Исмаил Шомурадов
Хранитель сокровища

ИСТОРИЯ СУЮНА БОЛТУНА

Мне, человеку, перешагнувшему за пятьдесят, до сих пор неясно, зачем я пришёл в этот мир и для чего? Говорить о смерти в таком состоянии – дело нелёгкое. Эта тема всегда тяготит меня, эгоиста, неспособного думать ни о чём, кроме себя самого. Тем более оказаться с нею лицом к лицу…

Нет, пока, слава Богу, ангел смерти с косой не встал передо мной, не сказал: «Твоя душа теперь моя». Но новость о том, что старейшая жительница деревни – Огилой-момо¹ покинула этот мир, потрясла меня.

Наверное, ей уже под сто лет. Дел у неё давно не осталось, и, как это у нас говорят, она, быть может, с радостью встретила смерть, как старую знакомую. Но тревожит меня не её кончина. Мучает мысль: неужели и я однажды дойду до такого состояния? Сомневаюсь, что встречу смерть с улыбкой. Не из тех людей, чтобы спокойно принимать конец.

К тому же я первый узнал о смерти момо. Только что, говорят, «ушла». Хотя, по идее, такие вести не должны были бы так быстро доходить до меня – ведь я «мастер», уважаемый человек. Видимо, понадобились мои услуги, вот и передали молча, не объявляя вслух.

У меня аж сердце екнуло:

– Что?! – Глаза мои сузились. – Мастер? Ты с ума сошёл, мальчик?

Передо мной стоял Хакназар – внук покойной, моложе меня всего на два года. Удивительно, но по виду он совсем не походил на человека, потерявшего бабушку – скорее уж на бизнесмена, уставшего от мирских забот.

– Мастер, это не то… – промямлил он, смущённо почесав затылок. – Не гроб, а… замок нужно открыть…

Показалось, что в его словах проскользнула насмешка. Хотя, может, мне только показалось. В такие минуты трудно судить ясно.

Меня всегда удивляло: стоит назвать кого-то «мастером» и сразу думают, что он и машины чинит, и телевизоры настраивает, и дома строит, и стены месит, и, вот теперь – замки взламывает!

– Замок?! Когда это я замки ломал?! – возмутился я.

Ну подумаешь, бабушка умерла, я-то тут при чём? К тому же Хакназар не особо расстроен, по его лицу видно.

– Всё-таки вы мастер…

Опять это слово – мастер!

– Но ведь не взломщик!

– А разве не все мастера потомки пророка Дауда?

Ну что тут скажешь?.. Против такой аргументации не попрёшь.

– Не открою замок, – отрезал я. – Вот если бы у тебя машина сломалась, пожалуйста.

– С машиной всё в порядке, – вздохнул он. – А вот без сундука никак. Не знаем, куда бабушка спрятала ключ. Обычно носила его в косах – думали, и сейчас там. Поискали, нету… Оказывается, она ещё один ключ носила отдельно, чтобы не вытащили, пока спала. Видно, спрятала куда-то надёжно.

– Может, после похорон и откроете?

– Как можно?! – вскинулся Хакназар. – Если сундук не откроем как же поминки проведём? Всё нужное там!

– Честно говоря, дружище… – признался я. – Вчера чуток выпил…

– Чувствуется… – невозмутимо сказал он.

– Из-за носа? – зажал нос. – Румянец часто это выдаёт.

– По запаху…

– То есть, всё ещё пахнет?! – аж разволновался. – Тогда тем более не пойду. Неловко как-то перед бабушкой…

– Да ведь бабушка, – напомнил он, – уже ушла к дедушке…

И всё же мне не хотелось идти. Хотел объяснить, что с таким запахом в дом покойной являться не по-мусульмански. Не понял он. Ну ладно…

Взял инструменты. Не знал, как открывать сундук, но прихватил привычно – ведь, как говорят, мастер не мастер, а инструмент мастер. Если идёшь куда-то с такой сумкой, никто не засомневается в твоей квалификации. Не то чтобы гонюсь за авторитетом, но чтоб налили полстакана, нужно произвести впечатление.

***

Во дворе царила тишина. Не походило на дом, где только что умер кто-то. На миг мне даже подумалось: «Может, Хакназар разыгрывает меня?»

Зашли в дом. В передней – старая потертая стол, вокруг неё – стёсанные, выцветшие подушки. Длинная комната устлана несколькими облезлыми коврами. Посреди комнаты – старинный сундук. Я осмотрелся.

– Тело в другой комнате, – пояснил Хакназар, заметив мой взгляд. – Можете спокойно работать.

На сундуке висел старенький замок. Подошёл ближе, внимательно осмотрел.

– А если просто сломать? – спросил.

– А открыть по-человечески нельзя?

– Такой замок даже твоя бабушка при жизни не открывала бы. – Я вздохнул.

Честно говоря, не стоило бы так говорить о покойной, но что поделаешь, дурная привычка, не отвыкнешь. Не зря меня зовут Суюн болтун – всё сболтну, не подумав.

Хакназар ничего не сказал, я счёл это разрешением действовать, достал из сумки молоточек, прицелился, ударил – и замок с грохотом лопнул. Петля осталась на месте.

Хакназар был доволен. Видно, замок он не собирался сохранять. В принципе, мог бы уходить. Всё сделал. Но что-то внутри меня шептало: «Останься».

Нет, я не из тех, кто всю жизнь мечтает заглянуть в бабушкин сундук. Но, прочитав немало книг в своё время, я знал: в таких старых сундуках порой скрываются тайны – неожиданные, загадочные. Мне стало любопытно.

