# Шепот застывшей воды

Анна Чудинова

У 30-летней Риты все рушится: брак на грани, подруга больна, а брат подруги украл у бандитов кучу денег. И Рите бы решать проблемы, но вместо этого она случайно проваливается в «изнанку» – собственный персональный ад. Теперь чтобы выбраться, ей придется пройти все испытания и усвоить главный урок: «сначала надеть маску на себя».

Новая книга Анны Чудиновой – это роман-путешествие к своей сути. Вместо Лимба здесь бар для дальнобойщиков, а проводник – безбашенный байкер, похожий на Курта Кобейна. Он-то и покажет Рите, что ад – это не воображаемая геенна огненная, а то, с чем она сталкивается каждый день.

© А. Чудинова, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

> Посвящается Крис

> Хотел спастись я смертью от позора,

> И в правоте своей я стал не прав.

> Данте

> Иногда правда диковиннее вымысла.

> Ирландская поговорка

> Будешь ли переходить через воды,

> Я с тобою, – через реки ли,

> они не потопят тебя;

> пойдешь ли через огонь, не обожжешься,

> и пламя не опалит тебя.

> Исая 43:2


## Глава 1

Зубная паста ползла в раковину бойко и рьяно, укладывалась на дно вылизанного до блеска фаянса толстыми обрывками загогулин. Рита представила, что эти розовые, отдающие химозной клубникой жирные плюхи и есть ее игра во взрослую жизнь. Ну, ты же сама все это выбрала. Может, уже перебесишься и дотерпишь? Боже, у тебя все есть, что тебе еще надо? Сама придумала, сама загналась. Кларисса Дэллоуэй мечтала сказать первому встречному: «Мне плохо», она мечтала перестать ненавидеть себя.

Когда пальцы добрались до горлышка, она свернула ему шею и стала давить сильнее и сильнее, отчаяннее и отчаяннее, пока в подушечках пальцев не заболело. Почему даже тогда, когда тебе кажется, что ты уже сделал все, что смог, все равно остается чувство, что можно было и поднажать? Рита, сдаваясь, отшвырнула плоский, скрюченный тюбик от зубной пасты и сдавленно захрипела. В голове крутилась мысль: «Пора с этим кончать». Он больше никогда не прикоснется к ней и не сделает ей больно. Теперь больно сделает она.


В душевой кабине было зябко. Рита выкрутила ручку крана левее, теплые струи воды стали горячими. Она смотрела, как они оставляют расползающиеся глянцевые дорожки на ее все еще красивом гладком теле. Эффект смачивания. Учительница физики когда-то говорила, что в такие моменты молекулы воды соединяются с молекулами кожи. Но рано или поздно вода убегает в сток, а ты хватаешься за полотенце. Интересно, кто-нибудь задумывался о том, сколько разрушается соединений «вода-кожа», когда человек вытирается? Рита ухмыльнулась. Глянула в отражение стеклянной стенки душевой кабины. Глаза не смеялись. Сделала еще горячее. Еще. И еще. Почему она больше ничего не чувствует, хотя кожа вот-вот сварится? Почему внутри такой ледяной холод?

За стеклом кабинки замигал экран. На стиральной машине упрямо вибрировал телефон. Рита хлопнула ладонью по ручке смесителя. С усилием раздвинула заедающие дверцы. В пустое пространство ванной повалил белесый пар. Осел влажной пленкой на синей кафельной плитке. Проведи пальцами – и останется размытая клякса. Вселенная разломанных молекулярных соединений. А через время и от них ничего не останется. Почему это так похоже на ее семейную жизнь? Но чего ей не хватает? Есть муж, дочь, работа, дом. Девять лет счастливого брака. Боже, неужели уже девять! Хотя как глупо. Сейчас уместнее было бы спросить: «Счастливого ли?»

Она натянула майку и трусы, подошла опять к раковине, оперлась на нее, стала разглядывать свое уставшее лицо, остановилась на синих радужках. В них отражалась прямоугольная подсветка зеркала. Пятнадцать тысяч на карте. Семь лет без отпуска. Два с половиной года без теплых объятий. С этим можно жить? С этим можно жить. Надо включить воду в раковине, чтобы он не подумал, что она просто сидит в ванной, после того как уже вышла из душа. Снова зашумел поток, унося в сток розовое месиво. Ш-ш-ш-ш.

Тихо-тихо, чтобы ее не было слышно, Рита щелкнула замком, приоткрыла дверь. Взгляд выцепил кусок красного кресла в общей комнате. С него свисала нога Кирилла в штанине с лампасами. Он болтал голой ступней. Видимо, в такт песни в наушниках. А ведь мог бы уже два часа как работать. Зарабатывать деньги, обеспечивать семью, но… он все еще старается выбраться из долговой ямы и взлететь в бизнесе. Девять бесконечных лет. Рита вернулась к зеркалу, распустила волосы, медленно промокнула их полотенцем, вернула его на змеевик, ай, обожгла палец о раскаленную батарею. Жжется, но не больно. Не больно. А потом она сжала кулаки, закрыла глаза.

– А что, если я от тебя уйду?

Прокричала или прошептала ли? Выблевала? Бросила походя горсть земли на бордовую крышку в заледеневшей яме?

В ответ тишина. Сердце заухало. В ушах зашумело, как в трубах, когда соседи спускают воду из смывного бачка. По щекам побежали слезы. Она снова оперлась на раковину. Как же холодно внутри! Холодно. Кто сказал, что, когда больше невмоготу терпеть, кричишь так, словно горишь заживо? Иногда просто мямлишь вполголоса давно заученные, но все никак не высказанные слова, как старый прилипчивый мотивчик. Без каких-либо эмоций, будто заело пластинку, но снимать иголку с вращающегося винила нет сил. Так, наверное, чувствует себя зверь, вырванный из естественной среды обитания и посаженный в клетку. Все, что остается делать, – сцепить зубы и терпеть. Она провела пальцем от одного уголка рта к другому. Челюсти напряглись, поджались. И обратно. Губы разомкнулись. Рита опустила голову. Ее трясло, но внутри была пустота, как в комнате, из которой только что вынесли последний стул перед тем, как уехать навсегда. В льющуюся струю воды полетел крик:

– А что, если я от тебя уйду?!

Рита замерла. Вжала голову в плечи. Но ничего не произошло. Обернулась на плотно закрытую дверь ванной. Есть ли с той стороны хоть какое-то движение, какой-то звук, какая-то жизнь? Перед глазами возник образ Кирилла. Он увлеченно следит за тем, как какой-то летсплейщик комментирует чье-то прохождение компьютерной игры. Время от времени он поднимает взгляд на дверь, за которой она спряталась, но все не решается оставить захватывающий стрим.

