# Пенрик и Дездемона. Книга 2

Лоис Макмастер Буджолд

Приключения Просвещенного Пенрика и его личного демона, хитроумной Дездемоны, продолжаются! На этот раз ему доверена опасная миссия по вербовке знаменитого военачальника, сопряженная с таким количеством испытаний и треволнений, что хватило бы на десятерых.

На этом трудном пути Пенрик многое утратит, но и обретет не меньше. Возможно, самое драгоценное, что только может быть в жизни…

Дизайн и иллюстрация Е. Ферез


Печатается с разрешения Lois McMaster Bujold, представленного Spectrum Literary Agency и агентства Nova Littera SIA.


© Lois McMaster Bujold, 2016, 2017, 2020

© Перевод. К. Егорова, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025


## Миссия Пенрика

### I

– Дездемона! – ахнул потрясенный Пенрик. – Только взгляни на этот свет!

Приникнув к ограждению на борту адриакского торгового судна, медленно шедшего по сужавшемуся заливу Патос, он широко раскрытыми глазами смотрел на скалистые берега Седонии. Из-за сухой прозрачности воздуха далекие гранитные горы казались остро отточенными, будто вырезанными из хрусталя. Восходящее солнце было цвета меда. Пен запрокинул голову, чтобы охватить взглядом раскинувшийся вверху удивительный синий купол, от глубины которого захватывало дух. Казалось, в него можно нырнуть, словно в море, и вечно плыть, не боясь утонуть.

Именно так Пен представлял себе волшебство в какой-нибудь легенде или мифе про воплощенные стихии. Например, «Человек, который влюбился в небо». Он напомнил себе, что обычно такие истории кончались для смертных плохо.

– Верно, однако к полудню этот свет спалит твою бледную кожу книжного червя до волдырей. Прикройся. Нужно будет достать тебе нормальную шляпу, – ответил его демон собственным ртом Пенрика, прозаично, будто властная старшая сестра, кем он ее иногда и представлял. Но Пен подумал, что Дез не осталась равнодушной к пейзажу, увиденному его глазами, к свету земли, в которой она… можно ли было назвать это рождением? – и которую она покинула более ста лет назад.

– Дольше, – вздохнула Дез.

Он прижал палец к губам, призывая ее не говорить вслух при посторонних, и переместился на нос, держась подальше от членов команды, управлявшихся с веревками и парусами. Полдюжины пассажиров уже стояли там, чтобы первыми увидеть город, в честь которого был назван залив. Корабль сменил курс и против слабого встречного ветра направился к дальнему берегу.

Каменистый склон отодвинулся, словно театральный занавес, открыв пункт их назначения. Раскинувшийся по широкому амфитеатру вершины залива Патос, казалось, был построен из костей этой земли: каменные дома с красными черепичными крышами; каменные улицы с арками и колоннадами; знакомый пятиугольный силуэт каменного храма на высоком холме. Широкая каменная крепость охраняла уходившие в прозрачные голубые воды каменные пирсы, у которых разгружалась дюжина других торговых кораблей.

Роща кранов и мачт компенсировала явную, на взгляд Пенрика, нехватку деревьев, что было одной из причин, по которым здесь должны были обрадоваться тяжелому грузу их корабля – заготовленной древесине. Медлительный, массивный, скучный – корабль для обычных людей с обычными целями. Таких, как юный адвокатский клерк, везущий пачку неподписанных торговых соглашений и многообещающий брачный контракт. Все поддельные. Пенрик поправил лямку на плече и коснулся кожаного футляра, в котором лежали эти бумаги – а также второй, намного менее скучный набор документов, зашитый в подкладку.

Велка махнул рукой, когда Пен присоединился к нему на верхней палубе. Этот человек был седонийским торговым агентом, с которым Пенрик подружился – или, по крайней мере, установил дружеские отношения – в ходе, как его заверили, на удивление благополучного трехдневного плавания из адриакского города Лоди в Патос. На Велке Пенрик с радостью оттачивал свои познания в седонийском. Слабо улыбнувшись, мужчина спросил:

– Все еще радуешься своей первой поездке в Седонию?

– Да, – признался Пен, ухмыльнувшись в ответ, по-прежнему опьяненный утренним светом и не тревожась о том, что покажется глупым. Определенно молодому клерку позволительно такое воодушевление.

– Полагаю, тебя ждет много сюрпризов.

– Я тоже так полагаю.

Дез воздержалась от комментариев, даже мысленных, однако Пен чувствовал, что она изучает гавань так же внимательно, как и он.

Два гребца в накидках с эмблемой седонийской таможни подошли на зеленой лодке к кораблю. Пен взял свой единственный саквояж и следом за Велкой в составе первой группы пассажиров покинул судно, без происшествий спустившись по веревочной сетке. Избавившись от человеческого груза, корабль направится к другому причалу у Имперской военно-морской верфи и арсенала, чтобы сгрузить древесину. Пенрик задумался о том, какой смысл одной стране продавать необходимые судостроительные материалы другой стране, с которой она через год может начать войну или регулярно вступать в морские стычки. Он этого не понимал. С другой стороны, решение этой загадки не входило в задачи его миссии.

Имперская таможня представляла собой длинный деревянный сарай, вмещавший столы, нескольких агентов в официальных туниках, скучающих стражников и скучный дух бюрократии. Пассажиры выстроились в ряд, чтобы предъявить для осмотра свои вещи. Когда подошла очередь Пена, клерк без особого интереса изучил его фальшивые бумаги и записал фальшивое имя, фальшивый возраст и фальшивую цель визита. Высыпав содержимое футляра на стол, он перебрал пожитки Пена в поисках неведомо чего.

Вещи Пена были тщательно отобраны в Адрии, чтобы соответствовать его личности, и среди них не было ничего интересного; уж конечно, он не взял с собой белые одеяния святого Ордена Бастарда или бело-кремово-серебряные наплечные косы храмового чародея. И даже сплетенные из четырех нитей зеленые косы лекаря-наставника Ордена Матери, которые вручили ему в Мартенсбридже, хотя он отказался давать клятву второму богу. Слабые чернильные пятна на его длинных пальцах вполне могли принадлежать адвокатскому клерку.

В любом случае, самая тайная и опасная контрабанда – демон хаоса, дававший ему сверхъестественные силы – осталась незамеченной.

Велка, задержавшийся, чтобы поговорить с каким-то портовым официальным лицом, махнул Пенрику выходить, и тот вновь вышел на солнечный свет, который стал еще ярче. Пен быстро зашагал прочь, не желая сейчас связываться со спутником. Он задумался, следует ли первым делом отыскать человека, ради сделки с которым был проделан весь этот путь, или лучше начать с жилья. Возможно, сначала определить местоположение человека, а затем подобрать удобное жилье. Если Пен станет спрашивать нужный адрес на портовом рынке, это оставит след. Должен быть менее явный способ.

Правильная мысль, заметила Дездемона. Лучше всего попытать счастья во дворце местного губернатора или какой-нибудь таверне рядом с армейскими бараками, где собираются солдаты.

Было странным иметь внутреннее представление о городе, в котором Пен никогда не был, но одна из прежних седоков Дездемоны прожила здесь несколько лет. Более века назад, напомнил себе Пен. Город должен был измениться, хотя, вероятно, это не относилось к большим зданиям или улицам, ведь здесь все было из камня.

Рыночная площадь, полупостоянная деревня из ларьков и навесов, пахла рыбой, веревками, дегтем и специями. Здесь продавали поношенную одежду, местные жестяные изделия и керамику, а также еду – экзотические (для Пена) апельсины и лимоны, сушеные фиги и орехи, странные яркие овощи, оливки и масла. Не меньшим разнообразием отличались торговцы и покупатели – мужчины и женщины, а также дети обоих полов, бегавшие вокруг и вносившие свою лепту в хаос. Из одежды преобладал свободный лен: туники и брюки для мужчин, целомудренные драпировки для женщин. Цвет кожи варьировал от почти рокнарийской бронзы до оливкового и темно-кирпичного загара людей, что определенно работали под открытым небом.

Волосы были кудрявыми или прямыми, бронзовыми – высветленными солнцем или темными, – каштановыми, но в основном черными. Пенрик порадовался, что внял совету покрасить свои волосы в неприметный каштановый цвет. Его собственный почти белый цвет выделялся даже дома; здесь, где он, будучи среднего для горцев роста, внезапно оказался на полголовы выше большинства мужчин, белокурые волосы пылали бы на солнце, как сигнальный маяк. С глазами Пен ничего поделать не мог, разве что немного прищуриться. Он постарался изобразить присущую клеркам сутулость.

Закончив увлекательную экскурсию по рынку, Пен зашагал по улице, что вела к холму, на котором стоял дворец губернатора. Шум гавани – крики морских птиц, голоса рабочих и торговцев, скрип кранов, цоканье копыт и грохот тележек – поначалу не позволял расслышать мерный топот обутых в сапоги ног за его спиной. Когда он обернулся, отряд из полудюжины стражников уже почти настиг его.

– Стой, ты! – крикнул их сержант.

Пен напрягся, но выполнил приказ, моргая и улыбаясь, выставив пустую, безобидную руку.

– Здравствуйте, – произнес он дружелюбным голосом. – Чем я могу вам помочь?

Лишь потом он увидел Велку, который бежал за стражниками и кричал:

– Это шпион! Арестуйте его!

Первое побуждение Пена – попытаться переубедить стражников – угасло, когда он сообразил, что более тщательный обыск кожаного футляра с документами непременно выявит тайное отделение и секретные письма герцога, после чего никакие разговоры уже не помогут. Но его туго набитый кошелек висел на шнурке на шее, скрытый от посторонних глаз, а через плечо была перекинута лямка футляра с документами, который никто не мог схватить.

Сержант достал из ножен короткий меч и взмахнул им. Дез, ускорь нас! – подумал Пен.

С его точки зрения, нападавшие замедлились. Пен стукнул сержанта футляром так, что мужчина упал назад, и уклонился от лениво поднимавшегося меча другого стражника. Когда он так делал, ему казалось, будто он движется сквозь масло, но Пен придал силу своим ногам и развернулся, сделав несколько шагов к бегству. Куда, он подумает потом.

Однако сейчас он врезался прямо в другую половину отряда стражников, которые оказались на улице прямо над ним и направлялись к нему с занесенными дубинками.

Пен увернулся от четырех вялых ударов, стремительный, как атакующая змея. Успешно отдернул голову от пятой дубинки – и врезался виском прямо в шестую, вероятно, намного сильнее, чем планировал державший ее стражник.

Вокруг замелькали звезды и снег, Пен ахнул и упал, попытавшись подставить руки, но снова ударившись головой, на этот раз о мостовую. Перед глазами расцвели тошнотворные черные облака, однако полностью он не отключился.

Если бы он отключился, это избавило бы его от последовавших боли и страданий. Множество сильных рук схватили его длинное тело и потащили назад, вниз с холма, в ворота прибрежной крепости. Над головой замелькали тени, потом камень. Сначала Пен решил, что все-таки потеряет сознание – мир потемнел, хотя гудение в голове никуда не делось, – но они просто оказались под землей; мимо промелькнул оранжевый огонь факела. Проход сузился, расширился, снова сузился. Снова расширился.

Его опустили и ловко избавили от футляра, сапог, кошелька, пояса и поясного ножа, а также большей части одежды. Кто-то схватил Пена за волосы и рявкнул:

– Как твое настоящее имя?

Пен не смог ничего простонать в ответ, он только хватал ртом воздух, а потом его внезапно вырвало на допросчика. Это была слабая защита или месть, но тот хотя бы с руганью отпрыгнул.

– Боско, ты слишком сильно его ударил. Он не может говорить в таком состоянии.

– Простите, сержант! Но он сам виноват – он на меня прыгнул!

– Не имеет значения, – раздался голос Велки. – Думаю, здесь мы найдем ответы на все вопросы.

Ну конечно, Велка завладел кожаным футляром. Губы мужчины изогнулись в удовлетворенной улыбке. Пен пожалел, что не позволил Дез обыграть Велку в кости на борту корабля.

– Вряд ли он сможет сам спуститься вниз по лестнице, – сказал один из стражников.

– Мы можем просто сбросить его.

