# Сборник рассказов: Притчи о любви и смерти

Дмитрий Кармидт

Перед вами – сборник из десяти уникальных рассказов, где каждая история становится зеркалом, отражающим разные грани человеческих отношений. Объединяет их не сюжет, а тонкая, порой пугающая нить, связывающая героев.

Здесь любовь не всегда бывает светлой, а смерть – буквальной. На страницах этой книги вы встретитесь с психологической зависимостью, способной уничтожить личность, с ужасающей манией преследования, стирающей грань между реальностью и паранойей, и с опасными играми на чувствах, где ставкой становится человеческая душа.

От мистического триллера до горькой комедии, от пронзительной драмы до классического ужаса – этот сборник проведет вас по всем закоулкам человеческого сердца, где самые сильные эмоции рождаются на стыке любви и смерти.

## Вешатель из Хэмпстенда

Глава 1

Арчибальд Плим появился на свет с весом в пять килограммов и выражением лица глубоко озабоченного бухгалтера. Он не был рожден для зла. Он был рожден для трикотажа большого размера, чая с десятью ложками сахара и тихой, непроницаемой паники, которая сопровождала его с самого начала его жизни. Он был существом, явно не предназначенным для этого мира. Его конечности не слушались, голова была слишком тяжела, а мир состоял из сплошных, слишком громких и слишком ярких раздражителей.

Но главным раздражителем была его мать, Ивилин Плим. Женщина, чья душа, казалось, была соткана из равных частей уксусной кислоты и экзистенциальной горечи. Муж, мелкий клерк с замашками Дон Жуана, сбежал от нее, когда Арчибальду было три года, оставив в наследство лишь ипотеку на мрачный таунхаус в Хэмпстеде и стойкое убеждение Ивилин, что все женщины – коварные искусительницы, а все мужчины – их слабовольные жертвы.

Арчибальд стал для нее живым воплощением этой теории. Он был мужского пола, а значит, носителем семени предательства. И он был огромен и неуклюж, что постоянно напоминало ей о его отце.

Воспитание Арчибальда было перформансом пассивной агрессии, растянутым на годы.

– Опять нос в книгу уткнул? – цокала она языком, видя его единственные пятерки по математике. – Хорошо, что хоть на это способен. А то вырастешь вертопрахом, как твой папка. Женщины его с ума сводили, а он, дурак, велся. Все они такие. Смех – чтобы отвлечь, слезы – чтобы манипулировать.

Она могла часами вести монологи о коварстве женского пола, перемежая их «практическими советами»: «Никогда не доверяй женщине, которая пахнет сладко – это феромоны обмана» или «Посмотри на эту дикторшу. Видишь, как она губы подводит? Это боевая раскраска».

Ее любимым орудием пыток была еда. Арчибальд, уже в десять лет переросший большинство взрослых, всегда был голоден. А Ивилин готовила так, будто мстила каждому отдельному продукту. Каша у нее была комковатой и холодной, словно цемент. Тосты – обугленными угольками. А на ужин – вечная тушеная капуста, которую она с гордостью называла «естественным очистителем для мужского организма от женских токсинов».

– Женщины пытаются накормить мужчину сладостями и жирами, чтобы привязать к себе и сделать слабым, – вещала она, пока Арчибальд давился безвкусной массой. – Не поддавайся. Еда – это топливо, а не удовольствие. Удовольствие – это уловка.

Когда у него в подростковом возрасте начались панические атаки – особенно при виде одноклассниц, их звонкого смеха и непонятных ему игр, – Ивилин удовлетворенно кивала: «Растет мальчик. Начинает видеть суть. Они тебя боятся, Арчи. Потому что чувствуют в тебе силу». Его зарождающийся психоз стал для нее не болезнью, а подтверждением ее правоты. Она не вела его к врачам. Она поощряла его, становясь тем самым внешним шепотом, который со временем перерос в его собственный, внутренний голос, звучащий уже ее интонациями.

После ее смерти от банального гриппа (врачи, по ее мнению, были «шарлатанами, подконтрольными феминисткам-заговорщицам»), Арчибальд остался один в доме, насквозь пропитанном ее духом. Он унаследовал не только жилплощадь, но и махровую, искаженную философию матери. И огромную, ничем не заполненную тишину.

Первая попытка «наведения порядка» была нелепой. Он попытался задушить проститутку в парке. Но, сжав ее горло, он так разнервничался, что его вырвало ей на туфли. Та, видя его искренние, почти детские мучения, не убежала, а с отвращением и долей жалости дала ему бумажную салфетку. «Кошмар, парень. Тебе бы завязать с выпивкой», – буркнула она и ушла, пока он, рыдая, утирался.

Но семя было посеяно. Идея очищения, восстановления справедливости через демонстрацию «грязи» мира, укоренилась. Он отточил метод. Лондон с его вечными, пронзительными дождями стал его собором. Дождь был благословением. Он смывал цвета, превращал город в черно-белый гравюрный рисунок, заглушал звуки и давал ему убежище под капюшоном и в струях воды, стекавших по его щекам. В дождь он выходил на охоту.

Он не колол и не резал. Он душил. Это было интимно, тихо, требовало силы, которой его двухметровое, неуклюжее тело было преисполнено. Затем – ритуал. Раздеть, чтобы лишить жертву последней индивидуальности, ее «боевой раскраски». Связать руки и ноги элегантным морским узлом (он учился по книге). И подвесить. На ветку старого дуба в парке, на решетку заброшенного завода, на чугунный балкон особняка. Он оставлял их на всеобщее обозрение, как спелые, бледные плоды, как предупреждение и как крик о помощи, который никто не мог услышать.

Его прозвали «Вешателем из Хэмпстеда». Таблоиды смаковали подробности, что заставляло Арчибальда смущенно хмыкать над утренним чаем. Он не чувствовал себя маньяком. Он чувствовал себя санитаром, уборщиком, восстанавливающим нарушенную Ивилин Плим гармонию вселенной.

Глава 2

А потом в соседний дом, через узкую, как щель, улочку, въехала она.

Ее звали Элоиза. Она была художницей, или, по крайней мере, пыталась ей стать. Арчибальд узнал об этом, роясь в ее мусорных конвертах, добывая бесценные артефакты: счета за краску, черновики писем матери в Сассекс, обрывки эскизов, на которых угадывались черты его собственного дома.

Она была солнечным лучом, упавшим на серое лондонское полотно. Ее волосы цвета спелой пшеницы, ее смех, который не резал слух, как смех других, а звучал как перезвон хрустальных колокольчиков. И глаза – зеленые, как влажный мох после дождя в Сент-Джеймсском парке.

Шепот в его голове, обычно такой настойчивый и ядовитый, затих, сменившись на оглушительный, панический трепет. Она была инаковой. Чистой. В ее присутствии желание душить испарилось, сменившись архаичным, первобытным желанием… принести ей чашку чая. Или подержать зонтик. Или просто постоять рядом, как огромный, неповоротливый страж.

Охота остановилась. Прошли недели. Календарь, испещренный крестиками дождливых дней, пустовал. Психоз, лишенный привычного выхода, начал изливаться в новом, невероятном направлении – в попытках знакомства. Они были, по выражению любого стороннего наблюдателя, катастрофами, достойными немого кино.

Попытка номер один: Холсты и лужа.

Он увидел, как она борется с тяжелой папкой с холстами у подъезда. Это был его шанс. Его монументальная фигура ринулась вперед с благородным намерением помочь, но нервы свели его ноги в знакомом косолапом танце. Он не помог – он врезался в нее, как грузовой поезд пошедший под откос. Холсты, этюдники, тюбики с краской – все полетело в грязную лондонскую лужу. Элоиза смотрела на него широко раскрытыми глазами, а он, бормоча невнятные извинения, похожие на рычание медведя, бросился собирать ее вещи, безнадежно заляпав свои гигантские ладони ультрамарином и охрой.

– Ничего страшного, – сказала она наконец, и в ее голосе прозвучала не злость, а… недоуменное веселье? – Вы просто силач, не иначе. Целый стихийный катаклизм на ногах.

Попытка номер два: Букет и феромоны.

Она была тщательно спланирована. Он купил букет. Не розы, конечно – это было бы слишком вызывающе. Скромные, жизнерадостные маргаритки. Он подкараулил ее у почтовых ящиков, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди и упрыгает по коридору.

– Мисс Элоиза, – просипел он, перекрывая собственное горло.

Она обернулась, улыбнулась. – Арчибальд, да? Сосед. Мы уже сталкивались. В прямом смысле.

Он протянул ей цветы. Рука дрожала, как в лихорадке. В голове звучала сирена гражданской обороны. Он чувствовал, как по его вискам струится пот. Элоиза взяла букет, и в этот момент его психоз, довольный возможностью навредить, прошипел: «Скажи что-нибудь! Скажи что-нибудь романтическое!».

– Вы пахнете не как другие, – выдавил он сдавленным голосом, в ужасе глядя на собственную невозможность.

Она замерла с цветами в руке. Лицо ее выражало вежливое, крайнее недоумение.

– О… Спасибо, наверное? Я просто мыла голову шампунем с ромашкой. Он без отдушек.

Арчибальд понял, что проиграл. Он развернулся и, не глядя под ноги, пошел прочь, снося по пути старый велосипед, прислоненный к стене. Звон упавшего железа преследовал его до самой двери.

Но чудо из чудес – она его не боялась. Напротив, в своих эскизах она начала его рисовать. Она видела не маньяка, не неуклюжего увальня. Она видела «большого плюшевого мишку», как потом писала подруге в смс. «Он такой нелепый и милый. Как сломанный фонарный столб, который пытается быть галантным. На него невозможно сердиться».

Эта крошечная искра принятия стала для Арчибальда солнцем, растопившим вечную мерзлоту его души. Он перестал читать газеты, перестал следить за прогнозом погоды. Он сидел у окна, украдкой наблюдая, как она рисует в своей студии, и чувствовал, как внутри него тает многолетняя глыба льда, оставленная Ивилин.

Но природа, как и дождь в Лондоне, берет свое. Прошло три недели. Начался дождь. Сначала мелкий, противный, а потом настоящий ливень, его ливень. Шепот, заглушенный было образом Элоизы, вернулся с новой силой. Это был зов. Ритуал требовал завершения. Это была физическая потребность, зуд в кончиках пальцев.

Глава 3

Той ночью он вышел на охоту. Первую за месяц. Он выследил женщину, выходившую из ночного клуба. Высокая, в ярко-красном пальто. Она шла, смеясь в телефон, и ее смех сквозь шум дождя резал Арчибальда, как стекло. Это был тот самый, «искусственный» смех, о котором говорила мать.

Он настиг ее в переулке, пахнущем мокрым кирпичом и отчаянием. Его руки, такие неуклюжие, когда он протягивал цветы, сомкнулись на ее горле с выверенной, расчётливой лёгкостью. Она боролась, но он был силен. И вот она уже затихала, ее тело обмякло. Он уже потянулся за веревкой в кармане плаща, как вдруг луч фонаря выхватил из темноты ее лицо.

Мокрые, спутанные волосы. Бледная кожа. И глаза… широко раскрытые, зеленые. Как у Элоизы.

Арчибальд ахнул и отпустил ее, как раскаленный уголь. Женщина, кашляя и хватая ртом воздух, шлепнулась в лужу. Она посмотрела на него – на этого гиганта, застывшего в ужасе, – испустила пронзительный визг и пустилась бежать.

