# Ноты сердца

Арина Роз

У моего босса вместо сердца - глыба льда. Жена, любовница, власть - все в его руках. Он не терпит ошибок. Он привык контролировать всех.

Я его боюсь или… нет, меня тянет к нему?

Но как он мог ТАК со мной поступить?!!

— Лиза Остролистова. Чего ты хочешь? Говори.

— Хочу с Вами в Париж.

## Глава 1. Фальшивая нота

Лиза

В кафе оказалось душно, хотя окна и двери были нараспашку, и мы с Дашкой заняли столик на летней веранде. Здесь, по-крайней мере, ветерок налетал иногда, еще только конец мая, а жара уже накатывала волнами.

— Как в фильмах-катастрофах, да? — Подруга плюхнулась на изящно изогнутый стул с тонкими ножками и потянула ближе большой запотевший стакан сока со льдом, который уже принес официант. — Небо такое чистое, ясно, и солнышко, но все жарче и жарче, и листья такие — раз, и уже коричневые, и трава вся желтая, а потом…

— Даш! Ну что ты опять?

Я фыркнула и тоже придвинула к себе безалкогольный коктейль, ледяной мохито. Стекло было мутным, сплошь покрытым холодными капельками, тут же скатывающимися шустрыми ручейками под пальцами. Дашка обожала всякие страшилки про апокалипсис и в любом погодном явлении умудряясь усмотреть сюжет для очередного блокбастера.

— Тебе жалко, что ли? — Она сморщила нос и вздохнула: — Такая идея!

— Да сто раз уже снимали твою идею. — Дашина кинострасть меня не раздражала, но настроение было странным.

— Ладно. — Она легкомысленно дернула головой, потом пальцами поймала и заправила за ухо выбившуюся прядь волос. — Рассказывай, что там у вас. Интересно же!

— Да мне самой интересно, — я хмыкнула и сделала большой глоток.

* * *

Еще бы! Когда Антон сказал, куда мы поедем, у меня глаза стали в пол-лица.

— Куда? Мы же во Францию собирались.

— Да что мы там не видели в твоей Франции, вы с отцом туда сколько ездили?

— Ну, мы в музеи всякие ездили и на Лазурный, при чем тут… Я же тебе говорила: хочу романтики!

— В очереди в Лувр потолкаться — это, по-твоему, романтика?

Если честно, я разозлилась. Эта поездка была не экскурсионной. Мы с Антоном встречались уже год, и мне хотелось отметить годовщину по-настоящему, как бы по-взрослому — Париж, Монмартр, цветы, Сена. Красиво попозировать на мосту и на фоне Собора Парижской богоматери, посидеть в кафе, зайти в бутик «Caron». Ух, какие там красивые интерьеры, я видела на фотках. Огромные стеклянные конусы с духами, представляете? Фонтанные духи «Caron» — это ж легенда! Прямо при тебе наливают в красивый флакончик, ленточка, коробочка, эксклюзив! Я уже представляла, как выберу себе самые вкусные, а Антон с улыбкой мне их преподнесет — и на тебе.

Не думайте, что я такая уж эстетка. Про Париж мне мама рассказывала и бабушка. Они все время стараются привить мне чувство вкуса. На самом деле, меня и свое вполне устраивает. Но нормальный человек должен быть открыт новому, вот я и стараюсь учиться. Дед говорил, что мне надо на художника или музыканта учиться, на дизайн пойти, творческую жилку развивать, но куда там: оба родителя на дыбы встали.

«Музыкой заниматься должны Моцарты и Рахманиновы, не вижу в тебе подобных талантов», — сказал папа. И я учусь на менеджера.

Антон продолжал рассматривать меня с усмешкой, и я зашипела:

— А там бешеные мартышки и комары!

— Бешеные комары? — он рассмеялся ехидно. — Лиза, ты сама как бешеный комар, это им бояться надо.

Я скорчила ему гримасу. Умник, вечно со своими комментариями. Иногда кажется, что моему парню больше удовольствия доставляет не нежности говорить, а гадости. Я не из тех девушек, которые в обморок от матерного слова падают, но ведь пряники в отношениях тоже должны быть, а не только перепалки, да?

— Там вода плохая и еда странная!

— Еду в отелях подают вполне европейскую, а воду можно пить из бутылок. И вообще, — Антон скривился, став сразу взрослее и жестче лицом, — ты чужую заботу и труд не ценишь. Я нашел уже хороший тур, билеты подобрал, отель забронировал. Пляж, отдых, цветы, экскурсии в центр, где все это древнее и историческое. А тебе наплевать, что столько сил вложили. Никакой благодарности.

Я замолкла. С одной стороны, я ведь не просила Антона всем этим заниматься. Вообще-то четко сказала, чего хочу, договорилась с родителями и с ним самим, мечтала последние месяца три о поездке, в конце концов. Но с другой стороны, и правда… Он обзвонил, нашел, согласовал, за бронь заплатил. Наверное, тоже мечтал и представлял, как мы долетим туда и будем отдыхать, настроился, а получил скандал в ответ. Ему обидно.

Запал у меня тут же сдулся. Не умею спорить и свою точку зрения отстаивать в таких ситуациях. Дашка говорит, что маман во мне взрастила здоровенный, откормленный комплекс вины. Думать об этом неприятно, я и стараюсь этого не делать. Неправда. Это нормальное, здоровое чувство благодарности!

На кухне мы были вдвоем, и когда повисла тишина, а Антон отошел ткнуть чайник, мне стало неуютно.

— Тоша…

Он дернул плечом, не оборачиваясь.

— Что?

— Прости, пожалуйста…

Спина у него была напряженная, сведенные плечи наклонены вперед, как у боксера. С минуту я смотрела на воротник свежей, тщательно отглаженной рубашки, дорогой ремень и отлично сидящие на его крепкой заднице брюки. Наконец, Антон вздохнул и обернулся.

— Ты маленькая еще и глупая. Но хоть стараешься понимать, что можно, а что нельзя. Ладно, прощаю. Запланируй по магазинам пройтись, тебе вещи надо купить, там не Париж.

Я только кивнула, слушая закипающий чайник и пытаясь не слышать, как где-то в глубине души закипаю и сама.

* * *

— Охренеть. — Дашка заморгала, как будто ей песка в глаза сыпанули, и стакан отодвинула. — Так Парижа не будет, а вы…

— Летим на Бали, — я кивнула и глубоко вздохнула.

— Но ты же ни на какие пляжи эти не хотела. — Подруга даже голову наклонила, рассматривая меня, как какое-то чудо в перьях.

— Там тоже романтика. — Я почему-то упрямо нахмурилась, может, потому что и сама пыталась заглушить противный голосок обиды и расстройства внутри. — Просто другая. И вообще, знаешь, мама намекнула, что Антон, кажется, до предложения дозрел. Может, хочет на пляже весь в цветах на колено стать и кольцо подарить?

Даша только глаза закатила.

— Бабок он пожалел, там оплатил все один раз — и готово. А в Европе туда-сюда, машина, отели, поездки, и разлетится черт знает сколько.

— Да ну тебя! Вредина злобная!

Мы рассмеялись обе, и я не заметила, как Дашка смотрит на меня расстроенным взглядом.

— Ненавижу сборы и тяжеленные чемоданы. В Европе все просто: с собой минимум, а если им не обойдешься, то в любой аптеке за углом тебе и резинки продадут, и от головы таблетку. Даш, как думаешь, в Индонезии есть муха цеце? Лихорадки всякие, Эбола, что ли…

Дашка снова рассмеялась.

— Цеце в Африке, балда ты!

— Я в книжках читала, что там всегда проблемы с болячками страшными в этих экваториальных странах!

— В каких книжках? Про Робинзона Крузо?

— Про пятнадцатилетнего капитана!

— С чего ты вообще это взяла, Лизка?

Откуда вытащила… Я маленькая часто простужалась. Родители по работам бегали, а бабуля варила мне куриный бульон, кормила свежими пирожками, заваривала чай с медом и читала книжки про приключения. Там вечно на всех нападали людоеды, шли тропические ливни, летали зловредные насекомые, а герои мерли, как мухи, от чудовищных болячек.

Само собой, я не думала, что меня украдут прямо в Денпасаре. Но, признаться, и комары меня волновали куда больше туземцев. Те разве что ограбят, если не прямо рюкзак спиздят, так на сувенирах и услугах вытрясут. А еще больше пугал призрак собственного неподъемного чемодана.

— Ни с чего…

— Значит, на Бали летите. — Она покрутила почти пустой стакан по столу. — Довольна?

Я замялась, прежде чем ответить. После того, как за Антоном закрылась дверь, минут десять я просто сидела и тупила за кухонным столом, глядя на полупустые чашки кофе и коробочки из-под йогуртов. Расстаться с лучезарными мечтами о Париже в одну секунду не получалось. Фиалки, каштаны и картины, мосты и соборы манили по-прежнему, и в душе раздражение боролось со смущением. Было обидно, что с моими словами и просьбами — да что там просьбами, планами! — нифига не посчитались, но на обиженных воду возят. А еще спорить, когда тебе все готовое, считай, на блюдечке преподносят, неприлично. И вообще, где мой юный бунтарский дух, на который часто сетовали мама и ба? Подумаешь, Франция! Вот Индонезия — это круто!

Я уговаривала себя довольно долго, полезла в сеть, выяснила, что и на Бали есть культурный центр с древними строениями, духовные практики в самом сердце тропиков, а в Сене ни за что не искупаешься, как в океане, — и, в конце концов, уговорила.

— Довольна! — Я даже кивнула для убедительности.

Дашка посмотрела мне в глаза и пожала плечом.

— Ну и хорошо.

## Глава 2. Горький шлейф

Гера

Вечно она следит за мной взглядом, как будто сейчас получит оплеуху. Господи, как это раздражает, кто бы знал!

Когда Томка приехала из своих ебеней, похожая на тощую и облезлую дворовую кошку, ластилась, как котенок. Мурчала, нежилась, улыбалась, во всем угодить старалась, каждое слово ловила. Понятно, в провинции ни работы, ни перспектив, наша случайная встреча давала шанс выдраться оттуда нахрен. В рот заглядывала, слушала — нет, внимала! — и главное, вникала. С ней можно было поговорить, вопросы задать, ответы услышать. Я подумал, что нашел, наконец, девчонку, которая сумеет меня понять.

У меня никогда не было проблем с женским полом. Как-то легко получалось и знакомиться, и разговором увлечь, в старших классах — на поцелуй раскрутить, а потом и на кое-что другое. Приятели завидовали, по пьяни трясли: ну, на чем ловишь, расскажи! А я не ловил, честное слово. Обаяние было какое-то врожденное, ни лайфхаков, ни тренировок. Наверное, надо просто самому себе нравиться и заниматься чем-то, что нравится тебе, вот и весь секрет. Тогда и тема для разговора есть, и азарт, и вкус к жизни. И я занимался, собой и делами, хобби находил, как-то так получалось, всегда яркие и опасные. Скейт, паркур, байк, горные лыжи, потом картинг и стрит-рейсинг — от прыжков под солнечным сплетением ухало пустотой, визг и запах подгорающих шин прокатывались по телу электрическим разрядом, на байке казалось так просто вылететь вообще к хренам за горизонт, за пределы этого мира. Было в кайф переживать и рассказывать тоже, так странно ли, что девки висли на плечах?

Но я искал ту, которой можно заглянуть в глаза, с которой можно поговорить, которая меня поймет. И Томка показалась мне такой. Но только показалась.

— Не надо мне спину сверлить взглядом, — говорю спокойно, да, в общем, и не злюсь, раздражаюсь только. — Я тебя в расходах, кажется, не особо ограничиваю.

— Ты который раз за год один уматываешь? — Жена поджала губы, нервно прокручивая на пальцах пару колец.

— Тамара, я вообще много езжу и предупреждал об этом с самого начала, помнишь?

— Разговор был о работе, и я не возражала. Помнишь?

Она зеркалит мои слова и интонацию, и вот это злит. Я медленно втягиваю воздух и выдыхаю так же медленно, считая про себя, чтобы на выдох ушло вдвое больше времени, чем на вдох. И поправляю плотно завязанный галстук.

— А помнишь, я объяснял, что моя работа — это не только офис, что я работаю и дома, и на выходных, и в праздники, как и мои партнеры.

Это правда. Даже когда биржа закрыта у нас, она работает на другом конце света. Даже праздники мимо, если хочешь уследить за колебаниями курсов, ничего не упустить. Я не со своими деньгами работаю, — ну, не только со своими, — и ответственность будь здоров, не кашляй. Будешь хлебалом щелкать, ни черта не поймаешь. А я поймал, и не только на обаяние. Деньгам на обаяние болт положить.

— И то, что я куда-то там лечу, не значит, что буду тюленить неделю. Все, Тома, разговор окончен.

Она кривит губы и поджимает куриной жопкой.

— Не забудь карту мою проверить, я хотела гардероб к лету обновить.

Смотрю ей в прямую спину, домашний шелковый халат сидит, как на модели. Томочка моя быстро отъелась на хороших бабках, лоск навела, вкус прокачала. Приятно взглянуть, не стыдно на мероприятие с собой вывести. Но я уже знаю, как только найду время, отдам Семенычу распоряжение, чтобы развод готовил. Я не против содержать красавицу-жену и такую же красавицу-любовницу, не жалею денег и внимания, но взамен хочу всего лишь понимания и внимания в ответ. Почему его никогда нет?

***

Николай Семенович Трунин смотрел на меня с искренним удивлением:

— Ты, правда, на неделю рвануть решил?

Кому другому я бы пасть заткнул с такими вопросами. Кому захочу сказать — все узнает от меня лично. Но Семеныч еще с отцом моим работал, он и мой адвокат уже порядком лет, ему и не такое можно.

— Когда-нибудь надо и отдыхать. У меня есть запас финансовой прочности, акции проверил, на зама перевел пару дел, он справится.

— Отдыхать, значит. — Он с сомнением посопел и бровями повел, забирая у официанта чашку кофе и кивая ему. — Я тебя с подгузников знаю, Георгий, ты отдыхал разве что до последних курсов универа, раз в год. Чего темнишь?

Улыбаюсь ему в ответ, щуря глаза. Старый лис, все чует. Но рассказывать о поездке почему-то не хотелось. Никаких секретов, собственно, не было. Я дико устал от скандалов, что устраивала жена, как с цепи сорвавшаяся в последнее время. От работы устал тоже, хоть и любил ее безмерно, цифры со мной говорили, как ангелы с шизофреником — охотно и откровенно. Знания и чуйка — вот, что позволяло поднимать на бирже хорошие деньги, радовать душу азартом, а друзей-приятелей поражать удачливостью.

Но этого оказалось мало.

Мечта. У любого человека должна быть мечта, мало стремиться к благополучию. Когда денег становится много и ты можешь позволить себе какой хочешь комфорт, к самому сердцу подбирается скука. Должно быть что-то для души. И я себе такое нашел. Но почему-то обсуждать проект так, как я всегда обгрызал с Семенычем свои денежные дела, не хотелось. Оно было какое-то все… хрупкое, что ли, нежное.