– Точно, и сломать ему обе ноги.

– А разве он зачем-то еще понадобится? Кроме казни? – спросил сержант, по-видимому, обращаясь к Велке.

– Пока трудно сказать. Лучше сохранить его в целости.

Последовало краткое профессиональное совещание, по итогам которого Пена, одетого в штаны и рубаху, спустили в темноту на веревке, которая болезненно впивалась в его тело под мышками. Процесс направлял солдат на качавшейся веревочной лестнице. Сначала холодного, грубого камня коснулись босые ноги Пена, затем колени, а затем и все остальное. Веревка, солдат и лестница исчезли вверху. Скрежет тяжелого камня отрезал голоса и последние слабые отблески факелов. Полная тишина. Полная тьма.

Полное одиночество.

Но… не в его случае.

– Дез, – простонал Пен, – ты еще со мной?

Потрясенная пауза.

– Им нужно было размазать твои мозги по улице, чтобы я оказалась в каком-то другом месте.

Несмотря на пульсирующую боль, Пен с любопытством спросил:

– В кого бы ты перепрыгнула?

Ощущение угрюмых раздумий.

– В Велку.

Демон, вынужденный перепрыгнуть из-за смерти своего седока, при прочих равных условиях обычно выбирал самого сильного человека поблизости.

– Правда?

– Он бы прожил недолго. – Пауза. – Зато умирал бы долго и мучительно. Уж я бы об этом позаботилась.

Пен подумал, уж не так ли демоны хаоса признаются в любви.

Примерно так, мысленно ответила Дез. Пену стало труднее шевелить губами. Пен, сосредоточься. Ты не должен терять сознание. В твоем черепе трещина и внутреннее кровотечение. Мы можем прижечь поврежденный сосуд, но нужно проделать дыру, чтобы выпустить сгусток, прежде чем давление убьет тебя.

Ты хочешь, чтобы я провел трепанацию самому себе?

Я сама ее проведу, но ты должен оставаться в сознании. Я не смогу работать, если ты… если ты…

Понял.

Деструктивная медицина. Иногда она спасала жизни.

Иногда нет.

Его голова уже так сильно болела, что проделывание в ней отверстия размером с кончик пальца едва ли имело значение. Струйка крови казалась слабой, но онемение губ чуть отступило. Да, верно. Он не был уверен, кто из них произнес эти слова.

Теперь я могу отключиться? Больно…

Нет. Оставайся в сознании. Нужно убрать сгусток.

Это тоже было верно. Знакомо. И очень неприятно. Испытывала ли Дез такую же боль, как и он? Может, нет, но если его разум и тело сломаются, она рассыплется на части. Должно быть, тебе тоже не слишком весело.

Не слишком.

Чуть погодя он спросил: Дез, ты еще можешь включить ночное зрение?

Да…

Мгновение спустя темнота отступила. При полном отсутствии света эффект был странным, необычно бесцветным, но Пен получил представление о пространстве и формах вокруг. Они находились в круглом помещении, вырубленном в скале, футов четырнадцать в высоту и семь в ширину. Обтесанные стены загибались внутрь и оканчивались небольшим отверстием наверху, которое сейчас закрывал тяжелый камень.

Пенрик изучил грубые углы и вспомнил свой опыт скалолазания в юности. Нет. Думаю, даже я не смогу здесь вскарабкаться. И уж точно не в таком состоянии. В своем воображении, по завершении поездки, он уверенно заявлял, что ни одна запертая дверь не может их удержать. Это место предназначено для того, чтобы удерживать чародеев? Неужели Велка раскрыл и этот секрет, вместе со всеми прочими?

Это обычная седонийская бутылочная темница. Говорят, в такие они сажают узников, о которых хотят забыть.

Тебе уже доводилось в такой бывать? Имея в виду: Доводилось выбираться из такой? Не считая жесткого способа, без седока.

Нет.

Чуть позже Пен подполз к стене и, цепляясь за камень, приподнялся, чтобы повернуться и опереться плечами. Они прервались, чтобы выгнать остатки сгустка, и он осторожно ощупал расползавшуюся за ухом влагу, от которой промокла выкрашенная в каштановый цвет косичка. Едва ли он умрет от кровопотери. По крайней мере, не от этой.

Пен сел и сосредоточился на том, чтобы продолжать дышать. В сравнении с сегодняшним утром его амбиции заметно сократились, но пока хватит с него и этого.

* * *

Неизмеримо долгое время спустя он начал гадать, каким образом выдал себя Велке, каким неосторожным словом или поступком раскрыл себя. Ведь его роль не была трудной. Как Пен ни старался, он не мог вспомнить. Велка не был чародеем. Не был шаманом. И уж конечно не был угодником. Он не прибегал к сверхъестественным средствам, чтобы вызнать секреты Пена.

И если на то пошло, кем в действительности был Велка? Седонийским купцом-патриотом, каковым и казался? Или агентом иного рода?

Если на то пошло, я тоже не вижу, где мы ошиблись, сказала Дез.

Пен подумал, что было мило с ее стороны попытаться не дать ему чувствовать себя таким глупым. Предполагалось, что его первая тайная дипломатическая миссия будет простой – и если он справится, то герцог и архисвятой и впредь будут предоставлять ему подобные возможности повидать новые места. Бутылочная темница в воображаемом списке Пена не числилась.

Еще некоторое время спустя он начал гадать, не умрет ли здесь; затем, пока время бесформенно тащилось дальше, как именно он умрет. Его казнят каким-то жутким способом? Или просто оставят умирать в темноте? Которая не была для него темной. И он не умрет в одиночестве; Дез – его друг, который умрет вместе с ним. Наверное, с этим можно было примириться.

Но мне бы хотелось снова увидеть небо.

После этого прошло непростительно много времени, прежде чем он наконец подумал: Что произойдет с человеком, с которым я должен был встретиться? Живое, богатое воображение принялось рисовать ему полную цену его провала, и он проклял дюжины прочитанных им историй, которые в мельчайших подробностях описывали исход. Пятеро богов. Что произойдет с генералом Арисайдьей? Возможно, не только Пен заплатит жизнью за это фиаско.

Но не Дез. Хотя бы это.

И еще одна маленькая радость:

– И никаких солнечных ожогов! – Он хихикнул, но во рту слишком пересохло, и Пен поперхнулся смешком.

Пен, ты начинаешь расползаться, встревоженно сказала Дез. Если ты не сможешь удержать себя, то не сможешь удержать и меня. Держись!

Как? Он опустил гудящую голову на колени, вспомнив, как страдавшие от невыносимой боли люди убивали себя собственными руками.

Наконец Дез неохотно ответила: Помолись своему богу. Он единственный, кто здесь есть, кроме нас.

Пен долго обдумывал это предложение. Потом прошептал:

– Лорд Бастард, Пятый и Белый… – и умолк. Поднял в темноте руки, молитвенно растопырив пальцы. – Повелитель всех несвоевременных катастроф. – И правда. – Я кладу этот день в качестве подношения на твой алтарь. Если хочешь, забери его у меня.

Этой молитве его не учили в семинарии почти десять лет назад, но она казалась правильной. И, возможно, ее услышали, потому что Пен уснул.

* * *

На взгляд Пенрика, прошло очень много времени после того, как его бросили в эту дыру, прежде чем снова заскрипел камень, замерцал оранжевый свет, и вниз спустили на крючке закрытое ведро. Повинуясь выкрикнутым стражником указаниям, Пен подполз и высвободил крюк, который поднялся вверх, чего Пен, увы, сделать не мог. Крышка оказалась грубым круглым подносом, на котором лежала маленькая буханка хлеба, почти свежая, липкий комок сухофруктов, в основном фиг, и бледный квадрат, который, как заверила Дез, представлял собой прессованную сушеную рыбу. Подняв поднос, Пен обнаружил не помойное ведро, а пару галлонов пресной воды и деревянную чашку.

Он жадно напился, потом сбавил темп, задумавшись, на сколько понадобится растянуть эту порцию.

Полагаю, это дневной рацион, сказала Дез. В любом случае, пей. Тебе нужно поправляться.

Пен справился с частью хлеба и обрывками сухофруктов, но после первого укуса отложил рыбу, хотя Дез и уговаривала его с озабоченностью встревоженной матери, настаивая, что это обычная еда, причем питательная. Рыба пахла. И в ней были кости, пусть и тонкие, как шерстинки. И… и кусочки.

Итак, его накормили, напоили и оставили в покое, что в первые три дня было именно тем, в чем он нуждался. Диаметр камеры позволял вытянуться на полу, пусть и делал невозможным старый скалолазный трюк, который позволял выбраться из расщелины, прижимаясь спиной и ногами к противоположным ее стенам.

На четвертый день Пен сел и принялся более внимательно изучать свои раны. Дез могла ускорить заживление черепа и противостоять инфекции, но эта магия определенно была восходящей, а значит, ей требовалось сбросить беспорядок. Обычно поблизости хватало мелких вредителей, которых можно было использовать для этой тривиальной задачи, но после того как Дез уничтожила пауков и несколько других бегавших по стенам непонятных существ, у которых было слишком много ног, другие не спешили приходить в темницу. На пятый день узникам повезло: по центральному водостоку в полу, также служившему туалетом, явилась крыса. Дез буквально накинулась на нее. Пен было испугался, что застрянет в этой бутылке вместе с гниющей крысой, но Дез, которую обстоятельства вынудили быть экономной, не только убила крысу, но и за час превратила ее труп в пыль, которую Пен остатками воды смыл обратно в сток.

За неимением других развлечений он сидел у этого водостока в надежде, что появятся новые крысы, как рыбак у проруби на его родине. Ему не хватало компании теплых душ или друзей, чтобы обмениваться сплетнями, но, по крайней мере, у него была Дез. Пен изучил проделанный в сплошном камне водосток, который шириной не превышал его ладонь. Наверное, он еще не настолько отчаялся…

– И вряд ли отчаешься, – фыркнула Дез. – Даже ты не настолько тощий, чтобы пролезть в эту трубу. Которая выходит в скважину едва ли большего размера.

– И опорожняется в море, надо полагать.

Запахи и случайные сквозняки, выходившие из водостока, пахли скорее устьем, чем клоакой. Но нет, наверное, водосток не годится. Чтобы расширить его в достаточной степени при помощи магии хаоса, потребуется месяц упорного труда – все равно что рыть подкоп ложкой, которой у него не было. Путь наверх тоже был не самым подходящим вариантом. Пен мог разобрать арку вокруг отверстия, рискуя уронить себе на голову крупные камни и привлечь шумом стражу, однако взлететь туда он не мог. Дождаться, пока его поднимут из темницы на допрос, по-прежнему казалось лучшим и простейшим шансом на спасение, особенно теперь, когда трещины в костях зажили. Он опасно перегрелся в процессе исцеления, что могло скрыть озноб надвигающейся тюремной лихорадки.

Во время ежедневных ритуалов по замене ведра с рационом Пен кричал вверх вопросы, но ответа не получал.

Три крысы спустя его череп, пусть и по-прежнему чувствительный, перестал болеть так, что ему хотелось отрезать себе голову. Он прилежно справлялся с тем, чтобы проглатывать отвратительную рыбу и не извергать ее обратно. Дез помогла скоротать немного времени, рассказывая истории из своих многочисленных прошлых жизней с прежними седоками, все из которых были женщинами, а точнее, десятью женщинами, одной львицей и одной дикой кобылой. Именно благодаря кобыле демон впервые проник в мир из преисподней Бастарда, или хранилища хаоса, или чем оно там являлось. В семинарии велись частые теологические дискуссии о точной природе этого места, которые, по мнению Пена, Дез могла бы разрешить, поскольку только ей довелось там побывать, но она утверждала, что ничего не помнит, поскольку сам хаос не позволял возникнуть памяти. Вся ее личность – личности – сформировались позже, под влиянием материи.

Истории Дез были хорошими, но в этом лишенном света и звуков месте напоминали галлюцинации. Обычно Пен воспринимал их как слова, пусть и внутри собственной головы, и ощущение оживленных жестов, какие может делать сказитель на рыночной площади. Теперь он начал видеть мерцающие картинки. Это напоминало те тревожные ночи, когда ему снились ее сны.

