Наталья Звягинцева
Шелковая смерть

© Звягинцева Н., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава 1

День выдался солнечный, что было неудивительно для начала марта. Лучи, проходя сквозь высокие окна, рисовали неровные фигуры на коврах и паркете. Обведя придирчивым взглядом богато обставленную комнату и оставшись довольным, молодой мужчина посмотрел на массивные часы, что стояли в дальнем углу. Маятник мягко раскачивался из стороны в сторону, издавая монотонный механический хруст. Гирьки на позолоченной цепи, украшенные горным хрусталём и янтарными каплями, вспыхивали искрами при каждом движении (подарок графини Лебединской, стоимость сто двадцать пять рублей серебром).

– Однако уже почти три часа, – пробормотал мужчина, не преминув отметить мелодичное звучание своего низкого голоса, которое он очень в себе любил. Пожалуй, даже больше, чем атлетически сложённое тело, задиристые завитки льняных волос и васильковые бездонные глаза, излучавшие искренность и невинность.

Пригубив травяного настоя из изящной чашечки костяного фарфора (подарок купчихи Выхиной, стоимость заграничного сервиза на двенадцать персон – семьдесят рублей серебром), который он ежедневно употреблял для поддержания цвета лица, и промокнув тонкие губы кружевным сильно надушенным платком (цена за полдюжины пять рублей, подарок неизвестной воздыхательницы, анонимно подброшенный ему, предположительно старухой фон Бор), он поднялся из кресла.

Движения его были небрежными, ленивыми, что ему очень шло, придавая особый шарм. А искусное безразличие на лице, натренированное упражнениями, делало молодого человека загадочно-очаровательным, возбуждая интерес и желание у особ женского пола. Причём возраст этих особ для получения желаемого значения никакого не имел, лишь их благосостояние и тот уровень щедрости, который они позволяли себе за общение с красавцем.

Продвигаясь из комнаты в комнату, задерживая взгляд то на одной вещице, то на другой, автоматически вспоминая их стоимость, он улыбался своим мыслям. На сегодняшний день всех подарков было почти на сорок тысяч серебряных рублей, что составляло весомую часть от желанной им суммы в сто тысяч. Именно эту цифру он назначил себе для достижения, чтобы уйти на заслуженный покой, уехать в провинциальный город, выстроить доходный дом и жить там до самой своей кончины.

С юности он заметил за собой склонность к практичности и хозяйственности. И с ранних лет уже знал, что и сколько ему требуется для жизни. А превратившись в неотразимого молодого мужчину, понял, как сможет это получить.

Он не был суеверен и всегда презирал суеверных людей, считая их недалёкими. Но сегодня с самого утра его не покидала мысль о том, что должно случиться что-то нехорошее. Вчера, когда молодой человек прогуливался по бульвару, под самые его ноги бросился чёрный котёнок. Он, конечно, отшвырнул бесёнка и сильно расстроился, когда увидел на блестящем сапоге еле заметную царапину, оставленную этим мерзким существом. Мысль об инциденте не давала покоя до самой ночи. А неделю тому назад встретилась ему кривая нищенка, потянулась своими скрюченными ручонками с гнилыми обрубками ногтей, запричитала про бога и про милость людскую. Какой же исходил от неё гадкий запах! Отшатнувшись, он быстро пошёл прочь, но всё равно услышал проклятия, что убогая бросила ему в спину.

Плавной вальсирующей походкой мужчина проскользил по комнате и остановился у закрытой двери. Это было странно, он не любил закрытых дверей, и прислуга в доме об этом знала. Нахмурившись, потянулся к ручке, но тут его взгляд выхватил стоящее справа зеркало. Что это было за зеркало! Один из первых столь дорогих подарков, полученных от худосочной жены заводчика Капранова, даже имени её сейчас не вспомнить (цена итальянского зеркала сто пятьдесят рублей, цена резной золочёной рамы с инкрустацией розовым перламутром двести десять рублей и с каждым годом только растёт). Повернувшись всем корпусом и сделав пару шагов, красавец оказался полностью отражённым в нём. До чего же он был хорош собой! Но что это? Неужели кожа на шее начинает морщиться? Нет же, это лишь тень. Взъерошив густые светлые кудри, он стал придирчиво изучать свои волосы, перебирая их тонкими длинными пальцами. Не найдя седых волосков и вздохнув от этого с облегчением, он лукаво подмигнул своему отражению. Но как же неприятно ожидание собственной старости и увядания! В двадцать три об этом мало кто задумывается, но глазом моргнуть не успеешь и вот тебе уже двадцать четыре, а там и двадцать пять. Сколько времени сохранится его красота? Сколько времени он сможет привлекать внимание дам и пользоваться их богатством? Успеет ли скопить заветные сто тысяч? Он сам не заметил, как начал говорить со своим отражением.