Рита снова развернулась к раковине, резкими движениями смыла остатки прилипшей пасты, подставила под струю ладонь – нет никаких шансов это остановить, пробоину не залатать, не починить. То, что умерло, еще может возродиться, но то, чего и не было, вернуться не может. Рита помотала головой, влажные пряди волос приклеились к щекам. Закрыла кран, с губ сорвалась горькая усмешка:

– Если я от тебя уйду… ты этого даже не заметишь…

Вдруг Риту неестественно вывернуло. Жилистый локоть острым углом сжал ее тонкую шею. Воздуха не хватало, она пыталась отцепить от себя волосатую руку Кирилла, но он только усиливал хватку. Рита все открывала и открывала рот, но не могла выдавить ни слова. Из глаз полились крупные капли, размыли реальность. В ушах зазвенело, на подсчеты не было сил, но она понимала, что кислород вот-вот закончится. Стася! Как же она останется с ним? Рита собрала всю свою ярость внутри и вцепилась в плоть мужа зубами.

– Ай! – Кирилл отпустил ее. – Больная, что ли?!

Поднес руку ко рту и присосался к ранке мясистыми губами. Сплюнул в раковину розоватую кляксу, умыл лицо.

– Если ты от меня уйдешь, я буду очень… очень… расстроен.

Рита осела по стене на пол, подтянула к себе полотенце, закрылась им с головой, горло саднило.

– Уйдет она… – цыкнул Кирилл. – Глупости не говори, Рит! Ладно, я на работу. – Он ткнул ее пальцем в лоб и вышел. Через какое-то время хлопнула входная дверь.

Рита сидела неподвижно, молча, слушая, как в холодильнике кричит чайка. А-а-а-каааак-жеее. Выпросила пооо-щщщ-а-а-а-ддд-ыыы. Проси и щща-а-а-а-ссс-тья. И хотя вызванный мастер сказал, что холодильник в режиме отдыха вполне может постукивать и поскрипывать из-за температурной деформации составных частей («Кричать? Нет, кричать, как птица, не может. Это вы преувеличиваете»), Рите все равно казалось, что изнутри этого белого саркофага ее зовет чайка. А она все никак не может понять, где, на какой полке, за лимоном или помидором, та спряталась.

Через какое-то время Рита сбросила полотенце, еще раз потерла ладонями шею, взяла со стиралки телефон. Два пропущенных звонка. Нажала кнопку вызова.

– Е-мое, Ритка! Ты че там спишь, что ли? – Алькин голос всегда разрешал выдохнуть и немного встряхнуться, как собака, которая только что вышла из воды.

– Уже нет.

– Как твои ученики? Сегодня есть занятия?

– Нет, вчера Сенина мама написала, что он сегодня не сможет.

– Супер. Значит, мы сейчас к тебе приедем.

– Мы?

– Рит, ты че? Я и Тимур.

– Ну да… да. Что-то случилось?

– Ничего не случилось… Так, я не поняла, ты что-то скрываешь от меня? Мне уже начинать беспокоиться?

– Перестань. Я просто… – Рита не договорила фразу, ей показался собственный голос чересчур испуганным. – О’кей, через сколько вас ждать?

– Через полчасика. Успеешь накраситься еще. – Алька отключилась.

Через полчасика. Значит, у нее есть время прогуляться до озера и подышать.


Спаленные еще летом борщевики торчали черными остовами зонтиков над рыжими камышами. Мягкие пушистые метелки бесновались под порывами ветра. Среди всей этой сентябрьской желтизны торчал синий ромб. Знак предупреждал гуляющих, что впереди прибрежная зона. Свернутые в трубочки кленовые листья хрустели под ногами. Почему-то хотелось давить их сильнее и представлять, что листья боли не чувствуют. На берегу ерзал под ногами песок, потом хлюпал, оставлял позади с каждым шагом влажные впадины. Рита постояла немного рядом с одной из них, чтобы подождать, когда она заполнится водой, но след так и остался незаполненным, пустым. Ей показалось такое поведение слабохарактерным. Рита смотрела на свои следы, а они смотрели на нее. Потом ей это надоело, и она пошла к воде.

Волны неслись к берегу и застревали в прибрежной осоке, волновались там, трепетали. Иногда тонкий длинный листик, сорная травинка или расплющенный бычок прибивались к Ритиному ботинку, покачивались у преграды туда-сюда, как сломанная стрелка компаса. И было в этом что-то двойственное. То ли хотели прогнать ее, то ли принять к себе.

Возле разбитого кирпича Рита заметила мертвую лягушку. Она была похожа на резиновую игрушку из магазина. Черная, распластанная, будто перед смертью она делала потягушки-потягушеньки, да так навсегда и застыла, парализованная смертью. Что с ней случилось? Сердечный приступ? Разлилась холодная кровь по телу, заполнила все клеточки черным. А у лягушек есть душа? Рита присела на корточки, взяла валявшийся рядом прутик, потыкала вытянутое тельце. То пружинило податливостью, как и песок. Странно, Рите казалось, что, когда умирают, становятся камнем. Камни. Они здесь повсюду. Черные и холодные. Вечно омываемые беспокойной водой.

Порывы ветра трепали полы плаща и хвосты завязанного на талии пояса. Камыши чуть слышно пели. Солнце поднималось. Начинало слепить. Рита приложила козырек ладони к глазам. Вдалеке по линии берега к ней направлялась фигура, махала рукой. Рита отвернулась. Интересно, если никак не реагировать на это приветствие, явно обращенное к ней, единственному человеку на пляже, есть ли у нее шанс избежать разговора? Рита натянула на голову капюшон толстовки. Стала прислушиваться. Вода раскладывала из шершавых камушков чудаковатый пасьянс. И все же шаги. Хрусткие, по мелким ракушкам и осколкам кирпича. Ближе. Треск сухой ветки карагача. Рита замерла. Что это? Близость неизвестного? Откуда это тепло? Такое тонкое, вот-вот исчезнет. Если смотреть на горизонт сквозь ресницы, он сливается с водой. Она втянула носом запах стылой, застоявшейся заводи. Озерное дыхание. Если от моря тянет йодистым духом, то от озера пахнет перловицами. Кончики пальцев онемели. Чтобы хотя бы немного успокоиться, она запустила руку в месиво из крошечных песчинок, влажных палочек и жухлых вытянутых листьев. Руку обняла сырая земля. Но это приближение другого… Оно страшит и одновременно зовет. Когда же случится это прикосновение? Каким оно будет? Разящим или невыразительным?

Рита подняла голову. Открытое широкое лицо незнакомца закрывало солнце и, казалось, светилось ореолом.

– Привет, Рита!

Откуда он знает ее имя? Сердце только успело сделать два удара, как Рита опустила веки.

Отчего-то стало зябко. И тихо. Теперь она не чувствовала не только кончики пальцев, но и все тело. Осталась только ее грудная клетка с дыханием и голова. Через какое-то время Рита осмелилась открыть глаза.

Она была в своей старой детской. Той, которая еще не до конца стерта из памяти, но уже не вызывает острой, болезненной тоски. Не поворачивая головы, Рита оглядела комнату. Древний комод без ручки, громадный письменный стол (в семье не без урода), строгий английский стул, подобранный отцом с помойки, с его спинки частенько развязно свисали ее колготки; железная кровать в углу, затравленная, жалкая, худенькая анорексичка. И все это было покрыто налетом серого инея. Если бы у журнала AD был конкурс на лучшую обложку в нынешнем сезоне, то эта бы, несомненно, выиграла.