Еще больше тревожило то, что становилось все труднее отличить день от ночи, а сны от бодрствования.

### II

Полуночные тени в суде-тюрьме городского магистрата вызывали у Никис желание поглубже заползти в собственную кожу. Плотнее завернувшись в темно-зеленый плащ, она на цыпочках двинулась за тюремщиком, которого подкупила, чтобы повидать своего брата. Этот тюремщик сделает еще больше – точнее, увидит еще меньше, – если ей удастся претворить в жизнь свой план.

Он провел ее по каменной лестнице на галерею третьего этажа, выходившую во двор. В ночной тишине скрип досок под ногами казался воплями, а не мышиным писком. На этом уровне не было промозглых темниц с железными прутьями, только ряд маленьких комнат, которые вполне могли быть административными кабинетами, если бы не тяжелые запертые двери с узкими, окованными железом прорезями.

Никис попыталась увидеть в этом выборе места заключения политический смысл: более суровое, чем домашний арест, но не столь жестокое, как, скажем, те каменные мешки в старой портовой крепости. Быть может, причина заключалась в обычной осмотрительности. Если бы они попытались арестовать молодого генерала и посадить под арест в армейские бараки или прибрежную крепость, ему бы уже помогли бежать. Он командовал в Патосе всего полгода, но его популярность среди солдат заметно выросла, пусть и подкрепленная лишь тем, что он следил за своевременностью выплат.

Хотя на недавно оспариваемых юго-западных границах люди шли за ним не ради денег. «Победа – лучшее вознаграждение, которое офицер может дать своим людям, – однажды заметил Аделис. – И наоборот».

Это называли блистательной кампанией по маневрированию и атаке, в ходе которой половина армии заставила русиллийское вторжение отступить благодаря уму и дождю со снегом. (Аделис называл это Поносом Самого Бастарда.) В любом справедливом мире – в любом другом государстве – за его труды ему бы отплатили повышением и наградой. А не изгнанием на мелкий провинциальный пост и не возросшей политической подозрительностью. Которую, без сомнения, усилило кровное родство его матери с Имперским домом, хотя нескольких предыдущих слишком успешных армейских генералов принесли к седонийской имперской власти на своих плечах солдаты, без всяких родственных связей. Но если у Аделиса и были подобные амбиции, он ни намеком не выдал их Никис, а ведь она знала его с самого дня их рождения.

Тюремщик заглянул в дверную прорезь. Он не стал нарушать ночную тишину стуком, а тихо позвал:

– Генерал Арисайдья? К вам посетитель.

Вручив Никис затененный потайной фонарь, он отпер дверь и дал ей проскользнуть внутрь, а сам остался нервно сторожить снаружи.

Аделис, одетый в свободную рубашку и штаны с завязками, сел на кушетке, моргая от внезапного света. Когда Никис поставила фонарь на маленький столик и сняла капюшон, он перекинул босые ноги через край кровати и бросился к ней, чтобы обнять. Сила его объятий выдавала, насколько он встревожен. В ответ Никис так же крепко обняла его, потом отстранилась, чтобы изучить лицо, ладони и предплечья в поисках следов пыток. Синяки, да… но такие же он мог получить во время тренировочных боев.

Когда его разум наконец прояснился, Аделис оттолкнул Никис, не ослабив, однако, панической хватки на ее плечах.

– Что ты здесь делаешь в такой час? – сквозь зубы спросил он. – И вообще, что ты здесь делаешь? Пятеро богов, Никис! Я молился, чтобы тебе хватило ума держаться подальше от всего этого!

– Все это само ко мне пришло. В тот день, когда тебя арестовали, губернатор прислал людей, чтобы обыскать мой дом. Они забрали все письма от тебя, а также старые письма от Кимиса, понятия не имею, зачем они им потребовались, я была в такой ярости, что…

Его челюсть напряглась.

– Они сделали тебе больно?

Никис покачала головой.

– Просто оттолкнули, когда я начала протестовать.

Несмотря ни на что, уголки его губ дрогнули.

– Ты сделала им больно?

– Боги свидетели, я пыталась, – вздохнула она. – Они сбили с ног моих слуг, перерыли весь дом. Оторвали половые доски, разломали обшивку и мебель, особенно в твоей комнате. Выпотрошили все сундуки с одеждой и оставили содержимое валяться на полу. Хотя они определенно искали… ох, сама не знаю, что они искали, но не ограбили нас и никого не изнасиловали. После их ухода пропало множество маленьких ценных вещей, но это ожидаемо. – Она сделала вдох. – Аделис, в чем причина всего этого? Единственное, что мне удалось узнать, это то, что тебя обвиняют в сговоре с Адрией, в чем нет никакого смысла.

Он покачал головой.

– Клянусь, я сам не знаю. Мне сказали, что перехватили мою переписку с герцогом Адрии и поймали его агента, но я никогда не налаживал никаких контактов с Адрией. Доказательств мне не предъявили – сказали, что они в курьерской сумке несколько дней назад отправились в Тасалон, и результатом стал ордер на мой арест. Хотя для этого не требуются настоящие письма.

– Думаешь, это подделка, чтобы поймать тебя в ловушку?

– Может быть.

Она махнула рукой.

– Позже. Мы можем поговорить позже. Одевайся и собирай вещи. Я должна вытащить тебя отсюда, и немедленно.

– Что? – Вместо того чтобы подчиниться, он шагнул назад и уставился на нее. – Никис, это что, какой-то идиотский план спасения?

– Да, – огрызнулась она, не желая тратить время на споры о подразумевавшемся оскорблении. – Торопись!

Он лишь покачал головой.

– Плохая идея.

– Остаться здесь – еще более плохая.

– Согласен, идея скверная, но ничто не станет лучшим доказательством моей вины в глазах обвинителей – в глазах императора, – чем мой побег, словно я пойманный с поличным вор.

– Думаешь, они еще тебя не обвинили?

– Не было ни суда, ни слушания.

– Когда это ты стал таким наивным?

Аделис печально улыбнулся.

– Если я не сбежал от четырех тысяч вопящих русиллийских дикарей, то не сбегу и от этого.

– Дикари нападали открыто. Это нападение со спины, в темноте.

– О, русиллийцы тоже так делали.

Она оскалила зубы, яростная в своем недовольстве.

– И каков же твой план?

– Стоять на своем. Защищать себя. Продолжать говорить правду.

– А если тебе уже не на чем стоять?

– Я не совершал измены – и не совершу. При дворе у меня есть не только враги, но и друзья.

– Стой на своем в менее опасном месте!

– Такого места не существует, по крайней мере в границах империи. А покинуть ее будет равносильно признанию ложного обвинения истинным.

Она прижалась лбом к его плечу, от злости едва не впившись зубами ему в рубашку.

– Аделис. Это нужно сделать сегодня. Я не смогу повторить это. Я потратила все, что у меня было, на взятки, чтобы добраться до тебя, и на лошадей. Подкупленные люди не возвращают средства.

Он опустился на кушетку и неплохо изобразил булыжник, невозмутимый и неподвижный. Упрямый. Это было семейное. Если бы она привела четверых мужчин, которые ударили бы его по голове и унесли в мешке, быть может, ее план бы удался. Но когда у него на лице появлялось такое выражение, ничто не могло поколебать Аделиса. Иногда Никис восхищалась этим качеством – но не тогда, когда он поступал так с ней.

– Тебе придется уйти, – в ответ заявил Аделис, – и держаться от меня подальше. За тобой будут следить, но сама по себе ты не представляешь достаточной угрозы, чтобы взяться за тебя без повода. Ради любви всех богов и богинь, ради моей любви, не давай им его.

– Хочешь сказать, я должна ничего не делать, а просто застыть на месте, как заяц перед ястребом?

– Для начала – да. – Он провел руками по взъершенным темным волосам, потом стиснул ладони на коленях. – Пожалуйста, не пытайся ввязаться в то, что тебе настолько не по зубам. Последнее, что мне нужно, – чтобы мои враги осознали, каким эффективным рычагом ты можешь стать.

По ее щекам катились слезы, и она ненавидела их мокрую беспомощность.

– Пусть будут прокляты все мужчины, и их гордость, и их жадность, и их идиотизм.

И их страх.

Аделис ухмыльнулся, прищурив ярко-карие глаза.

– Узнаю мою Никис.

Она не могла закричать. Не могла даже завизжать. Еще десять минут яростных споров шепотом ни к чему не привели. Его надо было поставить руководить осадой, подумала Никис.

Конец этому положил испуганный тюремщик. Он приоткрыл дверь и прошипел:

– Достаточно. Мадам Катай, вы должны сейчас же уйти. Я не могу ждать здесь дольше.

Аделис подтолкнул, тюремщик потянул – и она вновь оказалась на галерее, ошеломленная, в темноте.

Тюремщик отвел ее вниз по лестнице. Через боковую арку к задней двери.

Где их поджидал отряд из шести стражников и старшего капитана.

Тюремщик не выдавал ее; он заскулил, когда их грубо схватили. Открытый и поднятый фонарь разогнал тени.

– Где он? – в замешательстве спросил один из стражников.

Капитан шагнул вперед. Загнанная в угол, Никис откинула капюшон и вздернула подбородок. Протесты, отговорки и ложь замерли у нее на языке, приглушенные страхом. Подожди. Ничего не выдавай.

– Мадам Катай. – Капитан поморщился. – Не ожидал увидеть вас здесь в такой час.

Как ни странно, его ироничный тон придал Никис уверенности. Этот человек будет говорить, а не бить. По крайней мере, сначала говорить, а потом бить.

– Если бы кто-либо здесь обладал обычной галантностью или святым милосердием и позволил бы мне повидать собственного брата средь бела дня, я бы так и сделала. Но мне пришлось искать иные пути.

Капитан окинул взглядом съежившегося тюремщика.

– Вижу.

– Не надо его винить. Я, знаете ли, расплакалась.

Что было правдой, пусть и не всей. Никис подозревала, что капитан не из тех, кого смягчат женские слезы. Но пусть думает, что это был встревоженный родственный визит, а не попытка к бегству, и, быть может, бедному тюремщику придется не так туго.

– А где ваш брат?

– Там же, куда вы его и посадили. Несправедливо. – Она обнажила зубы в чем-то, едва ли напоминавшем улыбку. – Он утверждает, что Отец зимы подтвердит его невиновность.

Капитан тихо фыркнул, но отступил, чтобы шепнуть несколько слов двум своим людям. Те убежали прочь и несколько минут спустя вернулись с докладом:

– Генерал по-прежнему заперт в камере, сэр.

Капитан раздраженно уставился на Никис. Может, он надеялся поймать ее на месте преступления?

– Кстати, у нас ваши лошади и слуга, – небрежно сообщил он. – И явный избыток багажа для вечерней прогулки по городу. Вы так не думаете?

Никис вовсе не оставляла их у парадного входа в тюрьму. А значит, за ней следили – точнее, следили более ловко, чем она догадывалась. Едва ли те, кто хорошо знали генерала и его овдовевшую сестру, удивились бы такому повороту событий, но кто в Патосе действительно хорошо их знал? Она сама выбрала уединение и редко навещала Аделиса в лагере; он, в свою очередь, уважал ее выбор.

Похоже, их предали еще раньше, чем все это началось.

Очевидно, ее молчание было не той реакцией, на которую рассчитывал капитан, поскольку он перестал пытаться вызвать ее на откровенность и сменил грубую иронию на суровость.

– Ваши хлопоты о брате понятны, мадам, но бессмысленны. Если вы вернетесь сюда завтра днем, вам без всяких препятствий вернут генерала. На самом деле… – Капитан прищурился. – На самом деле, сейчас мы проводим вас домой и будем охранять ваш покой. А завтра снова проводим вас сюда. На всякий случай. – И мгновение спустя добавил: – Но лошадей мы оставим себе.

– Его отпустят?

Окрыляющая надежда вспыхнула в груди Никис – и умерла. У нее не было никаких сомнений в том, что Аделис невиновен – или, если быть честным, в целом невиновен. Но капитан мог иметь в виду лишь то, что ее брата казнят без суда, после чего из благочестивого милосердия отдадут тело семье – то есть Никис, – чтобы его похоронить, а не оставят болтаться на виселице за городскими воротами в качестве урока тем, кто замышляет измену. Каким бы ни был ответ, капитан уже его знал. И жалость на его лице испугала Никис намного сильнее суровости.