– А было бы неплохо, если б старая карга отписала мне ту прелестную деревеньку. Уж полгода как обещает, а слово своё не держит. Говорит, что не доверяет моим словам, что люблю только её одну в этом свете. – Красивое лицо исказила гримаса. – Ах ты, сухой мухомор, гнилое яблоко, уж все мозги в труху превратились, а она всё думать продолжает! А может, ей кто про меня доносит…

От этих неспокойных мыслей лоб пересекла тонкая морщинка. Заметив это, красавец ахнул, и тут же лицо его преобразилось, разгладилось, сделалось удивительно привлекательным и юным. Глаза мягко заблестели васильковыми искорками. Так-то лучше. Надо держать себя в руках.

Окинув взглядом роскошно убранную комнату, припомнив ещё пару имён дарительниц и переведя стоимость их подарков в серебро, он опять потянулся к ручке закрытой двери.

Распахнув дверь и услышав громкий хлопок оконной рамы, он, даже не попытавшись сдержаться, громко выругался. Преодолев комнату в три широких шага, он откинул бархатную портьеру и, с силой надавив на раму, защёлкнул замок. Инцидент был неприятный, тем более что теперь по комнате гулял свежий мартовский ветерок, от чего красавец поёжился. Был он в наброшенном на голое тело длинном атласном халате.

Комнату, где он сейчас находился и куда, собственно, шёл, опишем отдельно. То было светлое, в сорок квадратных аршинов помещение с высоким окном, украшенным недавно заказанными в модной мастерской портьерами. Стены до самого потолка были затянуты светлым штофом[1], а пол выложен такого же цвета кафелем. Из мебели здесь находились широкая мягкая тахта с изогнутым подголовником, изящный стул на тонких ножках и ширма в восточном стиле. Но самым главным объектом здесь была массивная овальная чаша из желтоватого металла, стоявшая в самом центре комнаты. Над чашей поднимался пар от заполнявшей её горячей воды. Это был ещё один подарок престарелой любовницы, недавно скончавшейся и завещавшей бронзовую ванну юному ловеласу. С краёв чаши ниспадала мерцающая белая ткань. Задержав на ней взгляд, красавец издал лёгкий стон, отражённый и приумноженный гладкими стенами.

То был самый дорогой китайский шёлк, что можно найти во всей Москве, – тонкий, гладкий и удивительно прочный. Не отводя глаз от матовых переливов складок ткани, мужчина скинул халат, обнажив своё точёное тело, и небрежным движением отбросил в сторону, туда, где подле стены стояла высокая ширма. Протянув изящную руку, он нежно погладил край ванны, накрытый тканью. Затем ловким движением перекинул обе ноги через борт и медленно погрузился в обжигающую воду.

Ежедневный ритуал был его слабостью, на которую он позволял себе тратить достаточные средства. От воды поднимался аромат египетского масла, недавно полученного в подарок от одной купчихи в надежде на свидание. Масло было принято, рыхлая рука нежно пожата, но цена за свидание была гораздо выше, и оно не состоялось, о чём мужчина, собственно, ни минуты не жалел.

Сделав глубокий вдох, красавец откинул голову назад, удобно устроил её на нежном шёлке и прикрыл глаза. Теперь можно было подумать о ближайшем будущем, поразмыслить о потенциальных любовницах и уже имевшихся связях. Кое-кому стоило дать от ворот поворот, а кое-кому, наоборот, уделить больше времени.

Неожиданный шум позади выдернул мужчину из полузабытья. Резко развернувшись, от чего брызги полетели во все стороны и с полведра воды вылилось на пол, он осмотрел комнату. Всё здесь было тихо и спокойно. Показалось. Он вновь вернулся к своим мыслям.

Предстояло решить, стоит ли воспользоваться новой возможностью, изменить образ жизни или продолжить плыть по привычному течению. Предложение было заманчивым и сулило значительные барыши, но и риски здесь могли выйти куда серьёзнее, чем гнев обманутого мужа или прежнего любовника, что он уже испытывал на собственной шкуре. Хотя мужья встречались разные, за более чем пятилетнюю карьеру он это знал. Не стоило забывать и об отцах. Эти, к слову, отличались большим свирепством и упорством, когда речь шла о чести их дочери, но в конечном счёте они же оказывались более щедрыми и сговорчивыми при выплатах отступных, лишь бы порочный красавец больше никогда не показывался на горизонте любимой дочурки.

Новые звуки, похожие на нетерпеливую возню, опять оторвали его от размышлений. Это уж точно ему не мерещится. Видно, Пашка снова вздумала за ним подглядывать. Ну и дурная же эта горничная – одни бабьи глупости в голове. Личико у неё кругленькое, плечи тоже круглые и мягкие и ляжки положительно такие, как надо, да только не пристало ему тратить своё время на прислугу. В этот раз, даже не подняв головы, он повелительно прикрикнул, чтоб все проваливали и не мешали. Но никто не ответил, опять воцарилась тишина.

Расслабление постепенно разлилось по всему телу. Кожа от горячей воды сделалась розовой, как у младенца, щёки раскраснелись, как после парной. Мысли возвратились на круги своя. Все дамы богатые и старые. Все без ума от него и все пытаются его подкупить, мечтая привязать покрепче. Он искусно играет роль влюблённого и от подарков не отказывается. Лишь бы только они не прознали друг о друге. Хотя уже поползли слухи по городу. Надо быть осторожнее.