Хакназар наклонился и поднял крышку. Комнату наполнил странный запах. Не могу описать его точно – смесь духов, нафталина, свежего хлопка и туалетного мыла.

– Что там? – спросил как бы между прочим, отворачиваясь, но украдкой поглядывая в сторону сундука.

Хакназар был увлечён. Спешно перебирал вещи, меня не замечая.

– Да ничего особенного, – пробормотал он. Потом, словно вспомнив что-то, добавил. – Можете идти… Расплатимся позже… После поминок… На лавке у Санджара «сто грамм» поставлю… Если хотите, сейчас запишите на мой счёт и заберите…

Даже сейчас помнит про «сто грамм»… Неужели я стал местным алкашом? Ну да ладно. Значит, дело моё здесь закончено, тайна сундука мне не досталась.

Я встал, потянулся за сумкой с инструментами и направился к двери.

– Не обижайтесь, если позже загляну, – бросил я на пороге. Нужно время, чтобы избавиться от запаха перегара.

Я уже тянулся к дверной ручке, как вдруг Хакназар резко поднял голову:

– Подождите! – сказал он строго. – Сядьте пока. А то остальные подумают, что мы уже всё сделали, и ломанутся сюда.

Я остался. Но не понял, при чём тут «остальные»? Что им до меня?

Тем временем хозяин дома продолжал разбирать сундук. Один за другим вытаскивал свёртки, клал их на пол. Я стоял у двери – ни уйти, ни подойти, ни спросить: «Что ты там вообще ищешь?» – не знал.

Он достал пару чёрных галош – бабушкиных туфель.

– Эх, бедная бабушка, оказывается есть, – вздохнул. – Всё жаловалась, «галоши купи, галоши купи…»

Потом достал мыло, полотенца, ещё что-то. Шумно вытащил старую узелку с чашками и чайником.

– Ну зачем тебе, бабушка, нужны были эти чашки?!

За ними, две коробки. Открыл быстро.

– Опять посуда… – пробормотал разочарованно.

Наконец, вынул свёрток в зелёной ткани, развернул. Несколько пачек денег.

– Вот! – глаза его загорелись. – А ты, бабушка, копила, копила… Ни съесть, ни потратить… Ну ничего, у таких, как я, внуков, всё в дело пойдёт, на поминки!

Он говорил, словно бабушка стояла рядом и слышала его. Деньги отложил в сторону, продолжил разбор. Мне стало не по себе. Будто вторгся в личную беседу внука с покойной бабушкой. Стыдно стало. Хотел отвернуться, слишком интимное это дело: женский сундук, личные вещи…

И вдруг:

– Вот!!! – воскликнул Хакназар, почти вскрикнул. – Нашёлся!!! Вот он!!!

Что именно, я не понял. Вроде не повод для такой радости. Остатки денег? Может, доллары? Кто знает… Старики ведь бережливы. Могла накопить. Пережив голодные годы, становятся осторожными. Может, тайник?

Я не выдержал, пошёл посмотреть. Выпивший человек – что с него взять? Стыдиться поздно. Подошёл.

На полу лежал платок с белыми цветами, старый, как носили раньше мужчины на тяжёлой работе. В платке – тонкая школьная тетрадь на 12 листов, выцветшая.

– Вот она! – сказал Хакназар, поднимая тетрадь. – Не потерялась… Бабушка, да храни тебя Аллах…

Он торопливо начал листать, подносил к глазам, отдалял, щурился, наконец, в раздражении сунул мне:

– Прочтите, что там. Глаза уже не те…

Я взял тетрадь. Сделал вид, будто мне это совсем не интересно.

– Тут особо и не почитать… Кто писал? Буквы мелкие…

– Бабушка, – сказал он. – Ну, читайте!

– «Отец богатства закопал у себя во дворе, под тандыром, что стоит к востоку. Найти не смогла. Найди и потрать на добрые дела», – прочёл я, запинаясь.

– Всё? – удивлённо спросил он и выхватил тетрадь из рук.

Остальные страницы были пустыми.

– Да это ж не указание… – разочарованно буркнул он. – А говорила: «Написала я тебе всё, после смерти узнаешь, где отцовское наследство, найдёшь, потратишь…» Вот и всё?

– Да ведь тут написано: «восточный тандыр». Что тебе ещё надо? Иди, копай, доставай! – предложил я.

– Где этот «восточный тандыр»? У моего отца шесть братьев, шесть дворов! Или это вообще про старый дом, что давно снесён? Как я пойму?!

– Хм… Сложное дело, – протянул я. – А вообще, интересно, что там за богатство?

– Не сказала, – угрюмо ответил он. – Но судя по записи – ничего определённого… – покачал головой. – Бабушка, эх ты, бабушка… Почему ты не показала раньше, не объяснила, не рассказала нам, глупым…

Я замолчал.

– Ну что ж, пойду, – сказал я, указывая на вещи. – Это женщинам пригодится, передай.

– Спасибо вам… И, пожалуйста… – добавил он при выходе.

– Только… пожалуйста, никому ни слова об этой тетради…

Я молча кивнул. Что тут говорить?

***

На поминках возможности поговорить с Хакназаром не было – ни желания, ни подходящего момента. Проводили бабушку в последний путь, вернулись. И всё. Забылось. Ничего такого уж в этом событии не было. Ну, сундук, ну старая бабка. Кому до этого есть дело? Если бы рассказал кому – только посмеялись бы. И стыдно бы стало.

