Ив Бауэрман
В.

Пролог

Желеобразная штора вздувается и опадает. Как живое существо она движется. В ритме сердца. В ритме волн. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Часть I. Психушка

Введение

– Так… – он уселся в кресло, – ну и что же вас беспокоит сегодня?

Я ухмыльнулась. Заболело ребро.

– Да всё то же. Вечное. Человеческое, а? Как у Лермонтова: «Страшнее нету одиночества, чем одиночество в толпе…» Ну и дальше смех, слезы. Жизнь, понимаете.

Он нахмурился. М-да.

– Вы не могли бы изъясняться чуточку открытее?

Чуточку. Открытее.

– Мне одиноко, Господи.

– М…

Короткое «м» было главным звуком в его жизни.

– Вы не могли бы чуточку побольше?

Чуточку.

– У меня нет друзей. Я провожу все свои дни в одиночестве. Всё моё существование заполнено никем – мне одиноко.

– М…

Постучал карандашом о тетрадь. Бросил взгляд на стенные часы. Ещё 53 минуты.

– А как вы считаете, почему вы одиноки?

– Без понятия… То есть, это не то чтобы меня жутко волнует.

– М…

Мы молчим некоторое время. Он сверлит меня взглядом. Сдаюсь!

– Почему я одинока. Потому что мне не хочется говорить. Вокруг сплошь инфантильное стадо. А если и есть люди в этой дыре, которые хоть краем уха слыхали о, скажем, Достоевском или даже, скажем, читали его, да хоть всего полностью прочли, то все равно они все говорят банальности. Переливают из пустого в порожнее, понимаете. Я хочу говорить о чём-то стоящем. Хочу обсуждать великие идеи, если угодно. Фатальные идеи.

– О ком вы говорите?

Что?

– Что?

– Эти «они». Кого вы имеете в виду?

Все мимо. Я устало заполняю воздухом легкие.

– Да всех в целом.

Немеет мизинец.

– А вы пробовали поднять интересующие вас темы в разговоре с этими людьми?

Еще 46 минут.

– Естественно.

– Вы не могли б…

Где его учили, интересно.

– Например в прошлый понедельник я решила поговорить с Анной про «жить, зная о смерти – это и есть бунт…» Ну, знаете, типичное дело – обсудить экзистенцию.

– Что, простите? Я чуточку не понял.

Если бы ты понял, я была бы чуточку удивлена.

– Это Камю.

– М…

И так каждый четверг. Мистер М. Чуточку и я. Походит на название сербского романа. Однако, у меня от этого романа одно только название. Зачем я хожу к нему? Спрашиваю я себя каждый четверг в семь часов вечера. Потому что нам всем нужно что-то постоянное в этом бешенном мире ежесекундного. Отвечаю я себе каждый четверг в семь часов вечера и пять секунд.

Неделя 1

Четверг

Сегодня я не в настроении: всё из-за Анны. «Вы должны социализироваться, дорогуша. Так не пойдёт, это не по правилам». При чём здесь я? Сдались ли эти правила хоть кому-то здесь. Она ведь знает, что нет – все это фальшь. Сплошь показушники.

Обычно, когда у меня «такое» состояние, я играю с ним. Могу просидеть весь приём молча смотря в окно. У него неприлично грязные стекла – все в потёках. Хоть бы помыл. Иногда я анализирую его. Он терпеть этого не может.

– Так что бы вы хотели обсудить сегодня?

– Что бы хотели обсудить вы.

Я всегда так начинаю. Зачем оригинальничать. Тем более с ним.

– М… давайте поговорим о вашем детстве чуточку, если вы не против?

– Почему вы считаете, что я против?

Он вскочил. Набрал себе стакан воды. Как было, как есть, как будет.

– Не желаете?

Он всегда игнорирует неловкие вопросы. Защищается водой, что твои христиане. Интересно, что бы сказал по этому поводу Фрейд? И что бы ответил ему Набоков?

– Нет, спасибо.

– М…

– Вы сегодня прекрасно выглядите.

Он действительно выглядит неплохо. Купил себе новые очки. Черепаховая оправа.

– М… Что ж…

Поправил очки. Ха.

– … так какие у вас были отношения со сверстниками в детстве?

– Что ж… в детском саду я была не очень популярна. Были приятельницы, но в основном я проводила своё время одна. Однажды мама решила, что мне неплохо было бы со стрижкой под мальчика. Я была не против. Меня постригли, но знаете, это не была прямо мальчишеская стрижка: челка и волосы до середины шеи. Что-то такое. Я помню точно, как захожу в группу, у меня в руках кукла, дети сидят на полу. И тут все оборачиваются. Кажется, я тогда опоздала, мама привезла меня сразу после. Мальчики показывают пальцами, кто-то говорит, что я выгляжу как урод. Весь тот день я просидела в обнимку с куклой. В углу у аквариума.

Правда или ложь?

– М…

Приговор: ложь. Наказание: о чём речь? «Наш метод – позитивное воспитание».

– Вы рассказали об этом родителям?

– Нет.

– Почему?

– Вы бы рассказали?

– Мы говорим о вас.

Ух ты.

– Ну, а вы как думаете почему я им не рассказала? Наверное, потому что не доверяла, да? Потому что не была достаточно близка с ними, чтобы делиться своими проблемами, скажем.

– Не могли бы вы чуточку поподробнее с этого момента?

Нет, не могла бы. Достаточно с меня откровений на сегодня.

– Знаете, я не могу отвести взгляд от ваших очков. Интересный цвет, рембрандтовский оттенок, такой глубокий… это черепаховая оправа, так ведь?

Его очень легко отвлечь комплиментами и пленительной улыбкой (что бы это ни значило).

– М… ага.

Поправил очки.

– Нет, правда. Они очень вам идут. Глаза теперь резко выделяются. Экзотично. Мне нравится.

Правда. В нём теперь есть что-то от хищника.

– Спасибо. Помню, прошлые вам нравились тоже.

Ха.

– Наверное, у вас кто-то появился?

Я опустила веки. Если хочешь сделать томный взгляд, нужно опустить веки.

– М…

Вновь наполнил стакан.

– Не желаете?

– Нет-нет. Так что?

– Что?

– У вас кто-нибудь есть?

Уставился на меня.

– Нет.

Суббота

Ха-ха, только этого мне не хватало. Завести роман со своим психиатром. С господином М. Чуточку! Нет-нет. Это было бы слишком прозаично. Фи, какая пошлость, мадемуазель!

Она закрыла глаза.

Хотя.

Он занимательный человек, несмотря на эти его речевые обороты. А что речевые обороты? Будто это недостаток. К тому же, у него в кабинете стоит целых два книжных шкафа! Красного дерева! Господин М. Чуточку явно не жалеет денег на книги, а в нашем мире так сложно найти человека, ценящего литературу… Тем более настолько, чтобы купить для своих книг такие замечательные шкафы. Книги, стоящие в этих шкафах, должны называться фолиантами. Просто обязаны. Почему мы с ним никогда не говорили о литературе? Я более чем уверена в его скрытой страсти к Стоунеру.

Она открыла глаза.

Нет уж. Распните меня, если позволю закончиться этому как в ванильном романчике типа «Чайная на Роуз-стрит». Недавно прочла. Бывают книги разных сортов: высший – это когда тебе не обязательно нравятся детали (сюжет, персонажи и пр.), но сразу ясно, что книга хорошая. То есть, несмотря ни на что, если не вопреки всему. Как с Карениной. Мог же он написать такую. Никакую, страдающую кретинизмом профурсетку. Но книга хороша, что поделать, хоть и раздражает. Неотменимый факт – высший сорт. Или вот «В дороге» Керуака: он постоянно туманит голову читателя своими наркоманскими диалогами между главным героем и второстепенными. Но есть у него некоторые отдельные моменты, от которых хочется плакать. Не от грусти, а от того насколько они прекрасны, понимаете. И полным-полно таких книг, общее впечатление от которых доказывает, что они высшего сорта, даже если большая часть текста в этих книгах тебя нервирует до белой горячки.

Она закрыла глаза.

Всё-таки у него впечатляющий профиль. Греческий. Да. Как человек с таким профилем может вести такую скучную жизнь? Он бы идеально вписался за место Конрада из «Корсара». Может быть его Медора сидит в какой-нибудь бетонной башне, потягивает совиньон (алкоголь убивает!) и ждёт, когда же её храбрый возлюбленный сразит Депрессию, Расстройство Личности, Подростковый Максимализм и заключит её в свои страстные объятья.

Она открыла глаза.

Неделя 2

Среда

Привезли новенького и, по всем законам жанра, поселили в соседнюю с моей комнату. По слухам, которые я ежедневно получаю от Анны (с излишком), этот мистер Х представитель золотой молодёжи и декадент по совместительству. Начитался Генри Миллера и поехала крыша. Что можно сказать, заурядный случай.

Новые личности – новые возможности, как говорил мой дед. Что ж, одна из этих возможностей умереть от рака легких: извращенец дымит как печная труба. Надо попросить Анну, чтобы его переселили – я планирую жить бесконечно.

Нужно размять ноги. Может встречу его. Заодно и получу дозу социализации, достаточную для того, чтобы барби отвалила от меня на две недели.

Местность здесь, конечно, живописная. Вековые платаны, река, аллеи, сирень, в отдалении холмы, всё в таком духе. Наверняка, это раньше было поместье или что-то вроде. Да уж, незавидная судьба для родового гнездышка. «Почувствуйте себя аристократом! Катайтесь на лошадях, пейте чай под платаном, посещайте ежемесячные балы и пр.», – гласила их брошюра. Никакой изобретательности. Вот до чего довели чертовы рекламщики – ужасная пошлятина, и всё же привлекает. Я выбрала эту психушку только потому, что хотела очутиться в романе Джейн Остен (как всякая уважающая себя молодая читательница). Не менее пошлая мысль.