Непонятное беспокойство последних дней вновь охватило его. С чего бы это? Разомлел он видно, размяк от ароматной воды, от прекрасного нежного шёлка, прикосновение которого было сравнимо разве что с мягкими женскими губами. Вновь вспомнив о своём возрасте и неминуемой грядущей старости, он подумал, что одними подарками на жизнь, о которой он мечтает, не накопишь. Вода постепенно остывала. Стоило завершить процедуру, но он решил полежать ещё несколько минут, так было хорошо. И мысли вновь вернулись к той новой возможности, что случай преподнёс ему, – опаснее и рискованнее, но гораздо прибыльнее, чем вся его любовная возня.

Дело было вот в чём. Недавно ему стало известно об одной пикантной и довольно пакостной подробности касательно не самой последней в свете особы. Красавец задумался, как бы по-умному всё устроить, и придумал. Не поленившись, он провёл небольшое, но достаточно рискованное расследование, в результате которого даже пострадал. Однако заполучил факты, опровергающие первоначальную информацию, и оформил всё это в короткое письмецо конфиденциального характера. Теперь же вместо этого письма в его тайнике лежала рубиновая брошь и пухлая стопочка банковских билетов. От таких быстрых денег голова шла кругом. Начало было положено, и теперь требовалось решить, стоит ли продолжить и выйти на этот опасный путь или по-прежнему тратить время на богатых старух?

В мыслях он усмехнулся, представляя перекошенные морщинистые лица, когда он всем им объявит об отставке. Он вполне искренно считал всех старух абсолютно бесполезными и выжившими из ума. Ни секунды их не почитал и рассматривал лишь как средство достижения своей цели.

Вновь шуршание, сильно похожее на движение юбки женского платья, достигло его ушей. Теперь это его разозлило по-настоящему. Видно, придётся выбраться из воды и задать хорошую трёпку этой негоднице! Кто это из прислуги такой нахальный, что нарушает приказ не тревожить хозяина, когда тот отдыхает? Хорошо бы это всё же оказалась Пашка, с каким удовольствием он прошёлся бы розгой по её жирной спине и вышвырнул бы дуру за дверь!

Оперевшись на локоть, он попытался привстать, но неожиданно на его лице оказался край шёлковой простыни. Мужчина, потеряв равновесие, заскользил ступнями по гладкому дну бронзовой чаши. Он резко вскинул руки, стараясь ухватиться за края ванны, но они запутались в складках материи и не могли больше свободно двигаться. Внезапно пришло страшное осознание, что он в комнате не один, кто-то намеренно закрыл ему лицо и лишил таким образом возможности видеть. Он оказался спелёнатым, словно младенец. Единственное, что он мог ещё делать, это говорить, но уже через мгновение в его открытый, готовый для крика рот чья-то рука всунула кляп вместе с куском шёлка. И тут раздался звук, ясно показавший, что дверь в комнату вновь закрыли.

Мужчина попытался сесть, но чужие руки откинули его назад, чувствительно впечатав голую спину в бронзовый борт. Теперь он пустил в ход ноги и плечи, с усилием извиваясь, то погружался в воду с головой, то вновь выныривал. Вода заливала нос и глаза, от этого нестерпимо захотелось кашлять, но кляп во рту мешался, пришлось некрасиво кряхтеть и давиться. Шёлк на лице намок, отчего дыхание сильно затруднилось, превратившись в подобие всхлипов. Внезапно порыв воздуха ворвался в лёгкие, закружилась голова, невидимая рука чем-то полоснула по ткани, сделав небольшой разрез. По-прежнему лишённый возможности видеть, пленник принялся громко мычать в надежде, что кто-то из прислуги услышит и придёт на помощь. Но всё было тщетно: он всё больше убеждался, что из этого китайского савана ему уже не освободиться.

Замерев, мужчина прислушался. Когда вода, в которой он лежал, успокоилась, ясно услышал чужое дыхание совсем рядом и осторожные лёгкие шаги по мокрому полу. Дыхание было порывистое и частое, тот, кто затеял с ним эту злую шутку, нервничал.

Время тянулось, но больше ничего не происходило. Мысль о том, что его хотят утопить, появившаяся во время нападения и приведшая его в ужас, никак себя не подкрепляла. Злодей безмолвствовал и бездействовал. Даже чужое дыхание почти стихло. Вода совсем остыла. Вдруг мужчина услышал всплеск, затем ещё один, в воду что-то бросали. Кожу через ставший уже ненавистным китайский шёлк обдало холодом. Всплеск – и острый холодный булыжник опустился ему на живот. Бронзовую ванну медленно заполняли осколками льда.

Нереальность происходящего придала ему новые силы. Стиснув зубами кляп и в отчаянии выгнувшись дугой, мужчина попытался поднять своё тело из воды, опираясь лишь на пятки и затылок. Намокшая липкая ткань крепко обтягивала его дрожащую в сильном напряжении плоть, сковывая движения. Яростно заморгав под намокшим белым шёлком и издав последний вой, он осознал бесполезность своих попыток, вновь опустился на дно и затих.