Почему говорят, что ад – геенна огненная? Будто там растрескавшаяся земля и все вокруг плавится. В больших, раскаленных докрасна ямах клокочет и булькает кипящая кровь, а с тел несчастных грешников, тянущих к заблудшему путнику костлявые руки, слезают шматы кожи и тут же вспыхивают, словно облитые бензином тряпки. Нет, все не так. Ад – это не пекло, а колкая стужа. Там твоя прежняя, давно забытая жизнь со старой мебелью, горшками с почерневшими цветами на окнах. Но в тех окнах нет стекол. Только прогнившие деревянные рамы, из которых на тебя смотрит бесконечная пустошь. На сотни километров вокруг все покрыто инеем. Не сверкающим и сахарным, как в солнечный морозный денек, а матовым, серым, от одного только взгляда на который жилы натягиваются, а в горле встает холодный ком.

– Да, входная группа тут так себе.

Рита оглянулась, рядом с ней на полу ее старой комнаты, от которой осталось две полуразрушенных стены, сидел тот самый незнакомец с пляжа. Он пожевывал зубочистку и странно рассматривал ее. В нем не было ничего примечательного, кроме простоватых, но правильных черт лица. Невинные светлые глаза, чувственные губы, растрепанные русые волосы – ему бы еще гитару в руки и вышел бы чуть подкачанный Курт Кобейн. Рита опустила взгляд ниже. Новенькая черная косуха стиснула бицепсы в рукавах, кожа налилась осязаемым рельефом. Незнакомец подкидывал вверх камушек (кажется, он прихватил его с озера) и тут же ловил его. Скуик-скуик, скуик-скуик – куртка поскрипывала от малейшего движения патлатого.

– Я умерла? – Рита попробовала пошевелиться. Наконец она почувствовала тело, привстала на локтях. – Ты демон смерти и пришел за мной, да?

– Нет. Я не демон смерти. Но я пришел за тобой.

– У тебя есть имя?

– Есть.

– Назови свое имя!

– Ты серьезно? Делаешь, как показывают в фильмах? Ага, да-да-да, я Ле-е… – он нарочно стал делать паузу после каждого слога, как делают взрослые с детишками, когда хотят, чтобы те поскорее узнали загаданное слово, – в-и-и… а-а-а… фан! Ну что? Поймаешь меня теперь в ловушку, как охотники за привидениями?

Рита смотрела на него, не мигая.

– Ладно, ладно, прости, меня зовут Сумин.

– Это имя или фамилия?

– Неважно.

– Хорошо, Сумин. Что тебе нужно? Ты хочешь убить меня?

– Нет, конечно. – Он закатил глаза, почти как Алька, и помотал головой.

– А! Поняла, ты затащил меня сюда! Ну, оттуда. С пляжа.

– Я тебя не затащил. – Сумин прекратил подкидывать камушек и вложил его в ладонь Риты. – Ты сама сюда пришла. А я здесь для того, чтобы тебе было не так страшно. Если ты думаешь, что миленькая детская комната из прошлого – твой конечный пункт назначения, то спешу тебя разочаровать.

Рита раскрыла пальцы – на ее ладони лежал камень с отпечатком спиральной раковины аммонита. Она повертела окаменелость, но, не разобравшись, что с ней делать, отбросила в сторону.

Сумин хмыкнул, подобрал камушек и уже начал было вставать, чтобы идти.

– Постой-постой, это правда ад?

Сумин кивнул с дурацкой улыбочкой.

– И причем твой персональный, понимаешь? И нам двигать во-о-он туда!

Он кивнул в сторону. Рита посмотрела туда, куда он указывал. Только сейчас она разглядела неподалеку от развалин ее старой комнаты деревья. Среди частокола серых стволов мигала неоном вывеска какого-то бара. Надпись невозможно было разобрать. Но у входа Рита заметила несколько припаркованных легковушек, байков, дальнобойных фур и даже один рейсовый автобус.

Она помотала головой, попыталась что-то возразить, но вышло только мычание:

– М-м-м… м-м-м… – Подбородок задрожал, Рита сглотнула. – М-м-можешь просто отправить меня обратно? Ну… или как там… Что я должна сделать, чтобы вернуться? П-п-пожалуйста. Меня ждет семья: Стася, мама, Кирилл…

Последнее слово она произнесла почти шепотом.

Вдруг сзади, совсем близко, что-то тренькнуло. Будто пришло долгожданное спасение. Рита обернулась. Посреди серой пустоши стояла кабина лифта с раздвинутыми дверцами. Внутри горел теплый свет. Рита попыталась вскочить на ноги, но ничего не вышло. Ноги не слушались. Тогда она поползла. На руках, загребая под себя обжигающий холодом синюшный иней. Каждую секунду она ждала, что огромная рука Сумина схватит ее за ногу и оттащит, как легкую тряпичную куклу, обратно. Но этого не случилось. Она доползла до лифта, забралась внутрь, дождалась, когда стукнутся друг о друга закрывающиеся двери.

Кабина потащилась наверх. Бешено пульсировало в висках. Рита слышала только свое сдавленное хриплое дыхание и ничего больше. Надежда на то, что она теперь в безопасности, была не тихая и молчаливая, а требовательная, сравнимая с голодом, желанием согреться и поскорее забыться тихим, безмятежным сном. Но куда она едет? Рита посмотрела на небольшой дисплей на панели лифта. Там вместо цифр накатывали волны. Бежали, бежали, бежали, а потом плашмя падали на острые камни рифов, рассыпались на бесконечные бисерины. Шумело море. В ушах и в душе. Волновалось. Или это просто покачивалась кабина лифта? И вот новая волна. Казалось, она все нарастала и нарастала, всасывала в себя все воды мира, ширилась, набивалась морскими обитателями, крепчала силой и наконец с высоты исполинского дома ухнула в экран.

Рита закрылась руками и закричала. А потом все стихло. Легкий ветерок забрался в капюшон толстовки и выбил русую прядь. Она вытерла мокрую от воды щеку.

Вдали раздалось приглушенное:

– Вот она где прохлаждается!

Обернулась. Алька ковыляла в ее сторону на шпильках, насаживая на каблуки, как на шампуры, сухие листья. Больше на пляже никого не было. Помахала ей рукой. Рита подняла в ответ ладонь, пошевелила пальцами, словно проверяя реальность на прочность.

– Не удивлена, что ты не дома.

Длинная худая Алька с шапкой черных кудрей и впалыми щеками постояла у края разломанного асфальта, которым оканчивалась дорога сюда. Затем ступила на грязный серый песок, прошагала мимо Риты прямо к воде, остановилась у самой кромки берега, взяла плоский широкий камень и запустила блинчик.

