающие бастионы мира вот-вот падут.

В конце концов Бетховен решил все устроить. Он возвел бастионы. Он вновь подул и разметал гоблинов. Он вернул великолепие, героизм, юность, величие жизни и смерти и среди безбрежного грохота сверхчеловеческой радости привел Пятую симфонию к заключению. Но гоблины не исчезли и могли вернуться. Бетховен высказался так храбро, поэтому ему и можно доверять, когда он говорит другие вещи.

Пока слушатели аплодировали, Хелен выбралась наружу. Ей хотелось остаться в одиночестве. Музыка рассказала ей все, что случилось или могло случиться с ней на жизненном пути. Хелен прочла ее, как закон природы, который никогда не потеряет силы. Ноты многое значили для нее и не могли означать другого, и жизнь не могла означать другого. Она вышла из концертного зала, медленно спустилась по наружной лестнице, вдыхая осенний воздух, и побрела домой.

– Маргарет, – сказала миссис Мант, – с Хелен ничего не случилось?

– Нет.

– Она всегда уходит в середине программы, – сказал Тибби.

– Видимо, музыка глубоко ее тронула, – сказала фрейлейн Мозебах.

– Прошу прощения, – произнес молодой человек Маргарет, который уже в течение какого-то времени порывался что-то сказать, – но эта дама забрала мой зонтик, конечно, по рассеянности.

– Ах, боже мой, простите! Тибби, догони же Хелен.

– Если я уйду, то пропущу «Четыре строгих напева».

– Тибби, милый, ты должен ее догнать.

– Это совершенно ни к чему, – сказал молодой человек, по правде говоря, несколько беспокоясь за свой зонт.

– Нет, нет, так не годится. Тибби! Тибби!

Тибби поднялся и нарочно зацепился за спинку кресла. К тому времени, когда он таки поднял откидное сиденье, и отыскал шляпу, и спрятал свою симфоническую партитуру в надежное место, было «уже слишком поздно», чтобы догонять Хелен. Начались «Четыре строгих напева», а во время исполнения нужно было сидеть не шевелясь.

– У меня такая невнимательная сестра, – прошептала Маргарет.

– Вовсе нет, – ответил молодой человек, но холодным и безжизненным голосом.

– Если вы дадите мне свой адрес…

– Ах, не стоит, не стоит, – и он обернул колени своим пальто.

После чего в ушах Маргарет зазвенели «Четыре строгих напева». Брамс, как бы он ни ворчал и ни хныкал, даже не догадывался, как чувствует себя человек, подозреваемый в краже зонтика. Ведь этот глупый юнец считает, что они с Хелен и Тибби попытались втереться к нему в доверие, и, если бы он дал им свой адрес, какой-нибудь полуночью они влезли бы в его квартиру, чтобы украсть вдобавок и трость. Любая другая леди просто посмеялась бы над таким подозрением, но Маргарет было и вправду не по себе, потому что на нее повеяло нищетой и убожеством. Доверие к людям – роскошь, которую могут позволить себе только богатые, беднякам она не по карману. Как только Брамс перестал ворчать, Маргарет вручила молодому человеку визитную карточку и сказала:

– Мы живем по этому адресу. Если хотите, можете зайти за зонтиком после концерта, но мне не хотелось бы вас беспокоить, поскольку все это случилось по нашей вине.

Его лицо слегка посветлело, когда он увидел, что Уикем-Плейс находится в Вест-Энде[8]. Грустно было видеть, как он мается между подозрительностью и опасением оказаться невежливым в том случае, если эти хорошо одетые люди все же не мошенники. Маргарет сочла его замечание добрым знаком, когда он произнес:

– Сегодня здесь прекрасная программа, не правда ли? – поскольку именно эту фразу он готовил с самого начала, прежде чем в дело вмешался зонтик.

– Бетховен великолепен, – сказала Маргарет, которая не относилась к кокеткам, – но Брамс мне не нравится, да и Мендельсон, который шел первым номером, а, кстати сказать, Элгара, который сейчас будет, я вовсе не люблю.

– Что-что? – отозвался герр Лизеке, услышав ее. – По-вашему, «Блеск и нищета» не прекрасны?

– Ах, Маргарет, какая ты нудная! – воскликнула тетушка. – Я еле-еле уговорила герра Лизеке дождаться «Блеска и нищеты», а ты губишь все мои труды. Мне так хотелось, чтобы он услышал, на что мы способны в музыке. Ах, Маргарет, не говори так дурно о наших английских композиторах.

– Что касается меня, то я слышала это сочинение в Штеттине, – сказала фрейлейн Мозебах. – Два раза. Оно слегка мелодраматично.

– Фрида, ты презираешь английскую музыку. Согласись. И английское искусство. И английскую литературу, кроме Шекспира, а он немец. Очень хорошо, Фрида, можешь идти.

Влюбленные засмеялись и посмотрели друг на друга. Поддавшись взаимному порыву, они встали и сбежали с «Блеска и нищеты».

– Нам, правда же, нужно еще зайти с визитом на Финзбери-Серкус, – сказал герр Лизеке, пробираясь мимо Маргарет, и вышел в проход между рядами при первых аккордах.

– Маргарет, – громко прошептала тетя Джули. – Маргарет, Маргарет! Фрейлейн Мозебах забыла на сиденье свою прелестную сумочку.

Действительно, на кресле лежал Фридин ридикюль с адресной книжкой, карманным словарем, картой Лондона и деньгами.

– Ах, какая неприятность, что у нас за семья! Фрида!

– Тсс! – сказали все, кто находил музыку прекрасной.

– Но там же адрес на Финзбери-Серкус, куда они собрались зайти…

– Может быть, я… – сказал подозрительный молодой человек и сильно покраснел.

– О, я была бы вам так благодарна.

Он взял сумочку – внутри позвякивали деньги – и скользнул с ней по проходу. Он как раз успел догнать их у турникета и получил в награду прелестную улыбку от немки и изящный поклон от ее кавалера. Молодой человек вернулся на свое место в расчете с окружающим миром. Ему оказали самое пустячное доверие, но оно изгладило его подозрительность, и он решил, что, скорее всего, с зонтом его не «объегорили». В прошлом юноше сильно досталось, может быть, слишком сильно, и теперь он всеми силами старался защитить себя от неизвестного. Но в этот вечер – из-за музыки? – он понял, что человеку можно иногда расслабиться, иначе зачем тогда вообще жить? Уикем-Плейс, Вест-Энд, хотя и незнакомое место, но не опаснее других, и он попробует рискнуть.

Итак, когда концерт подошел к концу и Маргарет сказала: «Мы живем довольно близко, я сейчас же иду домой. Вы не хотели бы пройти со мной, чтобы мы отыскали ваш зонтик?» – он миролюбиво ответил: «Благодарю вас» – и последовал за ней. Маргарет предпочла бы, чтобы он не с такой готовностью бросался помочь даме сойти с лестницы или поднести программку. Они стояли достаточно близко по общественному положению, чтобы его манеры раздражали ее. Но в целом она нашла его довольно интересным – в то время сестер Шлегель интересовали все, – и, ведя культурную беседу, она мысленно собиралась пригласить его на чай.

– После музыки отчего-то сильно устаешь, – начала она.

– Вы не находите, что атмосфера Квинз-Холл несколько угнетает?

– Да, ужасно.

– Но атмосфера Ковент-Гарден, конечно, угнетает еще больше.

– Вы там часто бываете?

– Когда позволяет работа, я хожу на галерку Королевского оперного театра.

Хелен бы воскликнула: «И я тоже, я обожаю галерку» – и так сразу бы подружилась с молодым человеком. У Хелен легко выходили подобные вещи. Но Маргарет испытывала почти патологический страх перед тем, чтобы «вызывать кого-то на разговор» или «налаживать отношения». Она бывала на галерке Ковент-Гарден, но не «посещала» ее, предпочитая более дорогие места, тем более что театр ей совсем не нравился. Поэтому она ничего не ответила.

– В этом году я был там трижды – на «Фаусте», «Тоске» и… как там… «Тангайзер» или «Тангойзер»? Не поручусь за название.

Маргарет не нравились ни «Тоска», ни «Фауст». Словом, по той или иной причине они продолжали путь в молчании под аккомпанемент голоса миссис Мант, у которой были некоторые затруднения с племянником.

– Я в некотором роде припоминаю пассаж, но когда все инструменты так прекрасны, трудно выделить из них один. Я уверена, что вы с Хелен водите меня на самые чудесные концерты. Ни одной скучной мелодии за всю программу. Мне только жаль, что наши немецкие друзья не остались до конца.

– Но ты же помнишь размеренный бой барабана на низкой до, тетя Джули? – раздался голос Тибби. – Его нельзя забыть. Его ни с чем не спутаешь.

– Это в особенно громкой части? – отважилась спросить миссис Мант. – Конечно, я не претендую на музыкальность, – прибавила она, так как попытка не удалась. – Мне просто нравится музыка, а это нечто другое. Но все же я скажу за себя – я знаю, когда мне что-то нравится и когда не нравится. Некоторые люди так же относятся к картинам. Они могут пойти в картинную галерею – как, например, мисс Кондер – и прямо сказать, что чувствуют. Я никогда так не могла. Но музыка, на мой взгляд, очень отличается от живописи. Что касается музыки, я в полной безопасности, уверяю тебя, Тибби, я очень разборчива. Хелен всегда восхищалась одним сочинением, что-то такое про фавна по-французски, но, по-моему, это в высшей степени поверхностное бренчание. Я так и сказала и от своего мнения не отступлю.

– Вы согласны? – спросила Маргарет. – Вы считаете, что музыка отличается от живописи?

– Я… я полагаю, что да, – сказал он.

– Я тоже. А моя сестра заявляет, что это одно и то же. Мы часто об этом спорим. Она называет меня глупой, а я ее сентиментальной. – И, заводясь, она воскликнула: – Ну неужели это не кажется вам абсурдом? Какой смысл в разных искусствах, если они взаимозаменяемы? Какая польза от ушей, если они говорят то же самое, что и глаза? Хелен обожает переводить мелодии на язык живописи, а картины на язык музыки. Это очень оригинально, и порой ей на ум приходят замечательные вещи, но какой от этого прок, хотела бы я знать! Ах, все это чепуха, фальшь. Если Моне все равно что Дебюсси, а Дебюсси все равно что Моне, они оба ничего не стоят – так я считаю.

Очевидно, что это была давнишняя тема для спора.

– К примеру, возьмем ту самую симфонию, которую мы только что прослушали. Хелен не оставит ее в покое. Она от начала до конца растолкует ее и превратит в литературу. Интересно, наступит ли когда-нибудь пора, когда в музыке будут видеть музыку, как раньше. Но и здесь не все ладно. Вот за нами идет мой брат, он видит в музыке музыку, но, боже мой, он злит меня больше всех остальных, просто приводит в ярость. С ним я не смею даже спорить.

Несчастная семья, хоть и одаренная.

– Самый большой злодей, конечно, Вагнер. В девятнадцатом веке он больше всех постарался смешать искусства. Мне кажется, что в настоящее время музыка в очень серьезном, хотя и чрезвычайно интересном состоянии. То и дело в истории появляются ужасные гении вроде Вагнера и мутят воду в родниках мысли. Какое-то время кажется, что это прекрасно, что такого всплеска еще не было. Но потом… поднимается столько ила, а родники в наши дни слишком легко сообщаются друг с другом, и ни в одном не остается чистой воды. Вот что сделал Вагнер.

Ее слова упархивали от молодого человека, словно птицы. Если бы только он мог вести такие речи, он бы завоевал весь мир. Ах, быть культурным человеком! Ах, правильно произносить иностранные имена! Ах, много знать, с легкостью рассуждать на любую тему, затронутую дамой! На это уйдут годы. Как, имея один час на обед и несколько свободных часов вечером, угнаться за женщинами, которым не нужно зарабатывать на пропитание и которые всю жизнь с самого детства проводили среди книг? Он может набить голову именами, возможно, он даже слышал о Моне и Дебюсси, но беда в том, что он не способен соединить их в одной фразе, не способен заставить их «говорить», не способен отвлечься от украденного зонтика. Да, все дело в зонтике, он упорно вылезал из-под Моне и Дебюсси с размеренной барабанной дробью. «Наверняка с моим зонтом ничего не случится, – думал молодой человек. – Да мне и почти все равно. Лучше я буду думать о музыке. Наверняка с зонтом ничего не случится». Еще раньше в тот же день он беспокоился о местах в концертном зале: не слишком ли дорого он заплатил за билет? Еще раньше он думал: «Может, не брать программку?» Сколько он себя помнил, у него всегда были причины для беспокойства, всегда что-то отвлекало его в стремлении к прекрасному. Ибо он стремился к прекрасному, и потому речь Маргарет упархивала от него, словно птица.