— Не темню я, дядь Коля. Правда, устал дико. Томка выкаблучивается, я хотел тебя попросить документы подбить, сам понимаешь…

Он уставился на меня, держа чашечку эспрессо на весу.

— Георгий, ты выбрал неудачное время, честно скажу. Твое начинание требует вложений. Изымать деньги из основного оборота — не лучшее решение. А Тамара Михайловна, безусловно, потребует отступного, чтобы не судиться с тобой при разделе имущества.

— Да знаю я… — Виски стянуло напряжением, призраком головной боли. — Не могу больше, Семеныч, я устал от нее жутко. Подумаю, какой кусок ей бросить, акции посчитаем, все такое. Почему они такими алчными суками становятся в два счета, а? Ведь классная девчонка была, такая веселая, прикольная, а сейчас — дай, дай, дай, хоть бы пару слов за вечер не о себе любимой. Бесит.

Он приподнял брови снова и откинулся на стуле.

— Гера, дорогой мой, деньги — отличный индикатор отношений. Но вот я, старый дурак, верю, что каждый может найти свою девчонку, веселую и прикольную, которая такой и останется. Ищи.

Я кивнул и махнул официанту, чтобы принес счет.

## Глава 3. Резкий аккорд

Лиза

— О чем ты вообще думала, Лизавета?

Мы ехали в аэропорт. Антон сидел на переднем пассажирском сидении и говорил со мной, даже не оборачиваясь через плечо. Я свернулась на заднем, за спиной у шофера. Тот с любопытством косился в зеркало заднего вида, но молчал.

— Я просто тебе поражаюсь иногда. — Слова мой парень выговаривал ровным тоном, неспешно, как будто объяснял что-то малолетнему ребенку. — Что за дикие, придурошные выходки! Соображаешь, что с тобой было бы, если бы не я?

Мне, в общем, и возразить-то нечего: выходка была еще та.

***

Окончание университета должно запомниться чем-то особенным и радостным, как же, такое событие! Только я думала, что ничего вообще не запомню, кроме гонок взмыленной лошадью то за одной бумажкой, то за другой по кабинетам, консультаций с преподами, бессонных ночей за зубрежкой билетов и трясучки перед выпускным и защитой. Но ошибалась.

Выдачу дипломов просто святое дело отметить. Пять лет позади, чертова прорва экзаменов и зачетов, нудных лекций, заумных семинаров, дружбы, ссор, интриг и всего прочего, что прилагается к студенческой жизни. Мне нравилось быть студенткой. Потому что люблю узнавать новое, овладевать навыками, которые по жизни пригодятся потом, но и потому же, почему и большинство нормальной молодежи. Яркие шмотки, бурные отношения, свобода самовыражения и всяких других выражений тоже — кто скажет, что этого в его жизни не было, — соврет!

В нашей дружной группе такая я была не одна. Мало кто удивился, когда староста-заводила Лесенька после банкета, устроенного для комиссии, замахала руками, как ветряная мельница лопастями, и завопила на весь коридор:

— Пятая группа, эй! Не расходимся, сюда гребем! Есть идея!

Народ, растрепанный, счастливый, веселый, подгреб на раз, окружив нашу шуструю рыжую старосту кольцом.

— Есть места на завтра на турбазу, глэмпинг, всей группой. Кто едет? Зайчики мои, последнее пати вместе, ну?!

Парни загалдели тут же, посыпались вопросы про ночевку, выпивку, девчонки дергали Леську за рукава, требуя подробностей.

— Скидываемся, как обычно, пожрать и выпить будет, только заказать надо. Там компания одна собиралась, но сорвалось, вот мне и звякнул знакомый из обслуги тамошний.

— Это там, куда мы на прошлый Новый год гоняли? — кто-то вякнул из-за спины моего долговязого одногруппника Славика.

— Точно! Пати в стиле Алисы в Стране Чудес! Оторвемся в последний раз! — Леся коротко закивала. — Да?!

Ну и кто откажется?

— Чур, я Алиса! — Мой язык успел раньше мозгов, и в дальнейшей дележке ролей я не участвовала.

Идея вообще-то была богатая. Почти все в нашей группе любили косплеи, деньги на костюмы имелись, фантазией бог не обидел, да и вообще это выходило всегда очень забавно. Главное, чтобы градуса хватило. А в том, что об этом позаботятся, я даже не сомневалась.

Родне за ужином я сообщила, что мы укатим на выходные. Мама приподняла брови.

— Лиза, у вас с Антоном билеты, ты помнишь?

Я отмахнулась, дотягиваясь через стол за мисочкой с любимыми оливками:

— Да времени еще дофига, мам!

— Лизавета! — Бабушка тихонько постучала по столешнице черенком ножа. — Следи за языком.

— Ба-а-а, сейчас все так говорят, я же не матом ругаюсь!

— Еще чего не хватало!

— Ладно, поезжай, — мама вздохнула и пожала плечами, — только вещи собери заранее. Приедешь уставшая, забудешь ведь что-нибудь важное…

***

До симпатичных футуристических домиков у кромки леса добираться было недолго, часа полтора на машине. Деревянные каркасы, обтянутые плотными парусиновыми стенами с панорамными окнами — прямо по классике. Спаленки на двоих-четверых и один большой шатер для общей тусовки. Мы ввалились туда всей компанией к обеду и тут же разбежались переодеваться. Я не пожалела пары часов, чтобы пролететь по магазинам и купить себе длинные полосатые чулки к пышной девочковой юбочке и гладкий широкий воротник к строгой блузке. Приличной английской девочке полагалась прическа с аккуратно расчесанными волосами, но тут вышел облом: собственные темные, чуть вьющиеся локоны я заплела в ярко-бирюзовые брейды. С другой стороны, у нас не викторианская Англия, да? Так что к брейдам я добавила почти неоновые сиреневые линзы и радостно выскочила на улицу.

До вечера мы носились на великах, играли в дурацкие салки и ругались с поварами, что сами хотим жарить шашлыки. Когда запалили мангалы, все уже были растрепанные и чутка навеселе. Димон в огромной шляпе ловко насаживал на шампуры куски шашлыка и помидоры с луком. София в белых кроличьих ушках и с милым пушистым хвостиком носилась со стаканами и одноразовыми тарелками. Чеширский Вася то появлялся, то исчезал с бутылками. Каждому нашлось дело.

— Любишь мясо? — Славик с нарисованными на щеках червами смотрелся по-дурацки, но говорил, понизив голос и наклонившись к самому уху. Местный Казанова, ну само собой!

Я дернула плечом от щекотки и глянула на него.

— А ты нет?

— Я люблю. Я вообще все сочное люблю. — Он толкнулся грудью мне в спину и поймал за талию руками.

— Тогда тебе к Маринке, она вон как губки сочно накачала в последний раз! — Васька в футболке с нарисованной чеширской улыбкой заржал рядом и проскочил мимо, потащив бутылку с водой к мангалу, где занялся огонь. — Лови ее, Славик, пока не увели!

Я рассмеялась и вывернулась из цепких пьяных рук. Мне хотелось танцевать.

***

Гром среди ясного ночного неба грянул, когда все уже опрокинули в себя по паре-тройке, а кто и больше пластиковых стаканчиков вина или чего покрепче. Помню, парни еще спорили, что лучше: вискарь или ром. Меня это рассмешило ужасно, тоже мне спецы. Сколько они там в своей жизни хорошей выпивки успели попробовать?

Мы с девчонками бесились на траве, та еще картина: Мартовский Заяц, Алиса, Соня ореховая, Герцогиня, которая таскала везде за собой на поводке надувного, розового, как поросенок, фламинго, Девятка и Десятка пик, милая парочка — скачут горными козлами под тумц-тадумц из колонки, которая и сама подпрыгивает на земле от басов. Но шашлыки к тому времени успели все сожрать, и, напрыгавшись, мы стали расползаться из большого шатра — кто побрел обжиматься и целоваться подальше в подступающую темень, кто-то уселся за столиком с остатками выпивки и спорил, а я поняла, что хочу немного отдохнуть от этого обжорства и гвалта и потопала в сторону своего спального места.

В домике, где устроились мы с Соней, было сейчас темно и тихо. Он стоял подальше от центрального, сюда даже музыка долетала с трудом. Но на территории базы чего бояться? Да и темнота меня никогда не пугала, и я бесстрашно шла себе и шла, не прислушиваясь к шорохам в траве и потрескиванию веток в лесу, вдоль которого лежал путь. Сзади налетели внезапно. Руки меня обхватили прочно и крепко, одна сдавила по поясу, вторая ладонью закрыла рот, так что заорать с перепугу я не смогла.

— Лизка, я ждал, когда ты пойдешь… Твою ж мать, так долго, чуть не околел тут нахер!

В нос шибануло спиртными парами. Парень дышал мне прямо в ухо, и по плечу и загривку тут же всю кожу обсыпало мурашками. Он толкался пахом мне прямо в задницу и ерзал, как псих, пытаясь притереться плотнее. Я замычала, дергаясь и пытаясь вывернуться, но он только стиснул жестче.

— Прыгала там, сиськами своими охрененными трясла, я думал кончу от одного только вида…

Он тоже замычал, слюняво тычась мне в шею, и все тело окатило вдруг омерзение, смешанное со странной горячечной волной. Алкоголь отлично справлялся с ролью «отпусти тормоза», и тело хотело удовольствий. Но не таких же и не с пьяным невесть кем! Я задергалась снова, в губу вдруг вдавилось широкое рифленое кольцо и до меня дошло, кто тут изображал из себя Казанову. Славик, — чтоб ему сдохнуть! — напившийся и распаленный, вдруг повернул меня так, чтобы поймать в замок рук, и поволок к двери своего домика.

— Тебе на меня похер было всегда, да? Ты, Лизка, такая сучка, но сучку трахнуть — это такой кайф! Ты еще спасибо скажешь…

Он бормотал какую-то хрень, тянул и толкал, придавил меня к деревянной стойке, готовясь, кажется, задрать на мне юбку. А я пыталась вывернуться из захвата, и как только сжатая ладонь на губах ослабла, куснула его за палец — и мы заорали вместе. Вдруг, как будто на звук, вспыхнули яркие огни, а потом совсем рядом я услышала голос Антона, искренне обрадовавшись:

— Лизавета, это что еще такое?! Это еще кто такой?!

## Глава 4. Приторный аромат

Гера

Надо было уехать сразу после разговора с Томкой. Не пожалеть часа, собрать все и свалить, да хоть в гостиницу на пару дней. Или к родителям в гости с ночевкой, они обрадовались бы. Но мне показалось глупым бежать из собственного дома, хотя загривком чуял, что парой неприятных фраз драгоценная моя половина не ограничится. Как в воду глядел.

— Мне карту заблочили. — Она сидела напротив все в том же шелковом халате и пила чай из фарфоровой чашечки.

— В смысле? — Я поднял глаза от телефона и глянул на жену.

— В прямом. Позвонили из банка, сказали, что слишком большой перевод, они обязаны проверять, а теперь в банк надо ехать, чтобы разморозили. Я сколько тебя просила сделать карту на мое имя, чтобы я все могла подтверждать сама!

Я отодвинул кусок любимого бородинского с куском ветчины, аппетит пропал.

— Что, невтерпеж было очередную побрякушку себе заказать? Не дотерпела до магазина?

Томка скривилась.

— Я себе бронь хотела сделать, в спа поехать на пару дней. Ты на другой конец света сваливаешь, а я рыжая, что ли, как пришитая пуговица тут сидеть и киснуть?!

Да хоть в три спа подряд, мне плевать было, скажи она это спокойно. Но Томочке хотелось скандала — и карту на свое имя, по которой она не будет отчитываться. Я не жадный, но отдать бесконтрольно в ее ведение часть расходов? Нет, я так не умею. Деньги липнут к тем рукам, хозяин которых умеет хорошо считать. И был еще один нюанс. Мне не жалко было бабла на погремушки-побрякушки. Но ведь благоверная, дай ей волю, начнет слать деньги родне. И это ничего б еще, если бы старикам своим. А она ведь будет моим баблом кормить и поить своего братца младшего, алкаша запойного. Вот уж не для того я батрачу, ей-богу!

— Можешь как оторванная пуговица киснуть, — я бросил негромко и все-таки откусил от бутерброда, запивая остывающим чаем.

— Издеваешься?!

Она чуть не взвизгнула, и теперь сморщился я.

— Ты каждую копейку мою считаешь!

— Свою.

— Жлоб!

Томка подскочила со стула. Заводить себя она умела.

— А что, я неправ? Ты когда последний раз на работу-то выходила?

— Сам сказал, чтобы я дома сидела! А теперь попрекаешь?! Я у тебя гроши вымаливать должна?

— Знаешь, Тома, я сказал, что моей жене больше подошло бы занятие благотворительностью какой-нибудь, или что-то с искусством связанное, или дом вести. А ты свою «благотворительность» моими деньгами братану своему в бутылку сливаешь. Нахер.

— Ты не понимаешь ничего! И вообще, я ему денег сто лет не слала…

— Потому что у тебя их нет. За город собралась? Кинь ссыль, в какой отель, я оплачу.

— Георгий, сделай мне карту уже! Я как побирушка не желаю жить!

— А я слушать не желаю этот бред, все, разговор окончен!

Оказывается, при необходимости сборы с часа вполне сокращаются до десяти минут. А через пятнадцать я уже заводил машину. Мне. Нужен. Отдых. Немедленно!

***

Мими ждала меня всегда. Это не я придумал, сама меня просила так ее называть. Мими, как ми-ми-ми. А на самом деле, мою кокетливую зазнобу звали Миланой. От хищной, вечно голодной Томки она отличалась примерно всем. Блонд вместо каштановых волос, голубые глаза с поволокой вместо острых и злых карих, нежная речь нараспев вместо карканья на повышенных тонах, Томка иначе, кажется, вообще перестала разговаривать.

Моя жена была бойцовой дворовой кошкой. А любовница — породистой изнеженной курочкой. Она и ходила вся в перышках, клянусь! На выход обязательно что-то накидывала на плечи — пушистое и мягкое, мех или боа из перьев. Домашний халатик был отделан перьями по вороту и даже на туфельках — она дома ходила на маленьких каблучках, прикиньте, — болтались меховые помпончики. Сладкая сахарная девочка, глуповатая, как я довольно быстро понял, но какая она была страстная…

— Котичек, ты приехал! — Она прямо у двери повисла на мне, прижимаясь всем телом, руками обхватив шею. — Я так рада!