– Видала? Пять раз! – На бритом девичьем затылке синел выбитый иглой тату-мастера глаз в треугольнике. Через тоннели в мочках Алькиных ушей можно было видеть волнующееся озеро. Она отряхнула руки, взъерошила длинную челку. – Ритка, харе хандрить, пойдем пить кофе?

– А сколько сейчас времени? – Рита вскочила с земли, стала хлопать себя по карманам. – Кажется, забыла телефон дома. Мне Стасю забирать из сада!

– Какой сад, Рит! – Алька выудила из новенькой салатовой «Селин» смартфон цвета марсианской пустыни. – Мы разговаривали с тобой полчаса назад.

– Какое-то наваждение… Я как будто попала в… Так странно…

– Еще бы не странно! Взяла моду таскаться на свой пляж. Еще голову надует, вот потом точно попадешь… только на койку… больничную!

– Ты говоришь как Кирилл.

– Кирилл?

– Ага.

– Давай не будем о нем. Устала уже.

– Ладно. – Рита снова отвернулась к озеру.

Мрачный антрацитовый горизонт резко отчерчивал ситцевую голубизну воздуха.

– Ты слышишь, как поет камыш? – не глядя на Альку, спросила Рита.

Алька молчала, но Рита была готова поклясться, что та изобразила дергающийся глаз.

– Так вот, значит, чему ты учеников своих учишь? Слушать камыш?

– Не только. Ветер, воду, огонь еще. Один утробно гудит, вторая клокочет или хлюпает, третий… Помнишь, как у Цветаевой? «Изредка резкий треск спички…»

– Ага, папироса горит и гаснет, и долго-долго… чего-то там на краю…

– «Серым коротким столбиком – пепел…»

– Вот именно! Все это пепел. Хватит уже хандрить и слушать рогоз-шмагоз, давай уже вылезай из своей норки. Кстати, во сколько Стасю забирать?

– В пять.

– Тогда у нас вагон времени. – Аля встала рядом с Ритой, скрестила руки на груди. – И что в нем удивительного, а? В этом твоем озере? Вода и вода. Холодно. Мокро. Воняет тухлой рыбой…

Глянула на Риту:

– И все-таки, что тебя сюда тянет, Ритос?

– Не знаю. Цельность. Я здесь не раздроблена.

– Ясно. – Алька закивала и продолжала тихонько покачивать головой, будто разгоняла мысль и отчаянно соображала, в какое же русло вывернуть разговор. Наконец выпалила: – Но! У меня предложение.

Рита посмотрела на подругу, вопросительно вскинув брови.

– Беспроигрышное! – Алька подошла к Рите вплотную. – Мы сейчас пойдем и зальем все твои трещинки лавой из шоколадного фондана, о’кей?

Рита улыбнулась.

– Клянусь, мы не задержим тебя дольше, чем тебе хочется, обещаю.

– Ну ладно, пошли! – Рита прижалась к подруге, дотронулась до ее руки.

– Матерь божья, а что руки такие холодные?

– Я гуляю! – ткнула ее в бок Рита.

– Да ну тебя! – Алька пихнула ее в ответ и крепко обняла, потрепала по растрепанной русой голове, с которой сполз капюшон толстовки. – А вообще мой тебе совет.

– Ну что еще?

– Ты давно сдавала анализы?

– Аль, хватит.

– А что?

– А ничего.

– Так когда?

– Давно!

– Вот и сдай.

– Ага, и отдай кучу денег, которых нет.

– Да какая куча! Идешь в поликлинику по прописке к терапевту, и он направляет тебя сдавать все, что нужно. Бинго!

– Шминго…

– Я те говорю! Я так делала!

– И что?

– И ничего… – Алька снова прижалась к Рите и потащила ее вперед по дороге. Рите даже показалось, что Аля держала ее крепко, как ребенок, который все никак не может отпустить маму перед долгой разлукой.

Они пошли вдоль зарослей гнущейся к земле сухой травы. Вдали под аркой из деревьев стояла черная собака и смотрела на двух девушек, направляющихся к ней. Рядом у мусорных контейнеров копался бомж. В небе сушилась блеклая марля облаков.

– А где Тимур, кстати?

– Сказал, появились какие-то срочные дела, приедет позже.

* * *

На пары в колледже Тимур сегодня решил забить. Алька удумала спасать Ритку от депрессии. Нашла чем заняться. Самой себе бы помогла. Пришлось навязаться с ней за компанию. Как ее одну куда-то отпустишь теперь? Никак. Младшенький за старшенького стал. Где-то за спиной просигналила машина. За упертым визгом стирающихся об асфальт шин последовал отборный писклявый мат.

С крыльца кулинарной шараги повалили студентики. Среди этого однообразного месива сладкой конфеткой была только она. Лизка Долгополова. Остановилась с кем-то поболтать. Стоит там, у мраморных ступенек, посасывает чупа-чупс размера XXL и время от времени вскидывает блондинистую головку, хохочет.

Тим хотел было отлепиться от дерева, у которого он стоял, чтобы подойти к ней, но усилием воли удержал свое тощее тело в расслабленной вальяжной позе. Сложил руки на груди и, продолжая жевать жвачку, натянул ухмылку.

Лизка оглянулась, поймала его взгляд, застыла, но тут же спохватилась и снова вернулась к разговору с друзьями.

– Как знал, где тебя искать, Тимурик. – Слева нарисовался Кабан. Вытащил из дутой жилетки пачку сигарет. Достал одну, вставил в щель между двумя рядами крупных, как у зайца, зубов, закурил. На фоне ясного голубого неба его густая рыжая борода разгоралась ярким пламенем. Такой же рыжий ежик скрывала черная бейсболка. Рыбьи глаза прятались за поцарапанными авиаторами. Кто-то сзади заржал. Тимур аккуратно посмотрел за спину: в пяти метрах от них, у дороги, стояла знакомая черная «Тойота». Возле нее паслись кабановские пацики: щуплый Бакстер и жирдяй Тюхля. Точили яблоки и перетирали о чем-то между собой, время от времени скалились.

– Нехорошо поступаешь, Тимурик. – Кабан пустил сдержанную струю дыма.

Тим медленно вернул голову обратно.

– Я же сказал, что больше не работаю и вышел из игры, – ответил он, уставившись в асфальт, будто обращался к нему, а не к Кабану.

– А я смотрю, ты не только в телеге дерзишь, но и в реале решил пуха накинуть? – продолжал Кабан. Интонация его голоса была спокойной, даже чересчур. В такой всегда считываются предстоящие рамсы.

– Я же отдал долг… Мы в расчете с Попом.

– Хватит наваливать фуфло, Мустафин. – Кабан засунул руку в карман треников. Тим подумал, что тот сейчас вытащит дуло, но Кабан только ухмыльнулся: – Ты только с основным должком рассчитался. Но, видимо, забыл про возмещение морального вреда? Мы знатно понервничали, когда ты вовремя не прислал отчеты по заданию. Думали, ты лавирнуть решил с товаром… Не знали, что окажешься такой падлой…

– Кабан, у меня сейчас пусто.

– А вот это плохо, Тимурик. Поп не любит, когда за долги забывают.