Маргарет продолжала говорить, время от времени спрашивая:

– Вы не согласны? Вам так не кажется?

А один раз она остановилась и сказала:

– Ах, ну возразите же мне! – что привело молодого человека в ужас.

Маргарет не привлекала его, но внушала благоговение. Она была худа, на лице, казалось, одни глаза и зубы, о сестре и брате она отзывалась придирчиво. Несмотря на всю свою образованность и культуру, это, вероятно, была одна из тех бездушных, ни во что не верящих женщин, которых так удачно разоблачила мисс Корелли[9]. Его удивило (и встревожило), когда она вдруг пригласила его на чай.

– Надеюсь, вы зайдете на чашку чая. Мы будем очень рады. Я заставила вас столько пройти.

Они подошли к Уикем-Плейс. Солнце село, заводь в глубоких тенях наполнялась легким туманом. Справа на фоне вечерних красок выступали черные фантастические силуэты высоких зданий; слева на сером фоне неровными прямоугольниками поднимались старые дома. Маргарет стала искать ключ – конечно же, она его забыла. Тогда она взяла зонт и, потянувшись, постучала в окно столовой.

– Хелен! Впусти нас!

– Хорошо, – прозвучало в ответ.

– Ты случайно унесла зонт этого господина.

– Что унесла? – переспросила Хелен, открывая дверь. – Что-что? Входите же! Как вы поживаете?

– Хелен, проснись. Ты унесла зонт этого господина из Квинз-Холл, и ему пришлось прийти за ним.

– Ой, простите меня! – вскричала Хелен, тряся взлохмаченной головой. Сразу же по возвращении она сняла шляпу и устроилась в большом кресле в столовой. – Я все время краду зонты! Мне так неловко! Заходите и выбирай те. У вас крючком или модный? У меня модный – во вся ком случае, мне так кажется.

Включили свет и принялись обыскивать прихожую. Хелен, внезапно оторванная от размышлений о Пятой симфонии, сопровождала поиски пронзительными восклицаниями:

– Помолчи, Мэг! Ты сама украла шелковый цилиндр того пожилого джентльмена! Да, тетя Джули, украла. Это совершенно точный факт. Она подумала, что это муфта. О боже! Я перевернула дверную табличку. Где Фрида? Тибби, по чему ты никогда… Нет, забыла. Я не то хотела сказать, но попроси горничных поторопиться с чаем. А как насчет этого зонта? – Она раскрыла один зонт. – Нет, он весь пополз вдоль швов. Какой ужас. Должно быть, это мой.

Но это был не ее зонт.

Молодой человек взял его у Хелен, буркнул «спасибо» и убежал упругой походкой клерка.

– Подождите! – крикнула Маргарет. – Хелен, какая же ты глупая!

– Да что такого я сделала?

– Как ты не понимаешь, что отпугнула его? Я хотела пригласить молодого человека на чай. Зачем ты стала говорить, что крадешь зонты и что его зонт дырявый. Видела, какими жалкими стали его добрые глаза?

Хелен выбежала на улицу с криком:

– Постойте, пожалуйста!

– Это уж вовсе не годится, – сказала Маргарет.

– По-моему, это к лучшему, – вступила миссис Мант. – Мы ничего не знаем об этом юноше, а у вас в гостиной немало соблазнительных вещиц.

Но Хелен вскричала:

– Тетя Джули, как вы можете! Вы заставляете меня стыдиться еще больше. Лучше бы он оказался вором и украл крестильные ложки, чем я… Пожалуй, надо закрыть дверь. Снова Хелен села в лужу.

– Да, наверно, крестильные ложки могли бы пойти за плату, – согласилась Маргарет. Видя недоумение тети, она пояснила: – Вы не помните про «плату»? Это одно из папиных слов – плата за идеал, за веру в человека. Помнишь, он всегда доверял незнакомым людям, а если его обманывали, он говорил «Лучше быть обманутым, чем подозревать» и что злоупотребление доверием – это от человека, а недостаток доверия – от дьявола.

– Теперь я что-то такое припоминаю, – сказала миссис Мант с ехидством, ибо ей не терпелось добавить: «Вашему отцу повезло жениться на состоятельной женщине».

Но это было бы невежливо, и она удовлетворилась тем, что сказала:

– Между прочим, он мог бы с таким же успехом стянуть маленькую картину Риккетса.

– Лучше б он так и сделал, – уверенно заявила Хелен.

– Нет, я согласна с тетей Джули, – возразила Маргарет. – Лучше не доверять людям, чем лишиться моих маленьких Риккетсов. Должны же быть какие-то границы.

Их брат, сочтя инцидент банальнейшим, сбежал на второй этаж выяснить, есть ли сконы[10] к чаю. Он нагрел заварочный чайник – даже чересчур ловко, отверг принесенный горничной «оранж пеко»[11], положил в чайник пять чайных ложек смеси разных сортов высшего качества, наполнил до краев крутым кипятком и позвал дам побыстрее подниматься, иначе они упустят весь аромат.

– Идем, идем, тетушка Тибби, – отозвалась Хелен, а Маргарет, опять задумавшись, сказала:

– В каком-то смысле мне бы хотелось, чтобы у нас в доме был настоящий мальчишка – такой, которому интересны мужчины. Так было бы гораздо проще принимать гостей.

– Мне бы тоже, – ответила сестра. – Тибби интересуют только образованные дамы, напевающие Брамса.

Присоединившись к брату за чайным столом, Хелен довольно резко сказала:

– Почему ты так неприветливо отнесся к тому молодому человеку? Понимаешь, ведь ты хоть иногда должен вести себя, как хозяин. Надо было взять у него шляпу и уговорить остаться, а не оставлять на растерзание причитающим женщинам.

Тибби вздохнул и откинул со лба длинную прядь волос.

– Бесполезно притворяться, что ты лучше, чем на самом деле. Я говорю, что думаю.

– Оставь Тибби в покое! – вмешалась Маргарет, не выносившая, когда распекали брата.

– Это не дом, а настоящий курятник! – проворчала Хелен.

– Ах, милая! – сказала миссис Мант. – Как можно говорить такие ужасные вещи! У вас бывает столько мужчин, что я прихожу в изумление. Если и есть какая-то опасность, то совсем с другой стороны.

– Да, но Хелен хочет сказать, что это не те мужчины.

– Нет, не хочу, – поправила Хелен. – У нас бывают те мужчины, но Тибби неправильно себя ведет, за это я его и упрекаю. Что-то такое должно быть в самом доме… не знаю что.

– Может быть, не хватает чуточки У.?

Хелен показала язык.

– Что за У.? – спросил Тибби.

– У. – это то, о чем мы с Мэг и тетей Джули знаем, а ты не знаешь, вот так!

– Я полагаю, у нашего дома женская натура, – сказала Маргарет, – и с этим нужно просто согласиться. Нет, тетя Джули, я не хочу сказать, что в доме полно женщин. Я имею в виду нечто гораздо более умное. Мне кажется, что он необратимо женственный, как было даже во времена отца. Тебе непонятно? Хорошо, приведу еще один пример. Он тебя шокирует, но мне все равно. Предположим, что королева Виктория устроила званый ужин и пригласила в гости Лейтона, Милле, Суинберна, Россетти, Мередита, Фицджеральда[12] и так далее. Неужели ты думаешь, что ужин пройдет в творческой атмосфере? Боже, конечно нет! Да этого не допустили бы сами стулья. Так и с нашим домом – у него женственный характер, и нам остается только не дать ему слишком изнежиться. Тут к слову придется еще один дом, названия которого я не произнесу. У него характер необратимо мужественный, и его обитателям остается только не дать ему стать слишком жестоким.

– Этот дом, я полагаю, принадлежит У., – сказал Тибби.

– Ты ничего не услышишь об У., дитя мое, – воскликнула Хелен, – так что не старайся. Хотя отчего бы тебе и не узнать о них. Так или иначе, не думай, что ты очень умный. Дай мне сигарету.

– Ты делаешь для дома все возможное, – проговорила Маргарет. – Гостиная провоняла дымом.

– Если бы ты тоже курила, может быть, наш дом вдруг стал бы мужественным. Атмосфера – это такая летучая вещь. Взять хотя бы званый ужин у королевы Виктории. Если бы изменить в нем какую-нибудь мелочь, например нарядить ее в облегающее вечернее платье от «Либерти»[13] вместо фиолетового атласа…

– Набросить на плечи индийскую шаль…

– Застегнутую на груди булавкой с дымчатым топазом…

Предложения потонули во взрывах неверноподданнического смеха – вспомните, что это были наполовину немцы, – и Маргарет задумчиво произнесла:

– Вообразить себе не могу, чтобы королевская семья интересовалась искусством.

Разговор уходил все дальше и дальше, и сигарета Хелен превратилась в огонек в темноте, и большие жилые здания напротив усеяли пятна освещенных окон, которые потухали и загорались вновь и беспрестанно исчезали. Из-за домов никогда не молкнущим прибоем доносился тихий гул магистрали, а на востоке, невидимая сквозь дымы Ваппинга, всходила луна.

– Кстати, Маргарет, мы в любом случае могли бы при гласить того молодого человека в столовую. Здесь из ценных вещей одна только майоликовая тарелка, а она накрепко приклеена к стене. Я ужасно огорчена, что он не получил чашку чая.

Незначительный инцидент, таким образом, произвел на всех трех женщин большее впечатление, чем можно было бы подумать. Он остался, как шаги гоблинов, как намек, что не все идет к лучшему в этом лучшем из миров и что под башнями искусства и богатства бродит недоедающий юноша, который все же получил назад свой зонтик, но не оставил после себя ни адреса, ни имени.

Глава 6

Очень бедные люди нас не интересуют. Они немыслимы, и только статистику или поэту дано приблизиться к ним. Наша история о благородном сословии или тех, кто вынужден притворяться благородным.

Молодой человек, Ленард Баст, находился на самом краю благородного сословия. Он еще не канул в пропасть, но видел ее, и время от времени некоторые его знакомые падали в нее и теряли всякое значение. Он знал, что беден, и не отрицал этого: он скорее бы умер, чем признал бы свою неполноценность в сравнении с богачами. Возможно, это замечательное качество. Но большинство состоятельных людей считали его неполноценным, в этом не приходится сомневаться. Он не имел ни таких же учтивых манер, как типичный богач, не был ни так же умен, ни здоров, ни обаятелен. Из-за бедности и разум его, и тело получали одинаково недостаточное питание, а из-за того, что он наш современник, они постоянно требовали лучшей пищи. Живи он несколько столетий назад, в многоцветных цивилизациях прошлого, он имел бы определенное положение с соответствующим доходом. Но наши дни осияны ангелом Демократии, чьи кожаные крылья затенили общественные классы и глас воззвал: «Все люди равны – то бишь все люди, у которых есть зонтики», так что пришлось ему доказывать благородное происхождение, иначе он соскользнул бы в пропасть, где все теряет значение и демократические призывы не слышны.

По дороге от Уикем-Плейс он главным образом старался доказать, что не хуже мисс Шлегель. Неясно уязвленный в своей гордости, он пытался уязвить их с сестрой в ответ. Может быть, они не леди. Разве настоящие леди пригласили бы его на чай? Разумеется, они злые и холодные. С каждым шагом его чувство превосходства вырастало. Разве настоящая леди стала бы говорить, что крадет зонтики? Должно быть, это все-таки воровки, и зайди он в их дом, они бы зажали ему нос платком, пропитанным хлороформом. Он самодовольно дошагал до здания Парламента, где о себе заявил пустой желудок, сказав ему, что он дурак.

– Добрый вечер, мистер Баст.

– Добрый вечер, мистер Дилтри.

– Приятная погода.

– Всего доброго.

Мистер Дилтри, его коллега, прошел мимо, а Ленард остановился, раздумывая, проехать ли ему на трамвае, насколько хватит одного пенни, или идти пешком. Он решил идти пешком – уступать нельзя, тем более что он и так уже потратился в Квинз-Холл, – и отправился по Вестминстерскому мосту, мимо больницы Святого Томаса, сквозь бесконечный туннель, который проходит под Юго-западной магистралью в Воксхолле. В туннеле он остановился и прислушался к грохоту поездов. Резкая боль пронизала его голову, и ему показалось, что его глаза готовы выпрыгнуть из глазниц. Он прошел еще милю, не сбавляя шаг, пока не очутился у начала Камелия-Роуд, где в то время проживал.