Позже, на каком-то поминальном сборе, Хакназар подошёл ко мне, взял за локоть, отвёл в сторону и спросил:

– Вы случайно… не проговорились?

– О чём?

Я в самом деле не сразу понял, о чём речь. Уже вылетело из головы. Ах да… Тетрадь.

– Про ту запись в тетради… Про сундук, – перечислил Хакназар, понизив голос.

«Ну, это-то?! – подумал я. – Больше мне заняться нечем, только и болтать». Видимо, он прочёл это по моему лицу и спешно добавил:

– Я ж о том, чтоб слухов не пошло… А то ведь, начнут… искать сокровища… Родственников у бабушки полдеревни, сами знаете…

– Какие ещё сокровища? – искренне удивился я.

– Ну те… что от прадедушки остались, – сказал он как ни в чём не бывало.

– От прадедушки?

– Бабушка же написала: «то, что от отца осталось». Так вот, это её отец, мой прадед… – Голос Хакназара стал заговорщицким. – Вы знали? Он был басмач…

– Что?! – вырвалось у меня. – Ты что несёшь, какой ещё басмач?!

– Тише вы… – Хакназар испуганно кивнул на окружающих. – Прадед был басмачом, вёл казну отряда…

– Бухгалтер, что ли?

– Наверное… – Хакназар задумался. – Бабушка рассказывала, была однажды стычка, командир погиб, отряд разбежался. У отца осталось немного денег. Наверное, золото. Он спрятал. Бабушка тогда была молодой девушкой. Ей и рассказал. Потом пропал… Так и не вернулся.

– Золото, значит? – уточнил я.

– Может, и золото. А может, что другое. Но явно большое богатство. В любом случае, вы сами читали.

– Под тандыром.

Хакназар снова огляделся, понизил голос:

– Именно.

Если честно, я не романтик. В выдумки не верю. Фантазировать – не моё. Потому и показалось мне это всё смешным.

– Брось, – сказал я. – Если бы у твоей бабушки было золото, разве не выучила бы отца твоего, да и дядек твоих? Живёте вы бедно, детей толком прокормить не могли до недавних пор.

Сказал – и тут же прикусил язык. Действительно, живут бедно. Лишь недавно дети начали подрабатывать, кто где. Но хоть так, зачем вслух говорить?

К моему удивлению, Хакназар не обиделся.

– Теперь всё позади, – вздохнул он. – Важно одно, найти тот самый тандыр.

Найдёшь ты его или нет – мне-то что?

Он, кажется, уловил мои мысли:

– Вы свой человек… К тому же в курсе тайны. Поискать бы вместе. А найдём, пополам делим. Только… – снова по сторонам – даже дядькам ни слова! Их дети только и знают, что «наследство да сокровища». А прадеда, между прочим, даже не вспоминают!

И сокровища уже начал делить…

– Хакназар, – сказал я сухо. – Послушай, в такие выдумки не верю. Ты совсем оторвался от реальности. Хочешь копай, мне всё равно. Только не мешай мне.

Все мы, в глубине души, немного фантазёры. Мечтаем, что вдруг откуда-то свалится богатство, наследство, выигрыш, клад. И верим в это. Но одно дело – мечтать. Другое – строить на этом жизнь. Реальность и фантазии – вещи разные. А я не собираюсь жить по чьим-то грёзам.

Я ушёл.

Хакназар остался, глядя мне вслед.

Решил: заеду-ка я к брату. У меня тоже есть пожилая мать, живёт у брата. Навещу. Всё ж – родная кровь.

– Пришёл? – спросила мама, когда я, войдя, присел на край кровати.

– Пришёл, пришёл… С поминок у Огилой момо – подумал, у меня ведь тоже мать есть, и сразу к тебе…

– Огилой-то уже как четыре дня как ушла! – резко осадила меня мама. – Только сейчас вспомнил, да?

– С поминок, говорю же…

– Не пьёшь ли часом?

– Да с поминок иду… – усмехнулся я. – Внуки не наливали… Но могли бы. Не грех. У старухи ведь праздник…

– Тебе бы всё выпить… – вздохнула мама и грустно продолжила. – Вот и янга² ушла…

– Ушла… – подтвердил я.

– Время летит… – начала она рассказ тихим, задумчивым голосом. – Как сейчас помню, когда Огилой-момо стала невесткой в нашей деревне…

ИСТОРИЯ ХАДИЧИ МОМО

Когда Огилой-момо стала невесткой в нашей деревне, мне было всего десять лет. Она попала в дом наших соседей.

Мы тогда были такими девчонками, что стоило сказать «невеста» – и мы готовы были сброситься с крыши от смущения. В день свадьбы и после неё мы почти не вылезали из дома соседей. Моя мать, пусть царствие ей небесное, несколько раз оттаскивала меня оттуда, но я каждый раз улизала обратно, ловко обманывая её глаза.

– Кто эта красивая девочка? – наконец заметила меня невеста, сидя у занавеса свадебного балдахина.

Я стояла у окна одна, поэтому не сразу поняла, к кому она обращается. Но когда догадалась, что речь обо мне – обрадовалась так, словно я была самым счастливым ребёнком на свете.

Наверное, я всё время хлопала ресницами, потому что невеста поманила меня рукой:

– Иди сюда, золотая девочка!

Я растерялась. Хотела пролезть через окно, но она, с мягкой улыбкой, указала рукой на дверь:

– Обойди, заходи через дверь.