Не ответив, он окружил ее своими людьми и повел по извилистым улицам Патоса.

Значит, они оба были правы, и она, и Аделис. Ее жалкий план бегства был обречен на провал. И его решение остаться в тюрьме было ужасной, ужасной ошибкой.

* * *

В полдень солдаты выполнили угрозу: вернулись за ней и привели ее обратно к тому же боковому входу в городскую тюрьму. Капитан выскочил наружу, увидел их и поморщился.

– Слишком рано. Пусть ждет здесь. Вы трое, со мной. – И добавил, обращаясь к Никис: – Ждите.

И потому они ждали, переминаясь с ноги на ногу. Солдаты не говорили с Никис или друг с другом, не болтали о пустяках, не обменивались армейскими шуточками и грубыми жалобами. Они не оскорбляли и не успокаивали Никис. Неестественное молчание все тянулось. Голова у нее пульсировала, словно к ней прилило слишком много крови, словно ее подвесили вверх тормашками.

Один из солдат вернулся, ведя оседланную лошадь – из тех, что Никис наняла и считала потерянными прошлой ночью. Он присоединился к ожиданию, такой же безмолвный, как и лошадь, которая раздувала ноздри и вскидывала круп.

Внезапно тишину разорвал нечеловеческий вопль – Никис никогда такого не слышала. Даже приглушенный стенами, он то поднимался, высокий и пронзительный, то умолкал, то поднимался вновь. Затем крик оборвался, словно испускавшее его надсаженное горло заткнули или перерезали. Лошадь вскинула голову и испуганно подалась вбок.

Это не мог быть голос Аделиса… ведь не мог? Даже в десять лет, когда он упал с пони и сломал руку, ее брат ограничился тихим: «Ой!» Быть может, это просто какой-то вор, осужденный в пятый раз и поплатившийся своей рукой? Иногда здесь приводили в исполнение подобные наказания. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет какой-то вор…

Оставшиеся солдаты больше не смотрели на нее, или по сторонам, или друг на друга. Все как один они уставились в землю. Испуганные? А кто не испугается столь кошмарного звука? Никис была в ужасе, ее покрытое испариной тело тряслось, словно на зимнем ветру.

Нет, поняла она. Им стыдно.

Наконец в ярком проходе, ведущем во внутренний двор, появились силуэты: два человека поддерживали третьего, ковылявшего посередине. Аделис? Это был отнюдь не труп на носилках, но Никис не испытала облегчения. Крупная фигура была ей знакома, а вот скованная осанка – нет. Его тело съежилось и подергивалось, словно он страдал от похмелья.

Только когда они приблизились, Никис разглядела бледную повязку на голове брата и поняла, почему генерала-гения решили отпустить под охрану его сестры.

О боги, о боги, о боги, о боги, о боги…

Они лишили его глаз.

### III

По представлениям Пенрика, прошло десять дней, когда камень оттащили в сторону, но не спустили вниз на веревке крюк, чтобы забрать пустое ведро. Вместо этого через край дыры перекинули несколько футов кожаного шланга, хотя недостаточно низко, чтобы Пен мог до него дотянуться. Молчаливые тени стражников двигались в дрожащем свете факела, слабое мерцание которого казалось привыкшим к темноте глазам Пена ярким, будто солнце.

– Что теперь? – крикнул он, не ожидая ответа.

– Милосердие, безумец, – проворчал кто-то наверху.

– Я не безумец. – Хотя и весьма зол.

– Ты постоянно бормочешь себе под нос.

– Я разговариваю не сам с собой.

А с голосами в своей голове. Со всеми десятью. По личному опыту Пен знал, что лучше этого не упоминать.

Послышалось фырканье, и пара ног в сандалиях зашаркала прочь.

Несколько минут спустя шланг раздулся, закашлял и начал извергать мощный поток того, что, как надеялся Пен, было водой. Он проверил, сунув в него руку. Да, морская вода, а не дождевая и не сточная. Странно…

– Они хотят ополоснуть и промыть наш маленький домик? Он определенно в этом нуждается.

Горло Пена странным образом сжалось, когда Дез ответила:

– Нет. Дело не в этом.

Вода прибывала быстрее, чем выходила через сток. Они что, заткнули дальний конец? Пен с сомнением пошлепал ногами в растущей луже.

– Они хотят утопить нас в темнице, – продолжила Дез. – Как мышь в ведре. Отличный способ избавиться от узника, не оставив следов на его теле.

Какая им разница? И…

– Они не знают, что мы умеем плавать?

– Сколько ты продержишься?

– Часы? Дни?

– Они не торопятся.

– Если они не торопятся, почему бы просто не перестать нас кормить?

Это наводило на мысль… какую? Что-то изменилось, там, снаружи.

Несколько минут спустя, когда вода дошла до его лодыжек, Пен огорченно сказал:

– Они даже не допросили меня.

Это была его главная надежда на спасение: пусть только его поднимут из этой каменной бутылки – и какие бы путы, или пытки, или грозные стражи ни ждали его снаружи, он пронесется сквозь них и вылетит из этой крепости, как яйцо из курицы. Хотя он собирался выслушать первые вопросы, чтобы получить некоторое представление о том, в какой ситуации оказался.

– Понадобится много воды, чтобы наполнить эту камеру.

– В их распоряжении целое море.

Крепость располагалась выше уровня моря, пусть и ненамного, и камера тоже, иначе его сливную трубу дважды в день промывал бы прилив. Вода из шланга текла ровно, а не рывками, как из корабельной помпы. Вероятно, она поступала из какого-то заранее наполненного резервуара, а не поднималась прямо из моря при помощи мускульной силы людей или животных. Разум Пена мысленно провел касательную, при помощи с таким трудом давшейся ему геометрии вычисляя объем камеры и предположительную скорость потока воды. Спасибо, Просвещенный Луренц. Пен никогда не думал, что будет с благодарностью вспоминать резкий удар указкой по витающей в облаках юной голове.

– Часов шесть? Восемь?

– Им не нужно наполнять ее целиком, только выше твоей головы. Пен, послушай меня! Мне взорвать шланг?

Это определенно замедлит события, хотя одно из этих событий казалось неизбежным. Уже готовый согласиться, Пен помедлил.

Это была всего лишь салонная магия. Год назад, когда он впервые перебрался через горы – вместе с шестью мулами, которые везли книги, и двумя, которые везли одежду, – чтобы занять пост при новом архисвятом, Пен счел гнетущей жару влажных береговых равнин Адрии. Зажигать огонь приглушенной искрой было первой деструктивной магией, которую он освоил, и самой простой. Провести обратный процесс оказалось намного сложнее. Но попрактиковавшись и проредив ряды паразитов во дворце архисвятого в Лоди, он изобрел способ извлекать воду из воздуха и превращать в крупные градины, чтобы класть в теплые напитки. Пен благоразумно не стал хвастаться своим новым умением, не желая, чтобы его сделали магической машиной по производству льда для ублажения многочисленных высокородных гостей архисвятого.

Однако это не помешало кузену архисвятого присвоить Пена, когда ему понадобился тайный посланник, обладавший репутацией умного человека и в совершенстве владевший седонийским языком, чтобы совершить… катастрофу, судя по всему.

Не думай об этом сейчас. У тебя нет времени.

Это была Дез – или он сам? В любом случае, как раз время у него было. Несколько часов.

– Как ты думаешь, когда они вернутся за утонувшими мышами?

– Понятия не имею.

Если они ждали, что он примется панически барахтаться, то могли вернуться достаточно быстро. На это он повлиять не мог. Пен прижался плечами к изгибающейся стене камеры и сосредоточился, обдумывая свой план.

Ты планируешь заморозить нас до смерти, прежде чем мы утонем? – жалобно спросила Дез.

Впервые за много дней его губы растянулись в улыбке.

– Ты когда-нибудь видела горных плотогонов весной, как они вырубают заготовленные зимой бревна из речного льда, чтобы отправить вниз по течению? – Ручия, предпоследний седок его демона, а до нее – Хелвия были уроженками кантонов, совсем как Пенрик. – Это похоже на танец.

– Танец со смертью!.. Ты этим занимался?

– Несколько весен подряд, в юности, я помогал местным мужчинам в долине Гринуэлла. – Пен задумался. – Но матери об этом не говорил.

Ха. И, когда вода заплескалась у его колен, она мрачно добавила:

– Это дорого нам обойдется.

– Да. Но подумай про альтернативу.

Когда вода коснулась его бедер, он вслух спросил:

– Как по-твоему, они знают, что я чародей?

Дез замешкалась.

– Едва ли это доказательство, но я думаю, что если бы они знали, то привязали бы наверху козу или овцу.

Пен изумленно откинул голову, потом догадался. О.

– Чтобы запереть тебя внутри, когда ты перепрыгнешь, пока не решат, как от тебя избавиться?

– Да, это старый фокус, когда казнишь чародея.

– Тебе это не понравится.

– Нет. Так что прошу тебя, выживи, Пенрик.

Когда вода достигла его плеч, он приступил к работе, начав с тонкого листа льда в центре камеры. Упершись ладонью в стену и толкая, Пен медленно обошел камеру кругом, чтобы вода двигалась, а его крошечная плавучая льдина оставалась в центре. Тело нагрелось от магии, что на этот раз было приятно, поскольку седонийская морская вода, пусть и терпимая по меркам Пенрика, все равно была намного холоднее человеческой крови и постепенно вытягивала из него силу. Голод и жажда тоже примутся за дело, если он будет медлить.

А Дездемона становилась… он никогда не знал, как это назвать. Возможно, более возбудимой на этих ранних стадиях. Им было еще далеко до неуправляемой мании, которая охватывала ее, когда они пытались сотворить слишком много восходящей магии слишком быстро, но казалось невежливым излишне давить на нее.

И опасным.

Дез пробормотала проклятие, соглашаясь, что само по себе о чем-то говорило.

– Но зато, – с внезапным весельем сказала она, пока он брел по воде, которая поднялась выше его груди, – с таким умением ты никогда не умрешь от жажды в пустыне.

Пен выкашлял сдобренный морской водой смешок.

– Сейчас это не самая насущная из моих проблем, Дез…

Ледяной диск стал толще, постепенно вырастая вниз в центре; Пен попытался сохранить верхнюю поверхность относительно ровной. Он полагал, что ему потребуется намного больше льда, чем весил он сам. Когда вода достигла его подбородка, он вскарабкался на лед.

И вверх…

Его вытянутые пальцы чуть-чуть не доставали до конца шланга. Босые ноги на льдине мерзли и, хуже того, оставляли проталины. Пен попробовал прыгнуть, промахнулся, поскользнулся и плюхнулся в воду, больно ударившись локтем о стену. Подпрыгнувший кусок льда придавил его к камню. Глаза слезились от соли, нос щипало, во рту стоял горький металлический привкус. Пен поднялся, отплевываясь, и вновь забрался на свою плавучую льдину.

На этот раз он немного подождал, давая льдине и себе успокоиться, насколько это было возможно под непрерывным потоком лившейся сверху воды. Затем более внимательно проверил равновесие. Оценил. Вытянулся. Присел. И ВВЕРХ…

Одна рука сомкнулась на скользкой коже, потом другая. Поток хлеставшей в лицо воды иссяк, когда вес Пена подтащил шланг ближе к краю отверстия. Рука за рукой, не отпускай, не падай обратно… Он перекинул руку через край каменного круга. Затем вылез целиком и рухнул на мощеный пол темницы. Секунду лежал, хватая ртом воздух.

Потом перекатился и в последний раз заглянул в полный воды смертоносный колодец.

– Ты ведь понимаешь, – прохрипел он, – что когда лед растает, – а лед уже таял, и быстро, – они нипочем не догадаются, что мы сделали.

Дездемона одолжила его рот, чтобы испустить мрачный смешок, который отдался от стен весьма демоническим эхом. Пен зажал рот рукой, но ухмыльнулся в ответ.