– Я отдам. Сколько вам надо? Дай мне еще время, я найду деньги.

– Поздняк метаться. Просто выходи на работу. Все будет как раньше: ты нам, мы тебе. Все порешаем, сочтемся.

– Не, Кабан, я больше не курьер.

– Это кто сказал?

– Я сказал. – Тимур выплюнул свой ответ в траву.

Молниеносный тяжелый удар, прилетевший в живот, тут же сбил с него спесь. Тимур согнулся пополам, стиснул зубы, чтобы не застонать. Хотел было выпрямиться и зарядить Кабану джеб, но тут двойной справа уложил его на землю. В голове оглушающе гудело. Тим с усилием разлепил глаза.

Над ним нависал сбитый кулак подлетевшего Бакстера.

Кабан продолжал:

– В общем, расклад такой – не принесешь деньги, твоя длинноногая систер будет жестоко поломана.

– Ублюдок! – выдавил из себя Тимур и снова получил удар, зажмурился от боли. Он ничего не видел, но слышал, как к ним приближается стук каблуков.

– О, Лиззи подкатила! Давно не виделись.

– Кабан, че за на хрен вы тут устроили? – раздраженно выпалила Долгополова, и по ее голосу было сложно понять, хотела она помочь Тиму или наподдать своим презрением.

– Ладно, – харкнул Кабан. – Еще поболтаем. Когда выйдешь на смену.

– Не выйду, – прохрипел Тим.

Лизка смотрела на него сверху вниз, за щекой кругло торчала конфета. У него же во рту разливался металлический вкус боли вперемешку с яростью.

– Вечерком Попу сам об этом скажешь! – Кабан снял солнечные очки. Его светлые рыбьи глаза довольно светились. – Бакс, подгони тачку, прокатим юную леди.

Кабан подошел к Лизке вплотную, приподнял ее личико, провел большим пальцем по подбородку. Лизка выдала дежурную, ничего не выражающую улыбку.

– Давай прокатимся по городу, киса, обсудим эту нелепую ситуэйшн.


До гаражей пришлось идти пешком. Три квартала Тимур держал у глаза купленную в автомате холодную бутылку с минералкой. Все равно будет фингал, а Алька будет ржать и говорить, мол, как его оставлять за главного в семье, когда он еще такой недоразвитый дебил. Как он мог поверить Лизкиным улыбочкам и взглядам! Да если б он знал, что она с этим утырком… Тимур не успел додумать свою мысль, как из-за поворота показалась морда черной кабановской «Тойоты». Тим резко сиганул в высокие кусты высохшей лебеды, притаился. Дождался, пока, похожая на гробину, ненавистная ему машина прошуршит шинами по гравию мимо него и скроется за последней гаражной коробкой его улицы. Где-то рядом загалдела полицейская сирена. Черт с ним! Вряд ли Кабан сейчас будет гоняться за ним, ему бы самому заныкаться от ментов.

Тимур вылез из укрытия, пошел к сторожке. По дороге достал телефон. Открыл закрепленную вкладку «Экспериментальное лечение в Южной Корее». Полистал список требуемых документов и справок. Остановился на нижней строке: триста тысяч долларов. Посчитал в уме. Примерно традцаха лямов нужна. Где ж их взять? Еще и Попу должен. Тимур покачал головой. Такой солнечный день уже второй раз распарывает какая-то лажа. Разве что собакам хорошо.

Он присел на корточки у будки рядом со сторожкой гаражного кооператива. В тени козырька лежала полосатая боксерша Найда. На ее брюхе цвета трутовика торчали пять розовых сосцов. На шестом висела вислоухая, с еще не купированным, длинным крысиным хвостом мини-версия мамаши. Два палевых щенка играли недалеко на песчаной насыпи.

– Э-э-э, мелкий! – Из окна сторожки выглянул дед Йося. Лицо его было таким морщинистым и серым от седой щетины, что походило на слоновью шкуру. – Тебя где так угораздило?

Тимур на автомате снова спрятал фингал за бутылкой.

– Да ничего, дядь Йось, с кем не бывает…

– Ну да, ну да. Дело молодое.

– Да. – Тимур махнул рукой, двинул в сторону гаража. Через пару шагов обернулся: – Че там, сосед-то мой, как обычно?

– А то, куда он денется.

– Ладно. – Тимур пошел дальше.

– Эй, мелкий! – Дед Йося вышел из сторожки, встал на крылечко, достал папиросу.

Тимур дождался, пока тот прикурит, вскинул руками, мол, что? Дед Йося постоял немного, посверлил Тимура взглядом, потом крякнул и тихонько похлопал по стене.

– У меня тут бита есть, если че… За дверью.

– Спасибо, дядь Йось. – Тимур усмехнулся: – Мне не понадобится.

Он развернулся, скорее зашагал к нужному повороту. Алька с Риткой уже, наверное, всю карму ему проели, как он еще не помер от приступов икоты.

Выкрашенный в защитный камуфляж «рафик» старикана-соседа торчал, как всегда, на своем месте – напротив ворот их с Алькой гаража. Ворота же самого деда были свободны. Более того, дверь нараспашку, из черного прямоугольного проема на всю улицу разливался душевный шансон. Перед воротами стояла небольшая коптильня. С трех металлических штырей свисали куски румяной грудинки, туго стянутые белой толстой нитью. С них капал жирный прозрачный сок.

Нет, дядь Йось, тут точно не понадобится.

Тимур с силой шваркнул железной дверью о ворота. Выдвинутый язычок замка не дал ей захлопнуться, суровым лязгом состыковался с проржавевшим металлом.

Бамс! Гори в аду, гнида! Бамс! Выволакивайся из подвала своего, отгоняй свое корыто! Бамс! Бамс! Бамс!

В недрах старикановского гаража умерла музыка. Тимур услышал, как на магнитофоне отщелкнулась кнопка перемотки. Нервно зашуршала кассета. Щелк. Сладкий голос уже другого исполнителя замурлыкал что-то про барабанящий по улице дождь и в окна лезущую проклятую тень. Из проема показался залапанный пальцами козырек когда-то красной кепки. Бывший главврач их районной поликлиники Лука Салов зыркнул на Тимура, ничего не сказал. В одной руке он держал шмат розово-белой свинины, с пупырчатой кожей, в другой шприц с большой толстой иглой. Молча прошаркал по нежным, все еще по-летнему зеленым головкам спорыша, пробивающегося сквозь камни и песок дороги, сел в машину, загудел мотором и резким, словно плевок, рывком сдвинул ее на пару метров.

Тимур не успел и слова сказать, как Салов снова скрылся в своем гараже.

– Урод, – сплюнул Тимур.

Через пять минут он выкатил на улицу свой доисторический драгстер. Белая краска на крыльях и капле бензобака облупилась. Вытертая кожа сиденья смотрелась жалко, бедно. Зато хромированная банка глушителя все еще слепила глаза на солнце и наверняка приковывала восхищенные взгляды резко выкрученных в его сторону голов прохожих. Да, потрепанный жесткими дорогами, но все еще живой байк, готовый уделать всех на светофоре в любую секунду. Такой же, как и он сам, подумалось Тимуру.