Руки у нее были горячие, пальцы зарылись мне в волосы на затылке, а бедрами она прижалась к моим вплотную. Ощущать ее сквозь тонкую ткань было приятно — изящная, но фигуристая, грудь упруго и плотно придавлена ко мне. Мими заглядывала в глаза, как будто я год не приходил, а она ждала, мучилась, ночей не спала. Правда, тоски в ее лице не присутствовало. Губы сразу приоткрылись, она куснула нижнюю, языком скользнула, оставляя влажный блеск. У меня всегда на это жар стекал в пах и мышцы бедер каменели. У Мими язык был, как у змеи, гибкий, ловкий, и что она им выделывала, господи…

— Давай, малышка…

Она как будто ждала только этого. Руки тут же нырнули к пряжке ремня, расстегнули со звоном, вжикнула молния. Стояло у меня уже крепко, но Мими на колени стекла, как растаявшее мороженое, плавно, разом, и щекой прижалась к хлопку боксеров. Ткань терлась о головку и ствол, и я сморщился от туповатой боли: открытая тонкая кожица была чувствительной до шипения. Правда, курочка моя тут же резинку оттянула, лизнула губы по контуру и обхватила наливающуюся кровью плоть, слюни пустила, как рабочая шлюха, кольцом губ растерла по стволу до середины и сглотнула туго, так что прижала плотно языком вены, и я застонал глухо, сжимая ее волосы на затылке.

Какой же кайф, когда телка сосет с наслаждением, не стесняясь пота на лице, слез на глазах и пенки слюны, взбитой по краям членом! Стоило Мими насадиться поглубже, и на язык ей потекла смазка. Я рычал, толкаясь похабно головкой в скользкие изнутри щеки, вздергивал ее за подбородок, чтобы видеть лицо, прихватывал под челюстью, чтобы чувствовать буквально пальцами, как хер проталкивается в глотку, заставляя ее давиться и булькать горлом. Это никогда не бывало долго, в минете моя пташка была хороша, черт! Я схватил ее голову обеими руками и трахал подставленный рот, резко качая бедрами, хватая воздух короткими глотками, уже не глядя на нее, да и не видя, даже если опускал глаза. Все, что было нужно, — губы, обхватывающие стояк, сомкнутая глотка, в стенку которой я толкался и бой крови в ушах. Быстро, резко, жестко, до дрожи, вдруг прокатившейся по всей спине, и короткой судороги, с которой я излился Мими прямо в горло.

***

В постели после секса было жарко и влажно. Курочка моя почти сразу задремала, трогательно подобрав ножки и уткнувшись в мое плечо носом. А мне было противно лежать на как будто сопревшей простыне, и курить хотелось страшно. Осторожно отодвинув Мими, спустил ноги на пол и поднялся. Ветерок из окна тут же прихватил спину, но я только шагнул ближе к окну. Город никогда не бывал совсем темным, небо казалось испачканным грязными пятнами света. Зато пахло странно и приятно, пылью и зеленью, далеким дождем, политым асфальтом и совсем смутно — цветами. Мысли вдруг перепрыгнули от красивой затраханной телочки, валяющейся на сбитых простынях у меня за спиной, к делу, которым я в последнее время реально горел.

Запах цветов, что ли, подтолкнул? Или смутное ощущение бессмысленности суток в койке с пустышкой? Гера, ты ли это? С каких пор тебе ровно на баб стало? Только что стояло вполне исправно. Но вот нате вам, я собирался у Мими осесть на сутки до отлета в отпуск, наслаждаясь отдыхом от зануды-жены и горячим трахом. А сейчас вертел в руках сигарету и размышлял о том, что мне нужен ноут. В нем не только договоры и контакты, там были и мои робкие наброски, техническое задание, которое я собирался передать месье Бертрану. Он это называл техническим, я иначе как творческим назвать не мог.

Сон у Мими был довольно крепкий, топотом не разбудишь. Достать ноут из сумки и пойти на кухню было вполне себе вариантом. Сесть там, заварить кофе и покопаться на сайтах, посмотреть тенденции, еще раз прикинуть, что по рынку, даже помечтать. Но почему-то вдруг эта коробочка, набитая ленточками и рюшечками, которую Милана называла своей квартирой, показалась невыносимо пошлой. Здесь пахло жженым сахаром и сахарной ватой, карамелью и сладкими орешками, запах лип к носу и почти скрипел на зубах, почему я не замечал этого раньше? Если предаваться любовным играм в этом ароматном облаке мне не претило, то вот мечтать не вышло бы. Страшно захотелось на воздух. Ноут я сунул обратно в сумку и взялся за смарт. Благо, найти гостиничный номер даже среди ночи сейчас не такая уж проблема в миллионнике.

Сделав бронь, я отправился одеваться. Мими все-таки очнулась и села, моргая, как куколка, длинными ресницами.

— Что-то случилось, котик?

— Мне надо домой.

Она округлила глаза растерянно и удивленно.

— Зачем?

Эта непосредственность меня восхищала, честное слово.

— Кисонька, у меня семья есть.

Рассказывать ей про работу не имело смысла, она мне точно не советчик в таком деле. Хотя бы потому, что Мими плевать на все, что не приносит ей удовольствия.

— Ой, эта сука опять нервы будет портить моему котеночку!

Улыбка у меня вышла кривая. Собравшись, я подошел к постели и чмокнул ее в макушку:

— Все, рыбка, плыви отдыхать дальше.

— Позвонишь, как вернешься?

Я кивнул, уже направляясь к двери:

— Всенепременно!

На улице я ткнул вызов такси и набрал сообщение Костику, моему драгоценному заму. Всяко могло выйти, не стоит ему время терять и метаться между моими лежками. «До отлета в гостинице, Томке и Мими адрес не говори». Коротко и ясно. Костян не спал, сообщение мигнуло двумя галочками — прочитано.

«А чего тебя понесло-то?» — некоторое удивление сквозило даже через экран.

«Задрали обе».

Костян отбил смайликов: «Жене сказал, что к любовнице, любовнице — что к жене, а сам работать-работать? Силен! Ок, не скажу». Я сунул телефон в карман и пошел к подъехавшей машине.

## Глава 5. Синтетика

Лиза

Всю дорогу до аэропорта Антон только и делал, что отчитывал меня снова и снова. Как мне вообще пришло в голову смотаться за город прямо перед отъездом? Чем я думала, когда отправилась в компании неуравновешенных юнцов пьянствовать? Какого черта я лизалась с этим пьяным ублюдком, когда у меня есть парень?!

Я со всех сторон была плохая, Антон же — просто рыцарь на белом коне! Хорошо, что моя мама догадалась позвонить ему и предупредить, что доченька укатила гулять с однокурсниками. Хорошо, что он не поленился и поехал, чтоб забрать меня и не опоздать на самолет. Хорошо, что хоть у кого-то из нас есть мозги, чтобы вести себя как следует!

— Ты выглядишь, как пятнадцатилетка, и мозгов столько же, как я посмотрю.

Таксист вытащил наши чемоданы, глянул на нас обоих с интересом и уехал, кажется, посмеиваясь.

— Зато ты как строгий папочка! — огрызнулась я внезапно даже для себя самой.

Доля правды в этом была, чего уж. Антон даже в дорогу оделся, как в элитный гольф-клуб: брюки и рубашка из натуральных тканей, дорогой чемодан, часы еще дороже, начищенные кожаные туфли. Я рядом с ним смотрелась очумевшей дочкой со своими брейдами, кошачьими линзами, рваными джинсами и футболочкой в облипку. Чемодан, изрядно поездивший со мной, я тащила без всякого пиетета. Интересно, почему меня раньше не раздражал вид моего парня?

— Лиза. — Антон остановился прямо посередине прохода и уставился на меня очень серьезно. — Тебе пора бросать все эти штучки. Пока ты училась — ладно, но учеба окончена, наступила взрослая жизнь. И веди себя, пожалуйста, как взрослая. Вернемся, и возьмешься за ум. Стрижка, одежда, поведение — мне не нужна спутница жизни, которая похожа на мартышку.

Я онемела. Какой-то мужик толкнул меня сбоку, огибая нас, буркнул что-то про идиотов, стоящих у всех на ходу, маленькая девочка с визгом пронеслась мимо, ее мамаша оглядела нас неодобрительно, протаскивая свой баул Антону по ногам, а я стояла и смотрела на него круглыми глазами.

— Спутница жизни?

Он что, предложение мне собрался делать?..

— Пошли. — Он поймал мой взгляд и нахмурился. — Регистрация скоро закончится.

Я поплелась следом, все еще хлопая глазами. Надо было радоваться: Антон и правда завидный жених, почему же я только воздух хватала ртом, как вытащенная из воды рыба?

***

Перелет выдался как перелет. Кормили отлично, стюардессы в бизнес-классе оказались любезными до приторности, кресла удобные, и место мне досталось у окна. Я не боюсь высоты и верю в статистику, по которой упасть на самолете вероятность куда меньше, чем под машину попасть. Правда, все-таки почти полсуток лета — это долго, и мне было скучно. Если честно, мелькнула мысль продолжить разговор с Антоном. Интересно, это оговорка была про спутницу или намерение сделать мне предложение прорвалось?

Я не из стеснительных и поэтому с вопросом полезла почти сразу, как только перестало уши закладывать от набора высоты, но получила чуть ли не щелчок по носу.

— Лиза, это вопрос не для разговора на людях, тебе не кажется? — Мой красавец даже нос сморщил, ну кто бы мог подумать, что такой недотрога. — Это личное!

На том беседа и закончилась, потому что он воткнул наушники и уперся в экран. Я нахохлилась, как воробей, и отвернулась. За стеклом проплывали облака под длинным крылом, и яркое, почти белесое небо нависало сверху. Глядя на переливы света и тени на плотной пелене, закрывающей землю, я задумалась.

***

Антона я знала очень давно. Наши отцы долго работали вместе, и дружба семьями сложилась как-то сама собой. Мелкой он меня, конечно, не замечал, как и подростком. Ну что я ему, обычная девочка, да еще почти на десять лет младше. Антон же вырос красивым, вот не отнять. Не очень высокий, но с осанкой, как у принца по крови, лицо с резкими скулами, серьезное и замкнутое, очень светлые, почти прозрачные глаза и пшеничные волосы, прямо русый по всем статьям, есенинский такой парень.

Девчонки на нем висли, ужас! Когда я начала понимать, что мальчиков можно не только лопаткой по голове в песочнице бить, он уже которую красотку сменил. Девицы были как на подбор, кажется, на все готовые. Но нравы в семье Антона были строгими, как и в моей. Он не девица на выданье, думаю, никто ему в вину отсутствие девственности не поставил бы. Тем не менее, я слышала, как наши отцы как-то разговаривали за столом с остатками плова, пока мамы чай собирали.

— Да по любви-то хорошо, Семен, но про дело тоже надо думать. Сегодня он по любви женится, а завтра эта девочка залетит, родит и вдруг решит развестись, чтобы кусок оттяпать, может такое быть?

Мой отец кивнул согласно:

— Запросто. А с Лизкой и того проще, ведь женится и устраивай его потом…

— Слушай… — Антонов папа глянул на меня, сидящую на другом конце стола с большим красным яблоком в руках, и улыбнулся вдруг. — Есть у меня одна мысль…

Разговор они свернули, но так понимаю, тогда нас и сосватали, прямо по старинке, без нашего участия. А что, семьи отлично знакомы, никаких сюрпризов, опять же капиталы соединить, ну чем плохо? Девочка молоденькая еще? Так вырастет, как раз Антоша пока нагуляется. Порешали, в общем. Антоша продолжал с длинноногими девочками встречаться, я с одноклассниками первую любовь крутила, но в отцовском расчете было здравое зерно. Я привыкла к Тоше, он всегда был рядом, старше меня и балбесов-ровесников, красивее их, надежнее как-то, да и деньги у него имелись свои, не родительские. И я очень удивилась и очень обрадовалась, когда на мое шестнадцатилетие Антон пришел в гости с билетами в театр.

— Отец достал вот на премьеру, пойдешь?

И мы пошли. И так оно и закрутилось. В школе, а потом и в институте у меня были кавалеры и ухажеры, но встречал меня с последних пар Антон, и с ним я на всякие премьеры ходила, и он первый меня поцеловал всерьез, когда мы сидели на одном из последних рядов большого кинозала. Поймал за подбородок, повернул лицо к себе и прижался губами, а потом влажно прошелся языком, скользко и мягко, у меня по шее побежали мурашки от странной щекотки. Было непривычно, неудобно, жарко и мокро. Я уцепилась пальцами за его локоть, приоткрыла губы, впуская его язык внутрь. И вдруг это влажное скольжение по нежной изнанке губ заставило дернуться всем телом, сжать пальцы резко и сильно. В горле пересохло мгновенно, а в груди стало пусто, по животу побежал морозный холодок. Это было так странно и сладко, что я попыталась поймать его язык, заставить еще раз скользнуть так же, но Антон перехватил воздуха и впился в мои губы жадно и нетерпеливо. Вышло иначе, грубее, жестче, и мне тоже нравилось, но я все пыталась снова поймать то ощущение тягучей сладости, от которой по ногам разливалась мягкая слабость…

***

— Лиза! — голос Антона выдернул меня из воспоминаний, негромкий, но настойчивый: — Ты заснула, что ли?

Я что-то пробурчала, повернувшись к нему и глядя немного рассеянно.

— Ты телефон выключила?

— Что? — Взгляд сфокусировался на его лице с плотно сжатыми губами. — Какой телефон? Домашний?

Я, правда, не въехала, озадачившись вдруг, чем может грозить не выключенный домашний телефон, это ж не утюг! Разве что счетами от разговоров бабушки со старинными подружками, но это семейный бюджет как-нибудь потянет.

— Господи… — Антон закатил глаза. — Лизавета, когда ты повзрослеешь? Свой телефон, ты в режим полета поставила его?

Я сунула руку в карман и вытащила устройство, предъявив, как билет на входе в учреждение.

— Ну, слава богу, хоть так.

Он отвернулся, я снова откинулась на спинку кресла и посмотрела на него. Похоже, строгий папочка — не такое уж глупое сравнение. Интересно, это мне на всю жизнь такое счастье теперь или есть шанс в его глазах повзрослеть?

## Глава 6. Формула вдохновения

Гера

Мой давний, еще школьный друг-приятель Димка Маренов, говорил как-то после очередной поездки в тропики: «Париж, Париж… Чего ты там не видел, Гоша? А вот Индонезия…» Впрочем, это его «а вот…» повторялись каждый раз, когда он возвращался из очередной поездки куда бы то ни было. Рассказы о чудесных краях могли длиться часами. Димон, заядлый путешественник и первоклассный болтун, стал практически крестным отцом моей сумасшедшей идеи — сделать свой парфюмерный бренд.

Эта мысль забрезжила в моей голове давно. Еще в детстве мне нравилось рассматривать мамин столик с хрустальными флакончиками, а священнодействие в виде нанесения ею духов перед выходом в гости или в театр я никогда не пропускал. Я любил запахи, причем, не только парфюма. Скошенная трава, горелое дерево, жареное мясо, мокрый песок, распускающиеся под солнцем цветы, свежая простыня — мне было почти все равно, во что совать нос. Я сам был ярким с детства — все так говорили — и любил все яркое, и цвета, и звуки, и запахи. Мама меня называла «мой солнечный зайчик», хотя я был темноволосым и никогда не слышал, чтобы у зайчиков были ярко-голубые глаза.