Мне стало стыдно. Спрыгнула с подоконника, обошла дом и вошла. Сердце моё стучало как бешеное. Из комнаты доносился аромат свежего хлопка, чистых тканей. На стене висели три красивые платья. Смотрела на них – и дух захватывало. В углу стоял балдахин. Один край был приподнят – и под ним сидела невеста. Такая красивая, такая чистая…

На голове у неё была шапочка с золотым ободком, поверх – алый платок. Из длинных, тонких кос, украшенных звенящими монетками, свисали чёлки, и при каждом движении они звенели нежным звоном. Лицо белое, глаза – чёрные, большие, брови – тонкие, густо-чёрные, по обеим щекам спускались чёрные пряди. Сейчас уже так не делают. А раньше именно по зульфу (спущенным прядям) различали девиц и замужних женщин. У невест – по прядям. И ей это очень шло…

Огилой момо… Сейчас говорю «момо», но тогда она была вовсе не момо, а юная невеста. А я – не такая, как сейчас, Хадича кампир³, а всего лишь девочка.

– Как тебя зовут, золотая девочка? – спросила невеста, притянула меня к себе, усадила на колени и погладила по голове.

Я растаяла. Никто до этого момента так меня не ласкал.

– Хачча… – промямлила я.

Что имя у меня уродливое, я поняла только тогда. И голос у меня, рядом с этой утончённой женщиной, казался грубым. Даже одежда моя – грязная, мятая – казалась недостойной. Боялась, как бы не запачкать её.

– Так… – сказала она. – Тогда Хадича…

Сказала это и вдруг замолкла, покраснела, крепко прижала меня к себе, снова погладила по волосам и прошептала на ухо:

– Только, пожалуйста, никому не говори…

– Не скажу, – ответила я, хотя не знала, о чём именно молчать. – А что?

– Что я твоё имя произнесла, – шепнула невеста.

Она и впрямь испугалась. Да, в те времена строгость была железная. Сейчас каждый говорит, что хочет. А раньше – ни за что невесте было нельзя произносить имена родственников мужа. Поэтому всем давали прозвища.

– Можно буду называть тебя Золотой девочкой? Не обидишься?

Почему бы обидеться? Обрадовалась. Никто меня так не звал. Особенно в её нежном, мягком, почти колдовском голосе – это прозвище звучало как сказка.

– Не обижусь, – сказала я. – А я тебя буду называть янга. Мама говорила, что невеста это янга.

Честно говоря, я хотела много, очень много говорить с ней. Но рядом с ней чувствовала себя неловко. Голос грубый, одежда грязная, лицо в пыли…

– Ну и ладно, договорились, – сказала она. – Теперь мы с тобой подруги. Ты будешь приходить, рассказывать, как дела, ладно?

– Ладно, – сказала я. И, испугавшись, что она забудет, кто я, показала рукой. – Я живу там, в том дворе.

– Мы соседи?! – обрадовалась она.

– Да, мы соседи Мурод-ака, – сказала я.

Мурод-ака её муж, наш сосед. Он был грубым, тяжёлым на общение человеком.

– Хачча! Где ты пропала?! – раздался крик матери. – Идём домой!

***

С того дня мы с янгой стали неразлучны. Сначала она только баловала меня, шутила. Потом начинала делиться печалями и болью.

– У меня нет брата, – сказала она однажды. – Отец давно умер. Меня отдали этому человеку по воле дяди.

Тогда я ещё толком не поняла, о чём речь. Только позже, когда сама повзрослела и вышла замуж, осознала, что янга была недовольна своей судьбой. Потом не раз, с болью, с досадой, повторяла: «У меня нет брата». Почему именно это её так глодало – не знаю. Может, потому что муж её часто бил. Почему они ссорились – не ведаю. Но время от времени из их двора доносились крики. Мама только и вздыхала: «Огилойку опять муж бьёт…»

В те времена это было обыденно. Муж бил жену – и никого это особенно не удивляло. Женщины терпели. Попричитают немного – и снова живут. А иной раз – даже гордились, хвастались побоями, как чем-то естественным.

Однажды мама послала меня к соседям за хлебом. Янга вышла, передала лепёшку. Глаза у неё были синяками, опухшие.

– Что с вами? – испуганно спросила я. – Ваши глаза… побиты?

– Упала, – ответила она.

Потом вдруг опустилась на колени, обняла меня крепко – и разрыдалась. Это было неожиданно. И тронуло. Почувствовала себя для неё поддержкой, опорой. Но её слёзы, взрослой женщины, напугали. Испугалась, что изнутри выйдет свекровь или Мурод-ака, и начнётся скандал.

– Что случилось, янга?

– Ничего, – ответила она, и в голосе звучала истома. – Если бы ты была мальчиком… Братом мне…

– Почему?

– У меня осталась от отца последняя воля… Последний долг… Его надо бы исполнить… Но как?

– А какой долг? – не поняла, но с жаром сказала. – Скажите, я всё сделаю!

Я была ещё ребёнком и верила, что могу всё, стоит только захотеть.

– Нет, оставь… – сказала она. И долго сидела рядом, не отпуская меня. А потом вдруг поднялась, молча развернулась и ушла в дом. Я осталась сидеть.

После того случая янга не раз вспоминала про отцовскую волю, про отсутствие братьев. Говорила с тоской. Но что за воля была – так и не рассказала. Я так и не узнала.

***

В те годы деревня была просторной. Дома – с большими дворами. Сейчас же, где сидим, раньше помещались по два-три подворья. Старики говорили: «Земля будет сужаться» – мы не верили. А теперь своими глазами вижу. В детстве даже до соседей идти – путь неблизкий. А теперь до Ургута⁴ – и то ближе.