Так… так, если бы ты была богатым декадентом со специфичными вкусами, то куда бы ты направилась? Чёрт его знает… Томно-устало протянул бы этот декадент. А дальше? В бар? Или в курилку. А он же курильщик (мерзотная личность), к тому же, отличное место для социализации, а?

У нас здесь нет какого-то определенного помещения, где самоубийцы могли бы поглощать никотин. В особенности потому, что курение в психушке не поощряется, а лечится. Но люди не были бы людьми, если бы подчинялись закону. Поэтому все курили в кустах сирени (по-моему, гениально). Эти кусты посажены вдоль аллей, но в одном месте они так сильно разрослись, что его стали называть Сиреневой Опухолью. Ночью там устраивают какие-то оргии или вроде того, но днём оно совершенно безопасно. Даже слишком, на мой вкус.

В Опухоли его не оказалось. Вполне ожидаемо – всё же парень новенький. Две девицы полоснули меня дикими барбитальными взглядами, я поспешила скрыться и отправилась в самое популярное место – к реке. И, по всем законам жанра, там я его и застала. В облаке ядовитого дыма и вельветовых брюках цвета желтка. Он напомнил мне жирафа – высокий, неприкаянный; захватывает дух, знаете.

– Курение убивает.

Даже не вздрогнул.

– Зависит от угла.

Даже не обернулся.

– И какой же угол у вас? 69 градусов?

Хмыкнул. Посредственный остряк.

– Хочешь сигаретку?

– Надо ли мне отвечать?

Он протянул. Я взяла. На том мы и закончили.

Четверг

– Я просто взяла её и ушла. Так что я не курила.

– М…

– И знаете, что самое любопытное? Я так и не увидела его лица. Он не обернулся даже когда протянул сигарету.

– Значит, вы говорите, он курящий.

И это то, на что ты обратил внимание?

– Да.

– М…Опишите мне его.

– Зачем?

– Как вы знаете, в нашем заведении…

– Но вы ведь не будете стучать!

– Я обязан сообщить…

На что была надежда.

– Нет уж, постойте. А как же политика конфиденциальности?

– Я не скажу из каких источников получил информацию…

– Вы никакой информации не получили.

Улыбнулся. Он улыбается.

– Значит, он высокий…

– Ключевой признак. Удачи в поисках.

Глупо. Но я думала. Доверие, да уж. Не думала. Будем надеяться на его слабую память. Сколько новеньких привезли тогда? Какова вероятность, что их было двое высоких. Хотя бы не уточнила цвет волос. Ох волосы. Да что в них? – жидковаты. Всё же, как он похож на Льва со спины.

Сегодня в девять симфонический концерт. Я первая скрипка, играем «Шехерезаду» Римского-Корсакова. Страстно люблю. Когда услышала эту штуку в первый раз, помнится, мне было шестнадцать. Что за вечер. Мы со Львом пошли тайком от родителей – они не одобряли симфонические концерты, и вообще искусство, если уж говорить начистоту.

Волшебно. Волшебно. Действительно так.

Я заплакала на «Рассказе царевича Календера». А Лев. Он сидел с улыбкой до ушей весь концерт (редкость невиданная – редкость Шрёдингера, как мы шутили), глаза его горели и искрились на манер бенгальских огней. Неузнаваем.

Лев родился на год раньше меня, но мы выглядели как близнецы: оба рыжие, оба как жерди, говорил дед. Единственное различие в цвете глаз: у него стальные голубые (грозовые облака, говорил дед), у меня тёмно-карие, как у мавра. И у обоих раскосые, и оба смотрели насторожено, с агрессией. «Как дикие звери», – говорил дед.

Ночь

Я не могу заснуть.

Какая мука знать, что вас разделяет всего лишь стена. Какая беспомощность, какая трусость. Страдая от бессонницы, ты не можешь придумать ничего лучше, чем перевернуться на другой бок. Если бы нас разделял хотя бы этаж, хотя бы наши комнаты находились в разных крыльях, хотя бы пять комнат, хотя бы две комнаты, хоть бы одна. Но нет. Всего лишь стена.

И как, спрашивается, я могу лежать здесь, когда нас разделяет всего лишь стена и мне очень хочется… Но что мне, спрашивается, хочется? Поговорить? Посидеть рядом? Просто посмотреть? Сыграть в шахматы? Итальянка? Испанка? Во банк: детский мат? А что?

Нет, как же это жалко! Жалко и… Глупо? Смешно? Прозаично? Почему, спрашивается, я лежу здесь, подбирая слова, выстраивая слова в причудливые формы, разделяя слова, соединяя, для это мучение, когда нас отделяет всего лишь стена?

А что делать? Действовать? Не будет ли это ошибкой? Почему, спрашивается, действие всегда предпочтительнее бездействия? Почему бездействие осуждается? Почему я осуждаю себя за бездействие?

Луна за окном окружена облачной шалью… Написать? Пожалуй. Почему, спрашивается, нет? Всё же это действие, а не бездействие.

Плутовка луна прикрылась лишь шалью, сотканной трепетно из облаков. Мой разум блуждает в потёмках пытаясь? взывая ко свету далёкому чрез муть слоёв… Продолжить завтра, после приёма.

Так и что же, спрашивается, делать со стеной? А что с ней действительно можно сделать? Сломать? Наклеить на неё обои? Покрасить? В какой цвет, спрашивается? В яичную скорлупу? Он, кажется, сейчас в моде? Но мне вообще-то нравится синий. Насыщенный, темный, как ночь синий. Или может быть просто побелить? Побелить и навешать картин? Фотографий? Можно придумать что-нибудь пооригинальнее. Нужно ли? Повесить колесо на стену? Деревянное? Велосипедное? Или повесить необработанную доску и нарисовать на ней что-то? Что-нибудь в стиле модерн? Постмодерн? Может просто раскрасить? В красный? В оранжевый? Или повесить ноты? Брамс? Дебюсси? Что там интересно за стеной? Спит? Читает? Думает? О чём? Обо мне? О сигарете? О жизни? О концерте? О Шахерезаде? О России? О любви? А что, спрашивается, любовь? Упрощение? Как можно вместить весь тот неповторимый, непередаваемый сумбур эмоций и чувств, который ты испытываешь в рамку слова любовь? К чему эти рамки? Чтоб было проще передать мысли? Зачем? Поймут ли? Должны ли?

Как много вопросов. Есть ли ответы?

Пятница

«Пятница – развратница», – говорил дед. И надо признать, что дед говорил так не зря. Потому что каждую пятницу, по всем законам жанра, в нашем заведении для душевного отдыха проводят soirée. Бог знает, что это. Мне успешно удавалось пропускать их вот уже три года, и я не собираюсь нарушать традицию. Спишем это на мою сентиментальную натуру.

– Ну, как у нас тут дела?

Вошла Анна, смеясь ручьистым, заливистым смехом пятилетки. Я разумно промолчала: если скажу хоть слово, она будет щебетать пока солнце не зайдёт.

Эти Анны вообще существа безответственные. Вместо того, чтобы исполнять свою работу, они часто галдят где-нибудь у реки. Их там можно видеть каждый день с десяти утра до десяти вечера в количестве двадцати особей. Но я ни в коем случае не жалуюсь. Наоборот, мне (да и всем остальным «отдыхающим») это часто на руку. Но прошлым вечером господина М. Чуточку переселили в соседнюю комнату. Кажется, в его доме делают ремонт.

В нашей психушке персонал живёт отдельно от психов. Анны и прочая мелочь типа конюхов, обеспечивающая работу механизма, живут на территории, в летнем домике у реки, который преобразовали в общежитие. А «значимые» работники, вроде психиатров, дирижёра, учителей, шеф-повара и пр. живут за рекой в специально построенных для них домах на расстоянии пол километра или около того от этой самой реки. На всякий случай.

Так вот, как я узнала от Анны, психиатра переселили в психушку из-за того, что в его доме сейчас ведутся работы, а свободных помещений пригодных для жилья нет. Поэтому его решили поселить сюда, к нам в логово. Поэтому Анны пришли в режим боевой готовности и носятся по этажам. Поэтому новичок перестал курить в своей комнате. Поэтому я наконец-то могу вздохнуть полной грудью, без последствий для моих лёгких.

В первый раз за все эти три года господин М. Чуточку оказался действительно полезным.

Я вышла на прогулку. Солнце ослепляло. На моих наручных часах всего лишь семь с половиной, а уже так ярко. Завтра надо будет выйти в шесть.

Люблю раннее утро. Лучшее время суток. Никого нет. Ах. Тишина (звуки природы не в счет). Можно спокойно прогуляться по аллеям. Можно зайти в конюшню, погладить лошадей, не дожидаясь, пока очередная кучка закончит кормить бедных животных морковкой. Какая роскошь быть одной. Я хозяйка этого поместья. Сначала я обхожу свои владения, проверяю всё ли в порядке. Потом иду завтракаю. Потом иду на променад. Сразу становится легче. Как будто не было этого всего. Как будто я не в психушке. Как будто я не я.

– Что, не спится?

Меня нагнал поклонник Генри Миллера.

Волосы. Такие светлые. Но всё же рыжие. Почему мне сначала показалось, что они как медь?

Горбатый узкий нос.

Глаза как болото. Мутно-зеленоватые, сумасшедшие.

Резко-очерченные кривые губы.

Однако, он совсем не похож на Льва. Думаю, он бы вполне мог быть предводителем секты. Весь острый. Опасный. Вот, что вы подумали бы, увидев его в первый раз. Вот, что я подумала.