Он так и лежал, мокрый, босой, пылая от жаркого непролитого хаоса, на полу темницы в охраняемой крепости. Один, на границе чужой страны. Не имея ни малейшего представления, что снаружи – день или ночь. Пожалуй, рановато планировать триумфальное торжество.

В этом тесном коридоре располагался ряд из трех бутылочных камер. К счастью, две другие пустовали, а значит, Пен был особенным узником? Запертая дверь в одном конце коридора, вероятно, вела на пост охраны. С замком он справится легко, а вот со стражниками могут возникнуть проблемы. Пен прошел вдоль кожаного шланга в другой конец коридора, где шланг уходил в маленькое окошко в стене, решетка которого была снята.

– Мы сможем тут пролезть?

– Может быть. Это лучше, чем слив. Похоже, оно проходит через два фута стены и открывается в оконный приямок. Что за ним, я не знаю.

Пен откинулся назад, потянулся, повернул голову вбок и втиснулся в окно. Отчаянно поизвивавшись, он наконец смог сесть прямо в оконном приямке, не сломав себе позвоночник. Длинные ноги Пена едва не поймали его в ловушку, но ценой нескольких синяков ему удалось протащить их, не сломав кости. Он встал.

Пен оказался на своего рода террасе, выходившей к морю. Рядом виднелся каменный бак, возле которого стояла тихая помпа. В этот час людей поблизости не наблюдалось, потому что была ночь, спасибо пяти богам. Пен боялся, что внезапный солнечный свет ослепит его ничуть не хуже подземной темноты.

Что-то пробежало по краю террасы и с хлопком взорвалось.

Он раньше не видел, чтобы крысы так делали. Тише, Дез!

Больно, пожаловалась она. А кроме того, сколько раз я сидела в туалете вместе с тобой, когда тебе было плохо от…

Даже десять лет спустя ей удалось заставить его покраснеть. И тем не менее. Как нам отсюда выбраться?

Это твоя работа.

Самым очевидным способом было перелезть через стену, тихо переплыть гавань в темноте и выбраться на одну из пристаней.

Они с одинаковой неприязнью посмотрели вниз, на темное, неспокойное море.

– Ничего не поделаешь, если только ты не хочешь вернуться в бутылочную камеру, – наконец сказала Дез. – Давай.

Пенрик вздохнул и спустился в пенную воду.

* * *

Час спустя, покрытый соленой коркой и страдая от боли в ступнях, Пенрик сидел в каменном корыте для стирки белья, в которое собиралась вода из скромного мраморного фонтана, располагавшегося на площади перед храмом средних размеров. Пенрик напился благословенно чистой воды, и теперь перед ним стояла следующая задача. Он постарался не думать про нескольких портовых крыс и невезучую сонную чайку, которыми пришлось пожертвовать на берегу; Дез успокоилась и, похоже, вновь причиняла хаос только не вызывавшим теологических вопросов насекомым. Это нельзя было назвать некромантией, но…

Ложись, и я избавлю твои волосы от краски, произнесла Дез практичным голосом Ручии.

Правда?

Они будут искать беглеца с каштановыми волосами. Кроме того, у тебя отрастают светлые корни. Проще вообще снять краску, чем пытаться подкрасить их.

Он решил поверить ей на слово, а кроме того, пресная вода очень напоминала ванну. Пен предпочел бы сжечь провонявшие тюрьмой рубашку и штаны, но пока их нечем заменить, сойдет и такая импровизированная стирка.

И потому, едва не уснув в корыте, он промыл и отжал волосы, распустив их по плечам, – лента, что удерживала его косу, давно потерялась. Скоро наступит рассвет, и появятся люди. Оставляя следы мокрых босых ног, Пенрик направился к темному портику храма. Вскрытие простых замков давно превратилось для него в рутину, и он даже не помедлил, открыв высокую дверь и скользнув внутрь. После этого все напоминало прогулку за покупками на рынок. Только наоборот.

Обстановка внутри храма была такой же, как дома, с алтарными нишами возле стен и пьедесталом для священного огня в центре, где сейчас тлели угли. Деревянные храмы в кантонах украшала изысканная резьба; здесь оштукатуренные каменные стены были расписаны фресками, неразличимыми в темноте, а пол выложен мозаичной плиткой. Пен решил, что это местный храм, предназначавшийся для жителей соседних кварталов, не такой большой и хорошо охраняемый, как главный провинциальный храм на вершине более высокого холма. И, увы, не такой богатый. Он отыскал нишу Бастарда, для порядка осенил себя знамением и изучил алтарный стол на предмет подношений. К сожалению, его опустошили на ночь.

Однако в этом благоразумном храме в каждой нише стояли запертые ларцы для подношений. Пен вскрыл ларец Бастарда и заглянул внутрь. Если его тоже опустошили на ночь…

Внутри лежало несколько монет и других мелких предметов. Длинные пальцы Пена быстро извлекли монеты и оставили менее понятные подношения, такие как прядь волос.

Он изучил скудный улов.

– Похоже, здесь не слишком любят белого бога. Или не слишком боятся.

– Ты бы не согласился на мои предложения выбрать другие места в городе.

– Грабить бедных бесполезно, а богатых – опасно. И это не воровство. Я просто… забираю плату более прямым способом, чем обычно.

Дез фыркнула.

– Не думала, что седонийские и адриакские храмы практикуют подобные взаиморасчеты.

– Но бог тот же.

Пен с самого начала знал, что в первую очередь служит своему богу и лишь во вторую – Храму. До сих пор эти две стороны нечасто конфликтовали друг с другом, и он молился, чтобы так оно и оставалось.

Он медленно обошел помещение. Его ладонь зависла над ларцом на алтаре Матери лета, потом двинулась дальше. Хотя Пен не сомневался, что Она не будет держать зла на святого своего второго Сына, Пен отказался принести Ей клятву в Мартенсбридже; казалось грубым теперь просить Ее о помощи. Службу Сыну осени Пен оставил много лет назад, а Дочь весны никогда не была его богиней. Наконец он остановился перед алтарем Отца.

– Пен, – опасливо сказала Дез, – никто не крадет у бога правосудия.

– Берет в долг, – поправил он. – Полагаю, у меня есть хорошие поручители. Например, ловец Освил. – Пен улыбнулся, вспомнив своего друга в Истхоуме, самого преданного последователя Отца зимы, что он когда-либо встречал. Он вскрыл ларец и вскинул брови. – Ну надо же.

– Очевидно, кто-то очень переживает за свое судебное разбирательство, – предположила Дез.

– Возможно, обе стороны. Хотя если ты пытаешься подкупить бога правосудия, то явно упускаешь главное.

А может, какой-то бедный – очевидно, не слишком бедный, назовем это удрученный – человек молился о своем ребенке или об облегчении для умирающего отца. Как бы там ни было, Пен осенил себя знамением и склонил голову. Я постараюсь потратить их правильно, Господин.

Он вернулся за покровом с алтаря Бастарда, чтобы сложить в него подношения, снова запер оба ларца и выскользнул на улицу, тихо закрыв дверь. Небо и море приобрели необычный прозрачно-серый оттенок. Пен слышал цоканье копыт осла и скрип телеги, а за открытыми окнами, розовыми от света ламп, люди шевелились и гремели горшками.

Найти торговца старой одеждой, найти дешевый постоялый двор, найти завтрак, в котором не будет сушеной рыбы; а потом…

А потом станет сложнее. Эта мысль не была радостной.

* * *

Пенрик бродил по улицам Патоса рядом с армейскими казармами и плацем, пытаясь придумать план. Подойти к главным воротам и постучать – едва ли хорошая идея. Теперь он осознал, как плохо подготовился к своей миссии посланца.

Интересно, заметили ли уже его пропажу из темницы? К счастью, он нашел будку с одеждой и купил еду в уличном киоске, прежде чем встретиться с кроватью на маленьком постоялом дворе, потому что рухнул на покрытый простыней набитый шерстью матрас, как бревно, и уснул беспробудным сном. Проснувшись ближе к вечеру, Пен обнаружил, что потерял не так много времени, как думал. В отличие от дома, где люди использовали вторую половину дня, чтобы сделать как можно больше до темноты и холода, местные жители избегали палящего солнца, прячась в домах, чтобы спастись от жары, и выходили как раз примерно в это время.

Пен поболтал ногами в необычных кожаных сандалиях. Его рабочая одежда была непримечательной: туника без рукавов и короткие штаны. Он завязал волосы узлом на затылке; пусть и светлые, теперь они не торчали во все стороны, как сигнальный флажок. Сельская соломенная шляпа затеняла глаза. Архаичный выговор далеких северных гор Седонии выдавал, что Пен не из этих мест, оправдывая его растерянность, но не делая чужаком.

Пока ты не пустишься в пространные рассуждения и не продемонстрируешь свой запас ученых слов, заметила Дез. С таким сельским акцентом это будет все равно, что если осел откроет рот и начнет читать стихи.

Постараюсь быть кратким, вздохнул Пен.

Проклятье, он должен с чего-то начать. Он заметил одинокого солдата, не офицера, который выходил из прямоугольного двора казарм, и свернул, чтобы перехватить его, прежде чем тот скроется на тесных, извилистых улочках гражданской части города.

– Прошу прощения. Вы не подскажете, где я могу найти генерала Арисайдью? Мне велели доставить ему… – Слезы Бастарда, не говори письмо, – пакет фиг.

Солдат остановился и уставился на Пена.

– Ты не слышал? Его арестовали. Четыре дня назад, стражники губернатора. Утверждают, что по имперскому приказу. Не знаю, куда его увели, но здесь его точно нет.

Он ткнул большим пальцем себе за плечо, в сторону армейского квартала, который внезапно перестал быть целью Пена.

Пен потрясенно сглотнул. Примерно через семь дней после его собственного ареста. Если они связаны, почему такая задержка? Искали другие доказательства?

– По какому обвинению? – выдавил он из себя.

Солдат пожал плечами.

– В измене, надо полагать. Этим можно прикрыть что угодно. По мне, полная чушь. – Он замешкался, словно желая взять свои неосторожные слова обратно. – Но откуда мне знать?

Солдат отодвинулся от Пенрика и мрачно зашагал прочь. Явно встревоженный.

Семь дней. Достаточно времени, чтобы быстрый курьер добрался до имперской столицы, день-другой на споры, уговоры – заговоры, – пара дней, чтобы привезти обратно ордер на арест, выданный высокопоставленным лицом? Очень высокопоставленным, судя по всему. Только самые могущественные руки могли двигать офицеров уровня Арисайдьи, словно игровые фигуры.

Что бы ни произошло, было ясно, что слухи пропитывали армию, будто краска – шерсть. Если Пен хотел получить ответы, не привлекая вопросами внимания к собственной персоне, ему требовалось отыскать место, где солдаты общались друг с другом. К счастью, на соседних улочках располагалось несколько таверн для солдатских нужд. Пен по очереди заглядывал в них, пока не отыскал ту, где было много народу и где его сельская одежда не выделялась в толпе. Он скользнул внутрь.

Держа в руке кружку с дрянным кислым элем, он бродил по залу, прислушиваясь к нужным словам и особенно к нужному имени. Наконец Пен отыскал стол, за которым сидели полдюжины младших офицеров, пара сотников и их лейтенанты. Он скользнул на табурет у стены, поглубже натянул шляпу на глаза и притворился трудягой, задремавшим от усталости. Точнее, притворился задремавшим. Усталость была настоящей.

– Никакая это не растрата, только не у него, – фыркнул один офицер.

– Я такого не слышал, – ответил другой. – Мне сказали, он замышлял измену с герцогом Орбаса. Или Адрии. Или Тригони. В общем, с каким-то проклятым иноземным герцогом.

Все дружно нахмурились.

– Или не герцогом, – проворчал седой капитан. – Скорее, эти придворные кастраты просто сфабриковали обвинение.

Другой отпустил грубую шутку насчет охолощенных мужчин, которую его товарищи сочли скорее мрачной, чем забавной.

– Да, но что толпа жеманных бюрократов могла захотеть украсть у Арисайдьи?

Седой капитан пожал плечами.

– Верность Армии запада, например. У многих высокородных бюрократов, на месте у них яйца или нет, есть племянники-военные, желающие заполучить ранг, до которого они не в состоянии дослужиться.