Он закрыл ворота, нацепил на голову вытянутый черный шлем-акулу, выкрутил ключ зажигания и вдарил по газам, поднимая с земли стену плотной пыли.

– Урод! – выскочил из гаража Салов, глянул на осыпанное, словно пеплом, мясо, ахнул. Сплюнув, собрал толстые кряжистые пальцы в грозящий кулак, оставляя выставленным только средний.

## Глава 2

Рита вздрогнула. Еще не здесь, но уже и не там. Сон догорал, как угли. Виделось, что она стояла босиком на холодной серой земле своего прошлого и смотрела, как плавились части ее старой детской комнаты. Мебель, игрушки, остовы цветов в горшках на раме окна – все это, как подожженная с уголка фотография, съедало самое себя, капало горячими каплями на пол, осыпалось черными лохмотьями. Ускользающая зыбкость сна. Все больше здесь, все меньше там.

Она почувствовала свое тело в постели. Мягкой, чуть сырой от пота, но теплой. Отодвинула замерзшую ступню от огненно-рыжей струйки, тающей в реальности, но все еще ползущей к ней по потрескавшемуся паркету детской, и наконец открыла глаза. Стася лежала под боком. Рита уткнулась в ее кудрявую макушку, втянула запах топленого молока. Приподнялась на локте. На тахте у противоположной стены спала мама. Во сне ее лицо было совсем неживым, каменным, не выражающим никаких эмоций. Оно было страшно похоже на ее собственное лицо. Рита осмотрелась. А как она вообще оказалась в комнате дочери? Наверное, вчера заснула, пока читала ей сказку. Тогда почему за ней не пришел Кирилл? Вспомнились картинки из вчерашнего вечера. Она, Стася, мама идут после детского сада по парку. Мягкий сентябрь целует щеки, гладит и шебуршит волосы, но ей все равно холодно. Она улыбается, пинает с дочкой копны лежалых иголок лиственниц, бегает за удаляющимся хохочущим подолом сиреневого пальтишка, но внутри разрастается глянцевая корка льда. Мама улыбается, но смотрит на нее обеспокоенно.

Рита глянула на экран телефона. До будильника оставалось полчаса. Лучше встать сейчас, чем маяться бесконечным потоком мыслей. Подоткнула одеяло под спину дочери и спустила и без того замерзшие ноги на холодный пол.

В их с Кириллом комнату уже пробрались первые лучи зари. Холодно-сизые облака расчерчивали малиновые и нежно-розовые штрихи. Окна верхних этажей дома напротив заливались румянцем, дышали новизной. Где-то за деревьями внизу пикала сдающая назад машина. Рита перевела взгляд на диван. Кирилл спал сладко, по-детски. Отбросил одеяло, свернулся кольцом вокруг подушки, будто хотел от нее отгородиться, занимать в этом доме как можно меньше места. В своих снах честный, искренний, уязвимый. Почему люди перестают быть такими, какие они есть на самом деле, как только просыпаются? Как только он откроет глаза, они нальются равнодушием, безразличием, уверенностью, что вязнуть в болоте каждодневного прожигания жизни гораздо эффективнее, чем многократно разбиваться на мелкие кусочки и собираться заново.

Рита натянула в полумраке штаны, свитер, взяла с полки свою медицинскую карту и вышла из комнаты. В коридоре, когда она уже оделась, услышала, как наверху собираются соседи. Гулкий топот из одной комнаты в другую. Оттуда-туда, туда-оттуда, топ-туп-топ-туп. Так и она мечется, мечется, то могу, то не могу, уйду – не уйду, у-у-у. Рита приложила ладонь к шее. Сдавила. Неприятно, закашлялась, подкатили слезы. Зачем собирать волю в кулак, чтобы сказать: «Эй, а как ты там? Давай поговорим!» Проще спрятаться в домик, закрыться в коробочку, упасть на дно колодца и пережидать там бурю. Почему никто не говорит, что пережить обрушившуюся на тебя стихию – еще не значит, что все позади. Разрушения не уходят навсегда, они просто отступают, чтобы зайти с другой стороны.

Рита звякнула связкой ключей, брякнула двумя поворотами заедающего замка и шмыгнула в стылое тихое утро.


Хмурое небо надувало щеки. Казалось, еще чуть-чуть, и оно разразится чем-то холодным, мокрым, навевающим тоску. Рита закуталась в шарф. Помятые сном прохожие выходили то из одного, то из другого подъезда. Кто-то, наоборот, с блаженной отрешенностью возвращался домой. Пик-пик-пик, тревожный металлический скрип парадной двери и физически врезающийся в тебя удар. Драмс. Белое посыпалось с неба. Рита подняла голову, не сбавляя шаг. Серые шерстяные тучи плевались снегом. Мелким и белым. Как звучит снег? Это только кажется, что его не слышно, что он летит беззвучно. Снег падает на лицо, на землю, на машины и дома с бесконечным «а-а-а-а-ах». Легким, почти неслышным. Так звучит душа, уходящая навсегда из живого тела; тело, освобождающееся от тисков боли; аромат, изливающийся из сломанного цветка. Так звучит еле заметная улыбка, которую уже разлюбили.

Высокие сосны, за шершавыми стволами которых виднелась поликлиника, качались на ветру, расчесывали небо темно-зелеными иглами, сыпали белоснежностью. В трехэтажное старое здание, с облупившейся на стенах розовой краской, спешили страждущие. У входа на скамейке сидел дед в больничной пижаме и резиновых тапках на босую ногу. Курил свою утреннюю сигарету, сдабривал улицу булькающим хриплым кашлем, трепал за ухом черно-белую дворнягу, а та виляла ему в ответ завернутым в бублик хвостом.

Внутри уже было полно народу. Рита разделась в гардеробе, притулилась на двадцати сантиметрах больничной лавки, возле грузной дамы с вязаными розами на груди и кусачим взглядом поверх медицинской маски. На другом конце лавки сидел сухонький старичок с телефоном в руках. Он увлеченно играл в ту же игру, в которую любил играть Кирилл. Время от времени он отрывал от экрана грустные, запрятанные под обвисшими веками глаза и замирал. Поймав Риту за слежкой, он оскорбительно вперился в нее и вопросительно вскинул голову, мол, чего тебе? Рита промолчала, дед фыркнул и отвернул от нее телефон. Толпа больных прибывала. Несла на своих волнах охи-ахи-вздохи, а иногда взрывы перебранок на повышенных тонах. Бедная ручка кабинета под номером шесть терпела натиск молодых, старых и других, не поддающихся идентификации рук. Все хотели попасть к терапевту. Прием по нечетным дням с утра до обеда, по четным – с обеда до вечера. Рита посмотрела чуть выше, на табличке значилось имя врача:


САЛОВ ГЛЕБ ЛУКИЧ


Что это еще за имя? Сало, хлеб и лук… Какая-то еда, а не имя. М-да, кажется, сегодня ее не ждет в этом чистилище ничего хорошего. Лучше бы…

Рита не успела додумать колкую мысль, как по очереди прокатился легкий гул, словно волна, выплеснувшая на пляж всю свою силу и растворившаяся в песке.