– Могу задать тот же вопрос.

– Вышел покурить.

Он достал из брючного кармана серебренный портсигар с зелёным блескучем камнем. Ах да. Я успела позабыть, что он один из этих золотых юнцов.

– Хочешь сигаретку? – спросил он, фривольно полу-улыбаясь.

– Здесь курение запрещено, если поймают отправят в правое крыло на лечение. К тому же, оно убивает. Не боишься смерти?

Он хмыкнул.

– Я же не курю всякую дрянь. Это Treasurer.

Как будто мне это о чём-то говорит.

– Чем бы это ни было, воняют они как любые другие.

Поморщился. Затянулся.

– Благоухают, моя дорогая.

Отвратительный.

– Как угодно.

И я ушла несмотря на то, что была заинтригована. Между вечной жизнью и им, выбор был очевиден.

Я продолжала прогулку в одиночестве. Прошлась по аллеям, мимо платанов и вышла к реке. Мы не знали её настоящего названия, поэтому дали своё. Лета. Знаю, непростительная театральщина, но чего можно ждать от умалишённых? «Канул в Лету» употреблялось здесь в буквальном смысле. Каждый год какой-нибудь особо буйный псих топился в ней: привязывал булыжник к шее и поминай, как звали. Анны в том числе из-за этого пометили реку как своё личное лобное место. К тому же, она просто красивая. По её берегам были посажены магнолии (видимо, умышленно) и весной вся река бывает в их лепестках.

– «Она идёт во всей красе…» – его голос раздался прямо у меня за спиной.

Он, что, следит за мной?

– Пошляк, – угрюмо протянула я. – Ты, что, следишь за мной?

– Я шёл за тобой всё это время. Разве ты не слышала?

– Нет.

– Я думал, ты ушла вперёд, потому что тебе не нравится запах сигарет.

– Да.

– Когда я докурил, я тебя догнал.

Мы прошли пару метров в молчании.

– Так ты, значит, любишь Байрона.

– Да.

– Я слышала, что ты поклонник Генри Миллера.

– Да.

Я устало улыбнулась.

– А кто ты? – спросил он, смотря перед собой.

– Посредственность, не больше.

Он улыбнулся и протянул свою огромную мертвенно-бледную ладонь.

– Я Стравинский.

Я её пожала.

– Почему всех медсестёр здесь зовут Анна?

Вот уж действительно хороший вопрос.

– Почему наша планета называется Земля? Что будет после смерти? Что-то из этой категории.

– У тебя есть теория.

– Выбор имени, по-моему, просто предпочтение или библейское. Тотальность же объясняется простотой запоминания – психам вредно нервничать.

Он улыбнулся.

– А себя ты психом не считаешь.

– Потому что я не псих.

Сказал бы любой псих.

– Тогда почему ты здесь?

– Не твоё дело, Стравинский.

Стравинский. Русские сезоны, французский душок. Мне нравится. Он слегка коснулся обратной стороны моей ладони мизинцем. Я отдернула ладонь.

– Я твой друг.

– Как легко теперь заводят друзей.

– Зачем тратить время на условности.

– Субъективно, я предпочитаю потратить время на условности, чтобы позже не вляпаться в une histoire de merde.

– Расслабься, моя дорогая. Ты не доживёшь до старости, если будешь вечно как комок нервов.

– Кто бы говорил.

В сад, словно стадо баранов, вывалили психи, а у реки начали собираться первые Анны. Сколько уже? Неужели прошло целых три часа?

– Через час у меня репетиция. Я должна идти.

Почему я отчитываюсь перед ним?

– Постой, где здесь можно покурить без последствий?

С каких пор золотая молодёжь заботится о законах?

– Идём.

Я показала ему Сиреневую Опухоль. Сказать, что он был в восторге – ничего не сказать.

– Только не ходи сюда ночью.

– О я здесь поселюсь.

– Здесь опасно, Стравинский.

Я посмотрела ему в глаза для пущей убедительности. Его зрачки словно чёрные дыры – вовлекающий абсолют пустоты. Мне стало не по себе, и я отвернулась, собираясь уходить, когда вновь почувствовала, как он легко коснулся моей ладони.

– Не теряйся.

В этом поместье было слишком много гостиных, и самую большую, ту, что находилась в левом крыле на первом этаже, переделали в концертный зал. По всем законам жанра, там были огромные стрельчатые окна с витражом. Но не как в церкви, знаете, никакой девы Марии с младенцем. Вдоль рамы скромно тянулась витражная змея и образовывала два длинных прямоугольника с полукругами наверху. И всё. Без излишеств. Там мы и репетировали.

Оркестр, по всем законам жанра, состоял из психов. Мне больше всех нравилась старушка. Играла на арфе. Она всегда выглядела так умиротворенно. Я иногда представляла, что она королева фей. По крайней мере, выглядела она в точности как фея. У неё были вьющиеся седые волосы, стеклянные голубые глаза, и она всегда носила муслиновые белые платья, и была такой хрупкой на вид, как будто вся состояла из тончайшего хрусталя, и почему-то мне всегда казалось, что она возьмёт и улетит вот прямо сейчас, вот прямо через секунду. Если уж говорить начистоту, то я ей даже восхищалась. Её игрой. Может быть до того, как её гипотетические дети отправили её сюда она была высокооплачиваемой солисткой. Я просто ненавидела этих гипотетических детей.

Она умерла год назад, а я даже не знаю где её похоронили. Пыталась упросить дирижёра, чтобы он поспрашивал, но ему я казалась всего лишь ещё одной сумасшедшей с idee fix. Поэтому он не спросил. Поэтому я на него была невероятно зла. Поэтому я с ним не говорила. Поэтому накал чувствовался даже в воздухе. Поэтому у нас очень сложно проходили репетиции. Поэтому он на меня был зол. Поэтому он однажды устроил скандал. Поэтому я нажаловалась господину М. Чуточку. Поэтому дирижёра выгнали и прислали нового. Поэтому я безумно рада.

Нового дирижёра зовут Карло Муцио. Приятный дедушка, с чернющими волосами. Он не понимает нас, мы не понимаем его. Но мы понимаем ноты и у него очень живое лицо, поэтому сложностей с репетициями и впоследствии концертами не возникает. Музыка объединяет народы.

Воскресенье

В субботу я Стравинского не видела. Видимо, он не принял меня всерьёз. Я решила, что обязана похоронить его сама. Чтобы потом смогла найти. Ну и ещё мне понравился его портсигар. Симпатичная штучка.

Я не была особо удивлена, когда не нашла его в Опухоли. Видимо, его разодрали на куски и съели. От этих психов можно ожидать чего угодно, особенно ночью. Они как оборотни.

Вместе с ужасом, пришло и облегчение. Потому что оставался мизерный шанс на то, что он всё ещё жив. И раз ему так сильно понравилась Опухоль, я решила, что он обязательно сюда придёт. Если всё же жив.

Сиреневая Опухоль была небольшой круглой полянкой, окруженной кустами сирени. Вся психушка нежно любила это место, поэтому здесь всегда было очень чисто, но вход в Опухоль был выстлан окурками. Администрация закрывала на это глаза, потому что, если бы с этим священным местом что-то случилось поднялось бы восстание и полились бы реки крови. Головы глав администрации красовались бы на вилах у входа в Сиреневую Опухоль, а их окоченевшие искалеченные тела плавали бы в Лете. И администрация ничего не предпринимала, потому что прекрасно это осознавала.

Я сходила за книжкой, села под самым пышным кустом и стала ждать. Ждать пришлось до вечера. За это время здесь побывало как минимум пятьдесят психов. Как минимум тридцать из них попыталось со мной заговорить. Каждому я отвечала, что прячусь здесь от господина М. Чуточку. Они все сочувственно качали головой. Каждый здесь знал, что он гроза психушки – прилипчивый как банный лист и любит стучать. Легче было сходить на приём, чем прятаться.

К семи часам – а безопасно здесь было находиться до шести – он наконец появился. Появился в окружении двух психов, которых я раньше не видела (что было странно, потому что я здесь уже три года). Девушка или скорее женщина – точно не скажешь – была одета в шёлковый темно-синий брючный костюм в тонкую чёрную полоску (который мне захотелось украсть немедленно) и бордовую рубашку под ним. На ногах у неё остроносые черные лаковые мужские туфли (от которых мои пальцы зачесались ещё сильнее). Где она их купила? Правда, очень сложно найти типичные остроносые «мужские» туфли на небольшую ногу. От её лица веяло чем-то восточным: зелёные миндалевидные глаза окидывали тебя презрительным кошачьим взглядом, а короткие чёрные волосы, постриженные в стиле двадцатых, отражали свет предзакатного солнца. Не знаю, что в этом было от востока, потому что я там никогда не бывала, но именно так мне представлялось лицо Шехерезады. Мужчина был одет в белую рубашку, расстёгнутую до пупка, и коричневые брюки. На шее мотался тонкий длинный шёлковый шарфик кораллового цвета. На лице у него благоденствовала трёхдневная щетина, а свои каштановые волосы он, похоже, не расчёсывал вообще. Глаза у него были тёмные. Под левым глазом родинка. Сам же Стравинский был в застегнутом на все пуговицы голубом расшитом цветами шёлковом жилете на голую грудь и в молочного цвета бермудах. На ногах его красовались парусиновые туфли.

Сказать, что я была удивлена – ничего не сказать.

Они зашли, смеясь и весело болтая о парне по имени Давид. За книгой меня, должно быть, было не видно – наверно, поэтому Стравинский ничего не сказал. Но как только я услышала его голос, я захлопнула ее одним резким движением и вскочила на ноги.

Сказать, что они были удивлены – ничего не сказать.