«Нет, нет, нет!» – застучало в висках у Арчибальда. Он должен был догнать ее. Он не мог позволить ей уйти. Он ринулся в погоню, его тяжелые шаги гулко отдавались по мостовой. Женщина, обезумев от страха, выбежала с тротуара прямо на дорогу. Ослепленная паникой и дождем, она не увидела приближающиеся огни.

Удар был глухим и влажным. Неповоротливый грузовик, шедший на высокой скорости, не оставил ей ни единого шанса. Арчибальд замер на краю тротуара, глядя на безжизненное тело, которое откатило на обочину. Случайность. Удачная случайность. Но внутри него все сжалось в тугой, болезненный комок. Это была не его победа. Это была его неудача.

Следующая охота была через неделю. Он был более собран. Он выбрал другую – пожилую, строгую библиотекаршу. Никакого сходства. Никаких зеленых глаз. Никакого смеха. Он затащил её в заброшенную кладбищенскую церковь. Все шло по плану. Веревка уже была на ее запястьях. Он собирался накинуть петлю на шею, как вдруг она, плача, прошептала: «Пожалуйста, я ведь ничего вам плохого не сделала… Я просто книги выдаю…»

И снова – сбой. В этом шепоте, в этой мольбе он услышал отголосок… нет, не голос Элоизы, а ее возможную судьбу. Что, если однажды кто-то причинит боль ей? Что, если он, своими руками… Нет. Руки его задрожали. Петля разжалась. Библиотекарша, не веря своему счастью, рванула, споткнулась о его ногу и ударилась головой о каменную плиту. Тихо застонав, она потеряла сознание.

Арчибальд стоял над ней, в ступоре. Он не мог закончить. Он не мог даже подвесить ее. В панике он просто убежал, оставив ее там, связанную, но живую. Позже, в новостях, он увидел репортаж. Женщину нашли, она получила сотрясение, но была жива. Она ничего не помнила. «Не видела лица нападавшего», – сообщал репортер.

Две неудачи подряд. Его ритуал, его священнодействие, было осквернено. Чувство, которое он испытывал, было знакомо, но оттого не менее мучительно – полный, тотальный провал. Он впал в глубокую, меланхоличную депрессию. Перестал мыться. Перестал подходить к окну. Гора грязной посуды на кухне стала памятником его крушению. Он был плохим маньяком. И, что хуже всего, он был недостоин Элоизы, этого чистого существа, которое своими зелеными глазами украло у него его демона.

Именно в этот момент отчаяния, когда он пятый день подряд сидел в кресле, уставившись в стену, в его дверь постучали.

Арчибальд, в засаленном халате, не ответил. Стук повторился, настойчивее.

– Мистер Плим? Арчибальд? Вы дома? – это был ее голос.

Сердце его упало куда-то в пятки, а потом подпрыгнуло к горлу. Он метнулся по квартире, пытаясь навести подобие порядка, сгреб гору пустых пачек от печенья в ящик и, тяжело дыша, открыл дверь.

Элоиза стояла на пороге, держа в руках небольшую картину, завернутую в ткань. На ее лице было выражение легкой тревоги.

– Я вас давно не видела. Думала, вы заболели. Я… я принесла вам это. В знак извинения.

– Из-извинений? – просипел Арчибальд.

– Ну да. За то, что, возможно, была с вами не очень любезна. Вы пытались быть милым, а я, наверное, вас смутила.

Она развернула ткань. На холсте был он. Не тот жалкий, неуклюжий человек, которого он видел в зеркале, а некий великан-защитник. Он стоял под дождем на их улочке, его грубые черты были смягчены игрой света и тени, а в маленьких, глубоко посаженных глазках художница умудрилась передать что-то грустное, глубокое и бесконечно доброе.

– Я назвала его «Страж», – сказала Элоиза, улыбаясь. – Можно я войду? Выпьем чаю? Вы выглядите не очень хорошо.

Арчибальд молча отступил, пропуская ее в свое логово. Он чувствовал себя голым, более уязвимым, чем любая из его жертв. Она вошла, не выказывая ни малейшего отвращения к беспорядку, и принялась хозяйничать на его кухне, как будто была здесь всегда. Она нашла завалявшийся пакетик чая, вскипятила воду в единственном чистом ковшике и заварила два напитка (с двумя ложками сахара, не десятью, но для Арчибальда это был самый сладкий чай в его жизни).

Они говорили. Вернее, говорила она. О искусстве, о Лондоне, о том, как сложно найти свое место. Он в основном мычал и кивал, но она, казалось, понимала его. В ее присутствии шепот в его голове затихал, заменяясь на странное, теплое чувство, которое он не мог идентифицировать. Это было спокойствие.

– Знаете, Арчибальд, – сказала она, задумчиво помешивая чай, – у вас очень выразительные руки. Сильные. Я бы хотела когда-нибудь написать ваш портрет. Только руки.

Он посмотрел на свои ладони – те самые, что душили, связывали, подвешивали. Инструменты его ужасного ремесла. А она видела в них объект искусства.

Когда она ушла, пообещав зайти снова, Арчибальд сидел в оцепенении. Картина «Страж» стояла прислоненной к стене, и ее присутствие было одновременно укором и благословением. Он не мог больше быть Вешателем из Хэмпстеда. Эта часть его жизни была закончена. Он должен был стать кем-то другим. Кем-то достойным ее картины.

Часть Вторая: ОХОТА НА СТРАЖА

Глава 4

Но старые привычки, особенно подкрепленные многолетним психозом, умирают с трудом. Прошла еще неделя. Начался дождь. И зов, этот проклятый, навязчивый зов, вернулся. Он был слабее, но настойчивым, как зубная боль. «Одна последняя, – шептал внутренний голос, голос Ивилин. – Одна последняя, чтобы доказать, что ты еще хозяин. Чтобы очистить разум для нее. Чтобы больше никогда к этому не возвращаться».

Арчибальд, рыча от отвращения к самому себе, вышел в ночь. Он был на автопилоте. Его тело помнило движения: выследить, подкараулить, напасть. Он нашел жертву у закрытой станции метро. Молодая женщина в синем плаще. Ничего особенного. Никаких явных триггеров.

Он затащил ее в строительную будку неподалеку. Его пальцы сомкнулись на ее горле. Она сопротивлялась слабо, больше от испуга, чем от сил. И тут его взгляд упал на асфальт. На разбросанные предметы из ее сумки. И среди них – папка с эскизами. И на верхнем эскизе, промокшем от дождя, но все еще различимом… был он. Быстрый набросок углем – его профиль, его неуклюжие плечи, его взгляд, устремленный в окно.

Ледяная волна прокатилась по его телу. Он смотрел на женщину. На ее волосы, выбившиеся из-под капюшона. Пшеничные. Он ослабил хватку. В свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в двери, он увидел ее глаза. Широко раскрытые от ужаса. Зеленые.

Это была не Элоиза. Конечно, нет. Но сходство, усиленное паникой и игрой теней, было поразительным. И этого было достаточно.

С громким, душераздирающим стоном Арчибальд отшвырнул от себя женщину. Она, кашляя и плача, выбежала из будки и скрылась в ночи. Он даже не попытался ее догнать.

Он остался сидеть на грязном полу в луже дождевой воды, его гигантское тело сотрясали рыдания. Он провалился и как маньяк, и как человек. Он не мог сделать даже последнего, решающего шага. Его демон был побежден не полицией, не яростью, а чем-то гораздо более страшным и неконтролируемым – любовью.

Он не знал, сколько времени просидел так. Дождь затих. В будку проник первый луч утреннего солнца. Он встал, потер лицо ладонями и побрел домой, чувствуя себя пустым, выпотрошенным.

Дома его ждала записка, просунутая в дверь. Короткая, от Элоизы. «Заходите сегодня вечером на чай. Хочу начать тот портрет. Ваши руки меня завораживают. Э.»

Арчибальд посмотрел на свои руки. Они снова дрожали. Но на этот раз не от ярости или нервного возбуждения. Он подошел к раковине и впервые за долгие дни тщательно их вымыл с мылом, счищая с них не только грязь сегодняшней ночи, но и призрачную пыль всех тех ночей, что были до нее.

Глава 5

Третья неудача имела последствия. Девушка в синем плаще, хоть и не видела лица в темноте будки, запомнила гигантский рост, медвежью неуклюжесть и тот жутковатый, панический стон, который он издал. Ее показания, вместе с историей библиотекарши, привлекли внимание инспектора Малкольма Бриквуда.

Бриквуд был полной противоположностью Арчибальда. Невысокий, поджарый, как гончая, с острым, как бритва, умом и лицом, которое, казалось, было специально создано для выражения скепсиса и сарказма. Он был опасен не грубой силой, а настырностью и почти животной интуицией. Он не верил в призраков и маньяков-невидимок. Он верил в шаблоны, улики и человеческую глупость, которая рано или поздно выдавала любого.

Просматривая архивные дела о «Вешателе», он заметил странный пробел. Почти месяц полного затишья, а потом – две неудачи подряд, обе с элементами абсурда. «Он теряет хватку, – думал Бриквуд, попивая свой горький эспрессо. – Волк, который вдруг начал спотыкаться о собственные лапы. Он отвлекается. У него появилась личная жизнь. Интересно».

Он начал методичную, кропотливую работу. Опросы таксистов, работников ночных смен, анализ карты мест провальных нападений. Он искал не монстра, а человека в стрессе, теряющего контроль. И постепенно, ниточка за ниточкой, он вышел на Хэмпстед. На узкую, тихую улочку, где в одном из кирпичных таунхаусов жил гигант-недотрога по имени Арчибальд Плим, о котором соседи знали лишь то, что он «тихий, странный и живет один».

Бриквуд начал наружное наблюдение. Он видел, как Арчибальд выходит за почтой, сгорбившись, как побежденный великан. Видел, как к нему в гости приходила та самая жизнерадостная блондинка с соседней улицы. И он видел, как после ее визитов Арчибальд выглядел не счастливым, а еще более потерянным и растерянным. Детектив почуял слабину. Маньяк завел роман. Глупо. Непрофессионально. И именно это его и погубит. Эмоции – вот ахиллесова пята любого преступника.

Глава 6

Вечер. Арчибальд стоял перед зеркалом в своей затхлой спальне, пытаясь пригладить вихры и застегнуть воротник чистой, но мятой рубашки. Он перечитывал записку от Элоизы в сотый раз. («Жду в семь. Не забудьте свои руки!»). Внезапно в его дверь не постучали, а нажали звонок. Резко, настойчиво, властно.

Предчувствие беды сжало его горло. Он медленно подошел и открыл. На пороге стоял Бриквуд, держа в руках удостоверение. Его глаза, холодные и насмешливые, мгновенно оценили Арчибальда с ног до головы.

– Инспектор Бриквуд. Можно на минуточку, мистер Плим? Хочу кое-что прояснить по одному старому делу.

Арчибальд, застигнутый врасплох, молча отступил, пропуская его. Психоз забил тревогу: «ОН ЗНАЕТ! УБЕЙ ЕГО! СЕЙЧАС ЖЕ! ПОКА НЕ ПОЗДНО!» Но поверх этого шепота накладывался другой, новый голос, тихий и испуганный: «Элоиза придет через полчаса. Не сейчас. Только не сейчас. Сделай что-нибудь».

