Эдуард Чернов
Аид в Безмолвии

Текст не призывает ни к насилию, ни к разрушению, ни к оправданию зла.

Он не прославляет преступников.

Он не романтизирует тюрьму.

Он не предлагает решения или искупления.

Это – атмосферный, философско-психологический этюд, исследующий последствия.

Автор не выражает сочувствия преступникам.

Внимание:

– Текст может вызвать сильный эмоциональный дискомфорт, тревогу, депрессивные ассоциации, кошмары.

– Не рекомендуется к чтению лицам с предрасположенностью к суицидальным мыслям, травматическим расстройствам, глубокой депрессии или чувствительным к темам бесчеловечности.

– Это не развлекательный контент. Это – медитация на тему тьмы, которую человек способен создать сам.

Читайте с осторожностью.

Смотрите в бездну – но не забудьте, что вы всё ещё на поверхности.

Текст создан как художественное и философское исследование, а не как призыв к действию, одобрение или идеологическая позиция.

Он существует, чтобы напомнить: ад – не место под землёй. Он – внутри нас. И мы его строим.

Все места, лица, события и персонажи – полностью вымышлены.

Ни одна реальная тюрьма, колония, инстанция, сотрудник или заключённый не имеют отношения к этому тексту.

«Полярное безмолвие» – не существующее учреждение.

«Аид», конвоиры, кинолог, Цербер – метафоры, а не реальные фигуры.

Преступления, упомянутые в скрижалях камер – литературные конструкции, созданные для усиления эмоционального и философского воздействия.

Место:

Исправительная колония особого режима для пожизненно осужденных «Полярное безмолвие»

Время:

Поздний вечер.

Она стоит не на земле, а вырастает из нее – гигантский монолит из застывшего серого бетона и потемневшей от непогоды стали, вбитый в скалистый грунт за Полярным кругом. Место, где заканчивается карта и начинается вечность.

Лето здесь – не время года, а состояние света. Бледное, выцветшее солнце месяцами висит в свинцовых облаках, не принося тепла. Оно не греет, а освещает унылый пейзаж: ржавую колючую проволоку, бетонные стены, отсыревшие до черноты, и бескрайнюю, плоскую тундру, уходящую в туманную дымку. Свет призрачный, без теней, размывающий контуры и чувство времени. День длится вечно, но от этого не становится светлее на душе.

Время в «Полярном безмолвии» не линейно. Оно циклично и безнадежно. Здесь нет будущего, есть только бесконечное, серое настоящее. Это не ад с огнем и криками. Это небытие. Холодильник для душ, где они медленно и бесшумно замораживаются, превращаясь в часть вечного северного пейзажа.

В камерах «Полярного безмолвия» хранятся не люди, а сгустки самой чёрной, беспримесной человеческой патологии. Их приговоры – не просто строки в деле, это хроники преступлений, от которых стынет кровь и на которые неспособно взглянуть солнце.

Здесь, в тишине, гниёт плоть, что когда-то насиловала и душила невинность, обрывая детские жизни в подъездах и на пустырях. Здесь тлеют умы, планировавшие кровавый террор, взрывы на многолюдных улицах, для которых чужие смерти были лишь разменной монетой в их идеологии.

Здесь, за стальными дверьми, доживают свой век чудовища, для которых человеческое мясо было просто едой, а соседи – скотом на убой.

Их преступления не имеют ни смягчающих обстоятельств, ни искупления. Они – чистое, концентрированное зло, которое общество, содрогаясь от отвращения и ярости, навсегда запрятало в бетонный саркофаг на краю света, под вечно холодное небо.

Внутри воздух спертый, густой, будто выдохнут тысячами легких и никогда не менялся. Он пахнет хлоркой, вареной капустой, сырым бетоном и немытым человеческим телом – запах безысходности, вбитый в стены на молекулярном уровне.

Они ведут его по длинному, пустому коридору. Это не конвой – это процессия, священный и отточенный годами ритуал низведения в ничто.

Заключенный, мужчина без возраста, движется не сам. Его движение – это результат действия трех конвоиров. Фигуры в униформе, безликие жрецы этого культа,

Двое идут по бокам, каждый мертвой хваткой впивается в его локоть и запястье, третий следует сзади. Руки зека за спиной согнуты в наручниках, а его корпус насильно наклонен вперед, под углом почти в сорок пять градусов. Это «поза посадки» – главный и незыблемый закон этого места, высшая степень покорности и подавления. Позвоночник, древний символ стойкости и свободы, здесь преломлен и опозорен.

Шаги отдаются глухим, металлическим эхом. Конвоиры в толстых армейских ботинках, заключенный – в мягких тапочках без шнурков. Его шаги почти неслышны. Только шарканье.

Голова неестественно низко опущена, подбородок почти упирается в грудь. Но главное унижение – даже не в этом. Этот наклон обнажает промежность, выставляет напоказ самую уязвимую, интимную зону тела, грубо попирая один из древнейших инстинктов – закрывать и защищать ее. Он абсолютно гол перед лицом любой угрозы, лишен даже этой тени достоинства и безопасности, превращен в объект, в существо, не имеющее права на приватность и защиту.

Его глаза скрыты черной тканью – повязкой Мнемозины, стирающей не память, а настоящее, погружающей в вечное «сейчас» тьмы.

Чуть поодаль, в ногу с группой, движется кинолог с напряженной, приземистой собакой, чье низкое рычание лишь подчеркивает беззащитность  тела заключенного.

Налитая свинцовой мускулатурой, ступает как тень –  пес с тусклыми глазами-бусинами. Они горят архаичной ненавистью ко всему, что движется без разрешения. Это современный Цербер, страж не подземного мира, но земного ада, из бетона и безысходности.

Его рычание – это скрежет врат в преисподнюю, звук, от которого стынет душа.

Он не ведет, он охраняет путь в небытие, и его поводок – лишь формальность, тонкая нить цивилизации, иллюзия контроля; истинная его суть – в готовности разорвать плоть, доказав хрупкость человеческого тела перед лицом чистой, неодушевленной мощи, эту согнутую фигуру, обнажившую свою уязвимость.

Пес ненавидел заключенного. Ненавидел лютой, слепой, мышечной ненавистью.

Он ненавидел этот согнутый позвоночник – вызов и насмешку над его собственной, идеально выстроенной сталью мускулов. Ненавидел запах – едкий, кислый коктейль из страха, пота и отчаяния, который резал его ноздри, будто стекло. Он ненавидел прерывистый, хриплый звук его дыхания – мольбу, которую его звериный разум считывал как слабость.

Каждый атом его свинцового тела рвался вперед, чтобы разорвать, смять, уничтожить этот жалкий, ползущий комок плоти. Инстинкт кричал ему, что так и должна пахнуть жертва, так должен звучать тот, кто обречен. Его челюсти сами собой смыкались в пустоте, издавая тот самый щелкающий звук кости по кости – сухую трескотню смерти.

Но был Кинолог.

Не поводок – нет. Поводок был лишь кожаной полоской, символом. Остановкой был Кинолог. Его воля, холодная и абсолютная, как ледник, пронизывала воздух невидимой нитью, натянутой между ним и псом. Она впивалась в загривок острее шипов.

Пес чувствовал ее каждым волоском на своей шкуре. Мгновенное ослабление хватки, едва заметное смещение веса, малейшее изменение ритма дыхания человека – и поводок натягивался, не позволяя, одергивая, приказывая. Молча. Беззвучно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.