– Что ты здесь делаешь?

– Прячусь от М. Чуточку.

Женщина улыбнулась, мужчина сочувственно покачал головой. Они закурили и отошли.

– От кого?

– От психиатра. Я не видела тебя в субботу, думала, что ты всё-таки остался здесь в пятницу ночью.

Он затянулся.

– Хочешь сигаретку?

– Нет. Так что?

– Я и остался.

Он точно больной.

– И ты жив. Поделись секретом, как тебе это удалось?

Он улыбнулся. Мужчина с женщиной тихо переговаривались на заднем плане.

– Я сидел здесь до семи. Но они, – он еле-заметно качнул головой в сторону незнакомцев, – вытащили меня отсюда и сказали, что после захода солнца здесь небезопасно.

Значит им он поверил, а мне нет.

– Тогда, где ты пропадал в субботу?

– Я был с ними.

– Но где? Я обошла все аллеи, всю психушку, ходила на реку и поднималась на холмы…

Он раскатисто рассмеялся и хлопнул меня по плечу. Женщина и мужчина затихли.

– Ты, что, преследовала меня?

– Не преследовала, а искала.

Он снова посмотрел на меня своим гипнотизирующим взглядом.

– Зачем?

– Я думала ты умер, а мне понравился твой портсигар.

Чистая правда.

– Я тебе верю, – сказал он очень серьёзно.

Мы помолчали. Он докурил сигарету.

– Ты знала, что здесь есть церковь?

– Да.

Да. Она была частью поместья. Её не стали переделывать под что-то или сносить, потому что некоторые психи были верующими, но я туда никогда не ходила. Травмирующие воспоминания.

– Я был там. С ними.

Я недоверчиво на него посмотрела.

– Ты, что, верующий?

Как-то мало верилось, что поклонник Генри Миллера может вообще переступить порог церкви. По всем законам жанра, он должен был бы в ней сгореть. Ну или там подпалить пятки, скажем.

– Нет, – он стряхнул пепел с сигареты, – но лучше бы был. Что может быть приятнее молитвы в минуту отчаяния. Атеисты обречены на жалкую серую экзистенциальность. Никакого катарсиса тебе, чего уж там, даже проблеска надежды на спасение.

Вот он. Я знала, что этот день настанет. Интересно, мог ли бы он сказать что-то стоящее насчёт теорий Камю?

– Наверно, но вся эта религия сплошное манихейство. Как ты вообще наткнулся на эту церковь?

– Они меня туда отвели. У них там проходят собрания уайльдовского кружка.

В церкви? Просто гениально.

– Значит, ты всю субботу сидел в церкви?

– Да. А куда сегодня пропала ты?

Он, что, меня искал?

– Ты, что, меня искал?

– Да, я стучался к тебе в комнату и тоже обошёл психушку, но тебя нигде не было.

Откуда он знает, где моя комната?

– Я сидела весь день здесь.

– Но это алогично. Ты же терпеть не можешь сигаретный дым.

– Зачем ты меня искал?

– Я хотел пригласить тебя в церковь.

Никогда не думала, что услышу такое. Тем более от него.

– Ты можешь пригласить меня сейчас.

Он улыбнулся.

Но это не значит, что я приду.

– Считай себя приглашенной.

Я посмотрела в сторону мужчины и женщины. Они о чём-то перешёптывались.

– Идём, я вас представлю.

Они перестали шептаться и выпрямились по стойке смирно.

– Лидия Баварская, Иосиф Гройсман.

Лидия склонила голову, Иосиф протянул мне руку, я её крепко пожала: никто не любит мёртвую рыбку. Я молчала, они дожидались ответного хода.

– Что же, а вас как зовут? – спросила Лидия, не сдержавшись.

У неё и голос как у восточной царицы. Выкуривающей по пять пачек сигарет в день.

Я пожала плечами.

– Определить – значит ограничить.

Я сконфузилась, но они не обратили внимание. Благо.

– Да, да, полностью согласен. Но мы ведь должны как-то к вам обращаться, – сказал Иосиф.

– Как угодно, так и обращайтесь.

– Салай, – голос Лидии громом ударил по вечерней тишине.

Салай.

– Да, да, точно!

Иосиф захлопал в ладоши. Стравинский улыбнулся.

– Пусть будет так, – сказала я.

На улице уже давно стемнело и похолодало. Меня внезапно пронзил ужас. Я заметила, что Стравинский смотрит на меня.

– Пойдёмте отсюда, здесь не безопасно.

– Да, да, нас уже заждались, – сказал Иосиф.

Мы вышли из Опухоли. Я впервые видела аллею ночью. Зрелище зловещее, особенно учитывая какие вещи здесь творились. Стравинский с Иосифом шли впереди, мы с Лидией позади.

Как я могла целых три года не знать об их существовании? В нашей психушке (по данным, которое я получила от Анны) около трёхсот человек, учитывая, что кто-то умирает и кто-то приезжает каждый месяц. Вполне возможно было не заметить их. Но всё же. Они ведь в точности как я. Как я могла не заметить своих?

Более того, как я могла не замечать их в течении трёх лет, а Стравинский познакомился с ними за пять дней? Пять, черт бы их побрал, дней!

– Сколько ты здесь уже? – спросила Лидия.

– Третий год.

Она удивлённо выгнула свою гибкую восточную бровь.

– Как ты могла скрываться от нас в течение трех лет?

Вот уж действительно хороший вопрос.

– Без понятия. Как вы могли от меня скрываться в течение трех лет?

– По велению Богов.

Я рассмеялась.

– Идеальный ответ.

Она улыбнулась, слегка обнажив белоснежные зубы.

Церковь, в которую мы, по-видимому, направлялись, находилась за рекой. После того, как ты перешёл мост длиною в экватор, ты должен был пройти ещё что-то около полукилометра вперёд и столько же влево. Единственное, что заставляло тебя ходить эти марафоны – сама дорога. Живописнее её я в жизни не видела. За рекой начинался яблоневый сад, который по мере продвижения превращался в вишнёвый. Эти деревья растут здесь с момента постройки поместья (а построено оно было в 1879 году; неудивительно, что теперь это психушка). Поэтому они просто огромные. Раньше я видела сад только днём, когда воровала здесь летом яблоки. Ночью он выглядит ещё очаровательнее. Яблони в цвету. Лунный свет, просачиваясь чрез кроны деревьев, создает витиеватый узор на пальцах; на траве; на волосах. Умиротворение. Впервые за эти три года. Я вновь ощутила его.

Церковь была каменной и представляла собой параллелепипед с прилепленной сверху во всю длину церкви половиной цилиндра. Тебя встречали огромные трёхметровые резные дубовые двери. При входе ты попадал сразу в центральный неф, но натыкался на белые колонны дорического ордера. Пол был мраморный. Скамьи были мраморные, на них лежали чёрные молитвенники. Боковые нефы были отгорожены такими же колоннами; в них стояли золотые полутораметровые подсвечники, обвитые золотым плющом. Сверху, в стенах полуцилиндра, по бокам располагалось по три витражных окна с мотивами на библейские сцены. Впереди во всём своём величии красовался золотой алтарь. Я не знаю, кто это придумал, но он явно был не в себе. Я чувствовала себя здесь как в катакомбах.

– Где вы столько валандались?

К нам подбежал молодой чернявый юноша с кудрями Давида. «Он был похож на юркую мартышку – хорошенький, кудрявый, озорной…»

– Давид! – гаркнула Лидия. – Ты когда-нибудь прекратишь использовать этот пошлый грязный жаргон?! – произнесла она, ставя особое ударение на пошлый и грязный.

Юноша поник. Иосиф подошёл и похлопал его по плечу.

– Смотри, кого мы привели.

И вот он уже снова светился солнцем юности, беззаботности и счастья.

– Давид – Салай. Салай – Давид, – представил нас Стравинский.

– Воистину Салай! – воскликнул юноша.

Кто эта Салай?

– Кто Салай? – повторил мой вопрос только что подошедший мужчина.

Он был, как и все элегантно одет: твидовый костюм тройка в клетку, с третьей пуговицы жилета у него свисала золотая цепь карманных часов, на ногах коричневые оксфорды. Он был самым старшим из всех и напоминал мне Чехова. В точности такая же бородка, такого же цвета глаза и волосы, такие же очки.

Если они скрывались всё это время в церкви, то я Цицерон. Я не могла не заметить их. Особенно его. Это было бы слишком сюрреалистично.

– Вы? – спросил он меня, смотря из-под очков.

– Я.

Он придирчиво оглядел меня с головы до ног. И видимо вывод был положительный, потому что он протянул мне руку и сказал таким голосом, какой имеют только те, кто родились в интеллигентной петербургской семье двадцатого века в двухэтажной квартире с роялем, собственной библиотекой, прислугами и гувернёром:

– Дмитрий Павлович Роден. Имею честь.

Ну и на такое я просто обязана была пожать руку и ответить:

– Польщена.

Все рассмеялись. От его улыбки мне стало очень тепло и радостно на сердце. Как бывает, когда через десять лет тебе вновь попадается та самая старая любимая книга, которую ты прочёл когда-то в юности и бредил ей ещё полгода, но потом внезапно по неизвестной причине забыл об её существовании.

– Добро пожаловать в «Мост»! – воскликнул Давид.

«Мост»? Алгонкинский стол мне больше по душе.

– Будьте любезны посещать наши собрания каждый день в шесть часов утра, – сказал Дмитрий. – В это время церковь предстаёт в наилучшем освещении.

– Никого кроме Дмитрия и Давида в шесть ты здесь не встретишь, – подмигнул Иосиф.

– Вы, что, художники?