Да, тогда земля была широка. А теперь – тесна.

Когда началась война, точно не помню, но припоминаю, как мужчин нашей деревни, молодых и пожилых, уводили на фронт, в разгар сбора винограда. Мурод-ака ушёл одним из первых.

Вся деревня вышла провожать. Янга держала меня за руку. Мы шли далеко. Тогда, где сейчас дом Тойира, был ручей. До туда и проводили. Долго шли, долго…

Янга никогда не говорила Муроду-ака прямо.

– Пусть бережёт себя, – сказала она.

– Ладно, – ответил он, посмотрел на неё, потом на меня, подмигнул и повернулся. Ушёл, растворившись в толпе, уходящей в сторону Ургута.

Вот и всё. Тогда не понимала, что их провожают на смерть. И то, что между ними холодная прощальная тишина было в порядке вещей. В те времена муж и жена не выражали чувства открыто.

Но видно, что он был ей дорог. После его ухода янга словно потухла. Стала молчаливой, задумчивой.

С тех пор она перестала носить свои свадебные украшения – те монетки и звенящие подвески, что так нравились мне. Один раз спросила про них, и янга повела меня в комнату, открыла сундук, вытащила украшение и, как ребёнок, начала показывать. Видно было, как она его любит. Но больше не носила. Может, боялась пересудов деревенских? Раз муж на войне…

Она разложила украшение на коврик, гладила его ласково. Потом приложила к волосам.

– Идёт мне?

– Очень красиво, – восхищённо сказала я.

Она оживилась. Даже приложила украшение к моим волосам.

– Очень тебе идёт, очень! – всплеснула руками. – Выйдешь замуж, тебе новое подарю.

Я покраснела.

Она снова уложила украшение в сундук. Прикасалась к монеткам с нежностью.

– Красивое, – сказала я.

– Это что! – с гордостью в голосе ответила янга. – От отца у меня остались ещё лучшие монеты.

– Где? – удивилась я.

– В одном месте… – ответила она, и тут же её настроение упало. – Вот если бы был брат…

– Зачем?

– Повесил бы мне на украшение горсть монет. Много-много…

***

В течение года двоих братьев Мурод-ака тоже забрали на фронт. А Мурод-ака вернулся. Потом знала: не навсегда. На время – подлечиться. Говорили, он был ранен. Дали месяц отпуска.

Янга расцвела. Порозовела. Стала другой. Я к тому времени немного подросла, но с ней говорила реже. Мама не часто отпускала к соседям. У всех тогда было полно забот. Но вот снова – крики из соседского двора. Ссоры. Янга снова с синяками…

Однажды я пошла за водой и увидела: к ручью на лошади подъезжает человек в военной форме.

– Девочка! Ты меня узнала? – спросил он, остановив коня.

Я испугалась, замотала головой: «Нет».

– И правильно, – усмехнулся он. – А знаешь солдата Мурода?

– Сосед наш, – ответила тихо.

– Тогда передай, за ним скоро придут. Пусть готовится.

Я бросила вёдра и побежала к соседям. Янга вышла.

– Янга! Янга! За Мурод акой скоро придут! Один всадник сказал, пусть спасается!

Она побледнела. Слово моё услышал и сам Мурод-ака, вышедший на крыльцо. Он замер.

– Пусть прячется в горах! – крикнула янга, не повернувшись прямо к мужу.

Он побледнел ещё больше и остался стоять, как вкопанный.

– Мне, видно, туда и дорога… – только и сказал он.

До сих пор не пойму, почему он так сказал.

Вскоре пришли трое с автоматами. Забрали Мурода.

Не прошло и трёх месяцев – пошёл слух, что Мурод-ака погиб на войне. Янга словно потухла совсем…

***

В годы войны каждый был занят собой. Янга, несмотря на смерть мужа, не ушла в родной дом. По словам моей матери, ей просто некуда было идти. Дом отца перешёл под руку дяди – Овлакул-ота. «Не уживётся она там», сказала мама. Тогда не понимала, что это значит. Позже спросила у янги, почему она не ушла.

– Если бы был брат ушла бы, – с грустью ответила она. – Отец давно умер… А ведь раньше у меня была защита…

Сказала это и вдруг зарыдала.

Мне стало её жаль. Тогда была всего лишь девочкой и не знала, что значит – жить с свекровью. Но всей душой сочувствовала этой женщине. Тогда не подозревала, сколько страданий ещё выпадет на её долю.

Во время войны люди были добрее, ближе. Печаль объединяла. Все понимали друг друга, делились болью. Но когда война кончилась, солдаты вернулись – всё стало иначе.

Два брата Мурод-ака вернулись живыми. Однажды янга прибежала к нам домой, вся в слезах. Мама поспешно усадила её на подушки, подала пиалу с водой.

– Что случилось, келин, всё в порядке?

Но янга ничего не могла сказать, только плакала.

– Вот, – наконец заговорила она, дрожащим голосом. – Брат мужа… старший… сказал, либо я, либо брат…

– Что?! – Мама не поняла, я и подавно.

– Либо я, либо брат, – повторила янга.

– Замуж что ли?! О Аллах, что же это делается… – запричитала мама. – Да неужели и своей янге такое говорят?!

В это время в наш дом вбежала свекровь янги, злая, как ураган.

– Ах ты, несчастная! Домашние дела на улицу выносишь?! – закричала она.

Янга замолчала.

Воцарилась тишина. Соседка стояла над нами.