Бриквуд вошел, как хозяин. Его глаза-буравчики сканировали комнату с профессиональной скоростью: горы грязной посуды, книга «Морские узлы для начинающих» на журнальном столике, картина «Страж», прислоненная к стене.

– Уютненько, – процедил он без тени улыбки. – Настоящее мужское логово. Я, собственно, по поводу одного неприятного инцидента. Недалеко отсюда. С девушкой. Неделю назад. Вы не видели ничего подозрительного?

– Н-нет, – выдавил Арчибальд, чувствуя, как потеют ладони.

– Странно, – Бриквуд подошел к окну, откуда открывался прекрасный вид на дом Элоизы. – Вы же тут с прекрасным видом на окрестности. Должны были что-то заметить. Высокий такой тип, неуклюжий. Почти как вы, если позволите такое сравнение.

Напряжение в комнате достигло точки кипения. Бриквуд повернулся, и его взгляд упал на ладонь Арчибальда, сжатую в кулак. На костяшках пальцев была свежая царапина – память о шершавой стене строительной будки.

– Нелегко, наверное, – мягко, почти сочувственно сказал Бриквуд, – когда внутри живет такая… зверюшка. И ты пытаешься ее контролировать. Создаешь ритуалы, порядок. А потом появляется она. – Он кивнул в сторону окна. – И все твое здание контроля рушится, как карточный домик. Все летит к чертям.

Это было попадание в яблочко. Прямое, безжалостное и точное. Все защитные механизмы Арчибальда рухнули. Он взревел. Не от ярости маньяка, а от отчаяния загнанного в угол зверя, от ужаса перед тем, что он может потерять единственный лучик света в своей жизни. Все его планы, вся его хрупкая надежда на иную жизнь испарились в один миг.

Схватка была эпичной, опасной и нелепой одновременно. Бриквуд, несмотря на страх, действовал с отработанной в десятках задержаний точностью. Он уворачивался от могучих, но неуклюжих ударов Арчибальда, который метался по комнате, как раненый слон.

Увидев на полу массивную чугунную сковороду (оставшуюся с тех времен, когда Арчибальд пытался «нормально» готовить, чтобы произвести впечатление на Элоизу), Бриквуд совершил отчаянный маневр. Он кувыркнулся в сторону, схватил сковороду за ручку и, развернувшись, со всей силы треснул ею маньяка по голове.

Раздался оглушительный звон, словно кто-то ударил в колокол. Но произошло неожиданное. От древней, насквозь проржавевшей сковороды отлетела сама чугунная часть, которая, описав дугу, с грохотом приземлилась в раковину. В руке у Бриквуда осталась лишь деревянная ручка, которую он с глупым видом продолжал сжимать.

Арчибальд лишь на мгновение замер, с недоумением моргнув. Удар не причинил ему особого вреда, лишь вызвал легкий звон в ушах и небольшую струйку крови стекающую на глаза.

Бриквуд, не долго думая, швырнул в него бесполезную ручку и попытался отскочить. Но хаос в квартире работал против него. Он пятился задом прямо на груду старых газет, поскользнулся на рассыпавшемся откуда-то горохе, отлетел и со всего размаху ударился копчиком о точильный камень, который Арчибальд когда-то использовал для заточки своих инструментов. Детектив скривился от боли, и это мгновение замешательства стало для него роковым.

Арчибальд, видя эти комичные потуги, накрыл его собой. Они с грохотом повалились на пол, опрокинув тумбочку. Бриквуд, оказавшись снизу, отчаянно упирался, его рука нащупала на полу что-то тяжелое и металлическое – массивный, старомодный пресс-папье в виде бронзового бегемота, еще один реликт из прошлой жизни Арчибальда. Не целясь, детектив из последних сил треснул им маньяка по виску.

Удар был болезненным, но не смертельным. Арчибальд взревел от ярости и боли. Его пальцы, привыкшие с легкостью затягивать петли, инстинктивно сомкнулись на горле Бриквуда. Детектив затрепыхался, его ноги судорожно забили по полу, сметая остатки рассыпанного гороха. Он пытался оттолкнуть гиганта, но его силы быстро иссякали. Его взгляд, полный паники и неверия, уперся в лицо Арчибальда, которое исказила не злоба, а панический, животный ужас от содеянного.

Когда тело Бриквуда обмякло, Арчибальд отпустил его и отполз, словно обжегшись. Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на безжизненную форму детектива. В квартире воцарилась оглушительная тишина.

И тут в дверь снова постучали. Легко, весело, как обещали.

– Арчибальд? Я немного раньше. Дверь открыта.

Дверь, не запертая должным образом, медленно отворилась. На пороге стояла Элоиза с мольбертом и папкой для эскизов. Ее улыбка, яркая и оживленная, медленно угасла, когда она увидела сцену, достойную самого абсурдного театра абсурда: Арчибальд, стоящий на коленях посреди комнаты, его разорванная рубашка, перевернутая мебель, осколки фарфора и неподвижное тело незнакомого человека, на груди которого мирно покоился бронзовый бегемот.

Арчибальд посмотрел на нее. Неуверенно встал. В его глазах читался животный ужас, вселенский стыд и полная капитуляция. Мозг, отключив логику и осознание реальности, выдал единственное доступное, примитивное решение, достойное ребенка, пойманного на шалости. Он встретился с ее потрясенным взглядом, и, не отводя глаз, начал осторожно, очень-очень осторожно, ногой подталкивать тело Бриквуда под кровать. Это был жуткий, сюрреалистичный танец – гигант-убийца, пытающийся спрятать труп полицейского, как подросток прячет грязный журнал от родителей, совершая это с ужасающей, комичной деликатностью.

Элоиза не закричала. Она медленно вошла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, словно ища опоры. Лицо ее было мертвенно-бледным.

– Так вот кто ты, – тихо сказала она, и ее голос прозвучал хрипло. – Страж. Вешатель. Мой плюшевый мишка.

Часть Третья: ИСПОВЕДЬ И ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Глава 7

Арчибальд все рассказал. Он говорил, рыдая, сидя на полу среди обломков своей жизни, не в силах поднять на нее глаза. Он начал с матери, с Ивилин, с ее уксусной философией и тушеной капусты. Он рассказал о шепоте, который стал его частью. О ритуале, о дожде, о веревке и морских узлах. О чувстве «порядка», которое приходило после того, как он выставлял «грязь» мира на всеобщее обозрение.

И потом он рассказал о ней. О том, как ее появление остановило дождь в его душе. Как ее образ в глазах той женщины в красном пальто спас ее. Как ее рисунок украл у него демона. Он ждал, что она убежит, что ее лицо исказится от ужаса и отвращения, что она вызовет полицию.

Но Элоиза слушала. Ее лицо было бледным, как полотно, но серьезным и сосредоточенным. Художник в ней видел не монстра, а трагически искалеченный, испачканный холст, на котором под слоями грязи и кровавых мазков все же угадывался первоначальный, добрый эскиз.

– Я, наверное, пойду в полицию, – закончил он, вытирая лицо разорванным рукавом. Его голос был пустым и усталым. – Сдамся. Это… правильно.

Элоиза долго смотрела на него. Потом ее взгляд скользнул на картину «Страж». На торчащие из-под кровати туфли детектива.

– Правильно? – переспросила она, и в ее голосе не было ни страха, ни осуждения, лишь глубокая, бездонная усталость от абсурда бытия. – Для кого? Для того мертвого мужчины под кроватью? Для системы, которая просто запихнет тебя в самую дальнюю клетку, поставит галочку и забудет? Или для всех тех женщин? Думаешь, им от этого будет легче?

Она медленно подошла к нему, преодолевая отвращение и страх, не боясь его размера, его силы, его прошлого.

– Ты сделал ужасные вещи, Арчи. Непоправимые. Но та часть тебя, что со мной… что дарила мне прекрасные цветы… она настоящая. И та часть, что не смогла убить, потому что увидела меня в их глазах… она тоже настоящая. Ты не монстр. Ты… катастрофа. Человеческая катастрофа.

Она взяла его огромную, дрожащую, испачканную в грязи руку в свои маленькие, чистые, пахнущие скипидаром и краской ладони.

– И я не могу позволить им просто запереть катастрофу. Не дав ей шанса стать чем-то еще.

Она встала и протянула ему руку.

– Пойдем.

– Куда? – растерянно спросил он, глядя на ее протянутую руку как на мираж.

– Просто пойдем. Пока не кончился дождь. Пока город спит. Пока есть куда идти.

Арчибальд посмотрел на ее руку. На свою. На дверь, за которой был мокрый, темный, бесконечный Лондон и вся его прежняя, отмершая жизнь. Он не знал, куда они идут. В полицию? Чтобы сдаться вместе, взяв на себя и его вину, и вину за убийство детектива? В закат, чтобы попытаться начать все с чистого листа, неся на своих плечах невыносимый груз прошлого? Или просто в ночь, чтобы потеряться навсегда, оставив позади открытую дверь, квартиру-хаос, тело под кроватью и легенду о Вешателе, которая так внезапно и бесследно оборвалась?

Он не знал. Не было ответа. Не было плана. Но впервые за много-много лет, с самого детства, навязчивый, ядовитый шепот в его голове, голос Ивилин Плим, полностью стих. Воцарилась тишина. Была только тишина, мертвая тишина содеянного, и теплая, живая, твердая рука Элоизы в его руке.

Он не взял ничего. Ни денег, ни вещей. Только свой старый плащ, висевший на крюке.

– Пойдем, – просто сказал он.

И они вышли. Две фигуры – огромная, сгорбленная, и хрупкая, прямая – растворились в серой, бесконечной мгле лондонской ночи, в струях возобновившегося дождя. Они шли, держась за руки, не оглядываясь, оставив за собой открытую дверь, свет в окне и вечный, неразрешимый вопрос без ответа, повисший в сыром воздухе Хэмпстеда.

## Шепот из сосновых сучьев

Старый кукловод Элиас был волшебником. Нет, он не колдовал над зельями и не призывал духов, его магия была тоньше и, быть может, сложнее. Его руками водило само одушевление. Кусочки дерева, обрезки бархата, нитки и клей – под его пальцами мертвые материалы обретали душу.

Его театр «Бродячая Луна» ютился в старой повозке, которая раскрывалась, как сказочная книга, превращаясь в крошечную, но уютную сцену с бархатным занавесом и настоящей, хоть и маленькой, люстрой. Вместе с кукловодом неотлучно был его ассистент, Ганс – человек с руками медведя и сердцем ребенка. Ганс таскал сундуки, чинил то, что ломалось, и управлял второстепенными персонажами, пока Элиас творил чудеса с главными героями.

И была у него этих героев – целая труппа. Надменный Король с бородой из белой пакли, трусливый и вечно голодный Дракон, чье брюхо было набито ватой, двое Гвардейцев-близнецов, которых зрители никогда не могли различить. Старый шут и лохматый потрепанный пес. И она. Алиса.