Всплески раздавались всё реже. Он лежал и, не обращая внимания на кляп, бормотал слова мольбы, больше походившие на всхлипы. На ум пришла молитва, что он учил в детстве. Слёзы хлынули из глаз. «За что со мной это делают? Зачем так мучают?»

Словно в ответ на его немой вопрос, он услышал чужое отрывистое дыхание у самого уха.

– Теперь воздаётся тебе по заслугам твоим. – Шёпот ударил, как пощёчина. – Запомни это, а я прощаю тебя…

Голос! Этот голос! Мысль о том, что его действительно хотят убить, поразила мужчину своей несправедливостью. Рассеянность и недоумение отразились на красивом лице, скрытом тканью. Шёлк оказался очень прочным, как и обещал продавец.

Вновь он услышал лёгкие шаги, глухой стук и шелест женского платья. А потом всё остановилось. Время шло, но больше ничего не происходило.

Постепенно его тело теряло чувствительность, мысли замедлялись. Он уже не ощущал обжигающего холода, он почти заснул. Предсмертная судорога пронзила всё его туловище, придавая весьма неэстетичную форму, сердце сжалось в последний раз и замерло навек.

* * *

В пятничной газете на третьей полосе вышла незначительная заметка о том, что накануне свёл счёты с жизнью молодой красавец. Способ он выбрал оригинальный, доселе неизвестный широкой публике, но популярный среди знатного сословья. Однако же этот способ обычно пользовался для излечения нервических болезней, в особенности меланхолии, и прописывался известным на всю Москву заграничным врачом. Способ заключался в принятии холодных ванн со льдом. Но для наложения на себя рук он был применён впервые. Факт самоубийства подтверждён предсмертным письмом, которое обнаружил будочник Горохов, первым прибывший на место происшествия.

Глава 2

Старинный город, выстроенный на семи холмах, медленно просыпался от зимней спячки. Страшный пожар, что стёр с карты Москвы две трети всех домов и почти каждый второй храм, постепенно забывался, уходил из сердец и умов горожан. Жизнь, вернув себе прежнюю размеренность и неторопливость, продолжалась. И город, проживая свою очередную трансформацию, хорошел, расцветая на глазах.

Светлоликий Успенский собор, со значительными потерями, но всё же устоявший во время французской оккупации, ныне обновлённый и заново освящённый после изгнания неприятеля, оглашал Первопрестольную благостным звоном Большого Успенского колокола, принося в души людей мир и покой.

Совсем скоро улицы заполнятся звуками стука сотен молотков и топоров, поползёт запах свежей древесины и кислой штукатурки, обозначая начало сезона большой городской стройки. А значит, потянутся сюда из окрестных деревень крестьяне, отпущенные своими хозяевами в город на заработки, в надежде устроиться хоть плотником, хоть каменщиком, хоть маляром или штукатуром. На все руки были мужики мастера, им бы инструмент крепкий да пару мисок горячей похлёбки пожирнее да с краюхой хлеба, и закипит работа весело и споро, принося городу крепкие дома, важные сооружения и широкие мостовые. А значит, с новой силой закипит, забурлит жизнь в возрождённой из пепла Москве.

Особняк графа Николая Алексеевича Вислотского являл собой хмурое каменное строение, спрятанное от людских глаз за высокой оградой, что было под стать характеру его владельца. Ворота почти всё время стояли запертыми, отворяясь лишь изредка и выпуская на волю лихую тройку вороных жеребцов, запряжённых в сани, на козлах коих восседал чернобородый Саид, кучер графа, в новом тулупе и косматой папахе. Залихватски размахивая длинным плетённым из крепких кожаных полос кнутом и по-разбойничьи улюлюкая, он разгонял толпу московских зевак, расчищая тройке путь. Иногда в санях можно было заметить молодого адъютанта графа Василия Громова, посланного своим хозяином по неотложному делу. Иногда место занимала женщина средних лет, граф ни разу не отказал в экипаже Глафире Андреевне Черновой, тётушке своего адъютанта. Но чаще всего сани пустовали, а Саид, бесцельно поколесив по городу и размяв жеребцов, чтоб не застаивались, возвращался дотемна, и ворота вновь запирались на засов.

Прислуги за последние полгода в доме не прибавилось, шторы по-прежнему поднимались лишь в считаных комнатах, да и то не каждый день, свечи по вечерам не запаливались, камины не растапливались. Жилыми здесь были всего несколько комнат, в частности спальня графа Вислотского, его кабинет и небольшая гостиная, где граф, находясь в хорошем настроении, обедал, что случалось крайне редко.

Однако и в этом угрюмом и мрачном царстве было место, где каждое утро пахло свежеиспечённым хлебом, а по паркету энергично стучали женские каблучки. Место это было во флигеле, что стоял подле главного дома. Флигель имел собственный вход и несколько окон, смотревших во двор и на улицу. Здесь обитал Василий Семёнович Громов со своею любимой тётушкой. Сюда часто заглядывали приятные и интересные гости и вели с хозяевами задушевные беседы, угощаясь чаем из пузатого деревенского самовара, а иногда даже и кофеем.