– Да, мы, так сказать, решили возродить великое немецкое братство, – продолжал Дмитрий.

– Не братство, а благородный союз великих людей, – вставила Лидия.

– Кружок разврата и вольнодумства, – Стравинский.

Невероятно. Это просто сюр.

Неделя 3

Понедельник

Я не ложилась спать этой ночью: после того, как мы разошлись по комнатам (а было это уже глубоко за полночь), я подождала два часа пока Стравинский уснёт (чтоб он не пошёл за мной) и побежала обратно в сад. Когда я оказалась в его вишнёвой части (которая была ближе к церкви), я взобралась на дерево и стала ждать.

Из-за сегодняшних или, правильнее сказать, вчерашних событий на меня нахлынули воспоминания моей прошлой жизни. Жизни до.

Мне показалось забавным, что если сложить всех участников Моста, то получился бы Лев. Каждый из них обладал в большой или меньшей мере его признаками.

Красавец. Медные волны волос. Вечно усталые полуприкрытые глаза. Он всегда носил очки спущенными на горбинку своего острого носа. Этакий поэт. Но иногда мог посмотреть так, что у меня внутри всё переворачивалось и по спине пробегал холодок.

Я до сих пор ношу кольцо, которое он мне подарил на совершеннолетие. Он откопал его где-то на барахолке и купил за какие-то гроши. Огромная удача. Видно, тот идиот, который ему его продал даже и не подозревал о настоящей стоимости. Это был золотой перстень 750 пробы с плоским овальным насыщенно-тёмным изумрудом. Он был мужским и, по задумке, должен был носиться на мизинце, но на моей маленькой руке он держался только на большом пальце.

Вообще мои самые лучшие вещи – подарки Льва: наручные антикварные часы, шёлковые платки, шёлковые рубашки и пижама, твидовые костюмы, летние костюмы из шерсти с шёлком, обувь, стол из красного дерева и вся моя библиотека. Откуда у него были деньги? Дело в том, что мы с ним сводные брат и сестра. Его отец встретил мою мать раньше на год. Она была модисткой его сестры и у них закрутился роман, что не удивительно, потому что моя мать была красавицей с огненно-рыжей копной волос, как из стихов Плат. Он был из приличной семьи, а она из обычной… работящей. Казалось бы, о каких классах могла идти речь в конце XXвека, но именно это послужило причиной их разрыва. Потом оказалось, что мать беременна, и он и его родители приняли Льва, но не его взбалмошную мамашу, у которой ни гроша за душой. А её темперамент был таким же, как и волосы, поэтому Лев остался жить с ней, но, так уж и быть, он мог ездить к отцу по праздникам и на каникулы.

Начало светать. Я посмотрела на часы – без десяти пять. Мышцы затекли от сидения в одной позе, и я решила слезть и пройтись до реки и обратно.

Я вспомнила, что утром на траве бывает роса, но, когда приземлилась было уже слишком поздно – мои брюки промокли до середины икры. Неприятное ощущение, но, надо признаться, бодрящее («смейся в лицо неприятностям», – говорил дед).

В саду было тихо, даже птицы ещё не проснулись. Дул северный ветер. Я пожалела, что не захватила пиджак. Похоже, сегодня будет дождь: вдалеке показалась грозовая туча.

Я уже почти подошла к мосту, когда увидела, как из аллеи, ведущей к Опухоли, вышел Стравинский с сигаретой в зубах. Он был одет в синий вязаный пушистый свитер (в этот момент я бы всё отдала за него) и нёс зажатый подмышкой чёрный пиджак.

У меня не было особого желания с кем-либо говорить и объяснять, что я здесь делаю так рано, поэтому я решила взобраться на дерево. Когда он прошёл мимо меня (никто не смотрит наверх), я поняла, что тот пиджак, который он сжимал подмышкой, был моим (моим!).

После того, как Стравинский ушёл достаточно далеко, я слезла и побежала в психушку. Сказать, что я была удивлена – ничего не сказать. Дверь в комнату оказалась закрыта. Может мне всё же показалось.

Я вошла и стала вспоминать, где я вчера ночью оставила этот пиджак. Значит, какова была последовательность действий? Я вошла, упала на кровать, полежала так может полчаса, полежала сяк еще четверть часа, потом пошла попить воды и вот потом… потом я взяла томик Гёте, села почитать – а читаю я всегда на стуле у окна – и тогда его сняла, потому что стало слишком жарко.

Этот стул находился прямо напротив двери. Надо ли говорить, что на нём пиджака не было?

Когда я подошла к церкви, Стравинского там не оказалось, но Дмитрий уже начал писать. Сегодня он надел шляпу. Я посмотрела на часы – одиннадцать минут седьмого.

– А вы ранняя пташка, – сказал он и улыбнулся.

– По сравнению с вами, я сова.

Я подошла поближе, чтобы рассмотреть картину: он писал церковь чёрным маслом по серому холсту. Она была нарисована в анфас и прямо-таки давила на тебя своей громадой. Так и веет депрессией.

– Как вам?

– Жизнеутверждающе.

Он рассмеялся.

– Это называется экспрессионизм.

Мы немного помолчали.

– В чём задумка?

– В давлении традиций и общества XIXвека. Я пишу цикл картин. Эта, как вы, должно быть, уже догадались, про религию. Христианство в особенности, как понимаете.

Борец против традиций в твидовом костюме. Впрочем, не суди да не судим будешь, раз уж мы перед церковью. Вот она жизнь – никогда не угадаешь, кто перед тобой.

Сзади послышался громкий топот. К нам подбежал Давид.

– Вот те на! Салай!

Комично – его внешность и голос явно не вязались с манерой говорить.

– Ты опоздал, – процедил Дмитрий.

– Да ладно вам! Сморите вон какая туча надвигается, вы штоли не рады?

Дмитрий его проигнорировал.

– Эй, а ты чего такая бледная? – спросил меня Давид. – Бурная ночка?

– Да, можно выразиться и так.

Я прикрыла глаза.

Дмитрий повернул голову в мою сторону, с лица Давида медленно сползла улыбка.

– Хватит болтать, Давид. Если ты хочешь успеть сделать наброски, то поторопись – дождь скоро начнётся.

Давид состроил кислую мину и с особым рвением начал устанавливать плэнер.

Они писали, а я наблюдала в тишине. Меня мучили вопросы: как Стравинский смог попасть в мою комнату? Зачем он туда зашёл? Зачем ему понадобился мой пиджак? Куда он с ним пошёл? Хотя на этот вопрос ответ был однозначен: в церковь. Но, когда я пришла его здесь не было, а Дмитрий ничего про него не упоминал.

– Вы не видели сегодня Стравинского?

Внезапно небо пронзила молния и ударил оглушительный гром. За несколько секунд разразилась такая гроза, каких не бывало в этих широтах ни до, ни после.

– Божественный огонь! – прокричал Дмитрий.

Мы сразу же промокли. Он всё побросал и побежал в церковь. Давид накрыл холст своим кардиганом и передал мне, а сам стал собирать плэнер. Мы поспешили к церкви. Как прозаично – прячемся от всемирного потопа в доме господнем.

В церкви полным ходом шла служба. Все скамьи были заполнены психами. Вот уж никогда бы не подумала, что они настолько боголепны.

– И вдруг, после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются; тогда явится знамение Сына Человеческого на небе; и тогда восплачутся все племена земные и увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и славою великою… – проповедовал священник.

Дмитрий спокойно стоял у стены, с его шляпы капала вода. Эти огромные капли, с силой ударяясь об пол, образовывали вокруг него небольшое бушующее море. Каждая новая капля расширяла его границы, и оно становилось всё более и более неистовым.

– Вы забыли картину, – сказала я ему, протягивая холст.

Он даже не посмотрел.

– Можете оставить себе, – ответил он лениво, с некоторой неприязнью.

Очевидно, что наша компания нервировала его и смущала. Не прошло и минуты, как он выбежал из церкви.

– Стойте! Дмитрий!

Я побежала вслед за ним, но из-за дождя ничего не было видно.

– Салай!

Давид схватил меня за плечо.

– Идём! Ты можешь заболеть! – прокричал он.

– Но он заблудится!

– Оставь! Салай!

Давид затащил меня обратно в церковь.

– Но надо что-то делать, мы не знаем сколько будет длиться эта гроза!

Давид молчал.

– Твою мать, Давид!

– Успокойся, с ним всё будет в порядке, – ответил он с неохотой.

– Ты вообще видел, что там творится?!

– А что ты можешь сделать? Как ты можешь ему помочь? Только сама заблудишься и уж точно помрёшь.

Действительно, изменила бы я что-нибудь, отправившись вслед за ним? Но почему он так спокоен? Мне показалось, они очень близки. Слишком близки.

– Он уже делал так, в прошлом?

– Ага, бывало.

Мы помолчали. Служба закончилась. Психи начали вставать со своих мест. Давид потянул меня за руку.

– Пойдём сядем, пока есть свободные места.

Он повёл меня через всю эту толпу. У меня начала болеть рука от того, как сильно он её сжимал. Мы сели с краю близкого к боковому нефу. Послышались недовольные возгласы и улюлюканье – психи поняли, что попали в ловушку. Мы оказались здесь заперты на неизвестно какое время, без еды и воды.

Я посмотрела на Давида. Мокрые кудри спали ему на глаза, кожа блестела от влаги, рубашка промокла насквозь и прилипла к телу. Он был красив как Бог.

– Ты весь промок.

– Чья бы корова мычала! Ты вся, как мокрая лисица, – сказал он, окинув меня взглядом.

Я только теперь заметила, что у него голубые глаза.

– Ты давно здесь? – спросила я его.

– Да уж давненько, – он прищурился. – Лет шесть.