Элиас создавал ее всю зиму, когда метели заносили их повозку в каком-нибудь захолустье, и у них не было ни гроша. Он вырезал ее лик из липы, подобрав кусок дерева с едва уловимым розоватым оттенком. Старик не рисовал ей лицо – он вдохнул его: тонкие, словно удивленные, брови, глаза-миндалины с нарисованными синими глубинами, в которых, ему казалось, плескалось небо, и маленький, чуть приоткрытый рот, будто она собиралась произнести что-то очень важное. Ее волосы были из шелковых нитей, цвета спелой пшеницы, и он заплетал их в сложную косу. Платье он сшил из обрезков голубого бархата, когда-то бывшего занавеской в доме одной знатной дамы.

Когда Элиас впервые подвесил ее на нитки и заставил сделать реверанс, что-то щелкнуло в его сердце. Это была не просто самая красивая его кукла. Это был идеал.

Шло время и кукла полностью завладела сознанием кукловода. Сначала это были невинные разговоры. «Ну что, Алиса, готовы покорить еще один город?» или «Смотри, какая луна сегодня, прямо для нас». Ганс, услышав такое, лишь добродушно хмыкал. Все кукловоды немного сумасшедшие, все разговаривают со своими актерами. Это профессиональная деформация.

Но для Элиса деформация превратилась в метаморфозу.

Он начал замечать, как «вела» себя Алиса на сцене. Как она, по его же воле, конечно, кокетливо отворачивалась от Короля, как нежно кланялась Дракону, как, казалось, задерживала взгляд на лице одного из Гвардейцев. Сначала это было смешно. «Смотри, Ганс, наша Алиса сегодня явно благоволит к стражнику справа. Ревнуешь?» Ганс хохотал.

Но смех скоро закончился.

Однажды после спектакля, убирая кукол, Элиас с силой швырнул Гвардейца-близнеца в сундук.

– И долго ты будешь строить ему глазки? – прошипел он, склонившись над Алисой.

Она молчала, глядя в потолок вагончика своим неизменным синим взором.

– Я все вижу! – его голос дрожал. – Ты думаешь, я слепой? Ты для него и реверанс ниже, и улыбка шире!

– Элиас, да ты в своем уме? – уставился на него Ганс. – Это же кусок дерева.

– Молчи! – рявкнул Элиас. – Ты ничего не понимаешь!

В его больном воображении Алиса не просто молчала. Она спорила с ним. Она насмехалась. Ее безмолвие было исполнено презрения, ее неподвижность – вызовом. «Ты мой создатель, Элиас, но не владелец моей души», – словно бы говорил ее взгляд.

Ревность, зеленая и едкая, разъедала его изнутри. Старик начал ее наказывать. Сперва – отказом. Он не выводил ее на сцену несколько дней, водя вместо нее старую куклу Принцессы, которую Алиса когда-то заменила. Он рассказывал Алисе, как публика скучала без нее, как спектакль прошел вяло. Кукловод ждал в ее лице раскаяния. Но видел лишь холодную маску.

Терпение лопнуло. Однажды ночью, после особенно жаркого «спора» с ней, Элиас в ярости выхватил из сундука несчастного Гвардейца-близнеца.

– Ты ему улыбалась? – кричал стрик в безумии, дергая куклу за нитки. – Вот тебе твой улыбчивый кавалер!

Он сломал кукле руку, оторвав ее вместе с нитями, и швырнул обломки в угол. Ганс попытался остановить его, но Элиас был сильнее в своем безумии.

– Она должна понять! – рычал он, задыхаясь.

На следующее утро он пожалел об этом. Старик подошел к Алисе, сидевшей на своем месте в выдавил сквозь зубы.

– Прости меня, но ты сама виновата. Ты довела меня. Больше так не делай, и все будет хорошо.

Комедия абсурда достигла своего пика, когда Элиас начал ревновать ее к зрителям. К старику в первом ряду, который смотрел на Алису с отеческой нежностью. К молодому парню, который после спектакля сказал: «Какая красивая кукла!». Старик едва не набросился на того с кулаками. Кукловоду чудилось, что Алиса отдает свою нежность кому угодно, только не ему. Ее улыбка, адресованная залу, была для него ножом в сердце.

Труппа таяла на глазах. Дракон «случайно» упал с полки и разбился. Второй Гвардеец «потерял» голову. Надменный Король был «атакован» молью, которая сожрала его величественную бороду, а потом и самого его – Элиас сжег его в печке, бормоча что-то о «происках конкурентов».

Спектакли становились все более убогими. «Принцесса Алиса и ее Верный Стул» – примерно так они теперь звучали. Зрители, чувствуя неладное, перестали приходить. Деньги иссякли.

И тогда объектом ревности стал Ганс.

Он был последним, кто остался. Последним живым человеком в его мире, населенном призраками. И Элиас начал замечать, как Алиса «смотрит» на Ганса, когда тот чинил декорации. Как будто ища защиты. Однажды он поймал себя на мысли, что, когда Ганс брал Алису, чтобы убрать ее в сундук, его пальцы касались ее бархатного платья с неприличной, на его взгляд, нежностью.

Последний спектакль с участием Ганса провалился. Они пытались сыграть старую пьесу, но персонажей не хватало, и действие было бессвязным и жутковатым. На них пришло три человека, и те ушли до конца.

В тот вечер они сидели в вагончике, пропуская сквозь глотку дешевое вино. Горечь провала была крепче алкоголя.

– Все кончено, Элиас, – устало сказал Ганс. – Ты уничтожил все. Театра больше нет.

– Она уничтожила! – Элиас ткнул пальцем в сторону сундука, где спала Алиса. – Она! Со своими интригами, со своими взглядами!

– Да одумайся ты! – Ганс встал, и его лицо покраснело. – Ее нет! Ее не существует! Это кукла! Дерево и тряпки! Ты помешался! Тебе нужно сжечь ее и обратиться к врачу!

Услышав слово «сжечь», Элиас взревел. В его мозгу вспыхнула картина: языки пламени лижут бархатное платье, шелковые волосы вспыхивают факелом, липовое лицо чернеет и коробится. Нет. Никогда.

Он бросился на Ганса с криком: «Не тронь ее!». Пьяный, ослабленный безумием и голодом, он был не опасен. Ганс, хоть и был добряком, легко отшвырнул его. Старик ударился о стол и замер, рыдая.

– Прощай, Элиас, – с печалью сказал Ганс. – Я не могу больше это видеть.

Он ушел, захватив свой небольшой узелок. А Элиас остался один. В полной тишине, нарушаемой лишь треском свечи. Он подполз к сундуку, открыл его и вынул Алису.

– Видишь? – прошептал старый кукловод, обнимая ее. – Теперь только мы. Навсегда.

Одиночество завершило начатое безумием. Элиас пытался давать представления один, но управлять и куклами, и декорациями, и вести повествование было невозможно. Люди перестали приходить вовсе. Вагончик пришел в негодность, его колесо сломалось, и он накренился на обочине главной площади маленького городка, ставшего для старика последним пристанищем.

Деньги кончились. Элиас продал почти все, что мог, кроме своих кукол. Он начал пить. Дешевое пойло помогало заглушить голос разума, который все еще иногда пробивался сквозь чад, шепча: «Она нежить. Ты уничтожил свою жизнь ради тени».

Старик просил милостыню, показывая жалкие сценки с тремя уцелевшими куклами: Алисой, горбатым Шутом (которого он почему-то пощадил) и лохматым Псом. Он был похож на призрак: всклокоченные волосы, впалые щеки, пальцы, вечно дрожащие от холода и похмелья. Денег хватало лишь на корку хлеба и вино, которое он называл «соком забвения».

И вот, в один из таких серых дней, на площади появился мальчик. Лет семи, с серьезными глазами и чистой душой, способной видеть чудеса там, где взрослые видели лишь убожество. Он смотрел, затаив дыхание, как Алиса танцевала под дерганые движения руки Элиаса. Он не видел грязного старика и облезлых кукол. Он видел Принцессу, Шута и верного Пса.

Мальчик, которого звали Томас, стал приходить каждый день. Он сидел на холодном камне, не сводя с Алисы восторженных глаз. Однажды он привел мать и других детей. Мать с жалостью и брезгливостью бросила Элиасу монету и увела ребят, но Томас остался. Он был его анкером, его единственной связью с реальным миром, который еще не казался полностью враждебным.

Элиас стал рассказывать Алисе о мальчике.

– Видишь, какой у тебя поклонник? – говорил кукловод, протирая ей лицо тряпкой. – Умный мальчик. Ценит настоящее искусство. В отличие от некоторых.

Зима пришла рано и была суровой. Давать представления на промозглом ветру стало пыткой. Томас пропал на несколько дней, и Элиас впал в отчаяние. Он сидел в холодном вагончике, прижимая к себе Алису, и шептал: «И его ты у меня отняла? И его?»

Но однажды Томас вернулся. Он был не один, с ним была зима – в его румяных щеках и в легком парке от дыхания. В руках он держал небольшую корзинку.

– Мы уезжаем, – сказал мальчик. – Отец нашел работу в другом городе. Это вам. – Он протянул корзинку. Там лежали несколько яиц, картофелина, кусок сыра и ломоть домашнего хлеба. И еще маленький кувшин молока.

Элиас смотрел на него, и в его душе что-то перевернулось. Этот жест детской щедрости, эта простая человеческая доброта пробили брешь в стене его безумия. Старик понял, что теряет последний луч света. Не зрителя. Не поклонника. Друга.

– Подожди минутку, – хрипло сказал Элиас. – У меня есть для тебя кое-что.

Кукловод отвернулся к своему заветному сундуку. Немного помедлив он достал Алису и начал говорить с ней. Но на этот раз это был не бред ревнивца, не упреки сумасшедшего. Это было прощание.

– Прости меня, Алиса, – шептал он, и его голос дрожал. – За все. Я думал, что любовь – это владеть. Но это не так. Я был плохим хозяином тебе. Ему… ему я верю. Он чист. Ему ты будешь настоящим другом. Он будет беречь тебя. Позаботься о нем.

Томас слышал его шепот. Он ничего не спрашивал. Дети обладают мудростью принимать чудеса и странности без лишних вопросов.

Элиас повернулся. На его морщинистых, обветренных щеках блестели слезы. Он протянул мальчику свою любимую куклу, свое безумие, свою душу.

– Это Алиса. Она… она очень особенная. Она приносит удачу. И охраняет от плохих снов. Будь к ней добр.

Томас с благоговением взял куклу и прижал ее к груди.

– Я обещаю, – сказал он торжественно. – Я буду с ней разговаривать каждый день. И мы будем ждать, когда вы снова приедете и покажете нам новый спектакль.

Эта детская вера в будущее, в то, что «Бродячая Луна» еще сможет путешествовать, была таким горьким и таким прекрасным прощанием. Мальчик обнял старика – крепко-крепко, как когда-то, наверное, обнимал своего деда. Пахло от него хлебом, зимой и чистотой.

Потом он ушел, унося в корзинке свою новую подругу.

Эпилог

Прошло много лет. Томас вырос. Он стал столяром, как и его отец. Но в его мастерской, на самой видной полке, всегда стояла кукла в голубом бархатном платье. Ее лицо поблекло, волосы истончились, но Томас бережно ухаживал за ней. Иногда, вечерами, он брал ее в руки и рассказывал ей о своих делах, о мечтах. Жена его сначала подшучивала над ним, но, видя, какую почтительную нежность он испытывает к этой старой кукле, перестала. В этой кукле была какая-то тайна, тихая и грустная.