Правда, став подростком, я прежнюю привычку подзабыл. Неприлично как-то пацану обнюхивать ветки и свежевыкрашенные перила — оборжут. Потом институт и работа, и стало вовсе не до цветочков-мотылечков. Учиться приходилось много, над конспектами сидеть упорно, хоть на память я не жаловался. Цифры, сводки, котировки — все это требовало внимания, концентрации и силы воли, чтобы не плюнуть на все и не поискать профессию попроще биржевого брокера. Я злился на отца и дядю, которые настояли на этом поступлении, злился истово, со всем жаром юной бунтарской души, а потом… Потом вдруг увидел в этих цифрах и котировках странную поэзию. Можете сказать, что я идиот, не обижусь. Потому что я научился слушать эту поэзию, эту музыку биржевых сфер. И начал зарабатывать деньги.

Они не текли в руки сами собой. Так не бывает, не верьте. Это труд, серьезный, требующий сил и самоотдачи, но и награждающий сполна. Вот тут-то художественная часть моей натуры проснулась снова и радостно развернула крылья. Чтобы приносить прибыль клиентам, а значит, и себе самому, нужны не только знания. Надо уметь оценивать данные, нужна интуиция, широта взглядов, полет мысли, свободное парение. Когда я толканул речь об этом Димке, тот с полминуты рассматривал меня внимательно, а потом кивнул.

— Всегда знал, что ты ебанутый, Гера. Но некое здравое тут имеется…

Не сразу, но я стал серьезным игроком на местной бирже. Оценка рисков у меня всегда была здравой, анализ рынка со временем давался все легче, появился первый клиент, доверивший мне портфель, все налаживалось и давало хороший, постепенно растущий доход. Его хватало не только на отдельное проживание в небольшой, но своей квартире, но и на все мои безумные увлечения. А их оказалось много.

Как-то по жизни выходило, что вокруг меня всегда много народу крутилось. В школе — самые активные и пробивные рядом, самые безбашенные, если подумать. В институте — отличная компания, дружная и веселая. И как-то выходило всегда, что меня слушали, мои идеи пацанам и девчонкам казались крутыми, меня звали на все вечеринки, с моими словами считались. Но если с парнями было довольно просто, я их воспринимал, как соратников, и не искал ничего, кроме дружбы, то с девчонками выходила беда.

На меня вешались в старших классах и на всех курсах института, вокруг красоток было очень много, казалось бы, только выбирай. И поначалу я выбирал. Радовался любовным запискам и признаниям, влюбленным взглядам и тем, как послушно в руки давались даже самые заносчивые девчонки. Удовольствия, само собой, очень скоро из невинных стали, как говорится, взрослыми, и это тоже грело душу, да и тело, чего там. Но болтовня ни о чем очень быстро стала приедаться. В сущности, у всех девок между ног вдоль, а не поперек, хотелось чего-то большего. Скажи кому — засмеют, но мне нужно не только, чтобы раз-два, ножки врозь. В конце концов, никто не отменял обычных проституток, с ними и быстрее все, и честнее, и проще. Никаких конфет, букетов и обещаний, никаких ожиданий. Но я искал другого. Мне нужна была такая, что смогла бы выслушать и понять. Понять, что за моей смазливой мордой есть душа, оценить идеи, поддержать, остаться рядом не только любовницей, но и другом. Но пока не везло.

Зато с бизнесом везло настолько, что я успел накопить подушку безопасности и наладить дела так, чтобы мой зам, ушлый и хваткий мужик, мог вести их почти без моего участия. Мое воображение, как я уже сказал, захватила идея создать свой бренд духов.

Когда Димка это услышал, задумчиво погрыз зубочистку, измочалил ее зубами до щепки, бросил в пепельницу и вздохнул:

— Псих. Ты хоть представляешь, что это за бодяга?

Я только пожал плечом. Я потратил на изучение вопроса несколько месяцев и представлял.

— Ебать, да, представляю! До того флакончика на полке пилить лесом, полем и все раком.

— И куда ты впихнуться собираешься? Месье Шанель из тебя не выйдет — вот нихрена.

Вздох терпения, спокойно, Герыч, Дима друг, а не еда…

— Ну, я ж не мечу в концерны, «Estee Lauder», там, «Paco Rabanne» или «LVMH». Но ты же знаешь, везде не только гиганты есть. Рынок делится на сегменты, малый бизнес никто не отменял.

— Ага! На коленке ведьмину отраву мешать будешь? На кухне у себя?

— Зря смеешься! Есть такие, кто в домашних лабораториях делают!

Димон заржал. Час моего драгоценного времени был потрачен на лекцию, во время которой этот змей икал, чихал, кашлял, закатывал глаза, но в итоге все же унялся и стал слушать.

— Ты подумай, Дим, если бы весь мир состоял только из корпораций и концернов, что с экономикой было бы? Средний и малый бизнес! Думаешь, парф-сфера отличается от биржи в этом? Да ни хуя!

Я ходил по комнате, взмахивая руками, вещал как с трибуны, а Димон водил за мной глазами, как студент на лекции.

— Ежу понятно, «Шанель», там, «Герлен» — монстры, но нам такие обороты не по силам, это как «BP» или «Shell» пытаться переплюнуть. Вон, кроме люкса, есть нишевая парфюмерия, слышал? Отличный сегмент, выпускают небольшие независимые компании или даже отдельные парфюмеры. Есть, конечно, какие тонут быстро или владельцу бабки не отбиваются, или лень стало, другой интерес. А есть такие, которые годами процветают, десятками лет. Бренд-успех, а их духи и свечки там всякие — признак безупречного вкуса.

Маренов задумчиво покрутил в пальцах сигарету, обычную, привычную, крепкую вонючку, какие курил со школы, и бровями шевельнул:

— Ну, ты и такой не раскрутишь. Они, поди, учились полжизни, где там… Париж, Лондон… где их учат?

— Да и во Франции учат, и в Англии, и даже в Японии. Не в этом дело, Дим. Есть еще одна лазейка — инди-бренды. Вот именно что почти на коленке, на кухне. Домашние лаборатории, маленькие партии, полет фантазии, все дела… Я знаю такие, у нас, их немного, но есть. И работают. Есть те, которые девчонки организовали, а есть парочка, которые парни раскручивают.

— Прям вот так, неучами? Не верю я в такое, Герыч.

— Почему неучами? Курсы, обучение, а те, которые посерьезнее — химобразование, обучение в Грассе, это во Франции такой город, практика в зарубежных компаниях…

— И ты туда учиться поедешь? А сначала тут на химика пристроишься за дипломом? Не смеши!

Я присел напротив него на табурет и покрутил пачку, глянцево поблескивающую прозрачной пленкой.

— Нет. У меня такого носа нет, времени нет, не осилю, да и дела не брошу. Но ведь все решаемо. Я придумываю идею и нанимаю парфюмера с ней работать. Вуаля!

Маренов по-пацански пустил пару колечек дыма и пожал плечами.

— Смотри, если жопу припекло… может, и получится, — и подмигнул, зараза такая, — первый флакон, чур, мне!

***

Припомнив это давнее уже напутствие, я улетел на Бали. И приехал сюда не только отдохнуть, я явился на остров за вдохновением.

## Глава 7. Дыхание Бали

Лиза

Я не первый раз летела за границу на море-океан, но, честно скажу, обалдела, когда увидела пляж в Куте. Обалдела, охренела, очешуела, в общем, все, что только можно, сделала. Антон аж дернулся, когда я завизжала и на шее у него повисла.

— Как здорово, Тошка! Класс, что мы сюда полетели, а не в Париж, кому он вообще нужен сто лет!

Он только вздохнул, плечом пожав, не то чтобы с довольной миной, высвобождаясь из моих объятий.

— Никогда меня не слушаешь, а потом получается, что я прав кругом. Признай уже, Лизавета, что слушаться вовсе не плохо, а полезно.

Но мне на его нотации сейчас было плевать. Здесь все было как в рекламных проспектах, как на картинках, как на открытках! Голубое, синее, бирюзовое, опаловое море, белый песок, как бархат, пальмы прямо нарисованные в бездонном небе, и улыбки! Везде, всюду каждый местный тебе улыбался в тридцать три зуба. Ясно, туристам все рады, но складывалось ощущение какой-то неспешной, ленивой радости во всем. Пахло океаном и фруктами, отовсюду тянуло сандаловым дымком — я чуть позже узнала, что там все поголовно жгут палочки, это дар богам такой, — и цветы. Мамочки, как там пахло цветами!

Когда-то я видела, как за городом в первый раз выпустили привезенного из города подрощенного щенка. Черт, я, наверное, металась сейчас так же — все глянут, пощупать, понюхать, насмотреться! На ресепшн девчонки улыбались так, как будто меня тут ждали все двадцать два года, и вот свершилось! Да, еда включена, да, днем хорошо на пляже, вечером там же алкопати, можно экскурсии на другой конец острова, на черные вулканические пляжи, а можно в Убуд, и там сколько хочешь духовности и древней красоты, можно, можно, можно… У меня даже голова в первый момент закружилась от возможностей. Хочу все! Это запросто можно было прочитать в моем взгляде на Антона, но тот, как всегда, скривил морду. Господи, какой он уродец становится, когда так делает!

— Не думаю, что стоит на экскурсии тратиться. Машину возьмем и съездим, если уж тебе прямо так припрет.

Девочки за стойкой улыбались по-прежнему, а моя улыбка увяла.

— Ты собрался в отеле, что ли, сидеть?

— Зачем? Пляж в двух шагах, купайся-загорай, в чем проблема?

— Загорать можно и в Италии с Испанией. Тебе вообще ни черта не интересно, что ли? Какого бля тогда переться столько было?

Антон привычно закатил глаза. Ладно, мол, что с глупой девчонкой спорить, и махнул рукой, чтобы чемоданы отнесли в номер. Я его проводила взглядом и повернулась к милым девочкам:

— Скажите, пожалуйста, а какие тут экскурсии есть? И как машину взять?

— Ой, только не машину, мисс! — Та, что получше говорила по-английски, затараторила, для убедительности размахивая руками в отрицательном жесте. — Тут все на мопедах ездят! У мисс есть права? Просто возьмите в прокат мото, не пожалеете. И на нем можно в ужасные пробки попасть, но на машине или такси вообще часами стоять будете!

Я закивала, улыбаясь ей благодарно:

— Да, права есть, и у моего парня тоже, спасибо, что подсказали! А экскурсии?..

— Сейчас, я сейчас достану список, мы тут их организуем, можно с гидом, можно так, а можете даже сами все сделать, вот, смотрите…

Было на что посмотреть, и я углубилась в изучение маршрутов, листая буклет по пути в номер, куда уже величественно отбыл Антон.

***

Вышло все как по писанному и в соответствии с моими опасениями. На каждую экскурсию он собирался, как больной: мотался по номеру, зудел, отнекивался, по сто раз переспрашивал, куда меня несет, а потом всю дорогу вел мопед, недовольно кривясь, а я пыталась вспомнить, когда последний раз видела, как он вообще улыбается. Но хоть насчет средства передвижения споров не возникало. В первый раз, когда мы поехали посмотреть рисовые террасы Тегаллаланг — ну, как фоток не наделать для соцсетей? — он все-таки собственным волевым решением нанял машину. Юркое авто неизвестной мне марки, наверное, даже по нашему миллионнику проскочило бы без особый усилий в час пик. Но тут… Тут час пик был все время и везде. Даже мопеды стояли намертво, запрудой, и мы еле-еле ползли вперед, Антон — плотно сжав губы, я — без стеснения матерясь каждый раз, когда мопеды перед нами продвигались все дальше, а мы торчали на одном месте.

Выдохнула я, только когда мы добрались до места, выскочила из машины и дверью грохнула с размаху.

— Сам поедешь обратно, один! Я пешком пойду, если мотик не найду тут!

— Лиза, не говори глупостей. Здесь тебе прокат не предусмотрен. И машину надо вернуть.

— Вот и возвращай! Без меня!

Я развернулась и потопала решительно вслед за небольшой туристической группой. Примазываться и слушать не собиралась, но хоть направление не перепутаю. Антон догнал меня минуты через три и примирительно тронул за плечо.

— Я не могу тебя отпустить одну, ты же это понимаешь? Я за тебя ответственность несу.

— Ответственность несешь, а не волнуешься? Ну да, я так и поняла.

Я дернулась, освобождаясь, но он тут же прихватил меня за плечо, останавливая.

— Милая, так не пойдет. Я обязан привезти тебя обратно живой и здоровой. И да, я за тебя волнуюсь. Это же очевидно.

— Кому как… — буркнула я уже тихо, но руку все же его скидывать не стала. — Надеюсь, обратно такого ужаса не будет.

— Я тоже, — он улыбнулся наконец-то, хоть и коротко, и достал мне из легкого рюкзачка бутылку воды. — Попей, жарко…

Пологие склоны рисовых полей, расчерченных, как по линейке, завораживали. Ровные ряды сочных стеблей топорщились длинной щетиной, пахло влажной землей, теплым болотом и островатой зеленью, и это почему-то успокаивало. Я долго стояла, глядя на них, но стоило повернуться в сторону, и покоя как не бывало. Я невольно взвизгнула:

— Ой, она упадет сейчас!

Антон повернулся мгновенно и рассмеялся.

— Дурочка, это фотозона.

— Фото или не фото, она ж грохнется!

Секунду спустя до нас долетел визг девчонки в длиннющем малиновом платье, кажется, шелковом, взлетевшей в вышину, почти в самое небо на громадных качелях. Она орала от души и парила, как будто вообще никогда не вернется на землю, а стоящие на земле люди весело смеялись, гид щелкал фотки, наверное, на ее телефон. Я замерла, когда качели полетели в обратную сторону, и тут же дернула Антона за руку:

— Я тоже так хочу! Черт, жаль у меня не платье!

— Платье напрокат можно взять. — Какая-то парочка чуть постарше меня притормозила, девушка улыбалась. — Я вот хочу золотое, ну, желтое такое. Там их разных дофига.

— Ой, пошли вместе?

— Лиза! — голос моего парня снова был недовольным. — Не навязывайся!

— А ты не разговаривай со мной, как с ребенком, — отпарировала я даже зло.

— Это опасно, — он попытался взять меня за руку снова, но теперь я ее отдернула.

— Ты сам сказал: это фотозона, — я посмотрела на девушку с ее спутником, — можно с вами?

Парень только плечом пожал, а она кивнула весело:

— Пошли! Вдвоем я не такая трусиха буду!

Мы рассмеялись обе и побежали в сторону аттракциона, оставив мужиков злиться, расстраиваться или смеяться, кому что больше нравится.