– Со скольки?

– С двадцати одного.

– Тебе двадцать семь?!

Он, конечно, огромный, но лицо у него совсем юное. Никто бы не дал ему больше шестнадцати.

– Что, непохоже? – спросил он, весело осклабясь. – А тебе сколько?

– А, неприличный вопрос.

Он рассмеялся. Пошлости смешны.

– Я был на последнем концерте, когда вы играли Шехерезаду.

Неужели хоть кто-то знал о том, что я существую.

– И как тебе? Понравилось?

– А то! Особенно та часть, где мужики начинают кричать. Столько силы!

Я рассмеялась. Его голос из секса по телефону и выбор слов превращали каждое его высказывание в ироническую шутку.

– А другие были там с тобой?

– Не, у них музыка не в почёте.

– Почему?

– Они говорят: «Ты должен отдаваться живописи целиком, иначе ничего стоящего не напишешь».

Он изобразил Лидию: сигарета, зажатая между средним и безымянным пальцем, гордо поднятая кверху голова, её прокуренный голос. Очень натурально.

Мы посмеялись.

– Сколько вы уже друг друга знаете?

– Я познакомился с ними в свой первый год здесь.

– Но как?

Он рассмеялся. Весёлый день, однако.

– Они меня заприметили. Вот как щас помню: я сидел около реки, болтал с Аннами. Ко мне подошёл Дмитрий и попросил помочь ему найти церковь. Ну я естесно помог. Он меня поблагодарил и предложил вступить в Мост.

– Вот так просто?

– Ага. А ты чё думала?

– Не знаю… Например, что они заставили тебя пройти какое-нибудь испытание. Написать картину или что-то в этом роде.

– Да я рисовать то толком не умел, когда только с ними познакомился.

– Но что они в тебе нашли?

– Внешность. Они рисовали с меня обнаженную натуру. «Тело Давида!» – говорили они. Поэтому Давидом то и прозвали.

– Я думала, это твоё настоящее имя.

– Не, меня вообще Марк зовут.

– Но тебя устраивает, что они зовут тебя Давидом?

– Ну да. Наверно.

– Значит, они тебя взяли только из-за твоей красоты.

Эстеты.

– Ну не только, ещё они говорят, что я приношу флёр в компанию. Типа то, что я говорю так. Я же сначала то говорил нормально. Им проста нравится, что я такой Ванька-дурачок.

– Тогда зачем Лидия тебя ругает за это?

– Да это она так… для виду. Когда я начинаю говорить как они, у них сразу пропадает интерес со мной общаться.

Что?

– Тебя это не оскорбляет?

Он горько ухмыльнулся.

– Эх, Салай… если бы всё было так просто! Отец Лидии – владелец нашей земли обетованной, она здесь не на лечении, а так, чисто поразвлекаться. Её считают тут главной. Если ты общаешься с ней, то тебе живётся лучше. Мы все живём в доме для адекватных.

Домами для адекватных называли здания, расположенные рядом с домами для «значительных» работников. Они являлись чем-то вроде небольших особняков и были рассчитаны примерно на четверых человек. К ним не ходили медсёстры, у них была своя прислуга, и жили они на уровень выше всех остальных.

Вот, значит, почему я их раньше не встречала.

Мы помолчали. Он нахмурился.

– Что у тебя со Стравинским?

Что?

– С чего ты взял, что у меня с ним что-то есть?

– Ну, например с того, как он на тебя смотрит или с того, что он заставил нас всех тебя искать в воскресенье. Видела бы ты как он нас умолял взять тебя в Мост!

Давид испытующе глядел на меня.

– Что?!

Он удивился. Или решил подать вид.

– Ты не знала? Мы думали, что ты его попросила…

– Ни о чём я его не просила. Я его встретила впервые в жизни лишь на прошлой неделе.

– Он сказал, что вы с ним лучшие друзья; что ты мечтаешь вступить в Мост целых два года.

Чего?!

– Чистая ложь.

– Но зачем ему врать?

Мне нечего было на это ответить – я нервно дёрнула плечом.

Я пересказала ему то, что случилось сегодня утром. Сказать, что он был в шоке – не сказать ничего.

Вторник

Сегодня я проснулась от стука в дверь с ужасной головной болью. Мне очень повезло – я вхожу в метеочувствительное меньшинство. Картина Дмитрия красовалась у меня на стене. Да, мрачная вещица. Дождь льёт не прекращаясь. Откуда интересно такой объём воды в облаках? Байкал должен был испариться ради этого ливня.

Вчера мы с Давидом-Марком просидели в церкви весь день. В семь часов вечера прибыла команда спасателей, состоящая из наших конюхов, садовников и охраны. Они выдали каждому по дождевику, бутылке воды и таблнтке успокоительного. Всех психов, включая меня, отвели в психушку, всех адекватных, включая Давида, отвели в их жилища. Когда я пришла, пиджак висел на стуле.

В дверь не прекращали стучать.

– Прекратите нарушать спокойствие больных! – послышалось за стеной.

Стук продолжался.

– Если вы сейчас же не перестанете, я потребую, чтобы вас одели в смирительную рубашку!

Я накинула пиджак и поспешила к двери. На секунду передо мной предстало недовольное лицо моего психиатра, в комнату залетел Стравинский – дверь сразу же захлопнулась.

– Где. Ты. Была? – спросил он меня с расстановкой.

Я окинула его взглядом: ничего не выдавало в нём беспокойства, кроме красных глаз и осунувшегося лица.

– Я не обязана тебе отвечать, – бросила я лениво и отвернулась от него.

Он резко приблизился и схватил меня за плечо.

– Салай. Я. Очень. За тебя. Волновался. Где. Ты. Была? – он пристально всматривался в меня и постепенно выражение его лица становилось спокойнее.

Мне стало страшно.

– Убери руку.

– Уберу, когда ответишь на мой вопрос.

– Я была в церкви.

Он до боли сжал моё плечо.

– Ты врёшь. Я был утром в церкви.

– Убери руку.

– Я же сказал, что уберу, когда ответишь на мой вопрос.

Я хлопнула его по уху. Дед меня научил этому: «Хочешь оглушить противника – резко ударь открытой ладонью по ушам».

Стравинский отшатнулся, но в целом, не то чтобы мне удалось ему навредить.

– Насилие – не выход! – едко бросил он.

Я устало усмехнулась.

– Кто бы говорил.

– Я не собирался тебя бить.

Он наконец-то разогнулся и сел на стул. Мы помолчали.

– Извини меня, – сказал он, вперившись в меня своими болотными глазами.

Я промолчала. Кто он вообще такой? Врывается в мою комнату. Ворует у меня пиджак. Хватает меня за плечо. Врёт про меня ребятам из Моста. Что за выходки?

– Что тебе нужно от меня?

– Что?

– Да, что тебе нужно от меня? – повторила я с нажимом.

– Ничего.

Конечно.

– Какая тебе разница, где я была?

– Я просто за тебя волновался.

– Нет, ты не просто волновался. Если всё действительно было бы так просто, то ты не стал бы второй раз повторять свой вопрос. Ты бы сказал: хорошо, что с тобой всё в порядке или что-то похожее. Но нет. Ты спросил: где ты была?

– Ты преувеличиваешь.

С ним явно что-то не так.

– Тебя не было в церкви.

– Нет, я был. Ты можешь спросить у Дмитрия – он меня видел.

– Я тоже была. Ты можешь спросить и у Дмитрия, и у Давида.

Он удивился.

– Должно быть, разминулись, – пробурчал он себе под нос.

– Но раз ты пришла позже меня, то, где ты была до этого?

– У себя в комнате.

Почему ему это так важно?

– Я к тебе стучался.

– Наверно, я очень крепко спала.

Он ухмыльнулся.

– Наверно…

Мы оба знали, что это не так. Мы оба знали, что он зашёл сюда взять мой пиджак перед тем, как пойти в церковь. Мы оба знали, что мы друг другу лжём.

Я решила сменить тему.

– А где был вчера ты?

– Здесь.

– В моей комнате?

Он встал. Отвернулся к окну.

– В психушке.

Мы помолчали.

Он подошёл к моему комоду. Понюхал духи. Брызнул на себя.

– Вкусно.

– Спасибо.

Я начала заправлять кровать.

– О, я тебе помогу.

Он взял подушку. Я поправила одеяло. Мы вместе постелили покрывало. Он положил подушку обратно. Почему-то этот момент показался мне слишком интимным: вместе заправлять постель. Как будто мы вместе в ней спали.

– Я ужасно голоден. Идем в столовую?

Экстравагантно было слышать от Стравинского слово «столовая».

– Ну что ж… – недовольно бросила я и направилась к двери.

Мне было наплевать, что я поступаю непоследовательно – у меня и крошки не было во рту с позавчера.

Он сел на кровать.

– Мы же собирались в столовую, – сказала я в недоумении.

– Да, но ты же не пойдешь в пижаме и с не расчёсанной головой.

Вообще-то я всегда ходила с не расчёсанной головой – мне так больше нравилось, потому что моя причёска напоминала гриву льва. Максимум, что я делала с волосами – проводила пальцами по особо запутавшимся прядям.

Я хмыкнула.

– Переоденусь по случаю. Но ты ступай. Не задерживайся.

Мне не хотелось, чтобы он оставался в моей комнате, пока я буду переодеваться. Разумеется.

– Нет, я тебя подожду, – заявил он безапелляционно. – Мне не трудно.

Мы помолчали.

– Ладно.

В конце концов плевать.

Я достала из шкафа свой тёмно-синий твидовый костюм тройку и коричневые броги. Из комода красные носки. Взяла духи – как без них – и пошла к ванной.

– А как же бра? – спросил он невинно.