Там он опять остановился и подозрительно огляделся по сторонам, словно кролик, который собирается юркнуть в свою нору. По обеим сторонам улицы возвышались жилые дома, которые обошлись застройщикам исключительно дешево. Дальше строились еще два здания, а за ними сносили старый дом, на месте которого должны подняться еще несколько. Такую картину можно было наблюдать по всему Лондону, куда ни бросить взгляд, кирпичи и строительный раствор взлетали и падали с неустанностью фонтанных струй, по мере того как жителей города все прибывало. Вскоре Камелия-Роуд поднимется, будто крепость, возвысившись ненадолго над обширной панорамой. Но лишь ненадолго. На Магнолия-Роуд тоже планируется возвести многоквартирные дома. И снова пройдет еще несколько лет, и, может быть, все дома на обеих улицах снесут и на месте их падения вырастут новые невообразимо просторные здания.

– Добрый вечер, мистер Баст.

– Добрый вечер, мистер Каннингем.

– Падение рождаемости в Манчестере – весьма серьезная проблема.

– Что, простите?

– Падение рождаемости в Манчестере – это весьма серьезная проблема, – повторил мистер Каннингем, похлопывая по воскресной газете, которая только что сообщила ему о сем бедствии.

– Ах да, – сказал Ленард, не желая выдавать, что не купил воскресной газеты.

– Если так будет продолжаться, то к 1960 году прирост населения в Англии остановится.

– Не может быть.

– Я думаю, это большая проблема, не правда ли?

– Всего хорошего, мистер Каннингем.

– Всего хорошего, мистер Баст.

Потом Ленард вошел в корпус Б и направился не вверх, а вниз, в помещение, которое агенты по недвижимости именовали цокольным этажом, а прочие люди полуподвалом. Он открыл дверь и крикнул «Привет!» с фальшивым радушием кокни[14]. Ответа не было. «Привет!» – повторил он. В гостиной было пусто, хотя в ней горело электричество. С выражением облегчения на лице он упал в кресло.

Помимо кресла, в гостиной стояли еще два стула, пианино, стол на трех ножках и угловой диванчик. Одну стену занимало окно, другую – задрапированная каминная полка с отрядом купидонов. Напротив окна располагалась дверь, рядом с дверью книжный шкаф, а на пианино распростерся один из шедевров художницы Мод Гудмен. Если задернуть шторы, включить свет и не зажигать газовую плиту, комнатка казалась романтическим и не лишенным приятности уголком. Но в ней чувствовался оттенок той пошлости и непостоянства, который часто можно видеть в современных жилищах. Они слишком легко достаются и с той же легкостью покидаются.

Снимая ботинки, Ленард толкнул трехногий столик, и фотография в рамке, с почетом водруженная на него, опрокинулась набок, свалилась в камин и разбилась. Ленард чертыхнулся без особого чувства и поднял фотографию. Она изображала молодую даму по имени Джеки и относилась к тому времени, когда молодые дамы по имени Джеки любили позировать фотографам с приоткрытым ртом. Два ряда крупных зубов ослепительной белизны тянулись вдоль обеих челюстей Джеки, и было их так много, что они положительно пригибали ее голову на сторону. Поверьте мне на слово, ее улыбка прямо-таки валила с ног, и только мы с вами привередливо заметим, что истинная радость начинается в глазах, а глаза Джеки не соответствовали улыбке, и была в них тревога и голод.

Ленард попытался вынуть из рамки осколки стекла, порезал пальцы и снова чертыхнулся. На рамку упала капля крови, потом вторая, забрызгав незащищенную фотографию. Он выругался покрепче и побежал в кухню, где сунул руку под струю воды. Кухня была того же размера, что и гостиная, дверь из нее вела в спальню. Это была вся его квартира. Он снимал ее с мебелью: кроме фотографии в рамке, купидонов и книг, ему не принадлежал ни один предмет из тех, что загромождали комнаты.

– Черт, черт, проклятье! – бормотал он, прибавляя и другие слова, которым выучился у старших.

Потом он схватился за лоб и сказал:

– Ох, пропади оно все пропадом… – что означало нечто другое.

Ленард взял себя в руки. Он выпил несколько глотков чаю, без молока и без запаха, что сохранился на верхней полке. Прожевал несколько сухих кусочков кекса. Затем вернулся в гостиную, снова устроился в кресле и раскрыл томик Рёскина[15].

«В семи милях к северу от Венеции…»

Какое прекрасное начало для знаменитой главы! Какой великолепный мастер предостережения и поэзии! Богатый человек обращается к нам из своей гондолы.

«В семи милях к северу от Венеции песчаные берега, которые в окрестностях города едва лишь возвышаются над низшей точкой отлива, исподволь поднимаются до более высокого уровня и, наконец, срастаются с обширной гладью соленых болот, тут и там вздымаясь бесформенными буграми, что прерываются узенькими ручейками моря».

Ленард старался подражать в стиле Рёскину: он считал его величайшим мастером английской прозы. Он неторопливо продолжал читать, время от времени делая заметки.

«Давайте немного поразмыслим о каждой из этих особенностей по порядку, и первое (ибо уже довольно было сказано о шпилях), что следует отметить среди главных отличительных черт этой церкви, – ее освещенность».

Можно ли что-то узнать из этой изящной фразы? Можно ли приспособить ее к нуждам повседневной жизни? Можно ли внести в нее некоторые изменения, чтобы вставить ее в следующее письмо брату, церковному чтецу? К примеру…

«Давайте немного поразмыслим о каждой из этих особенностей по порядку, и первое (ибо уже довольно было сказано об отсутствии вентиляции), что следует отметить среди главных отличительных черт этой квартиры, – ее сумрачность».

Так не пойдет, что-то подсказало ему; и что-то был дух английской Прозы, хотя Ленард этого и не понял. «Моя квартира темная и душная» – вот слова, которые годились для него.

И оратор в гондоле неуклонно двигался вперед, мелодично напевая о Труде и Самопожертвовании, полный высоких устремлений, полный красоты, полный даже сочувствия и любви к людям, и все же избегая всего, что было актуально и насущно для жизни Ленарда. Ибо говоривший никогда не касался грязи и голода и так и не сумел догадаться, что такое грязь и голод.

Ленард почтительно слушал его. Ему казалось, что Рёскин принесет ему пользу, и если он будет держаться за его книги, концерты в Квинз-Холл и картины Уоттса, то однажды высунет голову из серых вод и увидит мир. Он верил в неожиданное превращение, эта вера, может быть, и верна, но особенно привлекательна для незрелого ума. Она лежит в основе популярной религии: в царстве деловых людей она господствует над Биржей и становится тем, что называется «немного повезло» и чем объясняют все успехи и неудачи. «Если бы только мне немного повезло, все обернулось бы по-другому… У него самый великолепный дом в Стритеме и „фиат“ в двадцать лошадиных сил, но имейте в виду, ему просто повезло… Прошу извинить мою жену, она всегда опаздывает, но ей постоянно не везет с поездами». Ленард был выше этих людей; он верил в труд и неуклонную подготовку к переменам, которых он желал. Но он не мыслил себе постепенно накапливаемых ресурсов и надеялся внезапно прийти к Культуре, примерно как возрожденец[16] надеется прийти к Иисусу. Этим мисс Шлегель удался фокус, они пришли к Культуре, и теперь все в их руках раз и навсегда. А тем временем он прозябает в темном и душном полуподвале.

В скором времени с лестницы донесся шум. Ленард захлопнул Рёскина, сунув между страницами карточку Маргарет, и открыл дверь. Вошла женщина, которую никак нельзя было назвать респектабельной. Внешность ее вселяла ужас. Казалось, она сплошь в тесемках и шнурочках – ленты, цепочки, бусы звякали и цеплялись друг за друга, – и боа из лазурных перьев с потрепанными краями опутывало ее голую шею вместе с двойным рядом жемчуга. Руки ее были обнажены до локтей, плечи просвечивали сквозь дешевое кружево. Шляпа с цветами напоминала круглые корзинки для фруктов, накрытые салфеткой, которые в детстве мы засеивали горчицей и кресс-салатом, причем кое-что прорастало, а кое-что и нет. Она носила шляпу на затылке. Что касается прически или, скорее сказать, причесок, то описать их слишком сложно: одна часть волос спускалась на спину толстой подушкой, а другая, предназначенная для более легкой участи, волнами шла вокруг лба. Лицо… лицо не имеет значения. Это было лицо с фотографии, но старше, и зубы были не столь многочисленны, как полагал фотограф, и точно уж не так белы. Да, Джеки миновала пору расцвета. Она быстрее прочих женщин клонилась горизонту бесцветных лет, и взгляд выдавал ее.

– Привет! – сказал Ленард, встречая видение с энтузиазмом и помогая ему снять боа.

– Привет! – хрипловато ответила Джеки.

– Выходила? – спросил он.

Казалось бы, вопрос излишен, но это ошибка, поскольку дама ответила «нет» и прибавила:

– Ах, как я устала.

– Устала?

– А?

– Я устал, – сказал он, вешая боа.

– Ох, Лен, как я устала.

– Я был на классическом концерте, помнишь, я говорил.

– Что-что?

– Я пришел сразу же после концерта.

– К нам кто-то заходил? – спросила Джеки.

– Не знаю. Я встретил на улице мистера Каннингема, и мы обменялись парой слов.

– Неужели мистера Каннингема?

– Да.

– Ах, ты говоришь про мистера Каннингема.

– Да, про мистера Каннингема.

– Я зашла к подруге выпить чаю.

Наконец явив миру свою тайну, но не раскрыв имени подруги, Джеки больше не экспериментировала с трудным и нудным искусством поддерживать разговор. Она никогда не была хорошей собеседницей. Даже в фотографические годы она больше полагалась на улыбку и фигуру, которые должны были привлекать к ней окружающих, а уж теперь, когда она «на полке, на полке, ребята, я на полке», едва ли Джеки могла вновь обрести дар речи. Время от времени с ней случались песенные всплески (смотри пример, приведенный выше), но обычный разговор становился все более редким.

Она села на колени к Ленарду и принялась ласкаться к нему. Ему было тяжело и неловко держать на себе вес крупной женщины тридцати трех лет от роду, но он не находился что сказать. Тогда она проворковала:

– Что за книгу ты читаешь? А он ответил:

– Да так, книгу, – и взял ее из несопротивлявшейся руки Джеки.

Из книги выпала визитная карточка Маргарет. Она упала лицевой стороной вниз, и Ленард буркнул:

– Это закладка.

– Лен…

– Ну что? – спросил он усталым тоном, ибо, когда Джеки сидела у него на коленях, у нее была только одна тема для разговора.

– Ты меня любишь?

– Джеки, ты же знаешь, что люблю. Как можно задавать такие вопросы!

– Но ведь ты любишь меня, Лен, правда?

– Ну конечно.

Пауза. Не хватало следующей ремарки.

– Лен…

– Ну, что еще?

– Лен, ты все сделаешь как надо?

– Сколько же можно задавать один и тот же вопрос! – воскликнул молодой человек, внезапно вспылив. – Я обещал жениться на тебе, когда стану совершеннолетним, и этого достаточно. Я своему слову хозяин. Я обещал жениться на тебе, как только мне будет двадцать один, и я не терплю, когда меня все время дергают. У меня и так полно неприятностей. Не говоря уж об обещании, зачем мне бросать тебя, когда я потратил столько денег? К тому же я англичанин и никогда не отказываюсь от своих слов. Джеки, ну будь же разумной. Конечно, мы поженимся. Только прекрати приставать ко мне.

– Когда у тебя день рождения, Лен?

– Я говорил тебе уже сто раз, что одиннадцатого ноября. А теперь слезь-ка с моих коленей, по-моему, кому-то пора заняться ужином.

Джеки пошла в спальню, чтобы позаботиться о шляпке, иными словами, несколько раз отрывисто подуть на нее. Ленард привел в порядок гостиную и приступил к подготовке вечерней трапезы. Он бросил пенни в прорезь газового счетчика, и вскоре по квартире поплыл запах нагретого металла. Отчего-то Ленард не мог успокоиться и все время, пока готовил, продолжал горькие жалобы.