Это оказалось просто невероятно. В платьях мы копались, как ошалелые котята в клубках шерсти, пока не выбрали, она — золотое, как и хотела, а я лиловое, яркое, как здешний закат — переливающееся, с длинным шлейфом. Никогда не забуду эти ощущения. В первую секунду, когда усаживаешься на досочку, кажется, что она хрупкая, стеклянная, проломится сейчас под тобой. Само собой, на пояс цепляют страховку, но и она кажется ниточками, когда качели толкают и они взлетают над землей… Мы визжали обе и хохотали обе потом. Но сначала визжали: от страха, от восторга, от воздуха, который обжигал легкие, от земли, улетающей из-под ног, от неба, обрушивающегося на голову. Господи, это… я летала, честно!

После приземления коленки у меня подрагивали, но не от страха, а от нереального драйва. Хорошо, что я сунула свой мобильник дядьке-гиду, который все еще тут ошивался с группой. Второй раз подряд я не выдержала бы и сомневаюсь, что мы приехали бы сюда снова. Девушка — она сказала, что ее зовут Ольга, — стояла рядом со мной, и мы смотрели друг на друга и на мир огромными, ошалевшими глазами.

— Пиздец как круто… — я выдохнула, даже не подумав.

И она тут же закивала в ответ.

— Охуительно… — Потом глянула в сторону своего парня и хмыкнула. — А твой чего такой кислый? Боится за тебя?

— За свою жопу он боится. — Обида внезапно подступила горечью к горлу. — Отца моего боится, если что со мной, он с него шкуру сдерет…

— А чего не пошлешь на хер? Выгодная партия?

Ее интерес был искренним и каким-то… жалостливым, что ли. Я вспыхнула и прикусила губу.

— Да не то чтобы…

Ольга уловила мое настроение и, извиняясь, коснулась моего плеча.

— Ладно, не мое дело. Спасибо, здорово полетали, без тебя очканула бы точно!

Я кивнула и улыбнулась. Ее парень, имени которого я не узнала, подошел и обнял ее за плечи, что-то шепча. Антон же кивнул им на прощание и приблизился, молча на меня глядя. Захотелось заплатить еще триста тысяч рупий и рвануть на качели второй раз, просто ему назло.

— Ну?

Я взгляда не отводила, и он покачал головой.

— Поехали обратно.

И мы поехали обратно. На той же дурацкой тачке.

## Глава 8. Катализатор

Гера

Цветы. Это оказалось первое, что оглушало на острове. Казалось, пруды и заводи с лотосами просто бесконечны. Рядом с ними во влажной жаре пахло странно свежо, сладковато, зелено и водянисто, но то был не запах воды. Так пахли срезанные стебли и серединки цветов. Гладкие разлапистые листья в скатывающихся каплях на воде, раскрытые чашечки и аромат, нежнее которого трудно придумать.

Балийская гардения оказалась оружием массового поражения даже здесь, где все запахи приглушались местным климатом. Впервые я унюхал этот цветок, сладко-сливочный, глубокий, яркий запах с оттенком розы, жасмина и… грибов, обычных таких, свежесрезанных, когда на ножке проступает роса сока. Он был один на огромный куст, а запах плыл в густом воздухе волнами, и в нем можно было утонуть.

И франжипани — символ Бали — спиралью развернутые лепестки похожие на восковые, гладкие, фарфорово-белые, с золотом в серединке. Эти цветы были везде. Из них плели венки, их клали на подносы, когда приносили завтрак в отеле, они были насыпаны у алтарей местных богов, которым курили благовония перед домами и таскали на пляж корзинки с подношениями, фруктами и цветами. Они пахли маслом иланга, сладким до горчинки, тягучим, какими-то смолами и цветущей липой, а еще свежестью огурца.

Но вообще тут благоухало буквально все, все, кроме… океана. Он почти не имел запаха, совсем немного соли и аромат теплого ветра. В пляжных клубах, где подавали только что выловленные дары моря, пахло рыбой, но это был не сам океан, а его отзвук. Пахли дожди и рисовые поля, пахла земля и имбирные лилии, которые клали в еду, а как пахла сама еда и представить трудно! Имбирь, куркума, лайм, кокосовое молоко, лук, чеснок, перец, тамарилло — соусов они готовили море, не утонуть бы, и заправляли ими все подряд. Рыба, кальмары, осьминоги, снова рыба и фрукты — остро, пряно, иногда едко, но вкусно до одурения. От тарелок не хотелось отрываться.

Центр острова — Убуд, он оказался раскрашенным тропическими красками, яркими, как неон. Рисовые поля и джунгли пахли хищно, землей и немного тем тленом, который появляется там, где много влаги, тепла, цветущих и умирающих растений. Я бродил по старым улочкам, рассматривая строения, черно-серые, зеленые, будто пеплом присыпанные. Но оно и понятно, застывшую лаву тут считают даром богов, и храмы, и статуи, которые встречались на каждом шагу не только в Убуде, а по всему острову, делали и делают из нее. А спускаясь после посещения храма, наткнулся на лавочку, где торговали твердыми духами, маслами и бальзамами.

Бали был весь пропитан ароматами. Забавно, но здесь, в царстве запахов, наверное, никто и не задумывался о духах, кроме меня. Массажные масла и цветочная вода, которую тут пьют, вот и все парфюмерные изыски, как мне казалось. Но на одной из улочек я наткнулся на бар, в котором давали мастер-класс по коктейлям. И бармен вытащил на стойку целую батарею настоек. Нет, не тех, что продаются в магазинах. Самые настоящие натуральные настойки: мелко нарезанные корни, листья, цветы, стебли в спирту, толстые стеклянные банки с притертыми пробками! Боже мой, я чокнутый точно, но он выглядел парфюмером Зюскинда, когда принялся отмерять капли в основу, налитую в бокалы. Спасибо, хоть объяснял, что из чего, почему и зачем…

А еще кофе и чай, я не смог прикинуть, сколько сортов чая предлагают туристам в Чангу. Но остановился у столика, на котором высились стеклянные банки с пробковыми крышками, и пропал на пару часов. Вранье, что нос не способен вынести больше пяти–десяти дегустаций. Чистый воздух прочищает лучше всяких кофейных зерен, и я медитировал, открывая банку за банкой и наслаждаясь оттенками специй, цветов и фруктов, которыми пахли чайные листья. Если бы я выбирал себе рай, остался бы тут, ей-мать.

Правда, через неделю таких медитаций я понял, что и в раю можно заскучать. Первые дни я просто кайфовал от того, что нет никаких звонков, только пара сообщений в день от зама, все и без меня крутилось и вертелось. Даже Димка меня не дергал вопросами, что да как. А больше всего меня перло оттого, что я никаким боком не доступен сейчас Томке. В первый день я ловил себя на том, что подсознательно жду: вот сейчас, сейчас, еще пять минут и прилетит от нее месседж, опять про деньги, или просьбы, жалобы, претензии… Но минуты, часы, полдня — и ничего, и это было удивительно. Я как будто выныривал из болота под ливень, и с меня смывало всю эту грязь.

Сидя в бич-клабе и наслаждаясь толстенными королевскими креветками, которые принесли и приготовили при мне, я размышлял о том, что и в голову не приходило дома. Я женился если не по любви, то по искреннему увлечению. Тамарка, на мой взгляд, подходила на роль жены идеально. Девочка, приехавшая из провинции, цепкая и умненькая, она быстро набралась городского шарма, ловко управлялась с хозяйством, преданно ждала вечерами, восторженно слушала. И я растаял. Я поверил, что это именно она, та самая. Мне приятно было на нее смотреть, да и секс был отличный, Томка не стеснялась своих желаний и подстраивалась под мои, стоило намекнуть.

Сейчас меня уже даже не интересовало, когда все превратилось в нескончаемый вялотекущий скандал, вязкий, как застывающее стекло. Богом клянусь, у меня сложилось ощущение, что я вот-вот так и застыну в нем навсегда. Глупости какие! Вот стоит вырываться время от времени из привычного круга обязанностей и людей, чтобы дошло: вовсе не обязательно длить то, что тебя не устраивает. Томка была хороша… в свое время. Но терпеть рядом девицу, которая клянчит бабки, злит и выводит из себя — зачем? За ее общество я расплатился сполна. Зачем люди вообще держатся друг за друга? Страх, что воды никто не подаст в старости? Так у нас детей не было, да и, может, я и пить не захочу тогда. Надо будет все же сказать Семенычу, пусть документы на развод готовит. Мне надоело.

Я попросил принести пива, и мне тут же подали ледяной стакан прямо из морозилки и бутылку. Оно здесь было дешевым и не противным, а жажду утоляло лучше коктейлей, которыми развлекались в основном девчонки в барах. Мысли от размышлений о почти уже бывшей жене вполне естественно соскочили к тем самым девчонкам, милым, юным, открытым новому. Да, на острове отдыхало много парочек. В тихом районе хороших отелей, где суета затихала примерно за час до полуночи, в основном только они и жили. Бали вообще страна ранних пташек. Я же любил утром поспать, но, похоже, успел отоспаться за неделю, и пришла пора перебираться в городок, где, говорят, кутили по полночи, — в Куту. Вот там и не только парочки встречались. Туда собирались компаниями и ездили с подружками, на чилле до утра бесились, и там запросто можно было подцепить девчонку. Меня вдруг охватил давно подзабытый охотничий азарт. Каждый мужик — охотник. Дойная корова в стойле ему в конце концов надоедает. А пестрая колибри, чирикающая и порхающая вокруг, всегда вызывает инстинкт схватить, поймать, придавить лапой, запустить когти, а потом и зубы…

Тело, только что расслабленное, вдруг словно напружинилось. Я вспомнил, каково это: накатить покрепче, выскочить на танцпол, прижаться сзади к какой-нибудь девчонке, двигаться в такт, ловить ту волну, которая прошибает оба тела разом, в один ритм, в слаженное движение. Оно там только начнется, касания рук, столкновение тел, взгляды, смешки, шутки, объятия, а закончатся совсем иначе, жарко, мокро, жадно… Мне вдруг повело голову от внезапной жажды — почувствовать все это снова, и кто я такой, чтобы себе отказывать? За ужин было заплачено, мопед верно дожидался на стоянке, а ночью дороги на Бали были почти свободны. Кута? Отлично!

## Глава 9. Химия

Лиза

Я так и знала, ну вот, я так и знала! Первый блин комом, говорите? Ни-хре-на! Если за дело берется Антон, то все блины будут колобками, отвечаю. Поездка на очумительные качели была первым, но не последним моим обломом. Даже не знаю, что бесило меня больше — его вечно недовольное лицо, непробиваемая лень, постоянные скандалы по поводу моей внешности, разговоры о том, «как важно быть серьезной», или то, что он часами зависал в телефоне.

— Это дела, Лиза, как ты не понимаешь? Серьезный человек не может уехать, не оставив своих контактов! Если я хочу нормальной жизни и достойных денег — связи, мне надо налаживать связи, это так сложно? Ну, подумай хоть немного, хоть раз в жизни!

Это было все, что я слышала каждый раз, когда возмущалась, увидев его, тыкающего пальцами в экран.

— Тогда не надо было уезжать, раз ты такой занятый!

— Сама себя послушай, а? Мы договаривались о поездке черт знает когда, а потом я тебе скажу, что не могу лететь вообще, и ты что, прямо вот обрадуешься и скажешь: «Антон, милый, конечно, оставайся, занимайся делами, ведь это так важно»? Ты бы мне глаза выцарапала! Ты этого отдыха хотела…

— А ты нет?! Я хотела?! Мы с тобой собирались, и в Париж, заметь, и обсуждали это давным-давно, ты согласился, я так хотела…

Это было странное чувство, я и бесилась, реально готовая ему глаза выцарапать, и чувствовала себя виноватой. Ведь он все-таки поехал, хоть и занят, и в чем-то прав, больших денег не заработаешь, валяясь на диване, это мне еще отец объяснял не раз. И хоть Антон сам не ездит на экскурсии, — я без него скаталась в Убуд и на водопад, смоталась в лес обезьян, чтобы посмотреть на дерево, которое, по легендам местных, вдохновило создателей «Аватара» на деревья Пандоры, еле отбилась от мартышки, которая пыталась сумку у меня спереть, — но ведь платит, заказывает все, что хочу… А я, тварь такая неблагодарная… Мне хотелось плакать.

Антон бросил телефон на стол, за которым пил кофе, и поднялся.

— Ладно, прости. Я, наверное, и правда, резковат был. Но ты должна меня понять, моя хорошая. Бизнес — это не шутки. И тому, кто работает всерьез, всегда предоставляется шанс. Вот, не поверишь, сюда прилетели два бизнес-партнера твоего отца. И в соседнем городке, мы там проезжали, где тихо и приличное все, в отличие от этой Куты психованной. Понимаешь, какая это для меня возможность?

Я было подалась под его руку, пока он осторожно гладил мои брейды (терпеть их не мог, знаю же!), но при этих словах буквально на стуле подскочила.

— Ебать! Надо же! Они прямо случайно совсем сюда прилетели с любовницами, небось, оба, да?! Какое сов-па-де-ние!

Я вскочила, как в задницу ужаленная, отталкивая его с дороги.

— Ты к ним поедешь разговоры взрослые разговаривать, так?

— Лиза, ты должна понять…

— Ничего не должна, ясно?!

Ах так, да? Все понятно теперь, и чем ему Париж плох, и почему в смарте висел постоянно, «ах, как нам будет хорошо на Бали!». Идиотка я!

— Вали к своим важным дядькам, говори с ними взрослые разговоры, а глупая девка пойдет развлекаться!

— Ты куда?

Голос у него сразу изменился, из сдержанного стал напряженным и злым. Ага, вспомнил, что папенька мой башку тебе отвинтит, если что! Только мне уже было плевать. Не слушая Антона, я металась из комнаты в ванную, кидала в маленькую сумку, что попадалось под руку, особо и не думая, куда рвану, как только выскочу из номера. Хотя… это Кута! Что тут думать? Каждый день на пляже прыгают и орут, в венках этих цветочных, выпивка все такое — туда и пойду!

— Лизавета!

Грозный окрик нагнал меня на пороге, но я увернулась, когда Антон попытался меня схватить, и вылетела за дверь:

— Не жди, папочка, буду поздно, если вообще буду!

Кто бы знал, как я была тогда права…

***

Только что приехавших легко было отличить от тех, кто на острове уже провел хотя бы несколько дней. Прибывшие последним рейсом всегда как будто электричеством искрят — нервные, дерганые, парни ржут конями, девки визжат, когда в море забегают. Эти, наверное, только с самолета, и я хихикаю, когда думаю, что и только что с пальмы слезли. Но этот визг и писк, треп, спиртное, тосты, вопли и поздравления — день рождения у кого-то? — меня неожиданно заводят до странной предвкушающей дрожи. Как будто я из клетки вырвалась и вовремя, потому что лечу навстречу своей судьбе, вот же, Лиза, ты фантазерка безглазая! Линзы-то… линзы остались в номере, но на что они мне тут, я не читать пришла!