А для Элиаса тот зимний день стал не концом, а началом медленного, трудного возвращения. Он остался нищим, он все так же пил, но яд ревности ушел из его сердца, унесенный маленьким мальчиком в корзинке с яйцами. Он смотрел на опустевший сундук и видел уже не тюрьму для неблагодарной души, а ящик с инструментами. Однажды он взял нож и обрезок липы. Руки дрожали, зрение подводило. Но он начал резать. Сначала получалось плохо. Но он не сдавался.

Он сделал нового Шута. Потом нового Короля. Они были не так прекрасны, как прежние. В них была грубоватая, но живая сила. Старый кукловод больше не влюблялся в свои творения. Он отпускал их на сцену, как отец отпускает повзрослевших детей.

Он так и не собрал новый театр. Он так и не разбогател. Но он снова стал Элиасом, кукловодом. Иногда, глядя на своих новых деревянных актеров, он вспоминал Алису. Но теперь это воспоминание было светлым и немного печальным, как воспоминание о первой любви, которая была больше ошибкой, чем грехом. Старик понял простую истину: нельзя привязать душу к тому, кто ее не имеет. Но можно подарить иллюзию души тому, кто в нее поверит. И в этой вере рождается настоящее, живое чудо.

И где-то в мире жила его Алиса – не демон, совративший его разум, и не идол, которому он поклонялся. А просто красивая старинная кукла, хранящая в своем липовом сердце тихий шепот из сосновых сучьев, из бархата и безумия, из слез и прощения. И, быть может, в этом была ее настоящая, тихая и очень грустная магия.

## Я рисую бабочек

Глава 1: Тень на мостовой

Детектив-сержант Киран Дойл стоял, засунув руки в карманы потрепанного кожаного пальто, и смотрел на запертую ржавую дверь. Ему было пятьдесят, и каждый год будто вплавился в его лицо, оставив после себя не просто морщины, а карту многолетней усталости. Глубокие борозды на лбу говорили о бесчисленных бессонных ночах, зажатый рот – о невысказанных словах, а глаза, цвета мокрого асфальта, хранили тень чего-то, что он давно похоронил в себе – веры, может быть, или простой человеческой надежды.

Он был плотью от плоти этого города. Родился в двух шагах отсюда, в трущобах, которые потом снесли, чтобы построить офисные здания. Он помнил запах угольной пыли и белила, крики соседей, доносившиеся из открытых окон, и грубую доброту старого гвардейца, который когда-то спас его от уличной шайки. Именно тогда он решил стать полицейским. Не для карьеры, не для славы. Чтобы навести порядок. Чтобы его город не разрывали на части те, кто сильнее. Теперь же он стоял перед дверью, за которой скрывалось зло такого калибра, против которого его понятие о порядке было беспомощным, как детская сказка.

– Он здесь, Киран, – раздался голос, вырвавший его из мрачных раздумий.

Детектив-гарда Сиобхан Райан подошла к нему, ее шаги были почти беззвучны на влажной брусчатке. Ее рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные прядки, казались вызовом серости окружающего мира. Ей было тридцать два, и в ее зеленых глазах пылал огонь, который Дойл в себе давно потушил. Она была из Коннемара, выросла среди суровых скал и бескрайних небес, и этот дух борьбы она принесла с собой в душный, патриархальный мир дублинской полиции. Она пробивалась не агрессией, а холодным, острым как бритва умом и упрямством, которое могло сточить гранит.

– Он был здесь, – поправил он ее, не отворачиваясь от двери. Его голос был низким, хриплым от лет и тысяч выкуренных сигарет. – Он уже стал частью этого проклятого тумана. Улетел, как его бабочка.

Он кивнул участковому, молодому парню с бледным, испуганным лицом. Тот дрожащей рукой вставил лом в щель рядом с засовом. Дверь с скрипом поддалась, издав звук, похожий на стон. Из темноты хлынул запах – сырости, ржавого металла и чего-то еще… сладковатого, химического.

Внутри царил полумрак, пронизанный бледными лучами уличных фонарей, пробивавшихся через запыленные оконца под потолком. Воздух был неподвижен и тяжел. Их фонари выхватывали из тьмы груды старых ящиков, обрывки проводов, призрачные очертания заброшенной техники. И в центре этого хаоса, на простом деревянном стуле, сидела она.

Молодая женщина. Ее документы позже установят: Эмили Кларк, двадцать четыре года, студентка факультета искусств в Тринити-колледже. Но сейчас она была не человеком, а произведением. Она сидела, откинув голову на спинку стула, ее длинные каштановые волосы спадали на плечи. Глаза были закрыты, губы чуть тронуты полуулыбкой. Ни страха, ни боли. Только безмятежное принятие. Ее руки лежали на коленях, ладонями вверх, в жесте почти молитвенном. Она была одета в простое темно-синее платье, и ее горло и верхняя часть груди были обнажены.

Именно там, на левой ключице, прямо над линией ткани, красовалось это.

Татуировка.

Бабочка. Размером с ладонь. Крылья ее были расписаны в цветах ультрамарина и киновари – синими, как ирландское небо в редкий ясный день, и алыми, как кровь. Каждое крыло было испещрено сложнейшим узором, жилки проработаны с фотографической точностью. Бабочка будто бы только что вырвалась из маленькой, ажурной клетки, нарисованной под ней. Прутья клетки были тонкими, позолоченными, и один из них был сломан, будто силой вырвавшейся на волю твари. Работа была виртуозной. Чудовищно красивой.

А под этим всем, на нежной коже ключицы, аккуратным, каллиграфическим почерком, было выведено:

– «Лишь осознав, что тебя нет»

Дойл замер, чувствуя, как холодная, знакомая ярость подступает к горлу. Он ненавидел это. Ненавидел эту чистоту, этот выверенный эстетизм. Это была не страсть маньяка, не слепая ярость. Это была холодная, расчетливая демонстрация превосходства. Убийца не просто отнимал жизнь; он ее пересоздавал, навязывая ей свой смысл, свою эстетику. Он был режиссером, а его жертвы – актерами в его ужасном спектакле.

– Третий экспонат в его коллекции, – тихо произнесла Сиобхан. Она уже надела латексные перчатки, и ее лицо в свете фонаря было сосредоточенным, как у хирурга перед операцией. – Та же игла, тот же яд. Суксаметоний. Парализует, останавливает дыхание. Без паники, без борьбы. Никаких следов. Ни отпечатков, ни ДНК, ни волокон. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Как призрак.

– Он не призрак, – проворчал Дойл, наконец делая шаг вперед. Его ботинки громко стучали по бетонному полу. – Призраки не убирают за собой. Он педантичный ублюдок. Он просто тщательно моет полы после работы. Смотри.

Он направил луч фонаря на пол вокруг стула. Он был чистым, в то время как остальное пространство покрывал толстый слой пыли.

– Он принес свой собственный коврик. Возможно, полиэтиленовую пленку. Он здесь работал. Не спеша.

К нему подошел доктор Финтан Бирн, судмедэксперт, седовласый мужчина с усталыми, добрыми глазами, которые видели слишком много.

– Все так же, Киран, – сказал он, вздыхая. – Один укол. Игла очень тонкая, профессиональная. Ввел яд, подождал, пока она потеряет сознание. Сердце остановилось через минуты. И только потом начал… творить. Работа заняла несколько часов. Чернила высохли. Она уже была мертва, когда он наносил татуировку.

– Несколько часов, – повторил Дойл, сжимая кулаки в карманах. – Он сидел здесь, в этом склепе, и рисовал на трупе. И никто не слышал шума машинки.

– Он использует современное оборудование, почти бесшумное, – отозвалась Сиобхан. – И, возможно, звукоизолирующее помещение. Или он их где-то убивает, а потом расставляет, как статуи. Создает инсталляции.

В этот момент в помещение ворвался новый человек. Инспектор Брендан Мэлоун, начальник отдела, мужчина с лицом заправского боксера и вечным пятном от кофе на галстуке.

– Ну что, Дойл? – его громкий голос разнесся по пустому цеху. – Что за чертовщина на этот раз? Опять его работа?

– Его, сэр, – кивнул Дойл. – Третья. Та же подпись.

Мэлоун подошел, заглянул через плечо Дойла и фыркнул, увидев тело.

– Господи Иисусе. Бабочки. Стишки. Цирк какой-то. Нам нужны результаты, Дойл, а не поэтические вечера! Пресса рвет и мечет. Мэр у меня на ушах. Уже прозвали его «Художником». Чертова бульварщина.

– Это не бульварщина, сэр, – тихо, но твердо сказала Сиобхан. – Это его самоидентификация. Он так себя видит.

Мэлоун посмотрел на нее с нескрываемым раздражением.

– Я не спрашивал, как он себя видит, гарда Райан. Я спрашиваю, когда вы его поймаете. Я выделил вам все ресурсы. Напрягите своих осведомителей, Дойл. Кто из тату-мастеров такой извращенец? Кто торгует этим ядом? Действуйте!

Он развернулся и ушел, оставив за собой тягостное молчание.

Работа на месте преступления заняла еще несколько часов. Фотографы, криминалисты, все двигались с немой, почти ритуальной серьезностью. Дойл отошел в сторонку, достал сигарету и прикурил, игнорируя запрещающий взгляд одного из гардов. Он смотрел, как Сиобхан о чем-то тихо разговаривает с доктором Бирном, ее лицо было озарено внутренней концентрацией. Она была умна. Слишком умна для этого дела. Она видела то, что другие отказывались видеть.

Позже, в их кабинете на улице Хьюстон, заваленном папками и пустыми стаканчиками из-под кофе, они начали разбор. Комната была их крепостью и их тюрьмой. На доске были прикреплены фотографии всех трех жертв. Первая – Мэйв О’Доннелл, официантка, найдена в переулке за старой бойней в Смитфилде. Вторая – Кейтлин Мёрфи, библиотекарь, найдена в парке Сент-Стивенс-Грин. И теперь – Эмили Кларк. Никакой видимой связи. Разный социальный статус, разные районы, разные круги общения.

– Он их не насилует, не грабит, – сказал Дойл, разглядывая фотографии. – Он их отбирает. Как художник отбирает натурщиц. По какому принципу? Что он в них видит?

– Красоту, – предположила Сиобхан. Она сидела, поджав под себя ноги, на своем стуле, уставившись на строки, выписанные на листке бумаги.

– «Здесь, соблюдая свой обет»

– «Дарую просвещение сброду»

– «Лишь осознав, что тебя нет»

– Но все молодые девушки в той или иной степени красивы. Нет, тут что-то другое. Нечто… неиспорченное. Или, наоборот, потенциал. Бабочка – это символ трансформации. Из гусеницы в нечто прекрасное. Может, он видит в них гусениц, а своим уколом он дает им возможность стать бабочками? Освободиться?

– Освободиться? – Дойл с силой поставил свою кружку с остывшим чаем на стол. – Он убивает их, Сиобхан! Он впрыскивает им яд и разрисовывает их, как холст! Не надо мне рассказывать про его философию освобождения. Он маньяк с художественными замашками. И все.

– Именно поэтому мы должны его понять, Киран! – она вскочила со стула, ее глаза горели. – Он не скрывается. Он выставляет свои работы напоказ. Он оставляет нам послания. Эти строки… это часть чего-то большего. Он пишет стихотворение. И он хочет, чтобы его прочитали. Чтобы оценили его гений.