– Уж конечно, император… – начал другой, но капитан предостерегающе вскинул руку, и он продолжил более осторожно: – Уж конечно, этим тасалонским придворным нельзя доверять…

Люди такого положения вряд ли могли знать больше Пенрика, но их разговор вызывал тревогу.

Нет, вздохнула Дез. Пока это всего лишь обычный армейский скулеж насчет гражданской власти. Похоже, за сто лет ничего не изменилось.

Хм.

Разговор свернул на другие темы, но тут к солдатам присоединился новый человек. Пен с трудом сдержался, чтобы не выпрямиться. Новоприбывший солдат был молодым, широкоплечим и мускулистым, с такой же загорелой кирпичной кожей, как и у большинства присутствующих, но его напряженное, испуганное лицо приобрело землистый оттенок. С широко распахнутыми глазами, тяжело дыша, он упал на место на скамье, которое с готовностью освободили для него товарищи, и сказал:

– Пятеро богов, дайте мне выпить. – Потом, не дожидаясь, выхватил у соседа кружку, которую тот уступил, изумленно подняв брови. – Я только что слышал…

Он запрокинул голову и заработал ртом, но, казалось, не мог проглотить ни капли. Ему потребовалось время, чтобы справиться с этим.

– Арисайдья, – наконец выдохнул он. – Вчера в полдень, тайно, в городской тюрьме. По приказу императора.

– Освобожден? – с надеждой спросил один солдат и умолк.

– Казнен? – мрачно прорычал седой капитан.

Молодой солдат покачал головой.

– Его ослепили кипящим уксусом.

Повисло потрясенное молчание. Все кусали губы.

Пен склонился на своем табурете и подавил тошноту.

Не смей, сказала Дез. Не выдавай себя.

– Как аристократично, – заметил седой капитан со странными сардоническими нотками, которые могли выдавать гнев, или скорбь, или проглоченные проклятья. – А я думал, что мы, армейские мулы, обычно получаем раскаленный штырь в глаза.

– Без такой чести я бы обошелся, – пробормотал другой.

Еще один капитан со вздохом откинулся назад.

– Что ж, ему конец. Что за проклятая потеря.

– Он по-прежнему в тюрьме?

Молодой солдат покачал головой.

– Нет. Я слышал, что его отдали сестре-близнецу, как там ее зовут.

Так как ее зовут?!

Мужчины начали расслабляться, хмурясь, но явно не собираясь немедленно устраивать военный бунт после этой новости. Кто-то принес посланцу его собственную кружку, и тот сделал глубокий глоток. Кто-то отодвинул тарелку в сторону, но не выпустил из рук выпивку.

– Надеюсь, она хорошая сиделка, – сказал лейтенант.

– Или умеет обращаться с острым ножом, – добавил другой. – Одно из двух.

Пен ахнул от ужаса, благодаря судьбу, что у него есть соломенная шляпа, которую он теперь натянул до подбородка.

– Они правда близнецы?

– Кто знает? Я слышал, что он – сын прежней благородной супруги старого генерала Арисайдьи, а она – дочь его любовницы, и они родились в один день. Если только повитуха не обменяла их втайне, чтобы обеспечить старику наследника.

– Это старые сплетни.

– Забавно, что об этом никто не слышал, пока он не получил столь высокий пост в столь юном возрасте…

– Что ж, теперь он – бедный слепой ублюдок. Были его родители женаты или нет.

Настроение за столом испортилось, и компания распалась. Большинство закончили есть и ушли, двое остались, чтобы выпить еще. Как только Пен справился с дрожью и смог подняться на ноги, он выбрался на улицу, половина которой теперь находилась в тени от косых лучей садящегося солнца, и нашел стену, чтобы опереться.

Боги, Дез, что теперь?

Вернемся в Адрию, я полагаю. Желательно не через порт Патоса.

Кислая желчь обожгла горло Пена при мысли о таком возвращении с пустыми руками. Нет, намного хуже, чем с пустыми руками.

В этом не было смысла. Герцог Адрии хотел нанять разжалованного и предположительно недовольного генерала в качестве капитана для своих бесконечных междоусобных войн с соседней Карпагамо. Об этом говорилось в полученном герцогом личном письме от самого Арисайдьи, и герцог воспользовался предложением…

Заглотил наживку?

Но это не было предательством, не в большей степени, чем то, как сам Пенрик предлагал свои услуги разным государствам, уйдя от новой архисвятой принцессы Мартенсбриджа к архисвятому Адрии. В конце концов, герцог не собирался использовать Арисайдью против Седонии. Этот вопрос просто был… немного деликатным.

И дело не должно было зайти так далеко, если бы не… если бы не что?

Во всем этом была какая-то скрытая часть, которой Пен не видел. Как не видел, каким образом тому седонийцу, Велке, удалось разгадать его истинную миссию. Если только он заранее о ней не знал…

Но слезы Бастарда и кровь Матери, ослепить! Пен видел доходившие до кости ожоги, когда был подмастерьем (и не только) в больнице Матери в Мартенсбридже. В некоторых плохих случаях – видел близко. Ему не нужно было ничего воображать.

– Я должен как-то это исправить.

Пятеро богов, Пен, как? Сделанного не воротишь. Пора подумать о себе и сбежать.

– Я пока не знаю. – А потом, через три вдоха, он уже знал.

Ему понадобится информация о сестре, ее имя и адрес, а еще – более приличный торговец старой одеждой. И более приличная баня, в которой найдется цирюльник и мастер маникюра. Аптека. Мастерская по изготовлению ножей, которая сможет выполнить очень необычный заказ. И не только. Как дальновидно Отец зимы наполнил его кошелек…

Впереди ждала трудная ночь. Пен оттолкнулся от стены.

– Давай выясним.

### IV

Никис сидела в саду своей арендованной виллы и пыталась съесть… наверное, это был завтрак, потому что сейчас было утро. Утро. Которое?

Прошло… сколько, два дня?.. с тех пор как она привезла сюда вцепившегося в седло Аделиса, чье затрудненное дыхание пугало не меньше, чем слезы. Половина слуг сбежала после визита людей губернатора и не вернулась, а потому, к отвращению Никис, ей пришлось просить сопровождавших солдат помочь брату подняться в спальню и уложить его. Она не хотела, чтобы они к нему прикасались. И прогнала их из своего царства так быстро, как только смогла, не поблагодарив, однако один губернаторский стражник по-прежнему маячил у ее парадной двери, а другой – за задней стеной.

После этого начался кошмар. Она обмыла тело брата губкой, одела его в чистый лен, попыталась убедить поесть – без особого успеха, – заставила попить. Он не слишком ей помогал. В прошлом Никис видела Аделиса в скверном расположении духа, усталым, раздраженным и разгневанным, хотя обычно причиной была армия или императорский двор, а не сестра. Но никогда прежде она не видела его сломленным.

В утреннем свете сад был очарователен. Вода музыкально струилась по хитроумным каменным канавкам от крошечного источника, благодаря которому вилла, пусть и старая, стала чудесной находкой полгода назад, когда Аделис получил новый пост и пригласил Никис присоединиться к нему. Беседку, затенявшую маленький столик и стулья, оплетали виноградные лозы, что, казалось, росли с каждым часом, выпуская новые листья, среди которых застенчиво проглядывали зеленые виноградные грозди. Над цветами гудели пчелы. В дальнем конце сада, где располагался пышный огород, роса сверкала на паутине, словно драгоценное ожерелье, беззаботно брошенное каким-то пролетавшим мимо духом. Все вокруг дышало очарованием, изяществом и спокойствием, давая передышку от тревог.

Этим утром обманчивая красота оскорбляла Никис.

Она съела половину вареного яйца, затем откусила кусочек хлеба, чтобы заставить яйцо проскочить в желудок, и глотнула холодного чая, чтобы заставить проскочить хлеб. Когда она закончит, ей придется вернуться в спальню Аделиса и снова попробовать снять присохшие к лицу бинты. Когда она к ним прикоснулась, он закричал и ударил – вслепую, конечно же, а потому со всей силы, как не бил со времен их детских драк. Тогда он был намного слабее. Никис потерла большой синяк на щеке и закрыла лицо ладонями.

Она не могла плакать. И спать. И есть. И дышать…

Держи себя в руках. Тебе нужно вернуться.

Когда она подняла голову, напротив сидел призрак.

Никис так удивилась, что даже не вздрогнула, хотя у нее отвисла челюсть.

Ее первой мыслью было не мужчина и не женщина, а дух. Прозрачные глаза, голубые, как летнее море. Волосы потрясающего серебристо-золотого оттенка, собранные в узел на затылке, однако несколько прядей выбились и светились на солнце дымчатым нимбом. И у человека не может быть такой молочно-белой кожи.

Никис отбросила свои отчаянные фантазии. Это определенно был мужчина. Ее взгляд скользнул по длинному согнутому телу. Жилистые руки, ладони слишком крупные и сильные для женщины, ногти коротко острижены и безукоризненно чисты. Обутые в сандалии ступни слишком большие для женщины, грудь слишком плоская, бедра чересчур узкие. Вновь посмотрев на лицо, она увидела необъяснимо радостную улыбку и крепкие белые зубы.

На мужчине была неокрашенная туника без рукавов, доходившая до колен и перехваченная ремнем на узкой талии, а поверх нее – темно-зеленая безрукавка. Наряд вызывал ассоциации с облачением служителя Ордена Матери, хотя таковым и не являлся.

Мягким, дружелюбным тоном видение спросило:

– Мадам Катай, я полагаю?

Она сглотнула, и к ней наконец вернулся дар речи. Резким от тревоги голосом она произнесла:

– Как вы сюда попали? Там стражники.

Которые, как полагала Никис, не столько мешали людям приходить и уходить, сколько отмечали посетителей и докладывали о них.

– Быть может, их смена кончилась? Я никого не видел.

– Мои слуги должны были вас остановить.

– Боюсь, их я тоже не видел, – ответил он, словно извиняясь.

В это она вполне могла поверить.

– Простите, что я вас напугал, – продолжил он тем же мягким голосом.

Ошарашил.

– …Я мастер Пенрик. Целитель.

Она откинулась на спинку кресла.

– Скорее подмастерье Пенрик. Едва ли вам сравнялся двадцать один.

– Уверяю вас, госпожа, что мне тридцать.

Он назвал ее собственный возраст, а этим утром она ощущала себя столетней старухой.

– Максимум двадцать пять.

Он небрежно махнул рукой.

– Пусть будет двадцать пять, если хотите.

– А как насчет мастера?..

– Во всех смыслах, кроме последней клятвы. – Его улыбка стала печальной.

– Хм.

– Если оставить в стороне мои профессиональные качества, офицеры вашего брата скинулись и наняли меня, чтобы за ним ухаживать. По причинам, которые, должно быть, понятны вам лучше, чем мне, они пожелали не раскрывать себя. – Он поднял светлые брови, и Никис поморщилась, не в силах отрицать это. – Но мои услуги оплачены – и вот я здесь.

– Надолго?

Он пожал плечами.

– Насколько понадобится. – Он махнул рукой в сторону большого саквояжа, который стоял у его ног. – Я привез необходимые принадлежности и смену одежды. – И после паузы признался: – Не то чтобы мои услуги пользовались большой популярностью. Но я согласился прийти… И я неплохо разбираюсь в ожогах.

Его последние слова не столько убедили ее, сколько вынесли, подобно волне, на опасные отмели надежды. Взгляд Никис упал на его чистые, изящные руки. Она могла довериться этим рукам, хотя не слишком доверяла языку. Не доверяла этому внезапному гостю, не доверяла никому, но она так отчаянно устала…

Возможно, он прочел капитуляцию в ее позе, потому что продолжил:

– Мне нужно как можно скорее осмотреть генерала. Жаль, что я не смог прийти раньше.

– Тогда идите за мной. – Она заставила себя подняться, бережливо допила чай и повела гостя в дом. – Но он больше не генерал, знаете ли.

Никис возненавидела само звучание предательского – преданного – армейского звания, которое так ценил ее брат.

– Как мне к нему обращаться?

– Арисайдья. Наверное. – Она не предложила этому Пенрику назвать брата Аделис.