Музыка захватывала еще на подходе, басы хриплые, задыхающиеся от слабости колонки, но все равно пробирали до самого позвоночника, вибрацией стекали от затылка до самого копчика. Кто-то стоял на самом краю, у столиков, где потели крупными каплями по жаре ледяные стаканы, громоздились бутылки и брошенные бокалы недопитых коктейлей. А ближе к воде выплясывали дружно, закручиваясь в круг, как могут только люди, которые хватанули одного драйва и одного кайфа. Руки, вздернутые вверх, тела, подпрыгивающие в одном ритме — они затягивали, как водоворот, оглушали музыкой и дыханием, как будто тоже единым, так на стадионе, на каком-нибудь фесте, все орут и прыгают вместе, вместе, вместе!..

Кто-то смеялся рядом и совал мне в руку стакан, но я тоже рассмеялась и отпихнула руку, боком ввинчиваясь в пляшущую толпу. Глаза слепило вспышками, кто-то снимал наш кружащий на месте косяк блестящих рыбок и рыбаков, ловящих их руками, жмущих к себе, вплотную, крепко, хватко… вот так, да, как сейчас меня поймали чьи-то руки. Я обернулась через плечо и даже в сумеречном свете и бликующих вспышках и огнях поймала взглядом пронзительную голубизну глаз, хоть лица толком так и разглядела. Парень… нет, молодой мужик был бы странным в такой компании где-то у нас, но тут все было правильно — ладони, придавившие мой живот и бедро, горячее тело сзади, резкое дыхание в шею… По плечам сыпануло мурашками, в этой жаркой влажности казалось, что прямо сейчас моей спины касается не тонкая футболка, а голая кожа. Он бесстыже тянул меня все ближе, вплотную, толкаясь твердым пахом в мою задницу, а у меня дрожали пальцы от того, как сладко и остро било током по всему телу и слабели ноги. Здесь можно все, никто ничего не скажет, никто даже не узнает! Я сказала себе «можно» и прогнулась в его руках, закинув руку за голову, ловя его волосы, взмокшие, густые. Он пах солью и потом, бензиновым дымком, вином и голодом. Высокий и жилистый, танцевал, как бог, о, этот танец он знал отлично. Басы резанули с оттяжкой, я повернулась в его руках, закинув свои на его крепкую шею, и сама ткнулась губами к губами. А он поймал, мгновенно, жадно, толкаясь языком, пролизывая мне зубы и щекоча язык, терся о нёбо, засасывал губы. У меня колени готовы были подогнуться от его запаха и вкуса. Мы не танцевали уже, мы сосались, как оголтелые подростки, нас толкали, но всем было похеру, никаких запретов!

Он потянул меня к себе, снова, тесно, так что не осталось никакого зазора, коленом толкнулся между моих, а я бедрами сжала его бедро, потираясь, как шалая кошка, готовая запрыгнуть, обхватывая его по поясу ногами. Мужик, взрослый, он на ощупь был жестче и угловатее, чем мои ровесники, это точно, но такой же шалый, как я, подхватил меня ладонями под ягодицы, сжал туго, до боли, удерживая на весу, так что я толкнулась лобком прямо в твердый бугор на его штанах. Отпустил, поймал за руку и рванул из толпы, выкручиваясь мимо бесившихся парочек, туда, в сторону, к морю, прочь от них всех. И я только хрипло пискнула, когда он скинул меня на ноги, на влажный у полосы прибоя песок. Жесткое, резко очерченное лицо — все, что я могла рассмотреть сейчас — придвинулось вплотную, и хрипловатый голос окатил меня жаром:

— Пошли!

## Глава 10. Точка невозврата

Гера

Думал, это я горю, но ее руки обжигали кипятком. Почему она? Да черт его знает! Я натолкнулся на нее в толпе этой очумевшей молодежи, нас как притянуло друг к другу, рывком, разом, намертво. Она мне в руки влилась, как всегда тут была. Тонкая, стройная, яркая даже в этих недо-стробоскопах, бирюзовые косы хлестали меня по плечам, когда она мотала головой в такт музыке. Руку царапала острым краем серебряного челукского браслета, двойного, ажурного. Я прихватил по запястью пальцами, в ровном полотне не хватало одного изящно вырезанного звена, его края и дернули по ладони резкой болью. Но было плевать.

Тонкая талия гнулась под нажимом, как будто я уже толкнул ее на постель и прогнул под себя, чтобы упереться жестче коленом и вбиться внутрь, в мокрое лоно… Оно таким и будет, я знал. Девчонка откинулась назад, прямо мне на грудь, и притерлась ягодицами так, что у меня в глазах потемнело. Член стоял колом, жесткая джинса терла прямо по головке, немилосердно, до боли, и я толкался и толкался в нее, зверея от невозможности дернуть застежку, задрать на ней короткую юбку и нагнуть прямо тут.

Сердце молотило, обгоняя жесткий ритм, и в глазах у меня уже перемаргивались багровые круги от возбуждения, но девчонка развернулась рывком, сама — и сама впилась мне в губы. И я впился в нее в ответ, сожрать был готов, чуть не укусил за язык. Целовал, пока не вспыхнули легкие, перехватил за руку и рванул за собой.

Нас вынесло оттуда немного в сторону, к полосе прибоя, но отель переливался огнями совсем недалеко, а у меня колени подрагивали от возбуждения и дрожали пальцы. Она вилась в руках, как жидкий огонь, хватала за плечи, лезла к губам — и это не казалось пошлым и глупым. Было правильно и голодно, меня скручивало внутри спазмами, как будто я девку не трахал год, два, три… Завалить ее на песок, в коленно-локтевую, содрать белье, сдернуть свое и вставить, прямо так, мокрое к мокрому, потому что и у меня головка уже текла смазкой. Но мозгов хватило на то, чтобы поймать ее руку и дернуть за собой снова.

Мы бежали по песку, потом по дорожкам, проскочили холл, даже не заметив тактично улыбающихся девушек на ресепшн. У двери в мой номер прижал ее к стене спиной, колено вбил между бедер и терся кобелем, пока засасывал ее рот поцелуями и тискал крепкие округлые ягодицы. Карточкой-ключом тыкал на ощупь, и прямо в коридоре, как только захлопнулась дверь, ухватил под задницу и потащил в спальню, натыкаясь на столик и кресла по дороге. Так и держал девчонку, пока она сама стаскивала топик, открывая небольшие острые груди, соски на которых сейчас густо темнели. Она терлась ими о мою футболку, извиваясь телом, как будто нас все еще подталкивала музыка, но это кровь била в висках.

Я толкнул ее на постель спиной, футболку через голову содрал и накрыл девчонку собой, прижался к груди, придавив, почти рыча от напряжения в штанах. Последние капли мозгов отчаянно орали, колотили в затылок — резинка, сука! Прямо на ней лежа, пахом вдавился так, что девочка пискнула, но прогнула поясницу тут же, вздергивая коленки вверх.

— Давай уже… помочь, сам не спра…

Зашипел в ответ хрипло, добравшись до верхнего ящика тумбочки, зашарил там, выдернул квадратик, зубами дернул и сунул ей в руку, поднимаясь на колени.

— Помогай!

Господи, как она смотрелась на моей постели, глядящая снизу вверх, дергающая одной рукой мою ширинку. Член уже лез головкой из боксеров, их она спустила в пару движений и уставилась на подрагивающий ствол.

— Красивый…

Выдохнула и вдруг обхватила меня кольцом пальцев, я даже не понял сразу — презик, прохладная и скользкая резинка раскаталась до основания, сдавив со всех сторон. Руками я зашарил под короткой юбкой, по ногам протащил трусики, мокрые, так и есть! Ребра у меня дергались в коротких и резких вдохах.

— Ляг! Ляг живо! Колени расставь…

Рехнулся бы, если бы она это не сделала. Но девчонка послушно коленки в стороны дернула, раскрываясь, и я не удержался, чтобы пальцами не скользнуть по припухшим лепесткам губ. Горячие, мокрые, влага сочилась, почти стекала, и я толкнул пальцы дальше. Она охнула, вся дрогнула, но тут же развела бедра шире, а руки закинула за голову, хватаясь за простыню. Атласная, жаркая, тугая, пульсирующая прямо на руке, готовая, прямо под меня, с-с-сука… я согнул палец и с нажимом провел по передней стенке, чувствуя, как она наливается твердостью.

Девочка всхлипнула и застонала, мелко дрожа.

— Не тяни, ну… пожалуйста… ну, пожалуйста, давай!

И меня сорвало.

Не помню, как голым оказался. Помню, как бедра ее задирал выше, как рукой толкал головку ей внутрь, вдавливал, как в порнухе, жестко, резко. Но она была готова совсем, она сама просила, и я проскользнул легко, сразу до половины, а вторым толчком вбился по самые яйца, зарычал глухо сквозь стиснутые зубы. И не останавливался больше. Бедра двигались широко и резко, я почти до конца выходил и снова загонял в нее член, пальцы давили до синяков ее тазовые косточки, хватали грудь, тянули и давили соски. Я шипел на ее стоны и трахал, трахал послушное, гибкое, жаркое тело.

Она пыталась мне подмахивать, но все понеслось слишком быстро, и девчонка только принимала. Впускала меня, чуть не с яйцами вместе, впивалась в плечи, скулила, когда ритм стал рваным. Когда меня окатывало от макушки до копчика короткими судорогами, от которых мошонка поджималась до боли и немели бедра. Когда я подхватил ее колени, вздергивая себе на бока, и уткнулся в длинную потную шею, впиваясь поцелуем-укусом. Когда ее выгнуло спазмом оргазма, и мышцы, схватившие член внутри, заставили и меня затрястись, кончая…

***

Мне было охуенно. Впервые за много лет я вдруг почувствовал блаженную легкость, открыв глаза. Нет, ночь потрахушек и пустые яйца поутру всегда серьезно облегчали бытие. Но я про другое.

Мы с этой девочкой из алкопати совпали, сложились, как пазл. Я не спрашивал ни о чем, и она тоже, но отзывалась на каждое движение, как будто мысли читала. В глаза смотрела ошалелым взглядом, стонала так, что даже сейчас при воспоминании тянуло в паху. Ей так же надо было и ласки, и жесткости. Она тоже голодна была, как и я. Была откровенной до последнего предела, со мной, чужим мужиком, — и я ощущал себя вовсе ей не чужим.

С улыбкой потянул в сторону руку, собираясь погладить ее гладкое упругое бедро, но пальцы шаркнули по простыне. Я открыл глаза. Постель оказалась пуста. И номер был пустой, я проверил, хоть и не поверил сразу. Мои вещи валялись на полу, куда я их бросил, но от незнакомки — я даже имени ее не спросил, козел! — и следа не осталось. Ни вещей, ни записки, только влажное полотенце в ванной и отзвук ее запаха, самой его сердцевины, огненной и пьяняще сладкой. Моя полночная любовница, нежная, жаркая до разврата, идеальная девушка моих снов, испарилась.

Я сел на край постели и посмотрел на это разоренное гнездо.

«Ты дебил, Герыч», — сказало мое сердце голосом Димы Маренова.

И я, как и много раз до того, с ним согласился.

## Глава 11. Контраст

Лиза

Я сбежала, как трусиха. Только окатила себя водой и наскоро вытерлась. А потом как воришка на цыпочках прыгала по номеру, собирая шмотки. Замирала, стоило ему заворочаться на сбитой постели. Пыталась унять сердце, колотящееся в горле. Босиком выскользнула за дверь, шмыгнула мышью мимо уборщицы, радостно мне улыбнувшейся, они тут вообще не спят, что ли?.. И выдохнула дрожаще, выскочив на улицу. Солнце только поднималось из океана, нежно-нежно розовое, еще не жаркое. Здесь и правда просыпались так рано, я не замечала раньше. А теперь казалось, все смотрят на меня, девочку, которая сошла с ума.

Голова кружилась, а колени подкашивались, пока я брела в сторону своего отеля. Господи, что это было?.. Вчерашний день проступал, как трехмерная картинка из месива разрозненных капель краски. Мы поссорились с Антоном, я сбежала. Меня принесло на пляж, где уже вовсю гремела музыка и танцевала толпа. И я туда бросилась, как чумовая, поддалась странной эйфории чужого веселья. Оно закрутило, закружило, как в водовороте, ничего не было, кроме смеха, басов, света — и вдруг меня поймали его руки. Крепко, прочно, твердо, как надо. Даже сейчас тело окатило жаркой волной. Он как будто знал, как сжать ладонями бедра, чтобы задрожали пальцы. Он знал, куда я повернусь и чего захочу, он ловил каждое движение и вжимался плотно, каждым изгибом совпадая так, словно нас создали друг для друга.

И потом… потом он тоже не спрашивал ничего. Целовал так, что хотелось обхватить руками и ногами, повиснуть на нем, чтобы крепкие руки держали под задницу, целовать в ответ, пока не кончится воздух. Ему хватило одного слова, чтобы я послушно схватила протянутую руку и побежала за ним, не видя ничего вокруг. Просто безумие. Руки, жилистые и жесткие, жадные губы, тело, под которым я готова была задыхаться от наслаждения, шлепки влажной кожи о кожу — он меня трахал так, что у меня дрожали колени и под спиной взмокала простыня, все мышцы натягивались струной, и налитыми стенками влагалища я чувствовала, как член проталкивается, раздвигает их, ощущала, наверное, каждую проступившую вену. И текла так, что головка проскальзывала гладко и резко, так глубоко меня никогда не трахали.

Когда я проснулась рано утром и поняла, что все это был не сон, щеки обожгло стыдом так, что стало почти больно. У меня такое вообще в первый раз было, чтобы меня просто подцепили, как шлюшку, отволокли и отымели, а я бы еще пищала от восторга, фу! Но это самое «фу» тонуло в томной, тяжелой сытости тела, гудящего еще ночным удовольствием. И я сбежала. Только от самой себя не убежишь…

Бывают места, которые словно связаны с одним и тем же действием. Я улетала на Бали чуть не с опозданием и в день отлета обратно явилась в номер всего за три часа до самолета. Скандал, который закатил Антон, был мерзкий. Вроде он и не имел на меня права так орать, ведь не муж и даже не жених, предложения мне так и не сделали. Но стыд, проснувшийся вместе со мной в чужой постели, подпевал ему в унисон. И я молчала, пока мылась в душе, собирала вещи и добиралась с ним до аэропорта. И на борту молчала, когда Антону надоело орать, сначала в голос, а потом шепотом, для приличия, стоило подняться в самолет. Просто смотрела в иллюминатор и даже почти ни о чем не думала. Только временами накатывало — песок, пляж, яркие голубые глаза, а после руки, и губы, и плечи, за которые я отчаянно хваталась. Но тот мужик, и сам остров, и закаты, и океан, и мартышки в диком лесу — все оставалось там, внизу и позади. Мы летели домой.