– Клетка.

Я чувствовала на себе его прожигающий взгляд, пока дверь не захлопнулась.

На каждые три комнаты у нас было по одной ванной комнате, потому что раньше эти три маленькие кладовые были одной большой спальней. Обычно я переодевалась у себя, но сегодня был, очевидно, не тот случай.

Я постучалась – ответа не последовало. Пройдем, раз так. Мне было не по себе от осознания того факта, что он сейчас сидит на моей кровати или, что гораздо вероятней, роется в моих вещах. Я постаралась переодеться так быстро, как только смогла.

Когда я вернулась обратно, Стравинский читал одну из моих книг.

– Лолита? – спросил он с издёвкой.

Вся книга была испещрена моими пометками: подчёркнутые чёрной ручкой фразы, мысли на полях… Ладно, это слишком. В основном там были вопросительные знаки. Зачем писать мысли в книге, если для этого придумали записную книжку. Я выхватила её у него из рук.

– Тебя не учили, что трогать чужие вещи запрещено?

– Нет, – ответил он очень серьёзно. – Я рос хозяином в огромном доме, мне было можно всё.

Отлично.

– В таком случае запомни: мои вещи нельзя брать без моего разрешения.

Он пропустил мимо ушей. Поглядел в окно. Снова это ноющее чувство. В своей оливкой полосатой рубашке Стравинский был так похож…

– Пошли.

Мы прошли по галерее и спустились на первый этаж по древней дубовой лестнице. Столовая располагалась в левом крыле и представляла собой огромную длинную комнату с таким же длинным столом по середине, покрытым белой скатертью, и с ещё одним длинным столом в конце комнаты, на котором были выставлены серебряные блюда с едой (длинный ряд блюд) – здесь кормили не хуже, чем в Ритце. Над ним висела огромная картина, изображающая сцену охоты. Слева располагались огромные стрельчатые окна. Утром всё помещение бывало освещено мягким теплым светом. Одна из моих любимых комнат. Казалось, что какой-нибудь непременно пэр вылезет из-под стола, отряхнется, и воссядет на стул рядом – сегодня чудесная погода, мисс, не правда ли? Будоражащее чувство.

С каждой новой минутой, проведённой в обществе Стравинского, я чувствовала себя всё страннее и страннее. Мне казалось, что мы выглядим как пара со стороны. Я чувствовала себя так, будто являюсь его парой. Начиная с утра всё шло так, будто мы в отношениях: вместе заправили постель (так меня потрясло), я достала вещи из шкафа при нём, этот его вопрос, он читает книгу, заполненную моими пометками (в основном вопросительные знаки), потом то, как мы вместе спускались. Я уже отвыкла от этого всего.

Внезапно мне стало жутко рядом с ним. Какого чёрта мне всегда становится так жутко рядом с ним? Почему это всегда происходит внезапно?

– Ты побледнела. Всё в порядке? – спросил он нейтральным голосом, без нотки эмоции.

– Тебе так кажется из-за дождя.

Безжизненный серый свет проникал в комнату. За окном был виден лишь дождь и больше ничего. Эта серость и мрак как нельзя лучше подходили моему сегодняшнему настроению.

– Серый – идеальный цвет, – заметил он.

– Да? Почему же?

– Общество не одобряет крайностей.

Пижон.

Мы подошли к шведскому столу. Я взяла себе омлет с грибами, он же залез в каждое блюдо. Если он столько ест на завтрак, обед и ужин, то я не в силах понять, как ему удаётся оставаться таким тощим.

Он рассмеялся.

– У тебя очень живое лицо.

Я скривилась в подобии улыбки. Всё же очень заразительный смех.

Мы сели.

– Так чем ты занималась до психушки?

Что?

– Здесь о таком не спрашивают, – ответила я мрачно.

– Почему?

– Потому что это больная тема для многих, разумеется. Тебе повезло, что ты в первый раз наткнулся на меня.

– Вот как?

– Да. Если бы ты спросил это у психа, реакция могла бы быть не такой адекватной – он бы выцарапал тебе глаза, может.

Стравинский улыбнулся.

– На самом деле ты не первая.

– Да?

– Да, первой была Лидия.

Лидия?

– И что же?

Он пристально посмотрел мне в глаза.

– Я не тот, кто должен рассказывать тебе о её прошлом. Если она захочет, сделает это сама.

Тц.

– Лидия не считается.

– Почему же?

– Её отец – владелец этой психушки. Она здесь не на лечении.

– Кто тебе сказал? – спросил он настороженно.

Я пожала плечами.

– Просто знаю.

Странно, что он так напрягся.

– А что делал ты до?

– Учился.

Серьёзно? Jeunesse d’oree наших дней меня удивляет.

– Да? Где?

– Columbia University, факультет филологии, – ответил он лениво.

– Где это?

Он саркастично выгнул бровь.

– Ты не знаешь?

А почему я должна?

– Если бы знала, то не спросила.

– Это в Нью-Йорке… Но подожди, я думал ты из богатой семьи.

Можно и так выразиться.

– Ага.

– Но тогда… разве ты не рассматривала при поступлении мой университет? Один из лучших всё же.

Ах вот в чём дело.

– Нет, я рассматривала только французские университеты.

– Ты имеешь в виду частные школы.

– Нет, я имею в виду университеты.

Его бровь взлетела ещё выше. Поразительные способности у этой брови.

– Но они ведь для бедных! – сказал он с отвращением.

Бог ты мой!

– Меня это не особо волнует. Я считаю, что в учебном заведение главное – уровень образования. Какое мне дело до тех, кто в нём учится?

Его другая бровь взлетела на то же уровень, что и первая, но он благоразумно промолчал.

Я быстро доела свой омлет и, не дожидаясь его, встала.

– Ты куда?

– У меня нет времени сидеть и ждать пока ты доешь свою гору. У некоторых людей есть дела, Стравинский.

Я просто хотела от него отвязаться.

Он изящно вытер рот салфеткой и вскочил.

– Я закончил, идём.

Он схватил меня за руку. Я её вырвала.

– Но ты ведь не доел.

Я была к этому явно не готова.

– Я сыт, мы можем идти.

– Но у тебя, наверно, полно своих занятий, я не могу…

– Я свободен. Мы можем наконец-то идти? – спросил он недовольно.

– Нет.

Думай.

– В чём дело?

– Послушай, это личные дела.

– Какие у тебя могут быть личные дела, ты здесь ни с кем не общалась до меня.

Что?

– С чего ты взял?

Он отвёл глаза.

– У тебя, кажется, были неотложные дела.

– Да.

И я ушла.

Откуда он знает? С ним явно не всё так просто. Чёрт, что ему может быть от меня надо? Он ходит везде за мной хвостом. Он заставил ребят меня искать всё воскресенье. Он каким-то неизвестным мне образом проникает в мою комнату. Он переживал, что меня не было в понедельник в психушке. Мне становится жутко рядом с ним. Давид думал, что меня с ним что-то связывает. Я не имею понятия, что ему от меня нужно, но вывод очевиден: мне следует держаться от него подальше.

Среда

Я просидела весь остаток вчерашнего дня у себя в комнате, стараясь не думать о странностях поведения Стравинского: слишком много для него чести. Дождь всё ещё шёл, но уже не так сильно. Появилась хоть какая-то видимость.

Сегодня утром кто-то (кого я обманываю, естественно Стравинский, кто же ещё) подсунул мне под дверь записку – молочно-белый лист отменной плотной бумаги с вензелями по краям. Она гласила следующее:

Не строй планов на вечер, моя дорогая.

Твой С.

С – сталкер или с – супруг?

Я пыталась читать, но никак не могла сосредоточиться. «Что он задумал?» прерывало меня каждые десять секунд.

Я оделась заранее и спрятала Лолиту, Декамерон и Жюстину под матрас. На всякий случай.

В семь часов я начала слоняться по комнате. В восемь заламывать руки. В девять решила, что он не придёт. В десять он постучал. На нём был его расшитый жилет (на этот раз на рубашку), светлые песочные брюки и дождевик.

– Добрый вечер, моя дорогая, – сказал он манерно, резко схватил мою руку и поцеловал тыльную сторону ладони.

Его выходки меня когда-нибудь доконают.

– Здравствуй, Стравинский, – сказала я недовольно.

Он не обратил никакого внимания.

– Ну что, ты готова?

– Смотря к чему.

Он оскалился.

– Надень дождевик.

В психушке стояла мёртвая тишина – все спали (или скорее притворялись, что спали). Здесь был установлен комендантский час – выходить можно было только до девяти вечера, но нас никто не охранял (потому что охранники предпочитали развлекаться с Аннами) и поэтому всем было наплевать. Главное, не создавать шуму и у вас не будет никаких проблем. Мне было явно не по себе от того, что я шла неизвестно-куда ночью в компании Стравинского, поэтому я подготовилась – украла столовый нож сегодня утром (мой перочинный куда-то пропал). Не весть какая защита, но хоть что-то. Я спрятала его во внутренний карман пиджака. В этом смысле я, как и Лимонов Эдик, была подвержена таинственным чарам оружия. Когда-то давно я нашла на барахолке старый револьвер, правда неработающий, но всё же. Это была одна из моих любимейших вещей во всём белом свете, жалко в психушку его взять не разрешили, но ножик я протащить смогла.

Мы вышли на улицу. Стояла кромешная тьма. Морозный воздух обжигал мне нос и щёки. Пахло озоном. Стравинский включил фонарик. Откуда он у него взялся?

– Возьми меня за руку, – приказал он.

– Зачем?

Я ощутила его горячее дыхание на своей щеке.

– Чтобы не потеряться, моя дорогая.