– Как это обидно, в самом деле, когда человеку не доверяют. Ужасно нелепо делать вид, что ты моя жена, – ну лад но, ладно, мы поженимся, между прочим, я купил тебе кольцо и снял меблированную квартиру, а это гораздо больше, чем я могу себе позволить, а ты все дуешься, а я так и не написал домой правды.

Он понизил голос.

– Он бы этого не допустил, – и с ужасом в голосе, не сколько излишним, повторил: – Мой брат не допустил бы этого. Я иду против всего мира. Вот так, Джеки. Я не обращаю внимания на то, что говорят другие. Я просто иду вперед, вот так. Я тебе не какой-нибудь хромой слабак. Я женщину в беде не брошу. Это не в моем характере. Нет уж, благодарю покорно.

Я скажу тебе и еще кое-что. Я всеми силами стараюсь стать лучше и расширить мировоззрение с помощью Искусства и Литературы. К примеру сказать, когда ты пришла, я читал «Камни Венеции» Рёскина. Я говорю это не для того, чтобы похвастаться, но только чтобы показать тебе, что я за человек. Между прочим, я получил большое удовольствие от сегодняшнего классического концерта.

Джеки оставалась равно безразличной ко всем его причудам. Когда ужин был готов – и не раньше, – она появилась из спальни со словами:

– Но ты же любишь меня, правда?

Они начали с полуфабрикатного супа, который Ленард только что залил кипятком. За ним последовал язык – пятнистый мясной цилиндр, вверху немного студня, внизу много желтого жира. Закончился ужин еще одним растворенным в воде полуфабрикатом (ананасовым желе), который Ленард успел приготовить раньше. Джеки ела не без удовольствия, время от времени поглядывая на своего мужчину беспокойными глазами, которые так не гармонировали с ее внешностью и все же, казалось, отражали ее душу. Ленарду тоже удалось убедить желудок в том, что он получил питательную пищу.

После ужина они курили сигареты, обмениваясь нечастыми фразами. Она заметила, что ее «портрет» разбился. Ленард нашел возможность еще раз упомянуть, что пришел домой сразу же после концерта в Квинз-Холл. Немного погодя она уселась к нему на колени. Мимо окон, как раз на уровне их лиц, топали взад-вперед обитатели Камелия-Роуд, из квартиры на первом этаже послышался распев: «Внемли, душа, грядет Господь».

– Этот мотив наводит на меня тоску, – сказал Ленард.

Джеки, поддерживая беседу, сказала, что, на ее вкус, это прелестная мелодия.

– Нет, я сыграю тебе что-нибудь действительно пре лестное. Встань, милая, на минутку.

Он подошел к пианино и пробренчал что-то из Грига. Играл он плохо и вульгарно, но исполнение все-таки возымело эффект, ибо Джеки сказала, что, кажется, пора спать. Когда она удалилась, юношу одолели новые думы, в частности о том, что сказала о музыке та странная мисс Шлегель – та, что кривила лицо во время разговора. Потом в его мыслях появилась печаль и зависть. Он вспомнил про девушку по имени Хелен, которая стащила его зонтик, и молодую немку, которая любезно ему улыбалась, и герра Такого-то, и тетю Такую-то, и брата – про тех, у кого весь мир в руках. Как на Уикем-Плейс они поднялись по узкой роскошной лестнице в какую-то большую комнату, куда он никогда бы не смог за ними последовать, даже если бы читал книги по десять часов в день. Ах, оно бессмысленно, это его вечное стремление. Кто-то рождается культурным, а остальные пускай занимаются тем, что попроще. Спокойное созерцание жизни во всей ее целостности не для таких, как он.

Из темноты за кухней раздался голос:

– Лен?

– Ты уже легла? – спросил он, морща лоб.

– Мм.

– Хорошо.

Немного погодя она снова позвала его.

– Мне надо начистить ботинки на утро, – ответил он.

Немного погодя она снова позвала его.

– Мне хотелось бы дочитать главу.

– Что?

Он предпочел не расслышать.

– Что ты сказал?

– Ничего, Джеки, ничего. Я читаю книгу.

– Что?

– Что? – ответил он, заражаясь ее глухотой.

Немного погодя она снова позвала его.

Рёскин к этому времени успел посетить Торчелло и приказал гондольеру везти его в Мурано. Пока автор скользил по шепчущим лагунам, ему пришло в голову, что сила Природы не может умалиться из-за глупости, а ее красота омрачиться из-за бедствий таких, как Ленард.

Глава 7

– О, Маргарет, – воскликнула тетя Джули на следующее утро, – случилось несчастье. Хотела рассказать, но не могла застать тебя одну.

Несчастье оказалось не слишком серьезно. Одну из меблированных квартир в нарядном здании напротив сняли Уилкоксы, которые, «без сомнения, приехали в надежде пролезть в лондонское общество». Неудивительно, что именно миссис Мант первая узнала о неприятности, потому что очень интересовалась квартирами и неустанным взором следила за всеми переменами в соседних домах. Теоретически она их презирала: из-за них прежний мир стал сам на себя не похож, они не дают пробиться солнцу, многоквартирный дом все равно что выскочка. Но, сказать по правде, она находила, что визиты на Уикем-Плейс стали вдвое интереснее с тех пор, как построили «Уикем-мэншнз». Через несколько дней она узнает о новом доме больше, чем ее племянницы за несколько лет. Она обойдет его вдоль и поперек, познакомится со швейцарами и подробно расспросит, какова арендная плата, восклицая, к примеру: «Что?! Сто двадцать за подвал? Да это немыслимо!» А те ответят: «Посмотрим, мадам». Пассажирские лифты, кухонные лифты, поставка угля (большое искушение для нечестного швейцара) – все это было ей знакомо и, возможно, давало некоторую передышку от политэкономически-эстетической атмосферы, которая царила у Шлегелей.

Маргарет спокойно выслушала сообщение и не согласилась, что новое соседство набросит тень на жизнь Хелен.

– Ах, но у Хелен достаточно других интересов, – объяснила она. – Найдет о чем или о ком еще подумать. У Уилкоксов она сделала фальстарт и не захочет иметь с ними ничего общего, так же как и мы.

– Странно, что ты такая умница, а рассуждаешь подобным образом. Теперь, когда они живут напротив, Хелен волей-неволей придется с ними встречаться. Она ведь может столкнуться с Полом прямо на улице. Она должна будет поклониться.

– Что ж, и поклонится. Но послушай, давай займемся цветами. Я хотела сказать, что она больше им нисколько не интересуется, а остальное не важно. Я смотрю на этот злосчастный эпизод (когда ты была так добра), как на удаление нерва из больного зуба. Он мертв и больше ее не беспокоит. Значение имеет только то, что волнует человека. Мы можем раскланиваться с Уилкоксами, оставлять карточки, заглядывать в гости, даже прийти на званый ужин, если им будет угодно; но прочие вещи, важные, – с ними невозможны. Тетя, разве ты не понимаешь?

Миссис Мант не понимала. В самом деле, Маргарет сделала в высшей степени сомнительное заявление – о том, что любое чувство, любое увлечение, пробудившееся однажды с особой силой, может угаснуть без следа.

– Я также имею честь сообщить тебе, что Уилкоксы находят нас скучными. Я не говорила тебе раньше, ты могла бы рассердиться, а у тебя было и так достаточно причин для волнений, но дело в том, что я написала письмо миссис Уилкокс и извинилась за неприятность, которую доставила им Хелен. Она не ответила.

– Как невежливо!

– Не знаю. Может быть, разумно?

– Нет, Маргарет, в высшей степени невежливо.

– Как бы то ни было, можно считать это обнадеживающим.

Миссис Мант вздохнула. Завтра она возвращалась в Суонидж, как этого очень хотели племянницы. Огорчения навалились на нее: к слову, как бы она превосходно обрезала Чарльза, если бы встретилась с ним лицом к лицу. Она видела, как он отдавал распоряжения швейцару – с совершенно обычным видом, в высоком цилиндре. К несчастью, он стоял к ней спиной, и, хотя тетя Джули высказала его спине все, что она думала, все же это не принесло ей удовлетворения, какое принес бы настоящий нагоняй.

– Но ты, пожалуйста, будь осмотрительна, хорошо? – увещевала она.

– О, конечно. Дьявольски осмотрительна.

– И Хелен тоже должна быть осторожна.

– По поводу чего? – поинтересовалась Хелен, в этот момент входя в комнату вместе с кузиной.

– Ничего, – сказала Маргарет, испытывая минутную неловкость.

– По поводу чего я должна быть осторожна, тетя Джули?

Миссис Мант приняла загадочный вид.

– Просто одна семья, фамилии которой мы не упоминаем, как ты сама сказала вчера вечером после концерта, въехала в квартиру напротив Мэтсонов – где на балконе цветы.

Хелен хотела было ответить какой-то шуткой и вдруг привела всех в замешательство, покраснев. Миссис Мант была так поражена, что воскликнула:

– Хелен, ты разве огорчена из-за их приезда? – отчего щеки Хелен стали пунцовыми.

– Конечно нет, – несколько раздраженно отозвалась Хелен. – Просто вы с Мэг так нелепо волнуетесь из-за этого, когда совершенно нет повода волноваться.

– Я нисколько не волнуюсь, – возразила Маргарет, тоже слегка раздражаясь.

– Ну, вид у тебя не слишком спокойный, правда, Фрида?

– Я не испытываю никакого беспокойства, вот и все, что я могу сказать; ты ошибаешься.

– Нет, она не беспокоится, – откликнулась миссис Мант. – Я свидетель. Она не согласна…

– Послушайте! – перебила фрейлейн Мозебах. – Я слышу шаги Бруно.

Ибо герр Лизеке должен был зайти на Уикем-Плейс за двумя младшими девушками. Он не стал входить в прихожую – в общем-то, он не входил туда минут пять. Но Фрида, чувствуя деликатность ситуации, сказала, что они с Хелен лучше подождут Бруно внизу и не будут мешать Маргарет и миссис Мант заниматься цветами. Хелен молча кивнула. Но будто бы желая доказать, что ситуация не такая уж деликатная, задержалась в дверях и заметила:

– Ты сказала, напротив Мэтсонов, тетя Джули? Какая ты чудесная! Я и не знала, что женщину, которая слишком туго шнуруется, зовут Мэтсон.

– Идем, Хелен, – сказала кузина.

– Иди, Хелен, – поддержала ее тетя и продолжила, обращаясь к Маргарет на том же дыхании: – Хелен меня не обманет. Ей это не понравилось.

– Тсс! – шепнула Маргарет. – Фрида тебя услышит, а она иногда бывает такая утомительная.

– Хелен это не понравилось, – настаивала миссис Мант, задумчиво шагая по комнате и вынимая из ваз увядшие хризантемы. – Я знала, что так будет, и я уверена, что так и должно быть у нормальной девушки! Что она пережила! Какие ужасные, грубые люди! Ты забываешь, что я знаю их лучше, чем ты, и если бы Чарльз в тот раз повез тебя на своем авто, ты потерпела бы полное фиаско. О, Маргарет, ты не понимаешь, что тебя ждет. Они все прилипли к окнам гостиной. Там миссис Уилкокс, я ее видела. Там Пол. Там эта дерзкая девчонка Иви. Там Чарльз, я первого увидела его. А кто этот краснолицый пожилой мужчина с усами?

– Вероятно, мистер Уилкокс.

– Я так и знала. Значит, там и мистер Уилкокс.

– Почему ты называешь его краснолицым? – упрекнула Маргарет. – Для его возраста у него удивительно здоровое лицо.

Миссис Мант, одержав победу на другом поприще, могла позволить себе уступить мистеру Уилкоксу его лицо. Оставив его, она заговорила о том, какой стратегии следует ее племянницам придерживаться в будущем. Маргарет пыталась ее остановить.

– Хелен не совсем так восприняла новость, как я ожидала, но Уилкоксы больше не интересуют ее, так что не надо строить никаких планов.

– Лучше все-таки быть готовыми.

– Нет, уж лучше не быть готовыми.

– Почему?

– Потому что…

Ее мысли приходили из туманных далей. Она не сумела бы подробно объяснить, но чувствовала, что люди, которые заранее готовятся ко всем неожиданностям, делают это за счет радости. Конечно, нужно быть готовым к экзамену, званому обеду или возможному падению цен на бирже, но в отношениях между людьми этот метод неприемлем, пусть даже тебя ждет неудача.

– Потому что я предпочитаю рискнуть, – неловко заключила она.