***

Все изменилось. На отдых я улетала беспечной вчерашней студенткой, а вернувшись, попала на серьезный разговор с отцом. Усевшись за столом на вечернее чаепитие, которое ба свято блюла, устраивая каждый день, я попала под перекрестный огонь сначала взглядов, а потом и вопросов.

— Елизавета, рассказывай, как отдохнула.

Отец в присутствии тещи всегда вел себя официально и строго, хотя и наедине общался со мной без особой ласки. Мне как-то мамина сестра, тетя Женя, сказала, что он очень хотел сына, мечтал о наследнике, а родилась я. И больше мама забеременеть не смогла. Мне он этого не простил или ей, без понятия, но теплоты в нашем общении не было никогда.

— Хорошо отдохнула. Погода нормальная была, на пляже повалялись, по экскурсиям поездили… — Я вяло ковырялась ложкой в розетке с домашним вареньем, еще одна бабулина причуда.

— Антон сказал, что не очень доволен вашей поездкой, — мама говорила негромко, но по лицу читалось, что она расстроена.

— Антон там делами своими занимался! Мог вообще тогда не ездить, я бы сама скаталась, или с Дашкой, вон, сгоняли бы!

— Лизавета, — бабушка тоже вступила, осуждающе качая головой, — тебе ли не знать, что мужчина должен обеспечивать семью. А значит, должен работать. Надеюсь, ты не упрекала своего молодого человека за это.

Это не звучало вопросом и им не являлось. Ба была уверена, что хорошо воспитанная девушка это и сама понимает. Я только вздохнула. Отец покосился на меня и приподнял брови, придвигая ближе чашку чая.

— Учитывая, что Антон мне рассказал…

— Он что, наябедничал?! — я чуть не онемела и от возмущения перебила отца, даже не подумав.

— Лиза! — мама тут же одернула, со стуком положив чайную ложку на блюдце. — Что за тон?

— Извините…

Папа помолчал и продолжил:

— Так вот, учитывая, о чем мы с ним говорили, Елизавета, тебе придется взять себя в руки и изменить отношение к жизни. Студенческие развлечения хороши в свое время. Оно закончилось. Тебя учили брать на себя ответственность. Пора показать семье, что ты усвоила урок.

У меня неприятно засвербело в носу.

— Это как же я должна показывать?

Он откинулся на спинку стула и отодвинул чашку, не выпив ни капли.

— Елизавета, надо быть серьезнее. Твои косы, драные штаны, футболки с дурацкими надписями — хватит этого. Поедешь в салон с матерью, пусть постригут нормально, одежду купишь приличную. Клубы, бары — это все потом. Я тебя устрою на работу. Должность пока маленькая, но с чего-то надо начинать.

Я неприлично шмыгнула носом и дернула плечом.

— Что, продавщицей в магазин за углом?

Стул отъехал по полу, противно скрипнув, когда отец поднялся из-за стола.

— Завтра едешь приводить себя в божеский вид. Послезавтра едем на твое первое место работы. Изволь не позорить меня там.

Дверь за собой он прикрыл тихо. Папа никогда не повышал голоса, и чем больше злился, тем спокойнее и размереннее говорил. Мама вздохнула:

— Лиза, он прав. Берись за ум.

Чай мы допивали в тишине.

***

Это оказалось ужасно. Когда мне расплели брейды, протонировали волосы и закончили стрижку, из зеркала на меня смотрела настоящая приличная девочка. Гладкое каре и строгий оттенок горького шоколада после кос и бирюзы казались по-настоящему унылыми. И костюмы, которые мне выбирала мама, были такими же строгими и унылыми. И настроение у меня стремительно падало все ниже, пока не начало биться лбом в асфальт.

— Мам, это же кошмар какой-то!

— Это юбка, блузка и пиджак.

— В этом на похороны надо ходить, ну, ма-а-ам…

— Лиза, не говори глупостей, — она отрезала, разглядывая следующий костюм более светлого оттенка. — Возьмем еще блузки, брюки, вон те, жилетку…

Спорить было бесполезно. В том, что прилично, она разбиралась, конечно, лучше всех. Меня же эти вещи приводили в ужас. Вообще, меня все после приезда начало приводить в ужас и уныние. Я жила веселой птичкой, занималась тем, что мне нравилось, училась не то чтобы с большой охотой, но было весело. Мне казалось, что я такая вся уже самостоятельная, что все в жизни получится, как я хочу, хотя, наверное, не очень понимала, чего же именно. У меня были отличные друзья, личные отношения и целое лето отдыха впереди. Был азарт и смелость, было желание устроить все по-своему.

Только все оказалось обманкой. Мое лето давно расписали по дням и часам, мою одежду перетряхнули и выбрали за меня другую. Решили, на какую должность я пойду и за кого должна буду выйти замуж, как мне стричься и какими духами пользоваться. «Ты не знаешь, не понимаешь, еще ничего не умеешь, слушай, слушай, слушайся…» — это мне бубнили в уши каждый божий день, ба, мама, отец, Антон. Не могли же они все ошибаться? Они же хотят, как лучше, они же любят меня. Наверное, я и правда безответственный ребенок, который не понимает собственной выгоды и не видит правильных путей… И я сдалась.

Через день, наряженная, как самое унылое говно на свете, я спустилась в отцовскую машину и села, прилежно оправив юбку средней длины и пристегнувшись.

— Папа, ты скажешь, куда мы едем?

Он кивнул, не глядя на меня, а что-то листая в телефоне.

— Ты помнишь Дмитрия Васильевича? — и тут же продолжил, не дожидаясь ответа: — У его сына есть своя брокерская контора. Я сначала думал пристроить тебя туда. Но там все же нужна хорошая подготовка, да и штат укомплектован. Но на втором его предприятии нашлась вакантная должность младшего секретаря.

Я нервно сглотнула.

— На телефоне сидеть и кофе приносить?

— Что скажут, то и будешь делать. Ты еще никто и звать тебя никак, Елизавета. Поэтому будь благодарна за то, что твоим устройством занимаются. Проявишь себя, получишь повышение. Тогда и будем разговаривать.

Моя будущая тюряга оказалась вполне приличным зданием, таким же стеклянным, серым и кислым, как и любая офисная коробка. Прохладный холл, каблуки по нему щелкали дробно и звонко, стальные двери лифтов, стеклянные двери — какие-то разъезжались перед нами, какие-то были забраны под ключ. В середине коридора было ответвление, отец подтолкнул меня туда. На двери висела неприметная табличка «SIRENS», и за ней тоже не было ничего необычного. Коридор, офисные кабинки, чайная зона, приемная, кабинет начальства.

— Светлана Сергеевна! — папа окликнул женщину лет сорока, одетую куда как свободнее, чем я. — Вот мы и приехали. Это Елизавета, моя дочь.

— А, добрый день, отлично! Идите сюда, я сейчас все ей покажу. Георгий Дмитриевич скоро приедет, звонил. Я занята буду, простите, у меня времени совсем немного.

Папа подтолкнул меня к ней.

— Слышала? Иди и будь умницей.

Я развернулась и, не оборачиваясь, пошла за этой Ириной, как ее, Сергеевной, пока не приехал их страшный босс и у нее было на меня, никчемную, время.

## Глава 12. Наваждение

Гера

Проще всего поверить, что Бали был какой-то странной сказкой, рядом с Томкой. Еб твою мать, контраст так контраст! Остров, на котором я был сам себе хозяин, свободный от всех видов мозгоебства, и родимый город, где на каждом углу натыкаешься на напоминания: надо, должен, не забудь. И, само собой, любимая рыба-пила на должности супруги.

— Ты вообще ни разу не позвонил. — Она сидела в углу кухни, парила какой-то приторно-сладкой дрянью и следила за мной глазами.

— А ты скучала? — Я налил себе кофе и сел на другой конец стола, подальше от этого аромата. Терпеть не могу эти вонючки, честный табак и то приятнее.

— А ты мне повод дал скучать?

— Тома, невежливо отвечать вопросом на вопрос.

— Ах, ебать, какие мы нежные! — И как нарочно пустила клуб пара в мою сторону.

— Тамара, — я постарался вложить в голос всю возможную вежливость, — когда ты успела стать такой стервой?

— Может, когда ты стал говнюком? Перестал интересоваться, что у меня происходит, звонить, вникать в мои проблемы и трахаться нормально?

Я хмыкнул, ероша волосы, чтобы быстрее высохли после душа. Перед глазами вдруг мелькнули бирюзовые косички и зацелованные, яркие губы…

— Знаешь, никто не жаловался вроде.

Томка чуть не взвизгнула, вскакивая и швыряя вейп в стену.

— Ты совсем охуел, козел?! Давай, еще расскажи мне, как ты шалав дешевых ебешь!

Интересно, почему ревность кажется такой приятной в начале отношений, показывающей твою ценность в глазах партнера, и почему потом она так бесит, сначала глухо, а потом и откровенно? Меня Томкина ревность бесила уже острее кайенского перца.

— Почему обязательно дешевых? — Я залпом допил кофе и поднялся. — Девки бывают и очень дорогие, сама ж знаешь.

Никогда бы такого ей не сказал еще года два назад, в голову бы не пришло. Но я терпеть не могу, когда требуют внимания и подарков, считают обязанным и должным. Сам решу, кому должен, а кому прощаю. Поэтому от чашки, полетевшей в мою сторону, увернулся вполне хладнокровно, да и потом, слушая истеричные вопли вслед, не особо напрягался. Томка и правда в моих глазах выглядела теперь жадной девкой, когда стала только требовать и перестала отдавать. Как я мог купиться на нее, где мои глаза были?

***

Работа всегда отвлекала меня от любых домашних и личных неприятностей. И сегодня не подвела. Когда я решился на основание небольшой фирмы — производителя духов, сложнее всего было составить четкий план, что и за чем надо делать. Со стороны глянь, господи, за что хвататься?! Придумать аромат, исследовать рынок, создать лабораторию, найти химиков, закупить сырье, тару, договориться с поставщиками, найти завод, на котором возьмутся настаивать продукцию, когда дело дойдет до собственно производства джуса… Это ж очуметь можно! Что первое, что второе, пятое, десятое, сотое?

Одно время мне казалось, что голова лопнет, о таком количестве вещей одновременно приходилось думать, столько просчитывать, сопоставлять и сводить. Я метался, как курица с отрубленной головой, хватаясь то за одно, то за другое, пока волевым решением не одернул сам себя и не застопорился в одной точке. Посмотрел на себя со стороны, и аж скулы свело от омерзения. Всегда презирал слабаков, не способных продумать и установить последовательность действий. Как же ты, Герыч, проебался-то так? Стройность мышления всегда была у меня поводом для гордости, а тут такое фиаско. И я начал все с начала.

Читать о парфюмерных трендах оказалось так же увлекательно, как листать биржевые сводки. Здесь оказались свои титаны и свои трикстеры, гиганты и мелкие игроки, те, кто вели за собой, устанавливая, так скажем, высокую моду, и те, кто заполняли масс-сектор. Были легендарные имена и дома, пережившие уже не десятилетия, а оставившие за плечам век и больше. Были совсем новые игроки, которые с напором юности отвоевывали себе место под солнцем.

Будь у меня свободное время, взялся бы за книги по истории этого ремесла. Парфюмерное искусство уходило корнями в ритуальные обычаи Древнего Египта, Рима и Греции, переживало упадок в Средние века и снова возрождалось в Новое время, и это было отчаянно интересно. Но времени всегда не хватало, а куда важнее было освоить рынок современных, нынешние тренды, такие же переменчивые, как в прет-а-порте. Ароматные соединения возникали и исчезали из палитры парфюмеров, устаревали, возвращались, уступали конкурентам и забывались, заменялись на более прогрессивные…

Кумарин, фиалка, лактоны, альдегиды, мускусы — я заучивал новые слова, как любимую песню, копался на парфюмерных сайтах, листал статьи и отчеты экспертов о мировых выставках. Забредал и на форумы, где увлеченные парфюмерией любители — некоторые, кажется, знали побольше иных профессионалов! — спорили до хрипоты, стали ли духи хуже от того, что запретили использовать натуральных мох, или химия, всегда шедшая рука об руку с парфюмерией, — это будущее отрасли. Я тасовал в памяти странные слова: дамаскон, гедион, эвернил, калон, этилмальтол — за этими названиями стояли легендарные ароматы, становившиеся символами своей эпохи. И каждый надо было увязать в голове с запахами, так было немного проще. Я был новичком на этой территории, я не был химиком, и чтобы понимать, о чем написаны эти увлекательные статьи, надо говорить на том же языке, что и их авторы.

За этим праздным с виду интересом стоял вопрос о химических лабораториях, без которых невозможно никакое производство. И я начал искать их. Искать, а потом и летать в города, где они находились. Крупные, фабричные, производственного масштаба были недоступны, но ведь парфюмерные композиции создавали не только для духов. Огромным полем оказалась косметика и… бытовая химия. И тут стоило найти предприятия с размахом поменьше федерального, и дозваниваться, списываться, приезжать, договариваться…

Особняком стояла история парфюмерного стекла — аптечных флаконов, алхимических лабораторий, история хранения самых разных душистых веществ. Я прослеживал путь от простейшего стеклянного кубика, аптекарской склянки, до шедевров из хрусталя и металла, вышедших из-под рук великого Рене Лалика, Пьера Динана или Сержа Морсо. И это тоже важно, ведь как бы нас не учили, что содержание всегда важнее формы, она также имеет значение. Купишь ты аромат, если в магазине в твоих руках окажется скучная, однотипная стеклянная болванка? Дрогнет ли сердце, если возьмешь в руки выточенную из стекла раковину? Восхитишься ли, тронув флакон, задрапированный стеклянными складками призрачного платья или расписанный вручную?

А за этим стоял новый виток поисков — фабрик, где делали тару под самые разные вещества. И снова созвоны и поездки, полеты и разговоры. Я перебирал образцы и спорил с техниками, задавал сотни вопросов, вникал в производственный процесс, думал, думал, думал, считал и прикидывал.

Договор с одной из лабораторий удалось подписать только через полгода после того, как я взялся за дело всерьез. Химики были загружены работой просто невероятно, и все это время я искал ребят, которым стало бы интересно взяться со мной за новый бренд. Примеров успешных кустарных, а точнее инди-брендов, было не так уж много. И почти каждый из них возглавлял человек, который имел химическое образование как минимум. «Зачем плодить сущности?» — спросил меня один из молодых людей, перспективных и увлеченных, как мне сказали. «Затем, что у меня есть свое видение и свои цели», — ответил я. Юноша улыбнулся: «Тогда Вам в университет и за "орган"», и ушел за свой «орган» — так назывался стол, на котором на полочках, выстроенных амфитеатром, стояли плотными рядами флакончики темного стекла с дозатором. Там хранилось то, что чаще ценилось куда дороже золота того же объема, что заключалось в стеклянном хранилище, — масла, экстракты, абсолю, вытяжки...