– Садитесь, – сказала мама. – Успокойтесь… Но ведь сыновья ваши неправы, соседка…

Та посмотрела на янгу с упрёком. И сама янга, будто сожалея, что пожаловалась, взглянула на маму с немым укором.

– В чём неправы?! – вспылила соседка и, указав на янгу с презрением, заявила. – А что теперь с этой несчастной делать?!

– Но это же ваша келин, – мягко сказала мама.

Мне такая грубость была неприятна. Янга молчала, склонив голову. Почему она не ответила? Не вступилась? Не встала, не сказала?

– Келин⁵, говорите? Вот именно! – не унималась соседка. – Если хранить мясо, испортится. А это как сохранить?

– Я что, сказала хоть слово, хола⁶? – наконец заговорила янга.

– Ничего ты не сказала… и не скажешь… Но от тебя сплетен много. А если чего случится?

– А что со мной? – голос янги стал твёрже.

Мама сразу поддержала её:

– А и правда, что с ней не так? Келин как ангелочек!

– Ах, не понимаете, молчите, хола… – завелась соседка. – Что вы знаете про чужой дом? У неё ни мужа, ни детей… Как мне её сберечь?

С этими словами свекровь зарыдала. Янга резко встала, подошла к свекрови, взяла за плечо:

– Пойдёмте, хола… Пойдём домой…

Мы молча смотрели им вслед.

Думала, что свекровь злая женщина. Но позже поняла, не так всё просто. Тогда я её ненавидела. Ведь мало того, что не защитила невестку, так ещё и выдала её замуж за вдовца.

Ходили слухи, что она сама пошла к тому мужчине и уговаривала: «Возьми мою келин, а то сыновья покоя не дают». И тот согласился.

Дом, куда попала янга, был на другом краю деревни. Она редко выходила, почти не общалась. Раз в год – на каком-нибудь свадбе или поминках, не больше. Она привыкла к новой семье. А я вышла замуж, жила своей жизнью. Постепенно отдалились.

Я слышала, что она ладит с сестрой мужа – Бону. Но потом и та вышла замуж и уехала в соседнюю деревню…

ИСТОРИЯ БОНУ МОМО

Когда первая невестка умерла в родах, мой брат почти год ходил потерянным. Женить его было некому – ни матери, ни отца. Сам он вернулся с войны инвалидом – правой руки не было вовсе, от плеча. Он хорошо осознавал своё положение и стеснялся говорить с кем-либо о женитьбе.

Однажды в наш дом зашла женщина – жила она на другом краю деревни. Хоть война и закончилась, голод ещё не отступил. Я расстелила перед ней скатерть, положила, что нашлось: черствый хлеб. Поболтали о том о сём, разговор иссяк, но гостья не торопилась уходить. Сидит, голову опустив, пальцами теребит край дастархана. Наконец спросила:

– Кто у вас в доме постарше?

– Брат поехал в сторону Кашкадарьи за пшеницой, – ответила чуть раздражённо. – Никого старше меня нет.

Она ведь и сама знала, зачем спрашивает?

В те годы в Кашкадарьинских краях было больше пшеницы. Брат брал халву на рынке Ургута, перегонял её на осле через перевал, обменивал на зерно. Так и кормились.

Ответ, похоже, не устроил гостью. Спросила:

– А когда вернётся?

Я сидела дома, откуда мне знать? Хотела уж резко сказать, но сдержалась:

– Думаю, сегодня. Вчера ещё до зари ушёл.

Она снова замолчала. Долго сидела молча, потом, будто себе под нос, сказала:

– Надо было завтра приходить… может, к тому времени вернулся бы?

– Может… – ответила я, чтобы не уходила разочарованной. Видно было, как ей трудно сдерживать себя.

Но, как оказалось, терпения у неё было больше, чем я думала. Сидела ещё долго. И тут брат вернулся. Запылённый, взмокший, пахнущий дорогой. Единственной рукой вытер пот с лица, подошёл к топчану под садовой акацией – туда, где мы сидели.

Гостья поднялась, поздоровалась. Стояла, пока он не сел.

– Ука⁷, я по делу пришла, – сказала она.

Он молча кивнул. Гостья села рядом.

– Хорошо, – ответил брат после долгой паузы. Мне даже показалось, он её слов не расслышал. – Если что нужно, говорите.

Сказал и смутился. Левой рукой провёл по правому плечу, там, где должна была быть рука. Как бы говоря: «Я ведь инвалид, не многого достоин…»

Гостья, будто не замечая его неловкости, с усилием продолжила:

– Разговор деликатный…

И снова замолчала. Я уже начала теряться: зачем пришла? Не говорит и брату, выходит, не скажет. Только молчит и мучает всех.

– Нечего стесняться, – сказал брат. Видимо, подумал, что речь о его руке. Щёки вспыхнули. Он снова сжал плечо. – Говорите… Если смогу помогу.

И тут гостья, будто готовясь к решающему шагу, прямо спросила:

– Хотите жениться?

Вопрос грянул, как гром с ясного неба. Брат будто осел. Щёки вспыхнули, глаза опустил, пробормотал:

– Что вы такое говорите, хола?

Но женщина не отступала:

– Вы ведь не мальчик… Скажите прямо. Хотите или нет?

– Да вы смущаете меня…

– Что ж тут стыдного? – парировала она.

Я не знала, как себя вести. Хотела встать – уйти. Но и оставить их не могла, самой стало интересно.

Наконец брат, будто срываясь с высоты, прошептал:

– Да кто теперь на мне женится, хола?