– Ну наконец-то! – запричитали бабушки-завсегдатайки. – Уже пять минут девятого.

– Какая наглость!

– Ага, смотрите-ка! Совсем совесть потерял! Плевать на пациентов.

– Да сдались мы ему… Этим Саловым все с рук сходит.

– Круговая порука!

– Вот именно.

Рита вытянула шею, посмотрела, кто же там идет. По коридору устало шел высокий бугай. Про таких говорят «кровь с молоком». Волосы его смолились чернотой и курчавились, гладко выбритые щеки синели в тусклом свете люминесцентных ламп, под глазами – следы бессонных ночей. Кажется, кто-то всю ночь не спал и наполнен отнюдь не молоком, а чем-то покрепче.

Белый халат доктора поражал безупречной накрахмаленной выправкой и абсолютно ровным рядом наглухо застегнутых крупных пуговиц. Никакого натяжения и рассеянной неопрятности. Рабочая форма сидела на нем без изъяна, будто ее выдала не кастелянша больницы, а отшил частный мастер в итальянском ателье. В строгом вырезе халата при этом торчал мягкий ворот тонкого свитера. Ноги в выглаженных брюках ступали твердо и уверенно. Все в очереди разом замолчали, только широченные желтые кроксы в крупную дырку поскрипывали по полу при каждом шаге Салова. Скри-скря-скри-скря. Рита хотела было уже закатить глаза, как ее снесло терпкой волной «Олдспайса». Доктор шарил по карманам в поисках ключа, перекладывал из одной руки в другую свои папки и кашемировое пальто цвета аравийской пустыни. Снова толпа зашелестела, закрякала, загудела.

Наконец ключ юркнул в старую замочную скважину. Салов широко распахнул дверь, тонкий голосок деда с телефоном воззвал к широкой белой спине:

– Дохтур, а заходить-то мона?

– Да подождите вы! – рявкнул категоричным басом Салов и скрылся со звонким хлопком в кабинете.


Рита отвечала на стандартные вопросы доктора, а тот с осязаемым безразличием вбивал полученную информацию в компьютер. Рита оглядела небольшой кабинет: пять дипломов на стене, неролексы, выглядывающие из рукава, маленький кусочек метеорита на подставке монитора и подарочное издание Атласа анатомии Грея в шкафу. И это все, чем этот сноб может похвастаться? Хотя нет! Не все. Еще довольно ухоженный замиокулькас на подоконнике и добротно сделанный, реалистичный макет головы человека на столе. Отчаянный бедняга, начисто лишенный кожи, смотрел на своего хозяина ошарашенными глазными яблоками, а вместо улыбки скалил ровные белые зубы, демонстрируя кроваво-красное натяжение лицевых мышц. Вот бы ее ученики выдавали ей такой же идеальный оскал на занятиях.

Так, а тут еще что? Под календарем с изображением Люка Скайуокера на стене висела пришпоренная канцелярской булавкой дама-цыганка. Надо же! Много лет у них с мамой в серванте стояла такая же репродукция. Пышная прическа, пухлые губы, точеный крупный нос, но главное – глаза. Открытые, добрые, баюкающие осязаемой теплотой. Этот взгляд был совсем не похож на взгляд хитрых вокзальных побирушек, обвешанных золотом и детьми. Дама смотрела из-под красивых черных дуг бровей и будто говорила: не грусти детка, все у тебя будет хорошо. Ведь будет?

Рита была настолько увлечена рассматриванием картинки, что не заметила, как открыла рот.

– И как давно у вас это? – Салов на всякий случай посмотрел за спину, туда, куда был обращен взор зависшей Риты.

– Что? – Рита пыталась вернуться в нить диалога.

Салов внимательно на нее смотрел. В какой-то момент Рите показалось, что уголки его губ дернулись, но нет, они оставались неподвижными. Лицо Салова было отстраненным и непроницаемым, словно все его существо излучало отвращение и брезгливость.

– Как давно у вас онемение в конечностях? – спокойно переспросил он.

– Э-э-э… не знаю.

– А кто знает?

– Я хотела сказать, что не помню точно. Это началось не явно, не в какой-то конкретный день. Просто мне стало казаться…

– Так есть онемение или кажется?

Если бы Рите сказали сейчас, что перед ней сидит оболочка с искусственным интеллектом, она бы не удивилась. Кусок метеорита, только больших размеров.

– Не кажется. Онемение есть. И я все время чувствую холод внутри. Особенно когда больно… Ну, то есть когда испытываю стресс.

– Это все?

– Ну да… Наверное…

Салов смотрел на нее без слов и молчал. Через какое-то время он отвернулся к монитору, поводил мышкой по коврику, пару раз покликал кнопками клавиатуры.

– Флюорография.

– А, – отмахнулась Рита. – Нет, мне бы только направление на анализы.

Салов впился в нее испепеляющим взглядом:

– Девушка, флюорография свежая есть?

– А! Нет, свежей нет.

– Ну вот когда будет, тогда и приходите.

– Но, Глеб Лукич… мне бы только анализы сдать…

– Кирсанова, – Салов скосил глаза на медицинскую карту, – Маргарита Павловна. В базе снимок от прошлого года. Нужна свежая картина, ясно?

– Ясно, – капитулировала Рита, но тут же решила зайти на второй круг увещеваний: – А без этого никак?

– Никак! Вдруг у вас туберкулез уже… – Салов махнул ей в сторону двери, подпер голову кулаком, снова залип в мониторе компьютера.

Рита поднялась со стула, стянула со стола свою карту, двинула оторопело к двери. Какой еще туберкулез? Что за бред! У порога она все же обернулась:

– Ну, может… как-то можно…

– Нельзя! – рявкнул доктор. – Как будет снимок, приходите на повторный прием. Если поторопитесь с ФОГ, успеете взять талон ко мне на следующую неделю.

– Угу…

Делать было нечего, битва была проиграна. Рита поплелась на выход.

– Э-э-э… как вас там… Кирсанова! – оживился Салов, когда она уже схватилась за ручку двери.

Рита натянулась струной в надежде, что он передумал и, возможно, все же выпишет ей направление на анализы хотя бы на завтра.

– Что?

– Следующего зовите! А то они там будут весь день торчать. И так с вами много просидели.

И вот тут-то кончики его улыбки впервые дернулись вверх, а глаза демонически блеснули. Риту затрясло и одновременно затошнило. День был безнадежно испорчен.