Мне всё меньше и меньше нравилась эта затея. Я ощупала свой пиджак.

– Ладно.

Я нашарила его руку в темноте. Она была огромной, очень мягкой и, что самое главное, обжигающе горячей.

– У тебя ледяные руки, Салай!

– Ты вообще чувствуешь какая на улице температура?

Он рассмеялся и спрятал наши сплетённые руки в карман своих брюк. Я сразу же выдернула свою.

– Перестань, если не хочешь, чтобы у тебя отмёрзли пальцы.

– У меня есть собственные карманы.

– Да, но ты не знаешь куда идти.

– Ты можешь взять меня под руку, так мои руки будут в моих карманах, а твоя (другой он держал фонарь) в твоём.

Стравинский недовольно вздохнул.

– Хорошо.

Он взял меня под руку, и мы пошли дальше.

Наш путь шёл через аллею, мост, сад и церковь. Как предусмотрительно было со стороны архитекторов проложить дорожки из гравия. Я осознала, куда мы направлялись. Дальше местность была мне не знакома, и я не смогла толком рассмотреть дорогу из-за дождя и темноты, но гравий всё ещё хрустел под ногами. Мы очень долго шли прямо, потом повернули налево и вдалеке показались огни. Я продрогла до мозга-костей, а Стравинский должен был уже на половине пути превратиться в ледышку. Впереди показался дом, из окон которого лился тёплый жёлтый свет. Я бросила Стравинского и побежала вперёд.

Дверь открыл Давид-Марк.

– Салай? Ты одна? А где Стравинский?

Я попыталась ответить, но у меня зуб на зуб не попадал.

– Да ты вся синяя! Проходи скорее!

Я очутилась в роскошном коридоре. Стены были покрыты деревянными панелями, на них висели огромные зеркала в золотой оправе. Позади Давида был небольшой круглый деревянный стол красного дерева, стоящий на балетных ножках. На нём посередине во всём своём великолепии располагался невероятных размеров букет с магнолиями, и два золотых канделябра робко ютились по бокам.

– Они пришли? – послышался голос Лидии.

– Да! – крикнул Давид.

Вошёл Стравинский белый как снег. Он снял свой дождевик, потом помог мне снять мой, Давид у нас их забрал и уплыл в темноту, захватив с собой один из канделябров. Не прошло и минуты, как он вернулся, обнял меня одной рукой за плечи, и мы пошли в неизвестном направлении. Трёх свечей не хватало даже на то, чтобы осветить стены. Мы прошли несколько метров, послышались голоса, и я увидела полоску жёлтого света на полу. Давид толкнул дверь и нас ослепило.

Гостиная выглядела ещё роскошней коридора. Пол был выстлан персидским ковром. В глубине комнаты пылал огромный камин из белого камня. Около него стояло два бордовых кресла. Я сразу же ринулась к ним, ничего вокруг себя не видя. Залаяла собака.

– Фифи! – гаркнула Лидия.

Я подбежала к камину и упала около него на колени. Тепло. Наконец-то.

– Салай? – удивился Иосиф, – Что случилось?

Я проигнорировала его.

– На улице ледниковый период, – устало проговорил Стравинский.

– В середине мая? – недоверчиво спросила Лидия.

Я слышала их только краем уха. Мне кажется, что мой мозг вообще в тот момент отключился. Я видела только огонь и ничего вокруг. Кто-то усадил меня в кресло и укрыл одеялом, кто-то принёс чай, меня разморило – я провалилась в сон.

Четверг

Проснулась я от того, что мне в глаза ярко светило полуденное солнце. Кровать была не разобрана, на мне моя вчерашняя одежда. Я села и оперлась на руки – похоже, что меня отвели (или перенесли, что гораздо вероятнее) в другую комнату. Дорогое убранство бросалось в глаза. Стены этой опочивальни – по-другому не назовёшь – до середины были обтянуты голубой атласной тканью. По ним тянулись белые ветки с белыми же цветами. Мне напомнило это наш сад. На темный паркет падал свет из окон, образовывая три блестящих прямоугольника. Напротив меня, у дальней стены располагался длинный диван, обтянутый тем же оттенком голубого, что и стены. Рядом с ним – кофейный столик красного дерева с фигурными ножками и два разномастных кресла. У одного из окон стоял (очень похожий на мой) письменный стол. Справа от меня, рядом с кроватью, возвышался пузатый шкаф-великан (сказочно выглядел, что уж) с резными ручками в виде лап. И везде, на каждой подходящей для этого поверхности, – хрустальные вазы со свежими весенними цветами.

Я встала и потянулась. Давно мне не было так приятно просыпаться.

На письменном столе что-то блестело. Я подошла поближе и увидела тёмно-зелёную китайскую пепельницу, с жасмином посередине. Прелестная вещица. Наполовину заполнена пеплом.

Я вышла в коридор. Тихо. На стенах висели африканские маски. Одна мне особо понравилась – вытянутая зелёная с красными глазами и золотом на лбу. Экзотичненько. Было в ней что-то завораживающее. Она чем-то напоминала мне Стравинского. Надо сказать, что весь дом был набит всякими редкостями, вывезенными кем-то откуда-то, думается, когда-то давно.

Я спустилась вниз, прислушалась – где-то лаяла собака – и пошла на звук. В коридорах царили мрак и прохлада. Зачем Стравинский меня сюда привёл? Почему именно вечером? Откуда здесь собака? Нам не разрешалось привозить с собой животных. Однажды одного такого любителя фауны поймали, и для него это не закончилось ничем хорошим – сразу же на следующий день его отсюда выкинули вместе с его кошечкой, далее долгие разбирательства, поговаривали, что дошло до судебной тяжбы. Собака лаяла совсем близко, я толкнула дверь и попала в ту самую комнату с камином.

В дневном свете она выглядела совсем по-иному. Камин оказался не белым, а цвета старой слоновой кости. Стены – тёмно-зелёными с рисунком из птиц и цветов. На правой стене висел огромный плакат с Троцким и коммунистическими лозунгами, окружавшими его большое хмурящееся лицо. Рядом с окном располагался чёрный рояль и повсюду были разбросаны книги. В углу стояли два красных с бордовыми пятнами дивана. На них, сложив ноги по-турецки, сидели Давид и Лидия, они о чём-то спорили. Рядом с Лидией на полу сидел Иосиф, вытянув свои длинные ноги под кофейный столик. Он игрался с гигантской светло-шёрстной афганской борзой. Она пыталась цапнуть его за палец.

– Наконец-то проснулась? – спросил он.

Все головы обернулись в мою сторону.

– Как видишь.

– Ты вся помятая, – укоризненно бросила Лидия. – Неужто спала в одежде?

Все рассмеялись. Все кроме меня.

– Вообще-то да.

Она удивилась.

– Я же говорил, что Стравинский не падок на женщин, – Иосиф.

Что?

– Причём тут Стравинский?

– Вы спали в одной комнате, – сказала Лидия. – Может она просто не в его вкусе, – обратилась она к Иосифу.

Давид сегодня был молчалив.

– Нет, я спала одна на неразобранной постели.

Не то чтобы это их дело. Собака наконец-то укусила Иосифа за палец.

– Ай, Фифи! – крикнул он.

– Нечего было её дразнить, – сказал Давид. – Есть хочешь? – спросил он меня.

Нет, почему-то от одной мысли о еде меня тошнило.

– Я бы выпила чаю.

Он встал, подобрал книгу, валявшуюся рядом с диваном, положил её на столик и лениво подошёл ко мне.

– Ну почапали тогда штоли.

Когда мы выходили, Иосиф с Лидией переглянулись.

– Что произошло вчера вечером?

– Ты уснула в кресле, Иосиф со Стравинским отнесли тебя наверх. Ничего из ряда вон, – произнёс он лениво.

– Ага… Почему Лидия сказала, что Стравинский и я спали вместе?

Он вздохнул.

– Потому что так оно и было.

– Нет, я уверена, что спала одна.

Более или менее.

– Значит, он спал на диване или не спал вовсе – я не знаю, спроси его. Лидия вас поселила вместе.

– Но зачем?

Он качнул головой.

– Не знаю.

Мы зашли в маленькую кухоньку. В нос сразу ударил запах кофе. На плите стояла турка. Стены были покрыты тёмно-зелёным блестящим кафелем и завешены шкафами и полками. А полки в свою очередь были заставлены разными банками с кофе. На тумбе восседало одно из божеств современности – навороченная кофе-машина.

– Вы здесь не цените чай, я смотрю.

Он улыбнулся.

– Я ценю.

Он залез в нижний ящик тумбы, вытащил оттуда пять жестяных банок и стал указывать на них пальцем, как учитель младших классов, показывая детям алфавит.

– Эрл Грей.

Синяя.

– Леди Грей.

Фиолетовая.

– Английский завтрак.

Желтая.

– Улун.

Светло-зелёная.

– И этот я собирал сам. Лаванда, листья смородины и сушёная ежевика.

Красная в чёрную полоску.

– Где ты это всё нашёл?

– Иосиф выращивает за домом.

Я призадумалась. Волнительно.

– Твой сбор.

Он широко улыбнулся.

– Прелестна.

Подобающее слово.

– Льстец. Так и быть я допью твой чай, и даже не подам виду, если он будет так себе.

Он слегка улыбнулся и поставил чайник на плиту.

– Дмитрий нашёлся?

– Да.

И всё?

– Что с ним тогда случилось, после того как он выбежал из церкви?

Давид начал убирать банки обратно.

– Я не знаю.

– Он тебе не рассказал?

– Нет. Какая разница? Он же жив – встретились взглядом, – это главное.

– Да, верно.

Чайник вскипел. Давид сделал заварку. Мы стали ждать пока она настоится.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.