Каждое утро Василий отправлялся на службу, переходя из флигеля в пустой безжизненный особняк. Если граф ещё не изволил проснуться, то адъютант сидел подле двери его спальни на стуле и ожидал полудня. Далее могло произойти одно из трёх: либо граф посылал его с поручением, и тогда день считался удачным, либо граф велел одеть себя, что означало приход профессора из университета, тогда Николай Алексеевич запирался с ним в кабинете и не выходил оттуда до позднего вечера, что тоже было замечательно, либо Вислотский после пробуждения начинал тенью слоняться по холодному дому, громко стуча каучуковым наконечником своей трости и делая едкие замечания, которые Громову надлежало записывать и в последующий день держать ответ по каждому из них. И вот это-то было самым большим мучением для Василия.

Сегодня предстоял как раз такой мучительный день. Граф проснулся в дурном расположении духа и сразу крикнул адъютанта. Видно было, что ночью Николай Алексеевич почти не спал. Столик у изголовья широкой кровати был завален пустыми склянками из-под микстурных настоек и порошков. На полу лежало мокрое скомканное полотенце. Таз для ножных ванн, которые граф делал перед сном, был отброшен в сторону и перевёрнут.

Вдруг со двора раздались шум и конское ржание. Повинуясь гневному возгласу графа: «Кого это там ещё чёрт принёс, видно, всё ему мало, решил покуражиться надо мной и совсем извести», Василий побежал проверять.

Старая княгиня Рагозина явилась без предупреждения, что в обычных условиях могло бы послужить поводом для отказа в приёме, но было что-то в лице старухи, заставившее Громова незамедлительно вернуться и сообщить графу о её визите. Вислотский сдвинул брови, поджал тонкие губы, потом обречённо вздохнул и утвердительно кивнул адъютанту.

Гостья передвигалась медленно, с трудом переставляя ноги. По пятам её преследовал крепкий коренастый лакей, то и дело порываясь поддержать Анну Павловну и каждый раз получая от неё недовольный окрик. Времени, пока княгиня шла от кареты до небольшой гостиной, Николаю Алексеевичу хватило на то, чтобы привести себя в некоторый порядок и встретить почтенную даму пусть не у дверей своего дома, но у дверей залы. Здесь уже был накрыт стол.

Оценивающе взглянув на графа Вислотского, отметив бледность его лица, неровность походки и сильно сжимавшую набалдашник трости кисть руки, старуха вместо приветствия выдала:

– Жениться бы вам, Николай Алексеевич, надо, – и, прошаркав мимо остолбеневшего графа, добавила: – А коли женитьбой не прельщаетесь, то, может, на службу пора вернуться? Уж сколько времени с вашего падения с лошади прошло… Довольно вам без дела маяться. Чахнете прямо на глазах…

– Уж не спасать ли меня, Анна Павловна, вы надумали? – склонив голову, сухо проговорил граф.

– Не надейтесь, – хмыкнула старуха и со вздохом облегчения опустилась в приготовленное для неё кресло подле накрытого стола. Жестом велела своему лакею оставить их.

Княгиня Рагозина так и не смогла до конца оправиться после смерти любимой внучки Аннет. Несколько месяцев кряду после трагедии она просидела в своём московском доме, никого не принимая и не делая визитов. Борю и Лизу Добронравовых – своих теперь главных наследников – она отослала в Петербург в надежде, что те найдут там себе подходящие партии и устроят свои судьбы. Правду сказать, письма, что она еженедельно получала от своих внуков, такой уверенности ей не сулили. Остальные же домашние находились на своих местах подле благодетельницы княгинюшки и ежедневно докучали ей своим вниманием.

Мелко потрясая головой, от чего оборки на её кружевном чепце затрепетали, старая княгиня низко склонилась над расшитым бисером ридикюлем, что пристроила на колени. В руке Анны Павловны появился плотный свёрток копеечной бумаги. Его она и протянула графу.

– Вот, Николай Алексеевич, взгляните… – Теперь в лице старухи не было и тени ехидства, сухая морщинистая кожа, обтягивающая высокие скулы, длинный крючковатый нос и потухшие глаза заставили графа принять серьёзный вид.

Вислотский взял свёрток, но разворачивать его не спешил. Он уже сидел подле своей гостьи, оперев рукоять трости на подлокотник кресла.

Правила приличия требовали начать разговор с пустого, с обсуждения погоды или состояния московских дорог. Можно было высказаться об очередных любовных похождениях графини Л. или скандальной дуэли между господами К. и Н. и её печальных последствиях. Именно так бы повела разговор Анна Павловна ещё полгода назад, но сейчас городские сплетни её не занимали. А было у княгини дело. И дело это касалось её близкой подруги детства.

– Правы вы, Николай Алексеевич, что не желаете без разбора в омут кидаться. Честно говоря, удивилась бы, коль это оказалось не так. Коль выказали бы вы своё любопытство и сразу взялись картинки рассматривать. – Княгиня вздохнула. – Вот вам моя история.