Дойл отвернулся и подошел к окну. За стеклом медленно опускались сумерки, и огни города начинали прорезать туман. Он ненавидел эту идею. Ненавидел то, что убийца диктует правила игры, превращает расследование в диалог между автором и критиками. Он был полицейским старой закалки. Он верил в улики, в алиби, в показания свидетелей. А этот… этот «Художник» превратил все в абстракцию.

– Он играет с нами, Сиобхан. И ты предлагаешь играть с ним в его игру.

– Нет. Я предлагаю его понять. Чтобы предугадать его следующий ход. Он уже выбрал четвертую. Я чувствую это. И мы должны найти ее первой.

В ее голосе звучала та одержимость, которая одновременно восхищала и пугала Дойла. Она была будущим полиции – умным, аналитичным, проницательным. Но в этом деле ее проницательность могла стать ее погибелью. Он видел, как она погружается в разум убийцы, и боялся, что однажды она не сможет оттуда выбраться.

– Ладно, – тяжело вздохнул Киран. – Допустим, ты права. Он пишет стих. Три строчки у нас есть. Что они значат?

Сиобхан подошла к доске.

– Первая была найдена на бойне. Место смерти и убоя. Вторая – в парке, символ жизни и природы. Третья – в индустриальной зоне, символ забвения и механизации. Он помещает их в контекст. Он не просто убивает; он создает сцену. Каждая жертва – это и актер, и декорация. Он говорит нам, что смерть – это не конец, а… переход в иную эстетическую категорию. Освобождение от контекста их прежней жизни.

Дойл слушал, и впервые за долгое время в его глазах мелькнула искра не просто интереса, а чего-то более глубокого, почти личного. Он смотрел на фотографии этих безмятежных лиц, на эти идеальные татуировки, и в нем шевельнулось что-то темное, непонятное ему самому. Не восхищение. Никогда. Но… понимание ремесла? Признание чудовищной дисциплины?

– Значит, он не просто убивает, – тихо произнес Дойл. – Он их выставляет. Как картины в галерее. И мы – зрители.

– Да. И нам нужно понять, какую галерею он создает. Каков его финальный зал. Потому что когда он его заполнит… что он сделает тогда?

Они замолчали. За окном окончательно стемнело. Дойл чувствовал тяжесть этого случая, эту невидимую паутину, которую убийца плел вокруг города и вокруг них самих. Он посмотрел на Сиобхан, на ее сосредоточенное лицо, и почувствовал острое, почти отеческое желание уберечь ее. Уберечь от этого города, от этого дела, от тени, которая, он знал, уже легла на них обоих.

– Иди домой, Сиобхан, – сказал он мягче обычного. – Сегодня больше ничего не сделаешь.

– А ты?

– Я еще посижу. Подумаю.

Когда она ушла, Дойл остался один в тишине кабинета. Он подошел к доске и стал вглядываться в лица жертв. Мэйв, Кейтлин, Эмили. Они были похожи на спящих принцесс из сказки. Но в этой сказке не было принца. Был только Художник. И его игла.

Дойл потянулся и снял со стола толстую папку с материалами. Но вместо того, чтобы открыть ее, он достал из ящика блокнот и ручку. Он не делал заметок по делу. Он просто провел несколько линий на чистом листе. Плавных, изогнутых. Контур крыла. Он смотрел на него секунду, а затем с силой зачеркнул, смяв лист и отшвырнув его в угол.

Чтобы поймать монстра, нужно думать, как монстр. Эта мысль отозвалась в нем гулким, тревожным эхом. И он боялся, что начинает слышать в этом эхе не просто чужие, а свои собственные мысли.

Глава 2: Шепот в тумане

Туман над Дублином на этот раз был не просто атмосферным явлением, а активным участником действа. Он просачивался в подъезды домов, заставляя жителей запирать окна плотнее. Он скрывал выражения лиц прохожих, превращая их в подозрительные тени. Он стал метафорой самого расследования – густого, непроглядного, в котором каждый шаг приходилось ощупывать вслепую.

Четвертая жертва была найдена не в трущобах и не на промозглых набережных, а в самом сердце академического мира Ирландии, в святая святых – в старинной библиотеке Тринити-колледжа, в Длинном зале. Это было место, где время, казалось, застыло в позолоченных переплетах и в сладковатом запахе старинной бумаги. Здесь, среди мраморных бюстов великих философов и под сводами, расписанными фресками, «Художник» устроил свою самую дерзкую и циничную инсталляцию.

Ее нашел сторож, обходивший залы перед открытием. Пожилой мужчина по имени Шеймус, проработавший в библиотеке сорок лет. Он потом расскажет Дойлу и Райан, дрожащими руками наливая себе виски в крохотной каморке охраны, что сначала подумал, будто студентка уснула над книгами. Но что-то в неестественной позе, в совершенной неподвижности заставило его подойти ближе.

– Лицо у нее было такое спокойное, будто она узнала какую-то великую тайну, – бормотал он, и его глаза были полы ужаса. – А на руке… эта мерзость. Как он сюда попал? Двери запираются, сигнализация…

Сиобхан Райан стояла в Длинном зале, и ее охватывало противоречивое чувство. С одной стороны – леденящий душу ужас от того, что произошло. С другой – почтительный трепет перед величием места. Высокие дубовые стеллажи, уходящие в полумрак под потолком, тысячи фолиантов, хранящих мудрость веков. И в центре этого храма знаний – еще одно молчаливое послание «Художника».

Жертву звали Фиона Грэйди. Двадцать два года, аспирантка факультета кельтской филологии. Она сидела за одним из читательских столов, ее голова лежала на раскрытом томе – сборнике стихов Уильяма Батлера Йейтса. Ее правая рука была изящно вытянута вдоль стола, ладонью вниз. На тыльной стороне запястья, там, где обычно носят часы или тонкий браслет, красовалась новая бабочка.

Она была иной. Не яркой и цветущей, как предыдущие. Эта бабочка казалась почти призрачной. Она была выполнена в монохромной гамме – оттенки черного, серого и сепии. Ее крылья были более угловатыми, геометричными, напоминая витражи готического собора или сложные орнаменты древних манускриптов. Она вырывалась из такой же ажурной, но на этот раз словно бы железной, темной клетки. Создавалось впечатление, что бабочка была не плотью и кровью, а тенью, духом, вырвавшимся на свободу.

Под клеткой, на нежной коже запястья, аккуратной вязью была выведена четвертая строка:

– «Поймут, души моей природу»

Киран Дойл, облаченный в бахилы и одноразовый халат, дабы не нарушить стерильность места преступления, чувствовал, как его ярость медленно, но верно сменяется леденящим изумлением. Наглость убийцы не знала границ. Проникнуть в одно из самых охраняемых зданий города, мимо датчиков движения, камер видеонаблюдения и ночной охраны? Это было невозможно. Или «Художник» был призраком, или он был кем-то из своих. Кем-то, кто имел легальный доступ.

– Он нас проверяет, – тихо сказала Сиобхан, подойдя к нему. Ее лицо было бледным, но взгляд острым, как скальпель. – Он показывает нам свою силу. Он может творить везде. Даже здесь. Особенно здесь.

– Он не призрак, – отрезал Дойл, глядя на темные балконы зала. – У него есть ключи. Или он знал, как отключить сигнализацию. Или… он сам работает здесь.

К ним подошел начальник службы безопасности библиотеки, майор в отставке Эймон Келли, человек с выправкой военного и растерянным взглядом.

– Ничего, – сказал он, разводя руками. – Камеры на входе и в основных залах работали. Никого подозрительного. Сигнализация не срабатывала. Все двери были заперты. Я проверял лично.

– А служебные входы? Вентиляционные шахты? – настаивал Дойл.

– Все заперто. Я не понимаю… это как…

– Как он прошел сквозь стены, – закончила за него Сиобхан. – Он этого не делал. Он вошел как свой. Возможно, под видом уборщика, студента, исследователя. Получите списки всех, у кого есть доступ в нерабочее время. Всех, кто работал вчера вечером.

Пока криминалисты работали вокруг тела, а фотографы запечатлевали зловещую сцену, Дойл и Райан провели несколько часов, опрашивая персонал библиотеки. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. «Художник» снова растворился в тумане, оставив после себя лишь идеальное преступление и еще одну строчку в своей поэме.

Пресса, до этого сдерживаемая, вышла из-под контроля. Заголовки кричали: «ПРИЗРАК ИЗ ТРИНИТИ», «ПОЭТ-УБИЙЦА ОСКВЕРНИЛ ХРАМ НАУКИ». Городская паника, до этого тлевшая, вспыхнула с новой силой. Родители забирали дочерей из университетов. В тату-салонах стали массово забивать старые татуировки, особенно с мотивами бабочек. По городу прокатилась волна самосудов: толпа едва не линчевала несчастного уличного художника, рисовавшего мелом на мостовой бабочек.

Инспектор Мэлоун устроил разнос на утреннем брифинге.

– Он делает из нас посмешище, Дойл! – его лицо было багровым. – Он гуляет по городу, как по своему личному саду! Камеры, свидетели, криминалистика – все бесполезно! Что вы можете мне предложить?

Дойл молчал. Он чувствовал тяжесть взглядов всех присутствующих в кабинете. Он был старшим по делу. Провал ложился на его плечи.

Именно тогда Сиобхан, до этого сидевшая с закрытым блокнотом, подняла голову. Ее голос был тихим, но он прорезал гул в кабинете.

– Он выбирает не жертв, сэр. Он выбирает места.

Все взгляды устремились на нее.

– Объясните, гарда Райан, – процедил Мэлоун.

– Первая жертва, Мэйв О’Доннелл, была найдена в переулке у старой бойни в Смитфилде. Место, символизирующее промышленную смерть, убой, жестокость. Вторая, Кейтлин Мёрфи, – в парке Сент-Стивенс-Грин. Символ природы, жизни, спокойствия. Третья, Эмили Кларк, – в заброшенном индустриальном складе. Символ упадка, забвения, конца эпохи. И теперь четвертая – библиотека Тринити-колледжа. Храм знаний, истории, бессмертной мысли.

Она сделала паузу, давая словам улечься.

– Он не просто убивает их. Он помещает их в определенный контекст. Он создает инсталляции. Каждая смерть – это высказывание. Он не просто «освобождает» их от телесной оболочки, как мы предполагали. Он «освобождает» их от контекста их жизни, помещая в новый, выбранный им самим. Бойня, природа, забвение, знание… Он строит свою собственную галерею, свою коллекцию. И каждая «картина» снабжена подписью – строкой из его стихотворения.

В кабинете воцарилась тишина. Дойл смотрел на свою напарницу, и в нем боролись гордость и тревога. Она видела то, что было скрыто от всех. Она мыслила, как он. Как «Художник».

– И что это нам дает? – спросил Мэлоун, скептически хмурясь.

– Это дает нам возможность предугадать, – уверенно сказала Сиобхан. – Мы не знаем, кого он выберет. Но мы можем предположить, где он может нанести удар в следующий раз. Он следует определенной логике, не случайной. Он заполняет некие тематические залы в своей воображаемой галерее. Нам нужно понять, какие темы ему важны. Что будет следующим? Религия? Искусство? Власть?

– Так мы будем охранять все церкви, галереи и правительственные здания города? – кто-то язвительно бросил с конца стола.