– Но представь себе вечер, – воскликнула тетя, указывая на дом носиком лейки. – Стоит только включить свет, и вся комната как на ладони. Однажды они забудут опустить шторы, и вы их увидите, а потом вы забудете опустить шторы, и они увидят вас. Нельзя ни посидеть на балконе, ни полить цветы, ни поговорить. Вообрази, ты выходишь из парадной двери, а они в ту же минуту выходят из двери напротив. И ты утверждаешь, что готовиться ни к чему и лучше рискнуть!

– Я надеюсь, что буду рисковать всю свою жизнь.

– Ах, Маргарет, это слишком опасно.

– Но в конце концов, когда у тебя есть деньги, – сказала Маргарет с улыбкой, – ты не так уж сильно рискуешь.

– Ах, как не стыдно! Ты шокируешь меня!

– Деньги сглаживают острые углы, – сказала мисс Шлегель. – Помоги Бог тем, у кого нет денег.

– Это что-то новенькое! – сделала вывод миссис Мант, которая собирала новые идеи, как белка орехи, и особенно ее привлекали те, что можно было унести с собой.

– Новое для меня, умные люди давно уже поняли это. Уилкоксы и мы с тобой сидим на деньгах, как на островах. Под нашими ногами такая твердая почва, что мы забываем об их существовании. Только если мы замечаем, как рядом кто-то спотыкается, то понимаем значение независимого дохода. Вчера вечером, когда мы разговаривали у огня, мне в голову пришла мысль о том, что сама душа мира – экономика и самая глубокая пропасть – это не отсутствие любви, а отсутствие денег.

– По-моему, довольно цинично.

– По-моему, тоже. Но когда у нас с Хелен появляется искушение критиковать людей, нам надо вспомнить, что мы стоим на островах, а большинство барахтается в воде. Беднякам не всегда удается соединиться с теми, кого они хотят любить, и расстаться с теми, кого разлюбили. Нам, богатым, это просто. Представь себе, какая была бы трагедия, если бы Хелен и Пол были бедны и не могли прибегнуть к поездам и автомобилям, чтобы избавиться друг от друга.

– Похоже на социализм, – подозрительно заметила миссис Мант.

– Называй как хочешь. Мне надоели богачи, которые притворяются бедными и думают, что это очень тактично – игнорировать груды денег, которые не дают им замочить ноги в волнах. Я стою на шестистах фунтах в год, как и Хелен, а Тибби будет стоять на восьми сотнях; и с той же быстротой, с какой наши фунты уплывают в море, они возобновляются – из моря, да, из моря. Все наши мысли и речи – это мысли и речи тех, кто получает ежегодный шестисотфунтовый доход; и раз нам нет нужды красть зонты, мы забываем, что есть люди, которые иногда их крадут; и то, что здесь шутка, там реальность…

– Вот они идут… вон идет фрейлейн Мозебах. Поистине, для немки она одевается прелестно. Ой!

– Что случилось?

– Хелен посмотрела на окна Уилкоксов.

– Почему бы нет?

– Прости, я перебила тебя. Что ты толковала о реальности?

– Я, как обычно, говорила сама с собой, – ответила Маргарет неожиданно озабоченным тоном.

– Все-таки скажи мне прямо: ты за богатых или за бедных?

– Это слишком сложно. Спроси меня по-другому: за бедность я или за богатство? За богатство. Ура богатству!

– За богатство! – эхом отозвалась миссис Мант, наконец, так сказать, добившись своего.

– Да, я за богатство. Да здравствуют деньги!

– Боюсь, я тоже, да и большинство моих знакомых в Суонидже, но меня удивляет, что ты согласна с нами.

– Большое тебе спасибо, тетя Джули. Пока я разглагольствовала, ты закончила с цветами.

– Не за что, милая. Мне бы хотелось помочь тебе в более важных делах.

– Неужели ты будешь так добра? Может быть, сходишь со мной в бюро по найму? Мне одна горничная не говорит ни да ни нет.

По дороге в бюро они тоже бросили взгляд на окна Уилкоксов. На балконе стояла Иви, «уставясь в самой вызывающей манере», по словам миссис Мант. О да, это и в самом деле чрезвычайно досадно. Хелен защищена от случайной встречи, но… Уверенность Маргарет начала таять. А вдруг умерший нерв оживет, если эта семья будет маячить у нее перед самым носом? К тому же Фриде Мозебах осталось гостить у них еще две недели, а она ужасно неделикатная, вполне способна сболтнуть что-нибудь вроде: «Кажется, ты влюблена в одного из джентльменов из дома напротив». Пока это замечание не соответствует правде, но может ею стать, если повторять его достаточно часто, так же как тезис о том, что «между Англией и Германией обязательно будет война», приближает войну всякий раз, когда произносится вслух, и, значит, бульварная пресса обеих стран охотно хватается за него. Есть ли такая же бульварная пресса в том, что касается человеческих чувств? Маргарет опасалась, что есть, и более того, что добрая тетя Джули и Фрида ее типичные представители. Своим постоянным жужжанием они, может быть, доведут Хелен до того, что ей захочется повторить мечты прошлого июня. Повторить, не больше, они не в силах внушить ей долгую любовь. Маргарет так ясно представилось, что тетя Джули и Фрида – это Журналистика, а ее отец со всеми своими недостатками и заблуждениями – Литература, и если бы он был жив, он бы научил свою дочь, как поступить правильно.

Бюро по найму прислуги устраивало свой обычный утренний прием. Улицу запрудили экипажи. Мисс Шлегель дождалась своей очереди, и в итоге ей пришлось удовольствоваться коварной «временной прислугой», поскольку профессиональные горничные отвергли ее на основании многочисленности ступенек в доме на Уикем-Плейс. Неудача повергла Маргарет в уныние, и хотя потом она забыла о неудаче, уныние осталось. По дороге домой она снова взглянула на окна Уилкоксов и решила поговорить о них с Хелен, как подобает главе семьи.

– Хелен, ты должна мне сказать, если это тебя беспокоит.

– Если что? – сказала Хелен, моя руки к обеду.

– Приезд У.

– Ну конечно нет.

– Правда?

– Правда.

После чего она призналась, что немного волнуется из-за миссис Уилкокс; а именно, что миссис Уилкокс с ее глубокой чувствительностью может страдать из-за того, к чему другие члены этого клана всегда были равнодушны.

– Мне все равно, если Пол покажет на наш дом и скажет: «Там живет девушка, которая пыталась меня заарканить». А ей, возможно, будет неприятно.

– Если ты такая щепетильная, мы можем что-нибудь придумать. Нам вовсе не обязательно находиться рядом с людьми, которые нам не нравятся или которым мы не нравимся, раз у нас есть деньги. Можно даже уехать на некоторое время.

– А я как раз и уезжаю. Фрида пригласила меня в Штеттин, я вернусь не раньше Нового года. Этого достаточно? Или мне вообще следует покинуть страну? Мэг, да что с тобой случилось, к чему вся эта суета?

– Наверно, я превращаюсь в старую деву. Я думала, что у меня широкие взгляды, но, право же, я… Это будет утомительно, если ты во второй раз влюбишься в того же человека… – Она откашлялась. – И потом, знаешь ли, ты все-таки покраснела, когда тетя Джули утром застала тебя врасплох. Иначе я не стала бы заводить этот разговор.

Но смех Хелен прозвучал без фальши, когда она подняла мыльную руку к небесам и поклялась, что никогда, нигде и никоим образом не влюбится ни в кого из Уилкоксов вплоть до их самых дальних родственников.

Глава 8

Начало дружбе между Маргарет и миссис Уилкокс, которая завязалась очень быстро и привела к очень странным последствиям, возможно, было положено весной в Шпеере. Может быть, немолодая дама, глядя на румяный до вульгарности собор и прислушиваясь к разговору Хелен с ее мужем, увидела в старшей и не такой очаровательной сестре способность к более глубокому сочувствию и здравым суждениям. Миссис Уилкокс умела чувствовать подобное. Возможно, именно она предложила пригласить сестер Шлегель в Говардс-Энд, особенно желая приезда Маргарет. Все это пустые раздумья: миссис Уилкокс не оставила ясных указаний. Точно известно только одно: через две недели, в тот самый день, когда Хелен уезжала в Штеттин с кузиной, она пришла с визитом на Уикем-Плейс.

– Хелен! – крикнула фрейлейн Мозебах преисполненным благоговения тоном (ее успели посвятить в дела двоюродной сестры). – Его мать тебя простила!

Затем, припомнив, что в Англии новоприбывшему не принято являться без приглашения, она переменила тон с благоговейного на неодобрительный и выразила мнение, что миссис Уилкокс keine Dame[17].

– Слышать не хочу об этой семейке! – отрезала Маргарет. – Хелен, прекрати хихикать и вертеться, ступай собирать вещи, наконец. Почему эта женщина не может оставить нас в покое?

– Не знаю, что делать с Мэг, – парировала Хелен, спотыкаясь на лестнице. – На уме у нее одни Уилкоксы и чемоданы. Мэг, Мэг, я не влюблена в молодого господина; я не влюблена в него, Мэг, Мэг. Можно ли говорить яснее?

– Любовь определенно прошла, – подтвердила фрейлейн Мозебах.

– Определенно, Фрида, но это не помешает мне соскучиться у Уилкоксов, если я нанесу им ответный визит.

Тогда Хелен сделала вид, что плачет, и фрейлейн Мозебах, которая считала все это чрезвычайно забавным, поступила так же.

– Ой-ой-ой! Мэг отправится к ним в гости, а я не смогу. «Да почему? Да потому, что еду я в Гер-ма-ни-ю».

– Если ты едешь в Германию, иди паковать чемоданы; если нет, иди к Уилкоксам вместо меня.

– Но Мэг, Мэг, я не люблю молодого господина; я не люблю… Ой, кто это спускается по лестнице? Клянусь, это мой брат.

Мужчины – даже такого, как Тибби, – оказалось достаточно, чтобы помешать им дурачиться. Преграда, разделяющая два пола, хотя и уменьшилась в цивилизованном мире, но все же высока, причем выше с женской стороны. Хелен во всем призналась сестре и кузине и ничего не сказала брату. Дело было не в стыдливости, потому что сейчас она говорила о «уилкоксовском идеале» со смехом и даже растущей грубостью, и не в осторожности, потому что Тибби редко пересказывал услышанные новости, если они его не касались. Скорее у Хелен было ощущение, будто она может выдать секрет мужчинам, и каким бы тривиальным ни казался он по эту сторону барьера, в мужском лагере он приобретет новое значение. Поэтому она замолчала, вернее, нашла другую тему для дурачеств, пока многострадальные родственники не отправили ее наконец на второй этаж. Фрейлейн Мозебах пошла вслед за ней, но задержалась и, свесившись над перилами, многозначительно сказала кузине:

– Все в порядке, она его не любит, он ее не стоит.

– Да, я знаю, спасибо.

– Я подумала, что должна тебе сказать.

– Спасибо.

– В чем дело? – спросил Тибби.

Никто ему не ответил, и он отправился в столовую и стал есть эльзасский пирог со сливами.

В тот вечер Маргарет отважилась на решительные действия. В доме было очень тихо, и туман – стоял ноябрь – рвался в окна, словно изгнанный дух. Фрида и Хелен уехали вместе с багажом. Тибби, которому нездоровилось, растянулся на диване у огня. Маргарет сидела рядом в раздумьях. Ее мысли бросались от одного порыва к другому, пока они наконец не выстроились в ряд. Практический человек, который четко понимает, чего хочет, и больше главным образом не знает ничего, извинит ее за колебания. Но именно так работал ее ум. И когда она начинала действовать, никто уже не мог обвинить ее в неуверенности. Она рубила наотмашь, как будто вообще не подумав. Письмо, которое она написала миссис Уилкокс, горело чистым пламенем решительности. Бледный отблеск мысли не приглушил его, но был как запотевшее стекло, которое еще ярче проявляет краски, если его протереть.

«Дорогая миссис Уилкокс!

Я должна написать Вам не очень вежливое письмо. Мне кажется, нам лучше не встречаться. И моя сестра, и тетя доставили Вашей семье неприятные минуты, и, что касается сестры, она снова может дать основания для неудовольствия. Насколько мне известно, ее мысли больше не заняты Вашим сыном. Но было бы нежелательно ни Вам, ни ей, чтобы они встретились, поэтому наше знакомство, которое началось так приятно, следует прекратить.