Старая дама опять заглянула в свой ридикюль и достала сложенную в несколько раз газетную страницу, но графу не отдала.

– Два дня тому назад посетила меня моя старинная приятельница графиня Мария Юрьевна Гендель. В детстве мы с ней каждое лето по полям да лесам вместе катались, усадьбы наших семейств располагались поблизости. И были мы, можно сказать, единственными подругами в ту пору друг у друга. Но после вступлений в браки связь наша прервалась, не заладилось меж нашими мужьями. А как овдовели мы обе, так опять потихоньку сошлись. Видимся редко, но разговоры ведём душа в душу. – Княгиня покивала сама себе. – Люблю я её…

Выражение лица графа не изменилось, осталось хмурым и недовольным. Всем видом Николай Алексеевич демонстрировал, что его подобного рода сентиментальные истории не интересуют.

В этот момент до слуха графа донеслось странное позвякивание, будто кто-то в глубине дома с силой дёргает запертую дверь. Брови Вислотского дрогнули, природа звуков была графу известна и пренеприятна. Резко отогнав от себя эти мысли (он разберётся с этим позже), Вислотский изобразил заинтересованность и стал кивать княгине в такт её словам, лишь бы не слышать тех звуков.

– И тут приезжает она ко мне, лица на ней нет, то и дело платок к глазам поднимает, – продолжила своё повествование старушка. – Рассказала Маша о горе своём. Ежели бы я раньше узнала о подобном, так оттаскала б её за волосы, как девку дворовую, может, и от дома бы своего отлучила. Но сейчас уж поздно… Оказалось, что весь последний год она компрометировала себя некоторой связью. Хоть и вдова она, а такая связь даже вдове постыдна должна быть.

Княгиня накрыла слабой рукой сложенную газету и опять вздохнула.

– Любовник у неё был молодой. Не в сыновья, во внуки он ей годился! Эх, как бы знать вовремя, наставила бы я Машу на правильный путь… Ведь мало того что проживал он в одном из московских Машиных домов, распоряжался её прислугой, как своей. Оказалось, она вот что удумала: дарственную на ту деревню, по которой мы в детстве босыми скакали, на этого прохвоста оформить!

Вислотский многозначительно вздохнул – история была банальная, старая вдова повелась на сладкие речи смазливого юнца и чуть не стала жертвой его обмана. Граф откровенно скучал. Сплетни такого рода его совсем не забавляли, а лишь вгоняли в недовольство. Ещё сказывалась бессонная ночь, придавая измятому лицу налёт брезгливости. И зачем это Громов не сказал ей, что графа нет дома? Поехала бы она к кому другому и мучила бы этой историей его.

От долгого разговора у княгини запершило в горле, она припала к чашке остывшего отвара и сделала несколько крошечных глотков. Воспользовавшись паузой, Николай Алексеевич решил притвориться сочувствующим и побыстрее спровадить гостью.

– Неприятная история, – коротко оценил он. – Могу ли я быть вам полезен?

Фраза была обычная, продолжения не требующая, а сказанная из вежливости и желания переменить тему. Но на Анну Павловну она подействовала магически. Старая княгиня сразу выпрямилась в своём кресле, расправила плечи и, вздёрнув подбородок, уставилась в зелёные глаза графа.

– Вы очень проницательны, граф, именно за вашей помощью я и приехала.

Метаморфоза, произошедшая с гостьей, не оставила у Вислотского сомнений, к его огромному сожалению, что весь этот спектакль с шарканьем и причитанием был затеян с одной лишь целью – получить от него предложение помощи. Теперь перед графом сидела энергичная, с живым подвижным лицом престарелая особа и сверлила его взглядом. Ну ничего, он найдётся, как себя повести со старой лисой и не оказаться у неё на побегушках, как давеча.

– Я ведь, Николай Алексеевич, сразу о вас подумала, как Маша мне поведала свою историю. Так ей об этом и сказала. – Теперь княгиня была не в роли просительницы, что было в её положении даже унизительно, а в роли хозяйки положения. Раз мужчина сам предложил помощь, от неё не стоит отказываться. Кое-какие женские навыки она и в старости ещё не растеряла. Княгиня была очень собой довольна.

Анна Павловна уверенным движением развернула газетный листок и передала его графу:

– Прочтите в самом низу страницы. Фёдор Осми́нов, он же упомянутый мною полюбовник Машеньки…

Быстро пробежав глазами заметку о наложившем на себя руки молодце, граф вновь обратился к княгине:

– Не возьму в толк, как я могу здесь быть вам полезен? – Он с небрежным равнодушием пожал плечами. – Дело вполне ясное, у полиции, судя по размеру заметки, сомнения не вызвавшее. И, как я понимаю, сам Осминов об этом позаботился, оставил письмо. Да, способ оригинальный, спору нет, но современная молодёжь имеет склонность к разного рода театральщине, тут уж ничего не поделаешь. А что подруга ваша расстроилась и ждёт утешения, так это тоже не по моей части, а скорее по вашей, женской…