– Нет, – вмешался Дойл, его хриплый голос прозвучал как выстрел. – Мы будем думать. Мы проанализируем его почерк. Он педантичен. Он оставляет послания. Гарда Райан права. Он ведет с нами диалог. И мы должны его продолжить.

После брифинга они остались вдвоем в своем кабинете. Дойл молча подошел к кофе-машине, сварганил два крепких эспрессо и протянул один Сиобхан.

– Хорошая работа, – сказал он коротко. – Ты вытащила нас из тупика.

– Это только теория, Киран, – она взяла чашку, и ее пальцы слегка дрожали от выброса адреналина. – Мы все еще не знаем, кто он. И почему именно бабочка? Почему именно стихи?

– Бабочка – это классический символ. Душа. Преображение. Хрупкая красота. А стихи… – Дойл отхлебнул кофе. – Стихи – это способ увековечить себя. Он не просто убийца. Он творец. И он хочет бессмертия. Он знает, что его стих будут изучать, его бабочек будут помнить, даже когда его поймают. Это его наследие.

Сиобхан смотрела на него с удивлением. Редко, когда он говорил так много и так… проникновенно.

– Ты звучишь так, будто понимаешь его.

Дойл резко повернулся к окну.

– Чтобы поймать змею, нужно думать, как змея. Но не становись ею. Помни об этом, Сиобхан. Не заглядывай слишком глубоко в бездну.

В ту ночь Дойл не пошел домой в свой пустой, холодный дом в пригороде. Он остался в кабинете. На столе перед ним лежали фотографии. Все четыре жертвы. Все четыре бабочки. Все четыре строки.

Он вглядывался в лица девушек. Мэйв, Кейтлин, Эмили, Фиона. Он искал в них не следы ужаса, а то, что видел в них убийца. Какую красоту? Какой потенциал для «освобождения»? Его взгляд скользил по татуировкам. Виртуозная работа. Четкие линии, идеальная штриховка, тонкое чувство цвета и композиции. Это было искусство. Чудовищное, отвратительное, но искусство.

Он взял блокнот и начал записывать. Не улики, а мысли. Ассоциации.

Бойня -> Жестокость -> Освобождение от жестокости?

Парк -> Естественность -> Освобождение от цивилизации?

Заброшенный склад -> Забвение -> Освобождение от времени?

Библиотека -> Знание -> Освобождение от невежества?

Что объединяло все это? Стремление к чистой, абстрактной свободе? Или нечто более темное? Может, он ненавидел сам мир с его жестокостью, суетой, забвением и глупостью и «освобождал» этих девушек, видя в них некие чистые сущности, которые не должны были пачкаться об этот мир?

Дойл почувствовал, как границы его собственного разума начинают размываться. Он ловил себя на том, что не просто анализирует, а почти сочувствует внутренней логике убийцы. Эта холодная, бесстрастная эффективность, это стремление к порядку и смыслу в хаосе жизни… В этом была ужасающая притягательность.

Он встал и подошел к карте Дублина, висевшей на стене. Он отметил булавками места преступлений. Они были разбросаны по всему городу, не образуя явного географического кластера. Но если смотреть на них как на части единого полотна… Бойня, Парк, Заброс, Библиотека… Что дальше? Церковь? Театр? Больница? Правительственное здание?

Он чувствовал, что стоит на пороге прорыва. Но этот прорыв требовал от него признать, что «Художник» был не безумцем, а философом с четкой системой взглядов. Чтобы поймать его, Дойлу нужно было не просто найти улику; ему нужно было понять его замысел. Предвосхитить его следующую мысль.

Он посмотрел на фотографию Сиобхан, приколотую к доске рядом с фотографиями жертв. Она была живым, дышащим воплощением того же огня, той же одержимости, что горела в глазах «Художника», пусть и направленной в противоположную сторону. И в этот момент его пронзила холодная, острая как игла мысль: а не станет ли она когда-нибудь для него не просто напарницей, а еще одним экспонатом? Не превратит ли он ее в свою самую совершенную работу?

Дойл с силой оттолкнулся от стола. Ему нужно было воздуха. Он вышел из кабинета и спустился на улицу. Ночной туман окутал его. Он закурил, вдыхая едкий дым. Где-то там, в этой же пелене, двигался он. «Художник». Со своей иглой, своими чернилами и своей поэмой. И Дойл чувствовал, что их тени уже начали сходиться в каком-то невидимом, предопределенном пункте. И он боялся того дня, когда эти тени наконец сольются в одну.

Глава 3: Танец с тенью

Прошла неделя с момента обнаружения тела в библиотеке. Напряжение в городе достигло точки кипения. Дублин жил в состоянии коллективной паранойи. Отцы провожали дочерей до самых дверей работы или университета, матери шептались на кухнях, сверяя списки пропавших. В пабах, обычно шумных и полных жизни, теперь за столиками говорили вполголоса, а первая же шутка про бабочку могла привести к драке. «Художник» стал не просто убийцей; он стал мифом, городским фольклором, чьим именем пугали непослушных детей. И, как и любой миф, он обрастал слухами: одни говорили, что он – призрак обиженного поэта, другие – что могущественный политик, скрывающий свои извращенные наклонности.

Для Кирана Дойла эти дни слились в один непрерывный кошмар наяву. Он существовал на грани истощения, питаясь крепким кофе, сигаретами и холодной яростью. Его кабинет превратился в святилище одержимости. Стены были завешаны картами, графиками, фотографиями жертв и увеличенными до невероятных размеров снимками татуировок. Он знал каждую линию, каждый оттенок чернил, каждый изгиб каллиграфического почерка лучше, чем черты собственного лица.

Сиобхан Райан, в свою очередь, погрузилась в иное измерение расследования. Если Дойл охотился за физическими уликами, она пыталась поймать тень разума «Художника». Она проводила ночи за изучением символики бабочек в разных культурах, от кельтских преданий о душах умерших до японских символов счастья и китайских ассоциаций с бессмертием. Она штудировала современную и классическую поэзию, ища параллели, зацепки, ритмические совпадения. Она почти перестала спать. Ее преследовали образы: ей снились бабочки с человеческими глазами, которые бились о стеклянные стены ее сознания.

Именно в этом состоянии предельного износа их и настигло пятое послание.

Тело нашли в заброшенной церкви Святого Кевина в районе Сент-Эндрюс. Церковь была давно закрыта, ее витражи разбиты, а дубовые скамьи сгнили. Но алтарь оставался нетронутым, и перед ним, на коленях, словно в молитве, стояла пятая жертва. Ее звали Сара О’Брайен, двадцать три года, социальный работник.

Поза была новой. «Художник» никогда не усаживал их так. Это был жест смирения, обращения. На ее обнаженной спине, между лопаток, красовалась бабочка. Она была почти целиком белой, с легчайшей подкраской серебристых оттенков. Крылья ее были нежными, почти воздушными, а клетка, из которой она вырывалась, напоминала церковную решетку или узор готического окна. Создавалось впечатление, что это не насекомое, а дух, ангел, освобождающийся из плена земной твердыни.

Строчка, выведенная на ее плече, ближе к шее, гласила:

– «Своим карающим мечем»

Дойл, стоя в полумраке разрушенного храма, чувствовал, как его теория о «галерее» обретает зловещую плоть. Бойня, Природа, Забвение, Знание и теперь – Вера. «Художник» систематизировал смерть, раскладывал ее по полочкам, как библиотекарь расставляет книги. Он не просто убивал; он классифицировал. И эта классификация была страшнее любой спонтанной жестокости.

– Он ускоряется, – сказала Сиобхан. Ее лицо в свете фонарей криминалистов казалось вырезанным из воска. – Между третьей и четвертой жертвой прошло две недели. Между четвертой и пятой – всего семь дней. Он чувствует давление. Или… он приближается к финалу. Его поэма набирает обороты.

– Или он вошел во вкус, – мрачно парировал Дойл. – Он наслаждается своей силой. Смотри, как он ее поставил. На колени. В церкви. Это не просто контекст, это кощунство. Вызов.

Они оба понимали, что каждый новый «экспонат» был и ударом по их репутации. Инспектор Мэлоун уже не кричал. Он говорил с Дойлом усталым, обреченным голосом, и это было хуже любых криков. Пресса вовсю обсуждала некомпетентность полиции. В воздухе витала идея передачи дела в руки какой-нибудь специальной группы из Лондона или даже ФБР, что было бы несмываемым позором для всего ирландского правосудия.

Шестая жертва появилась всего через пять дней. Ее нашли не в заброшенном месте, а в часовне на территории Дублинского замка, символа британской, а теперь и ирландской власти. Проникнуть туда было в разы сложнее. Это доказывало, что «Художник» обладал невероятными способностями к доступу или невероятной дерзостью.

Жертву звали Ребекка Шеридан, двадцать шесть лет, реставратор, работавшая в Национальной галерее. Она лежала на каменном полу перед алтарем, раскинув руки, в позе, напоминающей распятие. На ее груди, прямо над сердцем, была вытатуирована бабочка, поражавшая своим стилем. Она была выполнена в технике, имитирующей витраж. Крылья состояли из множества «стеклышек» насыщенных цветов – пурпура, изумруда, сапфира, скрепленных черными, похожими на свинец линиями. Это была не просто татуировка; это была архитектурная метафора, связь между телесным и божественным, между плотью и светом.

Новая строка, изогнувшаяся по ребру, была шестой:

– «Разрушу я твои оковы»

Две жертвы за неделю. Обе в сакральных местах. Обе с бабочками, так или иначе отсылающими к религии. Шаблон стал кристально ясен, но от этого не легче. Охранять все церкви, часовни и соборы Дублина было физически невозможно.

Именно тогда Сиобхан, чье психическое состояние вызывало у Дойла все большую тревогу, пришла к нему с идеей. Они сидели в его машине неподалеку от замка, наблюдая, как суетятся техники, а первые журналисты пытаются прорвать оцепление.

– Он ведет с нами диалог, Киран, – сказала она, глядя прямо перед собой. Ее глаза горели лихорадочным блеском. – Он оставляет нам послания. И он… он обращается ко мне.

Дойл резко повернулся к ней.

– Что?

– Стихи. Символика. Он знает, что я это изучаю. Он знает, что я пытаюсь его понять. Он выбрал пятую жертву в социальной сфере – это мог быть намек на мое желание помочь, на мою эмпатию. Шестая – реставратор искусства. Он говорит со мной на моем языке.

– Это паранойя, Сиобхан, – грубо сказал Дойл, но в его голосе сквозил страх. – Он не обращается к тебе. Он просто сумасшедший.

– Нет! – она схватила его за рукав. Ее пальцы были ледяными. – Он хочет, чтобы его поняли. И он видит, что понимаю его я. Он ведет меня. Как по ниточке. И мы можем использовать это. Мы должны дать ему то, что он хочет.

– И что именно? – спросил Дойл, чувствуя, как у него холодеет внутри.

– Меня, – выдохнула она. – Я буду приманкой. Мы устроим утечку информации. Сделаем вид, что я вышла на важную зацепку, связанную с его следующим предполагаемым местом. Я буду одна патрулировать этот район. Открытая, уязвимая. А ты будешь ждать в засаде. Он клюнет. Он не устоит. Он захочет завербовать меня, обратиться ко мне напрямую, или… или сделать меня своим следующим шедевром.