Вдохнуть и не дышать! Как это верно. Рита шла с флюорографии через редкие сосенки больничного двора. Синицы при виде ее тревожно вспорхнули с кривой узловатой ветки, улетели, вернулись, запрыгали туда-сюда, тию-тию-тию. Откуда-то несло жареными котлетами с томатной подливой. Рита выхватила взглядом растрескавшуюся патину коры, ровные срубы сучков, выброшенные на корни древних деревьев синие трупы бахил. Посмотрела на улицу, мелькавшую между стройными стволами, а перед глазами отчего-то встала ее сирая кухонька. Почерневший от пригоревшей еды противень в мойке, стол с пятнами от чая, вечно мигающие лампочки под потолком и Кирилл. Сытый, довольный, никуда не спешащий. Ему всегда и при любых условиях было хорошо. Удобно. Все как-нибудь и кем-нибудь вымоется, уберется, разрулится. Вдохнуть и не дышать! Сколько лет назад она вдохнула эту сладкую семейную жизнь и перестала дышать. Совсем. Ведь всегда можно перетерпеть. Зачем что-то обсуждать, решать, менять, если можно потерпеть? Ведь сама выбрала, сама захотела, а теперь разонравилось? Выдумала несуществующие проблемы. Все терпели, и ты терпи. Глупая квелая рыба, выброшенная на пустынный берег. Стоило ли выходить замуж тогда? На что она польстилась? На когда-то проявленную инициативу начать и в итоге не закончить ремонт? Купленный сюрпризом ковер в комнату? Оплаченную пополам путевку на море? Насколько же глубока была в ней дыра, что она принимала любое распускание павлиньего хвоста за любовь и заботу?

– Ритос, а ты тут чего? – Она обернулась почти у самого выхода из двора больницы. Тимур сверкнул лучезарной мелкозубой улыбкой. Еще бы зализал свои темные патлы назад и был бы настоящим красавчиком. Рита буквально ощущала, как тело Тимура фонит молодостью и здоровьем. Не хватает только золотистого кокона энергетической ауры. Нет. Из них двоих ей никогда не выбрать, кого любить больше, Альку или Тимура.

– То же самое хотела спросить у тебя! – ответила она. – Зачем ты сюда приволокся? Ты вообще кашляешь когда-нибудь? Никогда тебя не видела больным.

– И не дай бог тебе застать меня с температурой! Я становлюсь просто невыносимым. Готов всех убивать!

Рита цыкнула:

– М-да… я бы тоже кое-кого убила.

– Да ладно! Ну, говори, кто тебя обидел, сестренка? – Тимур привлек Риту к себе, похлопал ее по спине, но Рита с улыбкой отпихнула его.

– Наш врач, представляешь! Бесит меня, урод. Мне всего-то нужно было анализы сдать, а он… Заставил флюорографию проходить… и фамилия у него дурацкая… Салов.

– Знаю гада, – кивнул Тимур. – Вечно свое корыто ставит у нашего гаража, закрывает мне проезд, старикан.

Рита нахмурилась в недоумении. Вроде не такой уж он и старый.

– Проще в платную клинику сходить, чем к такому… Дешевле будет.

Тимур кивнул.

– Да забей на него. Лучше скажи, как ты, Ритос? Ваще не слышно, не видно тебя стало.

Она не знала, что сказать. Что ее жизнь – это сплошной ад, но в целом все как у всех и может считаться нормальным? Кажется, она смотрит на Тимура с открытым ртом, надо переходить в наступление. Нападение – лучшая защита.

– Это я-то спряталась? Тебя вообще никогда нет. Где ты пропадаешь в последнее время? Когда мы собирались втроем? Ты, Алька, я, а? Когда?

– Что-то как-то у всех все пошло под откос…

– О чем ты?

Тимур выдержал паузу, просверлил в ее глазах зрачками дыру и тут же соскочил с темы:

– Ладно, давай, рад был увидеться…

– Так, стой-стой, ты не сказал, зачем сюда приходил, а? – Рита схватила чуть было не сбежавшего Тимура за рукав. – Опять за свое?

Рита была в курсе всех проблем Тимура, Алька ничего от нее не скрывала. И как ее брат попал в свору Попа, и как профукал практически все унаследованные после смерти их родителей деньги, и как в один момент понял, что вот-вот провалится в пропасть.

– Ты же больше не с ними?

– Да-да, Рит, ты не волнуйся, я завязал. Честно.

– А что тут между деревьями копошишься, прячешь что-то опять, кладмен хренов?

– Да ничего я тут не прячу. Че как мать себя ведешь?

Рита сконфузилась, ослабила хватку. На модную прическу ее друга упала хвоинка.

– Я приходил узнать у доктора…

Тимур не успел договорить, как веселое треньканье айфоновского рингтона заполнило пустынный двор больницы.

– Что узнать? – Рита хотела дернуть Тимура сильнее за куртку, но тот уже вырвался из захвата. Приложил указательный палец ко рту, мол, тихо, ответил на вызов и, махнув ей на прощание, пошел в противоположную сторону.

– Да, привет, не гони, щас буду, – глухо донеслись до нее слова удаляющего Тимура, обращенные к невидимому телефонному собеседнику.

Рита проводила Тимура взглядом до угла больницы. Когда он скрылся за розовой обшарпанной стеной, она чуть ли не бегом рванула домой.


В прихожей было темно. Рита стянула сапоги, забросила на полку шарф, пристроила на крючок пальто. Выглянула из-за стены. Из кухни раздавался голос:


«Хороших женщин лучше, как щенков, разбирать сразу от титьки матери. А приводить взрослую суку в дом, не зная ее характера, – чревато».

Кирилл смотрел очередной ролик про отношения.

– А, это ты? – Голос Кирилла неожиданно зазвучал приподнято, с какой-то загадкой.

– Может, хватит, а?

– О чем ты?

Рита прошла к мойке, оперлась на столешницу. От грязной посуды несло тухлятиной. К глазам подступили слезы, но не выкатились, застыли солеными линзами.

– Опять нет работы?

– С чего ты взяла?

Рита обернулась, посмотрела поверх головы Кирилла: сзади него на стене висели их выгоревшие на солнце фотографии.

– Что? Я уже говорил тебе! Я работаю. Делаю все возможное, чтобы принести домой деньги.

– Но их не хватает.

– А это что? – Кирилл отдернул штору: на подоконнике стояла в крошечном горшке чахлая метелка гиацинта. Такие неделями стоят в супермаркетах. – Я дарю тебе цветы, приношу продукты, что тебе еще надо?

Рита не могла вымолвить ни слова. Все они, словно в сломанных песочных часах, застряли в пережатой глотке.

– Ну вот же! – Кирилл схватил горшок с гиацинтом, выставил практически перед ее носом. – Вот, нашей вечно недовольной маме цветочек купил. Чтобы она не злилась и не ругалась, чтобы была счастлива!

– Спасибо.

Взгляд Кирилла тут же потемнел. А сам он словно окаменел, превратился в высокую холодную статую с чуть подрагивающими ресницами.

– Никакой, на хрен, благодарности! – швырнул он горшком в стену. Черная земля взметнулась окопным взрывом и тут же полетела вниз: на стол, на табуретки, на пол. Ошметки, крупные и мелкие, полностью разрушенной основы. Но вот вопрос: основы чего?