– Так-то оно так, конечно… Да, по словам Маши, сама она и стала причиной, из-за которой Фёдор покончил с собой. Видите ли, недостаточно уделяла ему внимания, изводила беспочвенными подозрениями. Теперь сильно об этом убивается, обвиняет себя. А я смотреть не могу, как она себя корит и изводит, сердце сжимается, так мне её, дуру, жалко. Только вы, граф, не думайте, что я выжившая из ума старуха, которая в истерике цепляется к вам и вашему таланту людей насквозь видеть. Я же не сразу сюда приехала. Навела я справочки об этом прохвосте наитщательнейшим образом. Ох и подлец же он оказался. Не с одной он Машей моей крутил, не от неё одной подарки получал…

Анна Павловна, выражая крайнюю степень неодобрения, поджала морщинистые губы и плавно покачала головой из стороны в сторону, произведя новые колыхания кружева на своём чепце.

– Думаю, здесь с высокими чувствами связи нет, уж слишком практичный был молодец. Здесь точно что-то другое. Иная причина в том, почему Осминов решил расстаться со своей сытой жизнью. И вот именно за этим я к вам, Николай Алексеевич, и пожаловала. Выяснить бы причину надо, чтобы Машеньке остаток жизни прожить в спокойствии. А лучше вас никто с этим, по моему уразумению, не справится…

Последние слова старой княгини потонули в гулком грохоте, который внезапно возник совсем рядом, за дверью соседнего зала. Сначала звук удалялся, но, неожиданно сменив направление, стал стремительно нарастать. Этот грохот, вне всякого сомнения, производился тяжёлыми каблуками сильно торопящегося субъекта. Оба – граф и княгиня – повернулись на звук и застыли. Граф с выражением неминуемой неприятности, которую избежать сейчас никак не удастся, старая княгиня же, напротив, вспыхнула любопытством.

Грохот оборвался, распахнулись двери, и в возникшую паузу на пороге комнаты материализовался невысокий плотный брюнет с круглой непропорционально большой для его роста и комплекции головой. На брюнете был надет элегантный дневной костюм и атласные туфли на удивительно высоком каблуке. То был барон Илья Адамович Штрефер, столичный знакомый графа Вислотского, с коим граф не общался вот уж три года. Барон приехал накануне поздно вечером, опередив письмо, в котором сообщал графу о своём намерении посетить Москву и повидать всех своих здешних друзей, среди которых Николай Алексеевич занимал наипервейшее положение, чем немало огорчил Вислотского, ибо граф даже в список своих приятелей барона никогда не вносил, хоть и был знаком с ним довольно давно. О жилье Илья Адамович ничуть не позаботился, уверенно полагая, что его «друг» не позволит ему проживать в чьём-либо доме, кроме как в своём собственном. Итак, свалившись как снег на голову, когда граф уже готовился отходить ко сну, барон Штрефер и явился причиной последующей бессонницы и текущего столь раздражённого состояния графа.

Барон шумно дышал от только что совершённой им пробежки, а до этого ещё одной по огромному графскому дому, где он поначалу запутался и никак не мог выбраться из дальнего крыла. Часть дверей там была заперта, а другая часть перегорожена зачехлённой мебелью. Мрачные холодные залы с опущенными портьерами, унылые тёмные галереи, было в них что-то отталкивающее и жутковатое. К счастью, встреченный бароном лакей оказался вполне расторопным вежливым малым и вывел барона к жилым комнатам. Услышав в одной из них голоса, Штрефер радостно кинулся к обществу, но сперва ненадолго задержался у двери. И только когда скрываться уже стало совсем неприлично, барон предъявил себя.

– Николай Алексеевич, у вас гость? – Княгиня укоризненно посмотрела на Вислотского. – Что же вы мне о нём сразу не сказали? – И, протянув руку в короткой кружевной перчатке, поманила брюнета к себе.

– Распорядитесь же принести ещё один стул и приборы, – Анна Павловна попеняла графу. – Негоже заставлять гостя ждать.

Барон, резво подскочив к княгине, отвесил низкий поклон, при этом так изящно подёргав ножкой, что старуха улыбнулась и вопросительно взглянула на Вислотского.

– Анна Павловна, прошу любить и жаловать, мой… м-м-м… приятель, барон Штрефер Илья Адамович, – неохотно отозвался хозяин дома. – Только вчера прибыл из Петербурга.

Княгиню Рагозину граф представлять не стал, чтобы не обидеть этим княгиню: её в старой и новой столицах знали все без исключения, кто хоть день обращался в высшем свете.

– Ваше сиятельство, Анна Павловна, как я рад. – Круглое лицо барона лучилось восторгом от встречи, он галантно припал к руке старушки. – Хочу вас заверить, что мы с моим другом непременно возьмёмся за ваше дело и, несомненно, всё разузнаем.

– Он ещё и подслушивает чужие разговоры, – ядовито прошипел граф, слегка подавшись вперёд. – Кого я впустил к себе в дом?