– Женится… Есть одна женщина, – сказала она, будто готовясь нанести последний удар. – Моя невестка. Согласны?

У меня в груди всё сжалось. Брат и сам потерялся.

– Что?.. Что-то случилось? Про неё что-то говорят? Может, это сплетни?.. Всё неправда…

Гостья глубоко вздохнула и спокойно ответила:

– Ничего не случилось. Моя невестка хорошая женщина. Только детей у неё нет. А так, я бы ни за что её никому не отдала. Не обижайся, что пришла сама. Просто, по-другому не вышло. Родителей у неё нет, братьев тоже. Муж… ты сам знаешь, не вернулся. Подумала, может, и тебе, и ей будет в этом польза. Потому и пришла.

Брат молчал. Но по глазам поняла, внутри у него всё дрогнуло. И гостья это почувствовала. Встала, решительно. Брат тоже хотел подняться, опираясь на единственную руку, но запнулся, чуть не упал. Она жестом остановила, «сиди». Обулась, громко сказала:

– Тогда готовьтесь. Отправьте сватов. С муллой договоритесь. Человек пять, хватит на плов. Деньги есть?

– Хв-хватит, – еле слышно ответил брат.

***

Долгое время я не особенно жаловала Огилой чеча⁸. Её уважение сильно упало с тех пор, как её свекровь пришла сама свататься. Хотя брат поначалу был рад, позже стал раздражительным: срывался, ругался, подавлял её.

Позже, когда мы уже стали ближе, бывало, что после ссоры с братом, когда она сидела в слезах, я её утешала. Однажды сказала:

– Чеча, не обижайтесь. Он – хороший человек, просто с нервами плохо. После войны он стал таким…

– Ничего, – ответила она, вытирая слёзы. – Не обижаюсь, у него хоть одна рука и за то спасибо.

Мне казалось, что она недовольна жизнью с инвалидом. Думала: «Неужели ей, такой женщине, достался калека?» А оказалось, она радовалась даже тому, что у него всего одна рука для ударов.

У неё не было родных. Ни разу не слышала: «пойду к своим». Хотя нет, однажды сказала: «Надо бы съездить к дяде». Брат отнёсся холодно – видимо, не привык, что она куда-то ходит. Но Чеча оказалась твёрдой: «Пойду – и точка!» Брат согласился, но дал мне поручение: поезжай с ней.

Он запряг осла в тележку. Чеча села, я – сбоку, управляла. Поехали. Дорога длинная, добрались уже к вечеру.

Не помню точно, как нас встретили – радовались ли, или холодно приняли. Я была ребёнком, мне важнее было, что на дастархан положили. Немного кураги, сладости, зизифоры – и я счастлива. Тогда ехать так далеко в гости – целое событие.

Запомнила одно: Чеча долго сидела у тандыра. Я была рядом, не отходила. Пришла смуглая женщина, позвала внутрь. Чеча отказалась: «посижу чуть… Вспомнился отец». Женщина посидела рядом, потом сказала: «пойду, скотина требует присмотра» и ушла.

Словно этого и ждала, Чеча встала, подошла ко мне и тихо, заговорщически прошептала: «никому не говори». Потом перешла на другую сторону тандыра, потом обратно, начала копать землю ногой, шевелила пыль. Искала что-то. Но не нашла. Вид у неё был разочарованный.

– Что вы делали, чеча? – спросила я.

Она с нежностью посмотрела на меня, погладила по голове и, будто шутя, сказала:

– Хотела хлеб испечь… Потом передумала.

Вечером, за столом, она осторожно спросила у старика с сединой в бороде, в старой солдатской форме, которого звали Овлакул – её дядя:

– Тога⁹, а раньше тандыр ведь в другом месте стоял?

Овлакул-ака не воспринял вопрос всерьёз.

– Танды́р? – переспросил, словно не понял, и замолчал.

Чеча подождала, потом снова:

– Я про тандыр, который отец построил… Тот был или другой?

Дядя нахмурился, склонился над супом, стал жадно хлебать, расплёскивая из щербатой деревянной ложки. Потом отложил пиалу и раздражённо:

– Отец?! Ты хоть помнишь, когда он умер? Какой тандыр?!

Чеча замялась, хотела пояснить:

– Я про место говорю… Где он стоял?

– Здесь стоял, – коротко буркнул дядя.

Ответ был жёсткий, и Чеча осталась неудовлетворённой. Сидела, играя с ложкой, забыв, что мы с ней едим из одной чашке, черпая по очереди. Я злилась – голодна, а она молчит, не передаёт ложку. Смотрела в сторону.

– Не к закату ли он был повернут? В детстве помню мама пекла, мы бегали рядом, – пробормотала она.

Смуглая женщина начала нервничать. Громко ударила ложкой о чашку. Резко прикрикнула на свою дочь:

– Сиди молча! Что бормочешь? Сейчас как дам уши поотваливаются, безмозглая!

Девочка глянула на меня с обидой. Не помощи ждала – стыдно было передо мной, что вот так без причины на неё сорвались.

– Молчать! – рявкнул Овлакул, даже не поднимая головы. Разозлился на кого-то – может, на всех.

Чеча подняла глаза, виновато заговорила:

– Я ведь просто в гости пришла. Завтра уеду. Хотела взглянуть на двор, где прошло детство. Вспомнить маму, отца…

Тогда я не поняла, зачем она так говорит. Только позже, повзрослев, осознала: они испугались. Подумали, что она пришла за отцовским двором. Спросила про тандыр – подозрения только усилились. Вот они и напряглись, насторожились. А она, поняв, попыталась сгладить.