Таща свой саквояж вверх по лестнице следом за ней, Пенрик спросил:

– Он что-нибудь говорил?

– Не особо.

– Что он сказал?

Она остановилась у двери Аделиса и хмуро посмотрела на целителя:

– Пожалуйста, дай мне умереть.

Помедлив, тот негромко ответил:

– Ясно.

Когда она открыла дверь, он сделал очень глубокий вдох, распрямил плечи – Никис вновь пересмотрела его возраст в меньшую сторону – и последовал за ней в комнату.

Аделис лежал так же, как она его и оставила, когда пошла вниз, чтобы позавтракать. Никис посмотрела на поваренка, которому велела присматривать за братом.

– Что-нибудь изменилось?

Поваренок помотал головой.

– Нет, госпожа.

– Можешь вернуться на кухню.

Светловолосый целитель вскинул руку.

– Когда доберешься туда, вскипяти котелок воды и поставь остывать. А потом еще один. Нам понадобится немало.

– Оставшаяся от моего чая вода уже должна была остыть, – нерешительно сказала Никис.

– Хорошо. Сначала принеси ее.

Мастер Пенрик кивнул, и мальчик ушел, с любопытством оглядываясь через плечо.

Никис подошла к кровати и взяла Аделиса за руку. По напряженной ладони поняла, что он не спал.

– Аделис, я привела к тебе целителя, мастера Пенрика.

Точнее, он сам себя привел, но она сомневалась, что Аделис хорошо отреагирует на такое известие.

Под скрывавшей его лицо тканью, так и не снятой после того ужасного первого дня, губы Аделиса дрогнули, и он пробормотал:

– Уходи. Он мне не нужен.

Никис заставила себя проигнорировать эти слова. Ее рука замерла над заскорузлой самодельной повязкой.

– Я уверена, что это нужно снять, но бинты приклеились к коже. Моя служанка заявила, что их нужно оторвать, но я ей не позволила.

Аделис дернулся на постели, ткнув вверх дрожащим кулаком. Никис уклонилась.

– Та криворукая карга вернулась? Избавься от нее!

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш, она ушла. Я больше не пущу ее, обещаю.

– Уж постарайся. – Он затих.

Пенрик подошел к кровати с другой стороны, провел рукой над повязкой и откашлялся.

– В поддержку этой дамы скажу, что существует способ обработки раны, который позволяет подавить образование рубцовой ткани на месте ожогов и включает… нечто подобное. Вероятно, она видела это и неправильно поняла. Однако в данном случае это не подходит. – Его голос стал резким. – Если бы глупая женщина попробовала так поступить, то оторвала бы ему веки.

Никис и Пенрик прижали ладони ко рту: она – желая удержать внутри завтрак, он – желая взять назад необдуманные слова. Аделис дернулся и застонал. Пенрик с непонятным раздражением поморщился и поспешно добавил:

– Простите, простите! – Он покаянно кивнул Никис. – Не стану спорить, ожоги – отвратительная штука. Я их ненавижу.

Тихое фырканье со стороны постели.

Пенрик оглядел распростертую на кровати массивную фигуру.

– Что вы ему даете?

– Я достала немного макового сиропа. Но он почти закончился.

Аделис ненавидел опиаты, но на этот раз согласился принимать их из ее рук. Никис не думала, что они в достаточной степени притупляли боль, чтобы он мог уснуть, но маковый сироп делал его слишком вялым, чтобы сопротивляться. Слишком вялым, чтобы встать и попытаться причинить себе вред?

– Я принес достаточно. Можно дать ему еще, прежде чем я начну.

Целитель расчистил место на умывальном столике, открыл саквояж, постелил салфетку и разложил на ней свои принадлежности в такой точной, организованной манере, что Никис немного успокоилась. Первым делом он отмерил дозу сиропа в маленький сосуд с носиком. Затем приподнял голову Аделиса и опрокинул содержимое ему в рот, пальцем поглаживая горло, пока тот глотал. Движения Пенрика были мягкими, но решительными и уверенными, как будто опробованными на практике. Он был аккуратен, но ни в коем случае не робок.

Поваренок вернулся с первой порцией воды. Пенрик подложил полотенце под голову Аделиса и начал лить воду на повязку.

– Потребуется некоторое время, чтобы она отошла, – заметил он, – но никаких сложностей не предвидится. И я обещаю, что вся его кожа останется при нем.

Еще более тихое фырканье.

Это обещание казалось излишне оптимистичным, но Никис хотела верить, а потому промолчала. Наблюдая за мужчиной, присматривающим за ее братом, она начала клевать носом и села, резко подняв голову. Чтобы не дать себе уснуть, а также из неподдельного любопытства спросила:

– Вы с севера полуострова? Ваша речь звучит немного необычно.

Он помедлил, потом снова улыбнулся.

– Оттуда была моя мать. А мой отец был вельдом, из страны за другими горами, далеко к юго-востоку.

– Я видела похожих на вас людей в императорской гвардии в Тасалоне. Считалось, что они с островов в замерзшем южном море. Яростные воины, как мне говорили, но дурно воспитаны.

Точнее, совсем не похожих на него, потому что он ничуть не напоминал воина. Однако некоторые головорезы были светловолосы и светлокожи, пусть и не настолько…

– Я хорошо воспитан, уверяю вас.

– Где вы изучали медицину?

– В… Роузхолле. Это в Вельде.

Она вскинула брови.

– Я про него слышала! В огромном университете, да?

Несмотря на опасения, ее надежда окрепла.

Он изумленно посмотрел на нее.

– Не думал, что седонийцам столько известно о родине моего отца.

– Я жила в столице и разных портовых городах. Туда приезжают люди. Совсем как вы.

Его улыбка стала немного натянутой.

– Да. Надо полагать.

Наконец он перестал возиться с водой и маслами, достал из саквояжа острые ножницы и прорезал ткань по обе стороны лица Аделиса. Убрал повязку с затылка пациента и отбросил в сторону, опустив голову Аделиса обратно на полотенце. От страха Аделис застонал.

– Вам не нужно на это смотреть, – сказал Пенрик через плечо, обращаясь к Никис.

– Я останусь.

– Тогда держите его за руки.

Она подошла к кровати с другой стороны.

– Чтобы его успокоить?

Длинный палец коснулся багрового пятна на ее щеке.

– Чтобы он не смог меня ударить.

Слабо улыбнувшись, она подчинилась; в ответ Аделис отчаянно стиснул ее ладони.

Пенрик вдохнул, взялся с обеих сторон за жесткую повязку и осторожно поднял ее. Казалось, с лица Аделиса сняли отвратительную маску, будто сухой лист, а вместе с ней… ничего больше.

Сглотнув, Никис уставилась на открывшиеся ее глазам руины.

Волдыри, крупные вздутия тончайшей кожи, налитые жидкостью, испещряли верхнюю часть лица Аделиса и дрожали. Его веки были кошмаром, торчавшим из глазниц, как круглые пузыри. То, что не было белым и распухшим, оказалось ярко-алым и розовым. Никис с отвращением отпрянула, но Пенрик подался вперед, пристально вглядываясь в то, что осталось от глаз ее брата, словно пытаясь заглянуть к нему в череп.

– Хм. – Вот и все, что он сказал.

Он поймал руки Аделиса, поднимавшиеся, чтобы ощупать лицо, и резко притянул вниз. Это было первое резкое действие, которое он совершил при ней.

– Нет. Не трогайте. Лежите на спине. Эта кожа – не крепче мыльного пузыря, а мы хотим сохранить волдыри целыми как можно дольше. Они вас защищают, пусть вы этого и не чувствуете.

Аделис тяжело задышал, но подчинился.

В ярко-голубых глазах лекаря, казалось, кипели мысли, но Никис понятия не имела, о чем он думает.

– Я думаю, мадам Катай, что в первую очередь мне нужно, чтобы вы хорошенько отдохнули. Я останусь здесь и присмотрю за ним. Вечером вернетесь и смените меня.

Он ослепительно улыбнулся ей.

– Чуть позже я принесу вам поесть. Или прикажу принести.

– Это будет замечательно. – Он замурлыкал себе под нос, словно что-то обдумывая, потом сказал: – Раз мне придется прожить в вашем доме несколько дней, лучше поразмыслить над тем, как объяснить мое присутствие вашим слугам. Предлагаю сказать, что вы наняли меня в качестве мужчины-сиделки для вашего брата. Что в целом соответствует действительности, среди прочего.

Хотя Никис представить не могла, почему кто-либо, даже политический враг Аделиса, станет возражать против присутствия целителя, каким бы странным образом он к ним ни проник, она вспомнила, что среди ее прежних слуг имелся минимум один шпион. Она медленно кивнула.

– Хорошо.

Никис ушла отдать указания на кухню и проследить за тем, чтобы приготовили свободную маленькую спальню. Она не думала, что сможет уснуть, но когда добралась до своей комнаты на другой стороне внутреннего дворика и села на кровать, ей показалось, будто у нее с плеч свалился вес целой телеги, вместе с волом.

Она все еще плакала от облегчения, когда уснула.

* * *

Как и было велено, она вернулась на закате. Когда она приоткрыла дверь, мастер Пенрик вскочил, прижимая палец к губам, и вышел из комнаты. Схватив ее за руки, он потряс их, словно встретил давно потерянного родственника. Его ладони были горячими, а широкая ухмылка – почти безумной.

– Это чудо, но он спит. Когда проснется, снова полейте его водой. И не давайте трогать лицо. Через некоторое время я вернусь и отмерю очередную дозу макового сиропа.

А потом Никис подумала, уже не пил ли он сам или хотя бы не пробовал ли маковый сироп, потому что Пенрик крикнул через плечо, сбегая вниз по лестнице:

– Прошу меня извинить, но мне нужно прикончить несколько крыс.

– Что?

– Мыши? Мыши подойдут, но их нужно больше. – Его голос затих внизу – он выбежал не через парадную дверь, а через заднюю. – Что-нибудь бесполезное, шныряющее по кварталу. Бродячая собака – вот был бы настоящий праздник. Добрый бог Бастард, пошли нам что-нибудь…

Никис моргнула, закрыла рот, покачала головой и вошла в комнату. Сидя в наползающих тенях и наблюдая, как медленно вздымается и опадает грудь брата под простынями, она решила, что ей плевать на странности светловолосого мужчины, если тот сумел помочь Аделису забыться таким сном.

### V

Пенрик в темноте оценил расстояние от соседской крыши до садовой стены, легко прыгнул и приземлился на стену, чтобы погрузиться в сосредоточенные размышления. Похоже, сонным провинциальным стражникам велели присматривать за парадным входом в виллу и потерной в задней стене – и именно этим они и занимались. Стражник, которого разместили сзади, в настоящий момент свернулся у двери, которую ему велели охранять, и дремал, совмещая два дела.

На фоне звезд промелькнула летучая мышь, но Пен не стал ее трогать: его тело наконец охладилось. В этом районе за пределами городских стен не водилось крупных, агрессивных крыс, какие обитали в порту, однако Пен не собирался возвращаться туда сегодня вечером. Дез уничтожила всех мелких вредителей, до которых смогла дотянуться, но с учетом объемов хаоса насекомые едва ли стоили затраченных усилий. В местных мусорных кучах водилась более теплокровная добыча, в том числе несколько увертливых пригородных крыс и то, что Пену показалось какой-то разновидностью ежа. Ему было жаль паршивую, страдающую глистами уличную кошку, но они с Дез отчаянно перегрелись, и бедное животное хотя бы не страдало.

– Глаза, – пробормотал Пен. – Они такие маленькие. Почему это порождает настолько больше хаоса, чем изготовление ледяной глыбы весом в несколько раз больше меня?

Его демон не мог тяжело дышать, а потому, наверное, причина была в нем самом, когда Дез ответила:

– Возможно, это самая тонкая восходящая магия из всех, что ты когда-либо пробовал. Лед крупный, но простой. А безумное исцеление, в которое ты нас втянул, – сложное.

Изначальный план Пена, скорее эгоистичный, чем сострадательный, состоял в том, чтобы убедиться, что Арисайдья выживет, и избавить себя от груза очередной нежелательной смерти в багаже, который он тащил за собой. И только осмотрев генерала при помощи всего арсенала восприятия Дез, Пен понял, что невероятно сложная задняя часть его глаз не пострадала. И внезапно безнадежная задача стала просто очень, очень трудной.