Тут барон слегка порозовел, виновато опустил глаза и поспешно продолжил:

– Вы уж простите мне мою бестактность, грешен я, но совершенно ненамеренно! – Он вновь низко поклонился, гулко отбив каблуками дробь на паркете. – Случайно я оказался рядом и услышал рассказ о несчастной вашей подруге. Будьте уверены, я никому, ни единой душе не расскажу!

Наконец к столу приставили третий стул и сервировали место к завтраку.

– Благодарю, теперь, можно сказать, мы на равных, – сообщил Илья Адамович, усаживаясь между графом и княгиней. – Дорогая Анна Павловна, а я ведь совсем недавно обедал с вашим внуком Борисом Антоновичем так же просто, как вот мы с вами сейчас.

Презрительно наморщив нос, граф занялся изучением бисквитного печенья на позолоченной тарелочке, подле которой лежал свёрток бумаг из ридикюля княгини. Если бы он был в чужом доме, то немедленно бы раскланялся и покинул это общество. А теперь приходилось терпеть болтовню барона и старой княгини. Ситуация была противная.

– И как он? – Лицо Рагозиной сделалось строгим.

– Очень, очень хорошо, – зажурчал барон. – Сколько он мне про ваши знаменитые приёмы порассказал, аж зависть взяла, в столице нынче нет такого веселья, как в Москве. Вот я и подумал, а не поехать ли мне в этот славный старинный город? – Тут, будто спохватившись, добавил: – Борис Антонович ужасно по вам скучает…

– Так скучает, что пишет мне не больше двух дюжин строчек в письме? Да и письма всё реже и реже доставляют. – Княгиня резко хмыкнула и вскинула голову. – Ох, молодость, что она с людьми делает…

Прищурившись и, видно, о чём-то вспомнив, барон подался вперёд и доверительно продолжил:

– Так молодость на то и молодость, чтобы терять голову и ни о чём не думать. Тем более когда такая барышня на Бориса Антоновича обратила своё внимание.

– Как? Кто такая? – оживилась княгиня. – Неужто Боря за голову взялся?

Илья Адамович лишь молча опустил глаза, прикрывая ладонью рот, изо всех сил показывая, что чужих тайн он ни за что не выдаёт. Игра его была так ловка, что и княгиня без ответа осталась, и репутация барона в её глазах выросла, стало быть, можно с этим человеком секретами делиться, сплетни он распускать не будет. Именно этого и опасался граф Вислотский, вот такого поведения, втирания в доверие и расположения к себе. Именно так и действовал барон, всё ниже и ниже опускаясь в глазах хозяина дома, читавшего его как раскрытую книгу. И от этого Николаю Алексеевичу сделалось брезгливо и невыразимо тошно рядом с ним.

Благосклонно покивав, Анна Павловна спросила:

– Что ещё вам Боря рассказывал?

– Да вот хоть одну удивительную историю, – оживился барон и от большой своей эмоциональности всплеснул руками, чем вызвал очередной приступ неудовольствия графа, как восковая фигура теперь замершего в своём кресле. – Правда, она настолько захватывающая и страшная, что поверить в такое мне стоило большого труда, – Илья Адамович понизил голос, – но Борис меня убеждал, что именно так всё и было, ведь он был свидетелем.

– А что за история? Про кого? – княгиня была заинтригована.

– Про Николая Алексеевича, – с открытой улыбкой сообщил барон, – и про его способности к раскрытию разного рода преступлений. – Илья Адамович внезапно смолк, испуганно взглянув на княгиню, и невольным жестом вновь коснулся пальцами своих губ. – Ох, простите меня, что-то я совсем разболтался…

– Что так вам не свойственно, – сквозь зубы процедил граф.

– Я, кажется, понимаю, о чём идёт речь, – с невозмутимым спокойствием сказала Рагозина. – Не переживайте, Илья Адамович, я не хлопнусь здесь в обморок, не по возрасту уж мне такие проявления слабости. Страшная история тогда приключилась, не будем вспоминать. Тем более, как вижу, не только вся Москва, но и весь Петербург уже в курсе моего горя. Ох, Борис, Борис… – Анна Павловна глубоко вздохнула.

– Ваше сиятельство, дорогая Анна Павловна, не вините Бориса Антоновича, он замечательный и чуткий молодой человек, – смущённо затараторил барон, прижимая руки к груди. – Здесь лишь моя вина! Страх как я всякие расследования люблю. Есть такой за мной грешок, каюсь. Все газетные статейки про подобное прочитываю от начала и до конца. А кого ни встречу, так начинаю выспрашивать всякие истории, кто что знает. – Тут барон поднял глаза на графа, чего до этого старательно избегал. – И вы, мой друг, простите меня, но не смог усидеть я на месте, хоть и взялась моя благоверная бранить меня, ведь она ждёт первенца, говорят, совсем скоро случится! Но и это меня не удержало подле неё. Всей душой я к вам рвался, чтобы окунуться в бурление жизни, коей в столице совсем не ощущал. – Барон оживлённо заёрзал на стуле, еле сдерживая радость. – И вот ведь как удачно приехал! Как раз дело подвернулось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Штоф – шёлковая тяжёлая ткань.

Вернуться