Ночью – спали молча. Утром проснулась, Чечи нет рядом. Перепугалась. Вгляделась: у тандыра – чья-то тень. Подошла. Да, она сидела одна, молча, и тихо плакала.

– Чеча, вас кто-то обидел?

Она вытерла глаза.

– Вспомнила отца… Вот и сижу. Не обращай внимания.

Я села рядом.

– Поехали уже. Мне скучно…

Она молча обняла меня, прижала к себе.

– Поедем… Как только взойдёт солнце.

Мы так и просидели вдвоём, молча. Потом она встала:

– Пошли, пока не увидели. А то ещё подумают чего.

И только тогда я заметила – у неё в руке мотыга.

– Зачем? – испуганно спросила я.

– Да чтоб не боялся… – и отбросила мотыгу в сторону.

Дорога была дальняя. Рано выехали. Осла вёл я. Она – в телеге.

***

После той поездки в гости Огилой-чеча сильно изменилась. Она и раньше была неразговорчивой, но теперь совсем замкнулась, стала задумчивой, рассеянной. Иногда – вспыльчивой. Я считала, что всё это связано с тем, как её встретили родные – не слишком тепло. Рассказала об этом брату.

– И правильно, – сказал он. – Я же сто раз говорил: не езди. Не послушалась. Люди, которые сидят в доме её отца, разве обрадуются, что она явилась? Они боятся, вдруг дом обратно отберут, вот и злятся.

Когда родился её первенец – старший сын Аброр, чеча радовалась как никогда. Говорила: «Это мой наследник, продолжатель рода, хранитель моего сокровища», – и всё время его ласкала.

Какое ещё сокровище? Я не понимала. Однажды даже прямо спросила:

– Чеча, вы всё про какое-то сокровище говорите. Что за сокровище? Где оно?

Она сперва побледнела – испугалась, будто я задела что-то важное. Потом замялась:

– Что? Сокровище? А… Ты про Аброрчика? Да я так, балую… Это просто слова…

Нет, она не просто так говорила. Я знала: никакого сокровища у неё быть не могло. Еле-еле кормилась, родни толком не осталось… Что за клад? Иногда думала: может, она так часто думала о деньгах, что у неё немного поехала крыша. И вот теперь твердит об этом ребёнку, как в сказке.

Особенно часто она упоминала «сокровище», когда никого не было рядом. Лаская сына, даже если он ещё ничего не понимал, всё равно говорила о нём, как о хранителе.

Позже у неё родились Асрор, потом Аскар, затем Акром. Когда Акрому исполнился год – я вышла замуж. И отдалилась от чеча. Потом у неё появился Азим, а затем – Али. Когда Али было шесть месяцев, мой брат – её муж – умер.

После того как прошёл его траурный год, у меня совсем не осталось повода приходить в отцовский дом. С тех пор мы с чеча отдалились.

Но я заметила: та чеча, что раньше всю себя вложила в первенца, как будто теперь начала от него отдаляться. Ушли те надежды, с которыми она когда-то смотрела на Аброра…

ИСТОРИЯ АБРОРА

Детство у меня было не самое плохое, но сказать, что я был любимцем родителей – не могу. Они никогда меня не баловали. Не сказать, что были суровы, но вот младших моих братьев и жалели, и с ними говорили ласково, а со мной – только по делу, да и то сухо, резко.

Правда, так было не всегда. По словам матери, в раннем детстве – в те годы, которые я сам не помню – она меня очень любила, связывала со мной все свои надежды. А потом, видно, я не оправдал её ожиданий. Что я мог оправдать, будучи ребёнком – непонятно… Но, чувствуется, даже об этом она говорила с упрёком.

Я с самого начала чувствовал себя лишним в семье. Хотя братьев своих я очень любил. Всегда заступался за них, защищал. Отец был человек вспыльчивый, нервный, грубоватый. Но всё равно я его по-своему любил, боялся, но тянулся к нему. Что-то загадочное было в нём. Мать же я любил безмерно. Принимал её любовь как должное. Казалось, ей не обязательно отвечать тем же – она всё равно рядом.

Один случай особенно врезался в память. Мне было мало лет, только начал что-то понимать. Отец с матерью сильно поссорились. Отец ударил её. Она заперлась в комнате и плакала. Отец пришёл и снова поднял руку. Хоть у него была всего одна, силы в ней было много.

Мать поднялась, крича, что уходит, и потащила меня с собой:

– Пошли, Аброржон! Уходим! Пусть этот дом нас больше не видит!

Я испугался. Маленький ведь. Раньше, когда забредал на чужую улицу, местные мальчишки ловили меня и били. Я убегал в слезах. А тут мать тянет, а я упираюсь, не хочу.

– Не пойду! – закричал я.

Мать тащит, я воплю. Отец подбегает и снова бьёт мать. Я кричу ещё сильнее. Испугался до дрожи.

И вдруг отец, будто опомнившись, подошёл, вытер мои слёзы, прижал к себе, поцеловал. Я был потрясён. До сих пор помню – как будто сейчас.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Момо – бабушка

Вернуться

2

Янга – жена старшего брата или дяди.

Вернуться

3

Кампир – старуха.

Вернуться

4

Ургут – город ва Самаркандском областе.

Вернуться

5

Келин– невестка

Вернуться

6

Хола – тётья.

Вернуться

7

Ука – младший брат.

Вернуться

8

Чеча – тоже, что «янга», только не моладая

Вернуться

9

Тога – дадя, брат матери.

Вернуться