Первым делом ему пришлось с чрезвычайной аккуратностью удалить спайки, начавшие возникать, поскольку пострадавшие веки Арисайдьи попытались прирасти к ошпаренным глазным яблокам. Затем он быстро снял глазной отек, объединив свои умения с мощью очищенной настойки белладонны. Пен влил столько восходящей магии, сколько смог, в тело Арисайдьи, чтобы оно само себя исцеляло, но этот узкий канал был способен вместить лишь ограниченный объем, иначе дело могло кончиться разрушительной отдачей. Это было все равно что пытаться напоить умирающего от жажды человека при помощи чайной ложки, но Пену хотя бы удалось поить Арисайдью весь день.

То, что генерал выживет, больше не вызывало сомнений. А может, и никогда не вызывало. Лежавший в постели мужчина был среднего роста, мускулистый и поджарый, явно здоровый до того, как на него обрушилась эта трагедия. Его лицо, руки и ноги покрывал привлекательный кирпичный загар, распространенный среди жителей этой области, хотя части тела, обычно прикрытые одеждой, оказались светлее, как кожа его сестры, больше времени проводившей в помещении. Орлиные черты Арисайдьи, словно высеченные из грубого гранита, повторяли гладкий, округлый мрамор мадам Катай. У обоих были иссиня-черные волосы, у него – короткие, у нее – убранные назад и ложившиеся волнами на плечи. Интересно, какого цвета были его глаза? Пен мог спросить сестру, но боялся ее огорчить.

Кстати, об огорчении…

– Пожалуйста, Дез, постарайся вести себя с сестрой более деликатно. Она и так очень расстроена.

Дез фыркнула.

Твоей деликатности хватит на всех нас. У тебя ее с избытком, как я уже говорила.

Кровожадный демон хаоса, подумал в ответ Пен.

Ощущение насмешливого мурлыканья.

Иногда я гадаю, Пен, как ты выживал до встречи с нами.

Что до меня, я чаще гадаю, как выжить после…

Он вгляделся в тени беседки, где впервые увидел и рассмотрел мадам Катай на рассвете, как раз отсюда. В ней чувствовалось крепкое здоровье брата, принявшее приятно округлые женские формы, но Пен не думал, что ему прежде доводилось видеть женщину, чья поза столь откровенно выражала беспросветное отчаяние. Наверное, она весьма красива, когда улыбается.

А какова же она, когда не улыбается? – сардонически спросила Дез.

Пен обдумал эту загадку.

– Душераздирающа. По-моему.

Неужели Дез опешила?

О нет, Пен. Сейчас не время и не место для очередной бесплодной влюбленности. Нам вообще не следует здесь находиться. Нам нужно вернуться назад в Адрию.

– …Я знаю.

Пен вздохнул. Представил лежавшего в спальне наверху человека, чью жизнь каким-то образом разрушила его глупая пачка бумаг. Нет… Пен оглядел беседку. Похоже, две жизни.

Едва ли ты погубил Арисайдью в одиночку. Тебе помог профессионал.

Верно. Нарастающее подозрение, что его использовали, превратилось в зуд в мозгу Пена. Но кто и где в этом клубке событий?

– Кто здесь может знать врагов Арисайдьи? – И сам же ответил на свой вопрос: – Арисайдья. Для начала. Если мне удастся заставить его говорить, а не стонать.

И Пен был уверен: не если, а когда он этого добьется, кому пациент будет доверять больше, чем собственному врачу?

Дез могла бы сжать губы, если бы они у нее были. Некоторое время спустя она заметила: Я знаю, что у тебя нет приказов Ордена на этот счет. И я не чувствую руки бога. Ты сам в это ввязался, Пен. Насколько велик шаг между независимостью и вероотступничеством?

Скорее, сколько между ними мелких скользких шажков? И Дез не могла его остановить – и не стала бы, хотя ей удалось заставить его задуматься.

– В таком случае, не помолиться ли мне моему богу о наставлении?

Оба умолкли: каждый по-своему размышлял о пятом боге.

Как ты поступишь, если получишь ответ – и он тебе не понравится?

– …Быть может, подожду, чтобы Он нанес мне визит.

Дез содрогнулась.

Надо полагать, ты считаешь эту шутку смешной.

Губы Пена растянулись в почти неподдельной улыбке, и он спрыгнул со стены.

### VI

В последовавшие несколько дней дом Никис приспособился к странному, хромающему новому распорядку. Никис знала, что их безопасность балансирует на лезвии ножа продолжавшегося небрежения со стороны местного губернатора и кучки интриганов – она даже могла предположить их имена, – что подстроили свержение Аделиса. Без сомнения, они ждали известий о его смерти от шока, заражения или отчаяния. Никис не собиралась доставить им это удовольствие. Хотя она полагала, что долгое, безмолвное выздоровление, за которым последует своего рода отшельничество, религиозное или светское, не хуже послужит их целям. С этого момента Аделис всегда будет в темнице, без каких-либо затрат для империи.

Никис не стала искать новых слуг взамен тех, что предусмотрительно сбежали после ареста. Интересно, скоро ли все прочие поймут, как мало денег у нее осталось, чтобы им платить, и тоже сбегут? Конечно, это не касалось горничной, садовника-привратника и поваренка, которые прилагались к вилле вместе с мебелью и останутся после отъезда нынешних обитателей. Что произойдет… когда? Аделис оплатил аренду на полгода вперед, но этот срок выйдет через несколько недель. Быть может, поэтому владелец виллы не стал выселять политически опасных жильцов.

Ни одна женщина не может придумать, как оставить за собой жилье, не имея абсолютно никаких представлений о своих ресурсах. И все же Никис могла высказать обоснованные предположения. Конечно же, армия перестанет платить Аделису и заберет всю собственность, что он унаследовал от своей матери и их отца. Отнимет ли тасалонская имперская бюрократия все до последнего или оставит ему какие-то крохи? Лишат ли они их жалких остатков ее собственного приданого и военной пенсии Кимиса? Все равно что ястреб, поймавший жирного зайца и вернувшийся за мышью.

То, что к ним никто не приходил, говорило о многом. Кое-кому из старых офицеров Западной армии могло хватить смелости явиться, но Аделиса очень ловко с ними разделили. Хотя с учетом того, что кто-то из его новых людей прислал этого удивительного (даже если удивительно странного) целителя, следует повысить их оценку.

Они с мастером Пенриком быстро научились разделять обязанности в комнате больного. Целитель положил на пол матрас, как делали санитары, и приглядывал за Аделисом ночью. Никис сменяла его дважды в день: после обеда, когда он отдыхал в саду или отправлялся скрытно пополнить медицинские запасы, и после ужина, когда он уходил по делам, о которых не говорил, хотя, казалось, они чрезвычайно важны для него. Никис почти готова была поклясться, что однажды видела, как он вернулся через окно Аделиса, в чем не было никакого смысла, и потому она выкинула это из своей забитой головы. Иногда она задумывалась, какими профессиональными обязанностями пренебрегал целитель, чтобы столь неотрывно находиться на этой полной страданий вилле.

Поскольку повариха сбежала, а горничная на кухне проявила такую же неуклюжесть, как и у постели больного, Никис взяла эту обязанность на себя, не в последнюю очередь потому, что никому не доверяла готовить еду для брата. Пятеро богов свидетели, она приобрела богатый опыт готовки для Кимиса в тот последний ужасный год. В конце концов ей удалось заманить целителя на обед в беседку, в надежде расспросить его о том, как продвигаются дела Аделиса, так, чтобы тот не слышал.

После того как они принесли подносы и кувшины, Никис отпустила поваренка и с усталым вздохом села, безрадостно уставившись в свою тарелку, словно забыла, как есть. Мастер Пенрик налил ей разбавленного водой вина и преподнес бокал с улыбкой, сияющей, как солнечные блики в его волосах.

Пока она пыталась сформулировать свой первый вопрос, он сказал:

– Мадам Катай, я заметил ваш зеленый плащ на стене дворика. Это свежая утрата?

Он готовился принести соболезнования в случае утвердительного ответа.

Темно-зеленый для вдовы, верно, хотя ее больше ничто не связывало с Матерью лета. Как ни печально.

– Не слишком свежая. Кимис умер четыре года назад. – Пенрик продолжал вопросительно смотреть на нее, и она продолжила: – Он приходился боевым товарищем моему брату… кем-то вроде старшего наставника, когда тот был молодым офицером. Аделис чувствовал себя в долгу перед ним.

Светлые брови поднялись.

– А вы стали оплатой?

Ее губы дрогнули.

– Быть может, в некотором смысле. К тому времени наши матери овдовели и оказались в стесненных обстоятельствах, а потому помочь мне достойно выйти замуж за хорошего человека, которому брат доверял, казалось правильным. Десять лет назад… мы все были моложе и отчаянно спешили жить. Хотела бы я… – Она умолкла. Но беседовать с этим мягким, симпатичным мужчиной было на удивление легко, и он действительно был целителем. Его слова «во всех смыслах, кроме последней клятвы» до сих пор казались правдивыми. – Хотела бы я родить Кимису детей. Я до сих пор не знаю, была ли причина в каком-то… каком-то незаметном физическом дефекте, моем или его, или он просто слишком часто уезжал защищать границу. Когда его ранили и покалечили, Аделис использовал все ресурсы, чтобы вернуть его домой, как будто я могла починить то, что уничтожила война. Все мои попытки сохранить ему жизнь лишь продлили агонию. Под конец он меня проклял. Полагаю, у него были на то основания, но я просто не знала, как его отпустить.

Это были самые честные слова, что она сказала о последнем ужасном годе Кимиса – Аделису она определенно не могла в этом признаться, – но Пенрик только кивнул и ответил:

– Да.

Просто да. И больше ничего. Не было никакого повода разражаться рыданиями. Никис с трудом сглотнула. И неловко ответила:

– Думаю, как целитель… по крайней мере, в процессе обучения… вы сталкивались с подобным. С тем, как пытаешься удержать того, кого любишь, и терпишь неудачу.

Блеск в его глазах могло вызвать движение тени; Пенрик ловко превратил вздрагивание в пожатие плечами, и она прокляла свой язык, или мозг, или день. Или жизнь. Улыбка на его лице была такой же, как и прежние улыбки, и Никис начала сомневаться в их искренности. Но он ответил – на ее страхи, а не слова, хотя как он мог знать?

– Аделис будет жить. Сегодня я собираюсь вывести его на прогулку. Имейте в виду, что вряд ли он сразу скажет мне спасибо.

– Правда? – ахнула Никис.

– Правда. Он крепкий мужчина. Думаю, он столь многого добился сам. Или скоро добьется.

Столь многого в сравнении с чем? Но Пенрик добавил, махнув вилкой:

– Так что ешьте, мадам. – И сам последовал своему совету, жуя с явным удовольствием. Несмотря на хрупкую фигуру, у него был отменный аппетит, свидетельствовавший о том, что он не так давно оставил студенческую скамью. – У вас хороший повар. Стыдно тратить ее шедевры впустую.

Никис едва не возразила, что повар – она сама, но вовремя поняла, что почти-мастер Пенрик определенно это заметил. Невольно улыбнувшись, она последовала его примеру. Съев немного и глотнув разбавленного вина, сказала:

– За этим Аделис и привез меня в Патос. Чтобы попытаться найти мне второго мужа, на этот раз постарше и побогаче. Я была рада приехать, но мне не хватило духа сказать ему, что он зря тратит время, что я больше никогда не выйду замуж за военного. Когда мы беседовали прошлой ночью, он извинился. Вот глупец. Кажется, он думает, что, если бы выдал меня замуж за кого-то влиятельного, меня бы не коснулось все… – она обвела рукой вокруг, – это. Забудем про чувства бедного гипотетического мужа, внезапно оказавшегося в родстве с осужденным изменником. А если бы он отказался пускать Аделиса в дом, когда я привезла бы его назад ослепленного? Я не могу сказать это Аделису, но мне это напомнило его описание того, как человек уклоняется от арбалетной стрелы: ты сам не знаешь, чего избежал, пока все не кончится.