– АБСОЛЮТНО НЕТ! – рявкнул Дойл так, что стекла в машине задрожали. – Это безумие! Я не позволю тебе рисковать жизнью в такой авантюре!

– А что нам остается, Киран?! – ее голос сорвался на крик. – Сидеть сложа руки и ждать, пока он убьет седьмую? Восьмую? Его стих почти завершен! Две строчки осталось! Что он сделает, когда закончит? Исчезнет? Или начнет новую поэму с новыми жертвами? Мы должны остановить его сейчас! Пока он не довершил свой замысел!

Они спорили еще долго, горячо и беспощадно. Дойл приводил все логические аргументы: непредсказуемость убийцы, риск утечки, возможность того, что он просто убьет ее, не вступая в контакт. Но Сиобхан была неумолима. Она видела в этом единственный шанс. И чем дольше он смотрел в ее одержимые, полные решимости глаза, тем больше он понимал, что она права. Они исчерпали все традиционные методы. Они играли в догонялки, и всегда проигрывали.

И еще было нечто, о чем он не мог сказать вслух. Глубоко внутри, в той самой темной части его разума, которая начала резонировать с «Художником», шевельнулось холодное, отстраненное любопытство. А что, если она права? Что, если он действительно выйдет на контакт? Что они узнают в этот момент? Какое откровение он принесет?

В конце концов, измученный, сломленный ее волей и собственным отчаянием, Дойл сдался.

– Хорошо, – прошептал он, глядя в лобовое стекло. – Но на моих условиях. Полный контроль. Бронежилет. Скрытый передатчик. И я буду в двадцати метрах. Ни шагу дальше.

Она кивнула, и в ее глазах вспыхнула победа, смешанная со страхом. План был приведен в действие. Через подконтрольного журналиста пустили «утку», что гарда Райан, эксперт по делу «Художника», вышла на след его следующей локации – старых доков, района заброшенных складов и пустырей у реки Лиффи. Это место идеально вписывалось в его «галерею» – символ торговли, империи, упадка.

Вечером, когда туман с реки сгустился до молочной белизны, Сиобхан Райан в гражданской одежде, с пистолетом в кобуре у пояса и миниатюрным передатчиком под блузкой, вышла на сырую брусчатку доков. Дойл сидел в неброском фургоне в двух кварталах от нее, прильнув к наушнику. Он слышал ее ровное, чуть учащенное дыхание. Его собственное сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Он чувствовал себя не просто напарником, а режиссером, отправившим на сцену главную актрису в финальной, смертельно опасной сцене. Исход которой был ему неподконтролен.

Прошел час. Два. В наушнике было слышно лишь ее дыхание, скрип ее подошв по камню и отдаленный вой сирены.

– Ничего, – прошептала она. – Возможно, он не купился. Или он осторожничает.

В этот момент связь на мгновение дрогнула, захрипела, а затем оборвалась. Наступила полная, оглушительная тишина.

– Сиобхан? – рявкнул Дойл в микрофон. – Сиобхан, ответь!

Тишина.

Сердце Дойла упало в бездну. Он выхватил ключ из замка зажигания, выпрыгнул из фургона и помчался по темному переулку, не разбирая дороги. Его ноги были ватными, в ушах звенело. Он бежал, крича ее имя, но туман поглощал его крики.

Он нашел ее в одном из пустых ангаров, пахнущем ржавчиной, водой и вековой пылью. Она лежала на бетонном полу в луже тусклого света, падавшего с разбитого окна под потолком. В той же позе, что и другие. Безмятежная. Совершенная. Ее рыжие волосы раскинулись вокруг головы нимбом.

Но это было не самое страшное. Самое страшное было на ее шее. Прямо над воротником куртки, на самом видном месте, там, где он не мог не увидеть это первым, красовалась бабочка.

Это был его шедевр. Венец его коллекции. Крылья этой бабочки были сплетены из всех цветов, которые он использовал прежде: ультрамарин бойни, киноварь парка, сепия библиотеки, серебро и белизна церкви, витражные блики часовни. Они переливались и мерцали, словно живые. Каждая жилка была выписана с гиперреалистичной точностью. Это была бабочка-хамелеон, бабочка-итог, вобравшая в себя всю его палитру.

А под ней, на ее ключице, была выведена седьмая строка. Та, что должна была предшествовать финальной.

– «Вскрыв клетку золотым ключом»

Дойл рухнул на колени рядом с ней. Он не кричал. Он не плакал. Он просто смотрел. Он смотрел на ее лицо, на котором застыло выражение не ужаса, а странного, глубокого понимания. Он смотрел на бабочку, эту апофеоз его безумия. Он смотрел на строку.

Он протянул руку, чтобы коснуться ее плеча, но его пальцы замерли в сантиметре от кожи. Он не мог. Он не мог осквернить картину. Картину, которую он… которую создал «Художник». Потому что в этот миг, глядя на это совершенное, ужасающее творение, Киран Дойл понял одну простую и чудовищную вещь. Он был не просто зрителем. Он был соавтором. Своим бездействием, своим страхом, своим тайным, подсознательным любопытством он позволил этому случиться. Он подвел ее. Он отправил ее на смерть.

И в грохочущей тишине его разума что-то окончательно и бесповоротно щелкнуло. Грань, которую он так тщательно охранял, рухнула. Разум «Художника» и его собственный слились в один. Теперь он остался совсем один. Со своим горем. Со своим стыдом. Со своим гневом. И со стихом, для завершения которого требовалась всего одна, последняя строчка.

Глава 4: Холодное одиночество

Тишина, воцарившаяся после смерти Сиобхан Райан, была особого рода. Это была не просто пауза в разговоре или отсутствие звука в комнате. Это был плотный, тяжелый, почти осязаемый кокон, в который закутался Киран Дойл. Он поглотил его целиком, отрезав от внешнего мира, от коллег, от самого себя. Для окружающих он стал призраком в своем же отделе. Он приходил на работу, сидел в своем кабинете, перебирал бумаги, но его глаза были пусты. Он не видел ничего, кроме одного и того же кадра, проигрывавшегося в его сознании снова и снова: Сиобхан, лежащая на бетонном полу, и та бабочка – апофеоз ужаса и красоты на ее шее.

Официальное расследование ее гибели быстро зашло в тупик. Все указывало на то, что «Художник», как и предсказывала Сиобхан, вышел на контакт и заманил ее в ловушку. Передатчик был уничтожен мощным импульсным устройством, следов не осталось. Единственным посланием было само тело. И седьмая строка. Следственный комитет счел операцию рискованной, но санкционированной, а гибель гарды Райан – трагической, но неизбежной платой за ошибку в противостоянии с высокоинтеллектуальным преступником. Дойла не винили открыто. Но он видел это в их глазах – жалость, смешанную с подозрением. Он был ее напарником. Он должен был ее прикрыть.

Инспектор Мэлоун, внезапно постаревший и ссутулившийся, вызвал его к себе через неделю после похорон.


– Киран, – он говорил тихо, без привычной оглушительной громкости. – Дело «Художника»… его передают в архив. Приостанавливают. Активных зацепок нет. Все, что мы могли, мы сделали.

Дойл молча смотрел на него, и Мэлоун не выдержал этого взгляда.

– Черт возьми, Дойл, я знаю, что ты чувствуешь! Но мы не можем тратить все ресурсы округа на одного призрака! У нас другие дела. Настоящие дела.

– Он настоящий, – хрипло произнес Дойл. Его голос был грубым от неиспользования, как ржавый механизм. – И он не закончил. Осталась одна строка.

– А может, он ее уже написал! На какой-нибудь безвестной жертве, которую мы еще не нашли! Или он испугался и сбежал! Мы не можем знать этого. Дело приостановлено. Это приказ.

Дойл ничего не ответил. Он развернулся и вышел. Приказы его больше не волновали. Он был в свободном падении, и единственной точкой отсчета для него теперь была одержимость.

Он остался один в их общем кабинете. Он приказал не трогать доску с фотографиями и схемами. Она стала его алтарем. Он проводил часы, сидя перед ней, погруженный в молчаливый диалог с призраком напарницы и с демоном в своей голове. Он ел здесь же, если вообще ел. Спал, положив голову на стол. Он перестал бриться, и щетина проросла сединой, придавая ему вид старика. Он изучал дело не как следователь, а как адепт, пытающийся постичь священное писание. Каждая строчка, каждый мазок татуировки были для него иероглифами в священной книге «Художника». И он чувствовал, что вот-вот докопается до сути. До последней, недостающей строки.

Именно в этот момент в его жизнь, словно луч света в склеп, ворвалась она.

Детектив-гарда Эйлин Мэлоун. Молодая, не старше двадцати семи, с острым, умным лицом, темными волосами, собранными в тугой, безупречный хвост, и глазами цвета темного шоколада, в которых читался незаурядный интеллект и жажда доказать свою состоятельность. Она была из Корка, и в ее речи еще чувствовался легкий, певучий акцент. Она вошла в кабинет без стука, ее каблуки четко отбили дробь по линолеуму.

– Сержант Дойл? – ее голос был твердым и четким. – Гарда Эйлин Мэлоун. Инспектор Мэлоун направил меня к вам в напарники.

Дойл медленно поднял на нее взгляд. Он видел в ней ту же искру, то же фанатичное горение, что когда-то было у Сиобхан. Ту же уязвимость, прикрытую стальной броней компетентности.

– У меня уже был напарник, – прохрипел он. – И он мертв. Не тратьте на это свою жизнь, гарда Мэлоун. Это того не стоит.

– Я изучала дело «Художника», сержант, – она не отступила, ее взгляд скользнул по доске с фотографиями, задержавшись на изображении Сиобхан. – Все материалы. Я считаю, его закрыли преждевременно.

– Вы считаете? – в голосе Дойла прозвучала ледяная насмешка. – У вас есть свежие идеи? Поделитесь с классом.

Эйлин не смутилась. Она подошла к доске и указала на фотографии татуировок.

– Чернила. Вы их анализировали?

– Конечно. Стандартная смесь. Продается в сотнях салонов.

– Не совсем. – В ее руке появилась папка. Она вытащила отчет лаборатории. – Я запросила расширенный анализ с масс-спектрометрией. Во всех образцах пигмента, взятых с жертв, обнаружены микроскопические частицы одного и того же связующего компонента. Очень редкого. На основе модифицированной целлюлозы. Его используют всего несколько мастеров в Ирландии, предпочитающих работать с самодельными, авторскими чернилами. Это не серийное производство.

Дойл замер. Он никогда не запрашивал такой глубокий анализ. Он упустил это. Сиобхан бы не упустила.

– Список? – коротко спросил он.

– Вот он. – Эйлин протянула ему листок. – Три студии в Дублине. Две в Корке. Одна в Голуэе.

Дойл пробежался глазами по списку. И его взгляд зацепился за одно название. «Кельтский узор». Владелец: Шон О’Нил.

Холодная волна прокатилась по его телу. Шон. Его друг детства. Тот, с кем он рос в одних и тех же трущобах, с кем они вместе дрались с местными бандами, с кем он делился мечтами о будущем. Шон, который всегда тяготел к искусству, который вытатуировал ему его первый и единственный символ – маленький трилистник на плече, когда им было по восемнадцать. Шон, чья студия была всего в двух кварталах от его дома.