Боюсь, что Вы не согласитесь с этим, даже наверняка не согласитесь, поскольку были настолько любезны, что зашли к нам. Это лишь интуиция с моей стороны, и, конечно, она может ошибаться. Моя сестра, безусловно, скажет, что моя интуиция ошиблась. Она не знает о моем письме, и я надеюсь, что Вы не отнесете мою нелюбезность на ее счет.

От всего сердца искренне Ваша,

М.Дж. Шлегель».

Маргарет отправила письмо почтой и наутро получила с нарочным следующий ответ:

«Дорогая мисс Шлегель!

Не нужно было писать мне такое письмо. Я зашла сообщить вам, что Пол уехал за границу.

Рут Уилкокс».

Щеки Маргарет вспыхнули. Она не смогла доесть завтрак. Она сгорала от стыда. Хелен говорила ей, что Пол должен был уехать из Англии, но за прочими, более важными, как ей думалось, делами она забыла. Все ее нелепые тревоги оказались пустыми, а их место заняла уверенность, что она нагрубила миссис Уилкокс. Грубость была для Маргарет как горечь во рту, она отравляла вкус жизни. Порой она необходима, но горе тем, кто пользуется ей без должной надобности. Маргарет набросила шляпу и шаль, словно беднячка, и нырнула в еще не растаявший туман. Сжав губы и письмо в руке, она пересекла улицу, вошла в мраморный вестибюль, миновала консьержа и взбежала по лестнице на третий этаж.

Маргарет отдала служанке визитную карточку, и, к удивлению, ее сразу же проводили в спальню к миссис Уилкокс.

– О, миссис Уилкокс, я сделала грубейшую ошибку. Мне так стыдно, что я не могу вам передать.

Миссис Уилкокс поклонилась с серьезным видом. Она была оскорблена и не делала вид, что это не так. Она сидела в кровати и писала письма на кроватном столике. Рядом на другом столике стоял поднос с завтраком. Отблески пламени, свет из окна и огонек свечи, рисовавший трепетный ореол вокруг ее рук, сливаясь, создавали странную атмосферу растворения.

– Я знала, что в ноябре он собирается в Индию, но совсем забыла.

– Семнадцатого числа он уехал в Нигерию, в Африку.

– Я знаю, то есть знала. Я так нелепо повела себя. Мне очень стыдно.

Миссис Уилкокс не ответила.

– Слов нет, как я раскаиваюсь, надеюсь, вы меня простите.

– Все это чепуха, мисс Шлегель. Хорошо, что вы пришли так скоро.

– Нет, не чепуха, – воскликнула Маргарет. – Я вам нагрубила, и не могу даже оправдаться сестрой, потому что ее нет в Лондоне.

– Вот как?

– Она уехала в Германию.

– Значит, она тоже уехала, – проговорила женщина. – Да, в самом деле, это совершенно безопасно, совершенно, по крайней мере, сейчас.

– Вы тоже волновались! – воскликнула Маргарет, все больше возбуждаясь и усаживаясь на стул без приглашения. – Как это необычно! Я вижу, что вы волновались. Вы чувствовали то же, что и я; Хелен больше не должна с ним встречаться.

– Я считаю, что так было бы лучше всего.

– Почему же?

– Это очень трудный вопрос, – сказала миссис Уилкокс, улыбаясь, выражение досады на ее лице изгладилось. – Мне кажется, вам лучше удалось изложить это в письме – интуиция, которая может ошибаться.

– Дело не в том, что ваш сын все еще…

– О, нет; он часто… Пол очень юн, вы понимаете.

– Так в чем же дело?

Она повторила:

– В интуиции, которая может ошибаться.

– Иными словами, они из тех людей, которые могут влюбиться, но не могут жить вместе. Это вполне вероятно. Боюсь, что в девяти случаях из десяти природа влечет в одну сторону, а человек в другую.

– Это и в самом деле «иные слова», – сказала миссис Уилкокс. – У меня не было таких стройных мыслей. Я просто встревожилась, когда узнала, что мальчик неравнодушен к вашей сестре.

– Ах, вот о чем я всегда хотела вас спросить. Как вы узнали? Хелен так удивилась, когда приехала наша тетя и вы вышли и все устроили. Вам сказал Пол?

– Мы ни к чему не придем, говоря об этом, – произнесла миссис Уилкокс после минутного молчания.

– Миссис Уилкокс, вы очень сердились на нас в июне? Я написала вам письмо, а вы на него не ответили.

– Я возражала против того, чтобы снять квартиру миссис Мэтсон. Я знала, что она напротив вашего дома.

– Но теперь все устроилось?

– Думаю, да.

– Только думаете? Вы не уверены? Я так люблю, когда проясняются все недоразумения.

– Нет, я уверена. – Миссис Уилкокс беспокойно зашевелилась под покрывалом. – Я всегда говорю, как будто не уверена. Просто у меня такая манера говорить.

– Это ничего, я сама такая.

Тут вошла горничная, чтобы унести поднос. Разговор прервался и возобновился уже в более привычном виде.

– Мне пора откланяться – вы будете вставать.

– Нет, пожалуйста, подождите минутку, сегодня я останусь в постели. Я время от времени так делаю.

– Мне казалось, вы ранняя пташка.

– В Говардс-Энд – да, но в Лондоне ни к чему подниматься с рассветом.

– Ни к чему подниматься? – возмущенно вскричала Маргарет. – Когда открыты осенние выставки, а вечером играет Исай[18]! Не говоря уже о людях…

– Дело в том, что я немного устала. Сначала свадьба, потом отъезд Пола, а вчера вместо отдыха мне пришлось сделать несколько визитов.

– Свадьба?

– Да, Чарльз, мой старший сын, женился.

– Вот как!

– Это была одна из главных причин, почему мы сняли квартиру в Лондоне, а также чтобы Пол мог собраться в Африку. Квартира принадлежит кузине моего мужа, и она самым любезным образом предложила ее нам, чтобы мы до свадьбы смогли познакомиться с семьей Долли.

Маргарет спросила, что это за семья.

– Фасселлы. Отец отставной офицер индийской армии, брат военный. Мать умерла.

Значит, возможно, это и были те «загорелые мужчины без подбородка», которых Хелен как-то увидела в окно. Маргарет испытывала некоторый интерес к семье Уилкокс. Этот интерес появился у нее из-за Хелен и превратился в привычку. Маргарет задала о мисс Долли Фасселл еще несколько вопросов, на которые получила ответ ровным, бесстрастным тоном. Голос миссис Уилкокс, хотя приятный и чарующий, был не очень выразителен. По нему чувствовалось, что для нее картины, концерты и люди имеют одинаково небольшое значение. Только однажды он изменился – когда миссис Уилкокс заговорила о Говардс-Энд.

– Чарльз и Альберт Фасселл были знакомы. Они члены одного клуба и оба увлекаются гольфом. Долли тоже играет в гольф, хотя, мне кажется, не так уж хорошо. Познакомились они, когда играли на две пары. Всем нам она понравилась, и мы очень рады. Они поженились одиннадцатого числа, за несколько дней до отъезда Пола. Чарльз очень хотел, чтобы брат был у него шафером, и сделал все возможное, чтобы свадьба состоялась одиннадцатого. Фасселлы предпочли бы сыграть ее после Рождества, но очень любезно согласились. Вот фотография Долли – в двойной рамке.

– Вы вполне уверены, что я не сую нос в чужие дела, миссис Уилкокс?

– Да, вполне.

– Тогда я останусь. Мне у вас очень нравится.

После чего она рассмотрела фотографию Долли. Под ней стояла подпись: «Для дорогой Мимс». Миссис Уилкокс перевела, сказав, что «они с Чарльзом решили, что она будет звать меня этим прозвищем». У Долли был глупый вид и треугольное лицо того типа, который так нравится уверенным, крепким мужчинам. Она была очень хорошенькая. Потом Маргарет перешла к Чарльзу, в чертах которого преобладали противоположные качества. Она задумалась о том, какие силы свели их вместе до тех пор, пока Бог не разлучит их. Маргарет пожелала им счастья.

– Они отправились в Неаполь на медовый месяц.

– Счастливцы!

– С трудом представляю Чарльза в Италии.

– Разве он не любит путешествовать?

– Любит, но он насквозь видит иностранцев. Больше всего он любит ездить на авто по Англии, и мне кажется, он бы настоял на своем, если бы погода стояла не такая ужасная. Отец подарил ему на свадьбу машину, сейчас она стоит в Говардс-Энд.

– Наверно, у вас там гараж?

– Да. В прошлом месяце муж построил небольшой гараж на западной стороне от дома, рядом с ильмом, где раньше был выгул для пони.

Последние слова были сказаны с непередаваемым выражением.

– Куда делся пони? – спросила Маргарет, помолчав.

– Пони? Уже давно умер.

– Ильм я помню. Хелен говорила, что это великолепное дерево.

– Это самый красивый ильм во всем Хартфордшире. Ваша сестра рассказала вам про зубы?

– Нет.

– Это может показаться вам интересным. В ствол ильма вбиты свиные зубы примерно в четырех футах от земли. Это сделали крестьяне бог знает сколько лет назад; считается, что, если пожевать кусочек коры, она снимет зубную боль. Зубы почти заросли, и больше к дереву никто не приходит.

– Я бы пришла. Обожаю фольклор и всякие древние суеверия. Как вы думаете, кора действительно лечила зубы, если человек в нее верил?

– Конечно. Она бы вылечила что угодно – когда-то. Я помню случаи… я, знаете ли, жила в Говардс-Энд задолго, задолго до того, как о нем узнал мистер Уилкокс. Я там родилась.

Разговор снова перешел на другую тему. Казалось, что они просто болтают о разном вздоре. Маргарет заинтересовалась тем, что Говардс-Энд принадлежит миссис Уилкокс, но заскучала, выслушав излишне подробный отчет о семье Фасселл, о тревогах Чарльза относительно Неаполя, о путешествии мистера Уилкокса, который вместе с Иви отправился в автомобильную поездку по Йоркширу. Маргарет терпеть не могла скуки. Она стала невнимательной, начала вертеть в руках фотографию, уронила, разбила стекло, извинилась, получила прощение, порезала палец, приняла соболезнования и, наконец, сказала, что ей пора идти – столько еще дел по хозяйству, а еще надо побеседовать с инструктором Тибби по верховой езде.

Но кое-что любопытное еще прозвучало.

– До свидания, мисс Шлегель, до свидания. Спасибо, что вы пришли. Вы меня подбодрили.

– Я так рада!

– Интересно, вы когда-нибудь думаете о себе?

– Я только о себе и думаю, – сказала Маргарет, покраснев, но не убирая руки со столика.

– Интересно. Мне было интересно в Гейдельберге.

– Еще бы!

– Мне иногда кажется…

– Что? – спросила Маргарет, потому что наступило долгое молчание, молчание, чем-то похожее на мерцание огня, дрожащий отсвет лампы для чтения на их руках, белое пятно окна, молчание переменчивых и вечных теней.

– Мне иногда кажется, будто вы забываете о своей юности.

Маргарет была удивлена и немного раздосадована.

– Мне двадцать девять, – заметила она. – Это не такая уж ранняя юность.

Миссис Уилкокс улыбнулась:

– Почему вы это сказали? Вы считаете, это грубое и бестактное замечание?

Маргарет покачала головой.

– Я всего лишь хотела сказать, что мне пятьдесят один год и для меня вы обе… Прочтите это в какой-нибудь книге, я не могу выразиться яснее.

– О, я поняла. Вы имеете в виду неопытность. Я не опытнее Хелен и все же берусь советовать ей.

– Да, вы поняли. Неопытность – то самое слово.

– Неопытность, – повторила Маргарет серьезным, но бодрым тоном. – Конечно, мне еще надо столькому научиться, абсолютно всему, так же, как Хелен. Жизнь очень трудна и полна сюрпризов. Во всяком случае, это я поняла. Нельзя сразу научиться быть скромной и доброй, говорить напрямик, любить людей, а не жалеть их, помнить о нищих, потому что все это такие противоречивые вещи. Вот тогда приходит черед соразмерности – надо жить соразмерно. Но нельзя начинать с соразмерности, так поступают только самодовольные педанты. Пусть соразмерность будет последним прибежищем, когда все остальные пути завели в тупик… Ах, боже мой, я взялась проповедовать!

– Да, вы прекрасно сказали о трудностях жизни, – проговорила миссис Уилкокс, убирая руку в глубокую тень. – Именно так я бы сама хотела рассказать о них.

Глава 9

Нельзя обвинить миссис Уилкокс в том, что она научила Маргарет жизни. И Маргарет, со своей стороны, продемонстрировала настоящее смирение, приняв вид неопытности, чего на самом деле, разумеется, не чувствовала. Она больше десяти лет самостоятельно вела хозяйство, устраивала почти безупречные приемы, вырастила очаровательную сестру и воспитывала брата. Безусловно, если опыт можно приобрести, она приобрела его.

И все-таки скромный званый обед, данный в честь миссис Уилкокс, не имел успеха. Ее новая подруга никак не сочеталась с «одним-двумя замечательными людьми», которым предложили с ней познакомиться, и обед прошел в атмосфере вежливого недоумения. Миссис Уилкокс отличалась простыми вкусами, поверхностным знанием культуры и не интересовалась ни Новым английским клубом искусств, ни различиями между журналистикой и литературой, каковая тема послужила для начала разговора, как заяц для затравки. Замечательные люди во главе с Маргарет бросились за ним с радостными возгласами, и, только когда прошла половина обеда, они поняли, что главная гостья не приняла участия в охоте. Они не находили общих тем для разговора. Миссис Уилкокс, целую жизнь проведшей в служении мужу и сыновьям, нечего было сказать незнакомым людям, которые никогда не жили такой жизнью и были вдвое моложе. Интеллектуальные дискуссии вселяли в нее тревогу, иссушая нежные образы ее мыслей, словно они были судорожно дергающимся автомобилем, а она охапкой сена, цветком. Два раза она пожаловалась на погоду, два раза покритиковала обслуживание в поездах на Большой Северной дороге. Все бодро согласились и бросились дальше, а когда миссис Уилкокс осведомилась, нет ли новостей от Хелен, хозяйка не ответила, слишком занятая тем, что вставляла в ответную реплику Ротенштейна[19]. Вопрос пришлось повторить:

– Надеюсь, вашей сестре нравится в Германии?

Маргарет опомнилась и сказала:

– Да, спасибо, во вторник я получила от нее письмо.

Но крикливый демон не оставил ее, и в следующий миг она снова сорвалась:

– Только во вторник, потому что они живут прямо в Штеттине. У вас нет знакомых в Штеттине?

– Нет, – мрачно произнесла миссис Уилкокс, в то время как ее сосед, молодой человек из Департамента образования, начал прохаживаться насчет обитателей Штеттина: существует ли такая вещь, как штеттинность?

Маргарет подхватила:

– Штеттинцы кидают вещи в лодки из складов, нависающих над водой. По крайней мере, так делают наши родственники, но они не особенно богаты. В городе ничего интересного, кроме вращающихся часов и вида на Одер, он действительно необыкновенный. Ах, миссис Уилкокс, вам бы очень понравился Одер! Река или даже реки – кажется, что их там десяток, – ярко-голубого цвета, а равнина, по которой он течет, ярко-ярко-зеленая.

– Надо же! Похоже, это действительно изумительное зрелище, мисс Шлегель.

– Я так думаю, но Хелен со своей любовью к мудрствованиям утверждает, что он похож на музыку. Течение Одера обязательно должно быть похоже на музыку. Оно напоминает ей симфоническую поэму. Пристань – это си-минор, если я правильно помню, а ниже по течению все ужасно путается. Одна тема сразу в нескольких ключах, это илистые берега, а еще одна в до-диез мажоре, пианиссимо, для судоходного канала и выхода в Балтийское море.

– А в каком ключе нависающие склады? – со смехом спросил человек из Департамента образования.

– Во всех сразу, – ответила Маргарет, неожиданно бросаясь по новой дороге. – По-моему и по-вашему, сравнивать Одер с музыкой неестественно, но нависающие штеттинские склады серьезно воспринимают красоту, а мы нет, как всякий средний англичанин, который презирает всех, кто делает наоборот. Нет, не говорите, что «у немцев нет вкуса», или я закричу. Вкуса у них нет, но… но… оглушительное но! – они серьезно относятся к поэзии, поистине серьезно.

– И есть ли от этого польза?

– Да, да, есть. Немцы всегда ищут красоту. Они могут не заметить ее по глупости или неправильно истолковать, но они хотят впустить красоту в свою жизнь, и я считаю, что в конце концов так и будет. В Гейдельберге я встретила толстого хирурга-ветеринара, который повторял какие-то приторные вирши дрожащим от рыданий голосом. Мне легко смеяться, я никогда не читаю вслух стихов, ни хороших, ни плохих, и не могу припомнить ни одного четверостишия, которое бы тронуло меня до глубины души. Во мне закипает кровь – положим, я наполовину немка, так что спишем это на патриотизм, – когда я слышу, как типичный англичанин с тонким вкусом презрительно отзывается о «тевтонах», будь то Бёклин[20] или мой ветеринар. «О, Бёклин, – рассуждает англичанин, – он так рвется к красоте, он слишком сознательно населяет природу богами». Да, рвется, потому что чего-то хочет – красоты и прочих неосязаемых даров, которые парят в атмосфере мира. Потому пейзажи ему не удаются, а Лидеру удаются.

– Не уверен, что согласен. А вы? – сказал он, поворачиваясь к миссис Уилкокс.

Она ответила:

– Я думаю, мисс Шлегель великолепно все выразила. – И разговор сковало холодом.

– О, миссис Уилкокс, не говорите так. Обычно, когда слышишь, что ты прекрасно все выразила, это так обидно.

– Я не хотела вас обидеть. Ваша речь меня очень заинтересовала. У нас в основном, кажется, недолюбливают Германию. Мне давно хотелось услышать, что говорят с другой стороны.

– С другой стороны? Значит, вы не согласны. Отлично! Выскажите нам свое мнение.

– У меня нет мнения. Но мой муж… – ее голос смягчился, холод окреп, – не очень верит в Континент, и наши дети пошли в него.

– Они полагают, что Континент плох? На каком основании?

Миссис Уилкокс не имела понятия; она, как правило, не обращала внимания на основания. Она не была ни интеллектуальной, ни даже сообразительной, но странным образом все же производила возвышенное впечатление. Маргарет, полемизируя с друзьями об Искусстве и Мысли, видела в миссис Уилкокс необыкновенную личность, рядом с которой их поступки и слова казались мелкими. Миссис Уилкокс не язвила, даже не критиковала; она была очаровательна, и с ее губ не сорвалось ни одного недоброго или обидного слова. Но она не совпадала с повседневной жизнью: та или другая как бы размывалась. И во время обеда миссис Уилкокс казалась более размытой, чем обычно, и как будто находилась ближе к той границе, что отделяет повседневную жизнь от более важной.

– Но вы должны признать, что Континент – глупо называть его «континентом», но, право же, он больше похож сам на себя, чем какая-то его часть на Англию. Англия уникальна. Сначала попробуйте еще желе. Я хотела сказать, что на Континенте, хорошо это или плохо, интересуются идеями. В его живописи и литературе есть то, что можно назвать зигзагом божественного, и он проглядывает даже сквозь декаданс и аффектацию. В Англии больше свободы действий, но за свободой мысли поезжайте в бюрократическую Пруссию. Там смиренно обсуждают такие важные вопросы, до которых мы здесь побрезгуем дотронуться даже щипцами.

– Я не хотела бы поехать в Пруссию, – сказала миссис Уилкокс, – даже чтобы посмотреть на тот замечательный вид, который вы описали. А для смиренных обсуждений я слишком стара. В Говардс-Энд мы ничего не обсуждаем.

– Обязательно начните! – воскликнула Маргарет. – Дискуссии поддерживают в доме жизнь. Дом не может держаться на одних кирпичах и цементе.

– Дом не может устоять без них, – сказала миссис Уилкокс, неожиданно ухватившись за мысль и в первый и последний раз вселив слабую надежду в души одного-двух замечательных людей. – Он не может устоять без них, и порой я думаю… Но я не жду, что ваше поколение согласится со мной, поскольку даже дочь возражает мне по этому вопросу.

– Все равно, пожалуйста, скажите!

– Порой я думаю, что разумнее было бы предоставить мужчинам действовать и спорить.

Воцарилось минутное молчание.

– Действительно, доводы против права женщин на голосование очень сильны, – сказала девушка напротив, наклонившись над столом и кроша в руках хлеб.

– Да? Я никогда не слежу за доводами. Слава богу, что мне не придется голосовать самой.

– Но мы говорили не о голосовании, правда? – сказала Маргарет. – Разве различия между нами не гораздо шире, миссис Уилкокс? Должны ли женщины остаться тем, чем были с доисторических времен, или теперь, когда мужчины ушли так далеко вперед, мы тоже можем сделать несколько шагов? Я утверждаю, что можем. Я готова признать даже биологические изменения.

– Не знаю, не знаю.

– Мне пора вернуться к моим «складам», – сказал человек из Департамента образования. – В последнее время руководство стало безобразно строгим.

Миссис Уилкокс тоже поднялась.

– Ах, поднимемся на минуту на второй этаж. Там играет мисс Куэестед. Вам нравится Макдауэлл? Вам все равно, что у него всего лишь два мотива? Если вам действительно пора, я вас провожу. Может быть, выпьете хотя бы чашечку кофе?

Они вышли из столовой и закрыли за собой дверь. Застегивая жакет, миссис Уилкокс сказала:

– Какую интересную жизнь вы ведете в Лондоне!

– Нет, – возразила Маргарет, внезапно испытывая отвращение. – Мы ведем жизнь лепечущих мартышек, миссис Уилкокс, это правда. В наших душах есть что-то тихое и прочное, право же, у всех моих друзей. Не притворяйтесь, что вам понравилось за обедом, вам было неприятно, но простите меня и заходите как-нибудь, когда я буду одна, или пригласите меня к себе.

– Я привыкла к молодым людям, – сказала миссис Уилкокс, и с каждым произнесенным ею словом очертания обычных вещей становились все туманнее. – Я и дома слышу много разговоров, потому что мы тоже часто принимаем гостей. У нас больше говорят о спорте и политике, но… мне очень понравилось у вас, дорогая мисс Шлегель, я нисколько не притворяюсь, мне только жаль, что я не сумела как следует в нем поучаствовать. Кроме того, сегодня мне нездоровится. И потом, вы, молодые, так быстро меняете темы, что у меня кружится голова. Чарльз такой же, и Долли такая же. Но мы в одной лодке, и старые и молодые. Этого я никогда не забываю.

Мгновение они молчали и потом с новым чувством пожали друг другу руки. Когда Маргарет вернулась в столовую, тамошняя беседа резко прекратилась: друзья говорили о ее новой подруге и отвергли миссис Уилкокс за отсутствием оригинальности.

Глава 10

Прошло несколько дней.

Возможно, миссис Уилкокс была из той породы неудовлетворительных людей – таких немало, – которые поманят дружеским расположением, а потом отстраняются. Они возбуждают в нас интерес и привязанность и, словно дух, порхают вокруг. И потом отстраняются. Если речь идет о физической страсти, такое поведение называется вполне определенно – флирт, и если он заходит слишком далеко, то наказывается законом. Но никакой закон или общественное порицание не грозит тем, кто флиртует с дружбой, хотя ноющая боль, сознание зря потраченных усилий и усталость от этих отношений могут мучить вас так же нестерпимо. Принадлежала ли миссис Уилкокс к таким людям?

Сначала Маргарет опасалась, что да, ибо со свойственным лондонцу нетерпением она хотела, чтобы все устроилось немедленно. Она не верила периодам затишья, которые необходимы для истинного роста. Желая зачислить миссис Уилкокс в подруги, она нависала над ней, так сказать, с карандашом в руке, тем более что остальные члены семьи Уилкокс были в отъезде и обстоятельства благоприятствовали. Но женщина не желала спешить. Она отказывалась подстраиваться под Уикем-Плейс или возобновлять дискуссию о Хелен и Поле, которой Маргарет воспользовалась бы как коротким путем для сближения. Она не торопила время, а может быть, время не торопило ее, и, когда наступил критический момент, все было готово.

Началось с письма, в котором она спрашивала: не согласится ли мисс Шлегель пройтись с ней по магазинам? Приближалось Рождество, и миссис Уилкокс запаздывала с подарками. Она провела несколько дней в постели и должна наверстать упущенное время. Маргарет приняла приглашение, и однажды угрюмым утром в одиннадцать часов они сели в одноконную карету и отправились в путь.

– Во-первых, – начала Маргарет, – надо составить список из имен и вычеркивать по одному. Моя тетя всегда так поступает, а туман может сгуститься в любой момент. У вас есть какие-нибудь идеи?

– Я планировала поехать в «Хэрродс» или «Хеймаркет», – без особой надежды сказала миссис Уилкокс. – Я уверена, что там есть все. Я не очень хороший покупатель, меня пугает суматоха. Ваша тетя совершенно права – нужно составить список. Берите мою записную книжку и пишите с самого верха ваше собственное имя.

– Ура! – сказала Маргарет, вписывая имя. – Как любезно с вашей стороны начать с меня.

Но ей не хотелось получить в подарок ничего дорогого. Их знакомство было скорее необычным и не близким, и она интуитивно понимала, что семья Уилкокс не одобрит расходов на посторонних людей, как делают даже более дружные семьи. Маргарет не хотелось стать второй Хелен, охотницей за подарками, раз уж ей не дано охотиться за мужчинами, или подвергнуться оскорблениям Чарльза, как вторая тетя Джули. Наиболее всего приличествовала бы некоторая сдержанность поведения, и Маргарет прибавила:

– В общем-то, мне не особенно хочется получить рождественский подарок. Даже скорее не хочется.

– Почему же?

– У меня странное отношение к Рождеству. Меня интересуют люди, а не вещи, потому что у меня есть все, что можно купить за деньги.

– Я обязательно должна подарить вам что-нибудь, достойное вашей дружбы, мисс Шлегель, в память о вашей доброте, с которой вы скрасили мои одинокие недели. Ведь я осталась одна, а вы не дали мне предаться грустным размышлениям.

– Если так, – сказала Маргарет, – если я, не зная того, оказалась вам полезной, вы не сможете отплатить мне чем-то осязаемым.

– Пожалуй, нет, и очень жаль. Я попробую подумать об этом по дороге.

Так имя Маргарет по-прежнему возглавляло список, но место напротив него осталось пустым. Они ездили от магазина к магазину и выходили из кареты в белом воздухе со вкусом холодных монеток. Время от времени им случалось проехать сквозь серый сгусток. В то утро жизненная сила почти покинула миссис Уилкокс, и именно Маргарет выбрала лошадку для одной маленькой девочки, куклу-уродца для другой и медную грелку для жены приходского священника.

– Слугам мы всегда даем деньгами.

– Да, правда, так гораздо проще, – ответила Маргарет, чувствуя гротеск этого слияния духовного и материального, и ей представилось, как поток игрушек и денег выходит из позабытых вифлеемских яслей.

Повсюду царствовала вульгарность. Пивные, помимо обычного призыва против реформы трезвости, украсились объявлениями, которые приглашали посетителей «вступить в наш рождественский гусиный клуб» и обещали членам бутылку джина или две согласно подписке. Рядом плакат с одетой в трико женщиной объявлял рождественскую пантомиму, а рождественские открытки тонули среди изображений красных дьяволов[21], которые снова вошли в моду. Маргарет не относилась к меланхолическим идеалисткам, и ей не хотелось умерять это буйство деловой активности и саморекламы. Просто оно каждый год удивляло ее. Интересно, много ли сомневающихся покупателей и усталых продавцов помнят, какое божественное событие свело их вместе? Сама она помнила это событие, хотя и стояла несколько поодаль. Она не была христианкой в общепринятом смысле; она не верила в Бога-плотника, в отличие от большинства публики, которое, при необходимости, громко заявило бы об этом. Но вера их проявлялась через Риджент-стрит и Друри-Лейн, в слякоти под ногами, в некой потраченной сумме, праздничном обеде, съеденном и забытом, – несоразмерно. Но можно ли у всех на глазах соразмерно выразить духовное? Только в личной жизни человека отражается бесконечность; только в человеческих отношениях различим след личности, не доступный повседневному видению.

– Нет, в общем, мне нравится Рождество, – заявила Маргарет. – Оно, хотя и довольно нелепым образом, сближается с миром и доброй волей. Но боже мой, каждый год оно все нелепее и нелепее.

– Вот как? Я привыкла к сельскому Рождеству.

– Обычно мы справляем его в Лондоне и страстно отдаемся игре – слушаем рождественские гимны в Аббатстве, устраиваем дурацкие обеды для горничных, потом елки и танцы для бедных детей под пение Хелен. Гостиная для этого самое подходящее место. Мы ставим елку на трюмо, задергиваем шторы и зажигаем свечи – на фоне зеркала елка смотрится чудесно. Жаль, если в нашем новом доме не будет трюмо. Конечно, для этого годится только очень маленькое деревце, и подарки на него не повесишь. Нет, подарки мы выкладываем на что-то вроде скалистого пейзажа из мятой оберточной бумаги.

– Вы сказали, «новый дом», мисс Шлегель. Значит, вы покидаете Уикем-Плейс?

– Да, мы должны выехать года через два-три, когда кончится срок аренды.

– Вы долго прожили там?

– Всю жизнь.

– Вам будет очень жаль расстаться с домом.

– Наверно. Пока что мы не вполне отдаем себе отчет. Мой отец…

Она замолчала, потому что они подошли к отделу канцелярских принадлежностей в «Хеймаркете», и миссис Уилкокс решила заказать несколько поздравительных открыток для близких.

– Если возможно, что-нибудь оригинальное, – вздохнула она.

У прилавка она встретила подругу, отягощенную той же задачей, и завела с ней скучный разговор, потратив уйму времени.

– Мой муж с дочерью отправились в поездку на автомобиле.

– И Берта тоже? Подумать только, какое совпадение!

Маргарет при всей своей непрактичности в такой компании могла блеснуть. Пока женщины вели беседу, она просмотрела целую подшивку образцов и предложила одну открытку на выбор миссис Уилкокс. Та пришла в восторг – весьма оригинально, такое милое поздравление, она закажет сотню штук и будет в вечном долгу у Маргарет. Затем, пока продавщица записывала заказ, она сказала:

– Вы знаете, я все же подожду. По здравом размышлении, лучше мне подождать. Ведь еще осталась уйма времени, не правда ли? Я хотела бы спросить мнения Иви.

Окольным путем они вернулись к карете, и, устроившись на сиденье, миссис Уилкокс спросила:

– Но разве ее нельзя возобновить?

– Что, простите? – сказала Маргарет.

– Вашу аренду.

– Ах, аренду! Так вы столько времени думали об этом? Как вы добры!

– Не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать.

– Нет, цены выросли чрезвычайно. Наш дом на Уикем-Плейс собираются снести и построить вместо него многоквартирную башню, как у вас.

– Это ужасно!

– Землевладельцы – страшное племя.

И миссис Уилкокс пылко проговорила:

– Это чудовищно, мисс Шлегель, так нельзя. Я понятия не имела, что нависло над вами. Я сочувствую вам от всей души. Расстаться с домом, с домом вашего отца – это не допустимо. Это хуже смерти. Я бы скорее умерла, чем… Ах, бедные девочки! Что это за цивилизация, как ее называют, если человек не может умереть в той же комнате, где родился? Дорогая моя, мне так жаль вас…

Маргарет не находила слов. Миссис Уилкокс слишком устала от магазинов и была склонна к истерике.

– Однажды чуть было не снесли Говардс-Энд. Это бы меня убило.

– Наверняка Говардс-Энд совсем не то, что наш дом. Мы любим его, но в нем нет ничего особенного. Как вы сами видели, это обыкновенный лондонский дом. Мы легко найдем другой.

– Вы так думаете.

– Наверно, снова мое отсутствие опыта! – сказала Маргарет, меняя тему. – Я теряю дар речи, когда вы говорите таким тоном, миссис Уилкокс. Мне бы хотелось увидеть себя вашими глазами – в перспективе. Этакая инженю. Очаровательная, замечательно начитанная для своего возраста, но неспособная…

Миссис Уилкокс нельзя было удержать.

– Поедемте со мной в Говардс-Энд, – сказала она с большей горячностью, чем обычно. – Я хочу, чтобы вы его увидели. Вы никогда его не видели. Я хочу узнать, что вы о нем скажете, потому что вы всегда так красиво говорите.

Маргарет взглянула на безжалостный воздух и затем на усталое лицо спутницы.

– В другой раз я с удовольствием приняла бы ваше приглашение, – сказала она, – но сегодня вряд ли подходящая погода для этой поездки, тем более что нам необходимо от дохнуть перед дорогой. Да, кстати, разве дом не заколочен?

Ответа она не получила. Видимо, миссис Уилкокс была раздосадована.

– Можно мне поехать в другой раз?

Миссис Уилкокс наклонилась и постучала в стеклянное окошко.

– Назад на Уикем-Плейс, пожалуйста! – приказала она вознице.

Маргарет обиделась.

– Тысяча благодарностей за вашу помощь, мисс Шлегель.

– Не стоит.

– У меня словно гора с плеч свалилась вместе с этими подарками, особенно с открытками. Я в восторге от вашего выбора.

Она тоже, в свою очередь, не получила ответа. Маргарет, в свою очередь, была раздосадована.

– Иви и мой муж возвращаются послезавтра. Вот почему я повела вас по магазинам. Я осталась в городе главным образом из-за покупок, но так ничего и не придумала, а теперь он пишет, что им придется раньше времени закончить поездку из-за плохой погоды, да и полицейские свирепствуют, почти как в Суррее. У нас такой аккуратный шофер, и мужу особенно обидно, что к ним относятся, как к нарушителям.

– Почему?

– Ну, разумеется… он не нарушитель.

– Насколько я понимаю, он превышал скорость. Почему же он не должен страдать так же, как низшие расы?

Миссис Уилкокс замолчала. С растущим ощущением неловкости они ехали домой. Город казался сатанинским логовом, на узких улицах было душно, как в штольнях. Туман не нанес убытков торговле, потому что стоял высоко, и в освещенных окнах магазинов виднелись орды покупателей. Как будто дух во мраке обратился внутрь себя, но нашел еще более безрадостную темноту. Маргарет десяток раз порывалась заговорить, но что-то не давало ей. Она казалась себе мелочной и неуклюжей и размышляла о Рождестве с большим цинизмом. Покой и мир? Может быть, оно несет людям другие дары, но есть ли хоть один лондонец, который в Рождество наслаждается миром и покоем? Пристрастие к возбуждению и усовершенствованию погубило этот дар. Добрая воля? Была она в орде покупателей? Или в самой Маргарет? Она не приняла приглашение миссис Уилкокс только потому, что оно было странноватое и образное, – она, чьим правом от рождения было лелеять воображение! Лучше было принять его, пусть даже путешествие утомило бы их, чем холодно ответить: «Нельзя ли поехать в другой раз?» Цинизм оставил ее. Другого раза не будет. Эта загадочная женщина никогда не позовет ее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Мерсия – королевство, сложившееся в конце VI в. в ходе англосаксонского завоевания Британии.

Вернуться

2

В Кембриджшире и Линкольншире, графствах на востоке Англии.

Вернуться

3

Итальянский вокзал (ит.).

Вернуться

4

В 1866 г. в Северном Уэлвинском туннеле столкнулись два поезда.

Вернуться

5

Классовое сознание (фр.).

Вернуться

6

Настоящий немец (нем.).

Вернуться

7

Чудесно, великолепно (нем.).

Вернуться

8

Вест-Энд – фешенебельная западная часть центрального Лондона.

Вернуться

9

Корелли Мэри – английская писательница.

Вернуться

10

Сконы – булочки из ячменной муки.

Вернуться

11

«Оранжпеко» – высший сорт индийского или цейлонского чая.

Вернуться

12

Знаменитые представители творческих кругов Англии второй половины XIX в.

Вернуться

13

«Либерти» – универмаг, основанный в 1875 г. для продажи товаров с Ближнего и Дальнего Востока, особенно известный прекрасными тканями.

Вернуться

14

Кокни – уроженец бедных районов Лондона.

Вернуться

15

Рёскин Джон – английский писатель, теоретик искусства, отличавшийся изяществом слога.

Вернуться

16

Возрожденцы – члены религиозной секты.

Вернуться

17

Не леди (нем.).

Вернуться

18

Добровейн Исай – дирижер, пианист, композитор и оперный постановщик.

Вернуться

19

Ротенштейн Уильям – английский художник и писатель.

Вернуться

20

Бёклин Арнольд – швейцарский живописец, представитель символизма и модернизма.

Вернуться

21

Красные дьяволы – прозвище солдат десантного полка в Великобритании.

Вернуться