Сырье. Боже, вы знаете, как трудно и дорого добыть правильные вещества для духов? Производителям невыгодно связываться с мелким покупателем, и чем меньше партия, тем она выходит дороже. И поди еще разберись, какой сорт ветивера тебе нужен и чем различается уд, полученный из деревьев, выросших в разных местах!

Но когда эта круговерть, снова меня захватившая, хоть немного отступала, я выдыхал — и снова и снова вспоминал свой отпуск и эту очумительную ночь с девчонкой, чьего имени я даже не спросил. Она мне снилась, такая же жаркая и гибкая, что-то шептала, но во сне никак не выходило понять, что именно. Просыпаться с каменным стояком, как в свои семнадцать лет, было не сказать, что забавно. И факт, от этого наваждения ни черта не помогало! Про Томку молчу вообще, но и Мими со своим жарким ртом и скулящими вскриками не смогла вытеснить воспоминания о той, что стонала подо мной, сжимая меня коленями и царапала мои плечи там, за полмира отсюда.

***

— Неважнецки выглядишь, я тебе скажу.

Наверное, судьба назначила Маренова моим ангелом-хранителем, в трудную минуту так или иначе он всегда оказывался рядом. Вот и сейчас миролюбиво согласился пустить меня попьянствовать у него на кухне и переночевать на гостевом диване.

— Серьезно? А что так? Четыре часа сна в день не способствуют свежему внешнему виду, что ли? А чего меня не предупредили?

Я огрызнулся без азарта, сосредоточенно размышляя, налить ли еще виски или хватит уже, с учетом завтрашнего раннего подъема.

— Спишь плохо? — Димка глянул мне в лицо и потянулся за сигаретами.

— Вообще черт знает как сплю…

— Ты ж только из отпуска, когда замотаться успел?

— Да отпуск этот… — Я махнул рукой и все-таки добавил еще немного в стакан.

— А что не так? Прилетел сияющий, как начищенный чайник.

— Да понимаешь…

Маренов прикурил и длинно затянулся, пуская дым в потолок и снова поднимая на меня взгляд. Молча, зараза. Знал, что начнет расспрашивать — пошлю. А против этого явного интереса к моим словам, а главное, переживаниям, устоять никогда не выходило. Сидит такой вот напротив, смотрит с ожиданием, но оставляет лазейку: не хочешь — не заставляю. А вы пробовали отказаться от внимательного слушателя? Я вот не мог.

— Снится мне одна…

Димка помолчал и все же подтолкнул:

— Всего одна?

— Эй, я не на блядки ездил!

— Угу.

Я помолчал и все же продолжил:

— Я там и баб-то не снимал, отсыпался, потом мотался, собирал всякое, пару мастер-классов прошел… не массажных, не ржи! А почти перед отъездом понесло вдруг. Мотанул в Куту через пол-острова, и прямиком на пати попал пляжное.

— А там — она, — голос у Димки был неуловимо ехидным.

— Она, епта! Не он! — Меня вдруг охватило раздражение. — Налетел на нее на танцполе и как прилип. Она вообще… и она ко мне… Блядь, как объяснить!

Стакан я оттолкнул подальше от края, поднимаясь со стула. Перед глазами замелькали тела и руки танцующих парней и девчонок, и моя незнакомка.

— Натолкнулся и обхватил, а она сразу в такт со мной, и сразу рукам доверилась, понимаешь? Я веду — она отзывается. Ни хрена про меня не знает, а доверяется! Повторяет, как надо, толкнешь — поворачивается, к себе — как кошка льнет, сука, у меня хрен чуть штаны не порвал!

Маренов продолжал дымить и молчать, а меня уже несло.

— Как колибри, яркая такая… сосалась, как сумасшедшая, все мне разрешала, куда руки протяну, везде открывалась, все можно… Сама меня на себя тянула, подставлялась, просила, — только пару раз просила, — а потом, не переставая, стонала. Ебать, как мне только телки не помахивали, а никто так не затягивал, как эта… Понимаешь?

Я посмотрел на него и вздохнул:

— Димон, она вся для меня была. А я даже имени не спросил… козел… Понимаешь?

Маренов помолчал и кивнул, так и не сказав ни слова.

## Глава 13. Смрад

Антон

Тамара. Она всегда меня встречала вот так — шелковый халат, обязательно поясок ослабленный, и грудь отлично видно. В первый раз только была в дорогом костюме, ей пиздец как шло — строгие узкие брюки, в которых и крепкая маленькая задница отлично видна, и ноги от ушей. Хотелось ей по ягодице с оттягом — так, чтобы взвизгнула. Только Тамара не станет: она заорет и глаза выцарапает. И все равно я ее отымел. Так что скулила, зад отклячивала, сама на член насаживалась и стенку царапала, а потом, сучка такая, впилась ногтями мне в бедро, когда кончала. Из нее текло просто, хлюпала, как шлюха, только все равно, когда я вытащил, презик сдернул и вытер ей о ягодицу, зашипела на меня через плечо:

— Совсем охренел?! Я тебе блядь, что ли?!

Она стояла, как блядь, и выглядела так же. Но ты попробуй такое залепи жене босса, где окажешься — сам понимаешь. Пришлось в шею поцеловать и на ухо шепнуть:

— Ты самая горячая красотка в мире, Томочка… Прости, после такого траха охренел, да…

Странно, но успокоилась, я думал, оскорбится. Но нет, только полезла в карман сумки за бумажными платочками, подтерлась и на пол бросила. Натянула трусы и брюки и оттолкнула к стене:

— Отодвинься ты, дышать нечем. Нашел вообще место!

Ну, положим, не я нашел, а ты, сука, меня сюда пихнула, когда тереться об меня стала, а я тебя под задницу ухватил крепко, так, чтобы пальцы надавили как надо, в мягкое и уже тогда влажное. Но место, и правда, странное. Химия бытовая под ногами, ведра какие-то. За хлипкой дверью гремела музыка, корпоратив в самом разгаре. А я стоял с женой Георгия, мать его, Дмитриевича и хрен об нее вытирал. Резинку бросил там же на полу. Не с собой же таскать?

Больше я ее такой не видел — вспотевшей, с поплывшей краской, но затянутой в дорогой костюмчик и на охуенных шпильках. Сколько не упрашивал ее потом надеть их, только фыркала. Конечно, домой к себе не звала. Ко мне тоже не приедешь, с семьей Лизки почти дверь в дверь живу, угораздило… Тамара номер снимала в каком-нибудь отеле. Приезжала первой, принимала душ и заваливалась на кровать, уткнувшись в телефон. Мне сбрасывала сообщение, куда прибыть. Мне кажется, после этого она утыкалась в свои соцсети и так и тупила, пока я ехал, цветы покупал, раздевался и душ принимал. В этом было что-то невозможно унизительное: не она меня ждала с нетерпением, как любовника, соблазнительно устроившись на кровати, нет. У нее всегда было такое лицо, как будто собачонку щелчком пальцев подзывала. Это я прибегал, а не она ждала. Стерва.

В первые разы еще следила голодными глазами, рассматривала, нравилось ей, как я раздеваюсь, как из душа выхожу в одном полотенце. Но раз за разом взгляд становился все ленивее, как будто она наелась, и теперь я был не страстно желанным, а обыденным, как… не знаю, блядь, вибратор… Вот и сейчас она лежала на боку, лениво пальцем скролила ленту и на меня глянула мельком.

— Ты опоздал.

— Пробки, Томочка.

— Слушай, Антон, — она отбросила телефон на тумбочку у изголовья и села, опираясь спиной о подушки, — что с тобой будет, если мой узнает?

Охуеть вопросик, когда стоишь спиной к любовнице и брюки с жопы спускаешь. Я стянул их и повесил на стул, прежде чем повернуться и ответить. Но эта сучка не дала ничего сказать, уставилась на мой пах и хмыкнула, криво улыбаясь.

— Что-то ты не слишком настроен, как я посмотрю.

От злости во рту стало кисло, и зубы скрипнули так, что чуть эмаль не посыпалась.

— А ты хотела бы, чтобы у меня на упоминание твоего мужа хер вставал? Я тебе не пидарас!

— Боишься, да?

Улыбка у нее была совершенно змеиная, и длинными острыми ногтями она вела по покрывалу, вычерчивая извивы. Тварь. Георгий Дмитриевич был нравом крут. Может, особой любви между ними и не было, но свое этот павлин никому не отдавал. Заподозрит — я на счет раз вылечу на хер с фирмы, а у меня были планы, да еще какие!

Я знал, почему она подначивала меня и шпильки свои втыкала. Кого бы она из себя не строила, а, видать, муженек-то бортанул. Пару лет назад, когда я перешел на должность старшего менеджера, они приезжали в офис вдвоем. Шеф мог ее и облапать у лифта и поцеловать, отправляясь на работу и отсылая ее обратно, и на обеды с ней выходил. А как новый бизнес затеял, как будто остыл разом. А может, остыл, потому и затеял? Томочке хотелось страсти и ревности, хотелось увидеть, как ею дорожат. Только морду для битья я подставлять не собирался.

Тамара все улыбалась, рассматривая мое лицо. Бесит, бесит эта сука, но она мне нужна. Я шагнул к постели и толкнул ее в плечо, опрокидывая на спину, и сам тут же забрался, колено вталкивая ей между бедер. Под халатом она была голой, чисто выбритой, гладкой, сливочно-белой. Я ухватил ее за бедро пальцами, ущипнул, резко, остро, так что она дернулась всем телом и когти запустила мне в плечо.

— Не вздумай следы оставлять, урод!

Я рассмеялся. На кончике языка вертелось: чтобы увидеть, надо на тебя смотреть, а когда твой муж последний раз тебя голую рассматривал? Но вместо этого нагнулся и выдохнул ей прямо в ухо:

— Тебе же нравится, Томочка, да? Мы оба знаем, что нравится.

Она зашипела, пытаясь вывернуться, но я только теснее сдавил ее руками с боков. О да, ей нравилось это — жесткая хватка, скрещенные и прижатые над головой запястья, рука, отталкивающая ее колено в сторону, чтобы раскрыть как проблядь. Томочка могла материться и дергаться, вырываться и беситься, но грудь у нее набухала, и соски твердели, темные, яркие, стояли торчком. И между ног все наливалось до красноты, как будто ей клитор и губы сосали долго и жестко.

Я сунул руку вниз, прихватил влажные, налитые кровью складочки, оттягивая так, что Тамара застонала. Член у меня уже стоял, елозил ей в паху, а эта шлюха, которая только что орала матом на меня, изворачивалась и поскуливала, пока я тер головкой ее вход. А мне хватило только одной мысли о том, как она подзывала меня, похлопывая ладонью по постели рядом, чтобы выпрямиться на руках и вбиться одним движением по самые яйца. Она зашипела снова, что-то визгливо вякнула: «Сдурел, больно!» — только я уже не слушал.

За все это пренебрежение, кривые усмешечки, ебаные подколки, за ее выебоны и подначки, за весь ебаный гонор ее муженька, моего драгоценного шефа, за их ебаные бабки и кислые рожи — за все это я всаживал Тамаре быстро и резко, до вскриков, трахал ее, как шалаву, зажав рукой рот, щипал за соски и бока, задирал ноги себе на плечи, отвешивал шлепки по заду. Но эта сучка взвизгивала все протяжнее, и если поначалу и правда от боли, то с каждой секундой она прогибалась и подмахивала все яростнее, стонала от наслаждения — ее драли, как девку, и она ловила с этого кайф. А у меня мошонка поджималась все туже, и я бесился от того, что ей хорошо, и драл, драл до темноты в глазах, пока не кончил на выдохе, придавив ее собой и дергаясь от тянущих спазмов и накатывающей слабости.

***

Это всегда кончалось одинаково. Я возвращался домой с пустыми яйцами и больной головой. Ненавидеть и трахать — это, наверное, особый какой-то изврат. Она унижала меня, я унижал ее. Мы оба ждали встречи, чтобы поиздеваться друг над другом как следует, каждый по-своему, и разбегались сытые трахом и озлобленные, что опять дали друг другу желаемое. Странная связь… Но оставить ее я не мог. И должен быть петь серенады о том, как она дивно хороша, как я ее хочу, как дрочу на ее светлый образ, когда долго не видимся. Тамара глотала это все подчистую, как сперму, которую я сливал ей в рот.

Раздражение росло с каждым шагом, приближавшим меня к дому. Потому что за дверью подъезда был лифт и этаж, моя квартира, а наискосок — квартира Остролистовых и еще одна заноза в моей несчастной заднице. Лиза.

Нас поженили, кажется, с пеленок. Когда мне было десять, а ей год, кто-то из взрослых пошутил, что вот и нашли мне невесту из порядочной семьи. Так и пошло. На каждом празднике, где собирались всем кагалом, непременно говорили обо мне и Елизавете. В десять мне было плевать. В пятнадцать я злился. В двадцать считал, что мои родственники и друзья родственников ебанутые на всю голову. Когда мне исполнилось двадцать пять, отец на очередном сборище, увидев мою кислую мину, подошел и сказал негромко:

— Не будь идиотом. Тесть со связями — это сила. Морду попроще сделал, живо.

Он редко давал мне советы, и всегда вот так, как плевком в лицо. Но всегда оказывался прав, и я задумался. Связи у Лизкиного отца были прочные, сам он — пробивным мужиком, с ним считались в нужных кругах. И я согласился, в жены Лизка годилась. Только вот никак не ожидал, что вместе с симпатичной мордашкой и классной фигуркой у нее окажется стервозный характер. Она постоянно задавала вопросы, ни хрена не слушала, делала все, как хотела, как будто издевалась надо мной. Тамаре я спускал язвительность и злобу. Но Тамара была не моей женой. Представить, что собственная супруга будет открывать рот, чтобы со мной спорить, я не мог. Не хотел. Нет уж, если женимся — все-таки, надо, — то Лизка должна быть послушной и тихой, примерной и правильной. И воспитывать ее надо начинать прямо сейчас, пока еще не совсем поздно. Универ окончила, и будет, погуляла. Пора брать за ошейник.

## Глава 14. Сбой матрицы

Лиза

Маленькой я всегда мечтала повзрослеть. Все мечтают, да? Можно не ложиться спать в девять, не надо делать уроки, никто не заставляет чистить зубы и не забирает с улицы от подруг и веселых игр. И конфеты ешь, сколько влезет. Никто тебе не рассказывает, что взрослая жизнь — это решать за себя и самой все делать. Вообще-то мне казалось, что я не такая уж безнадежная. Да чего там, я думала, что мозгов у меня хватает, как и сообразительности, и умений, и всего остального. Что могло случиться на должности младшего секретаря?

Но оно случалось, каждый день по несколько раз: не та бумага, нет картриджей, электронка завалена письмами, кофе нельзя заваривать так слабо, шеф любит крепкий. Надо было печатать документы, проверять по базе отчетность, вносить какие-то цифры по схеме, которую я никак не могла запомнить, каждый вечер сводить их в итоговую таблицу. Я путалась в последовательности действий, не успевала выполнять поручения, которые сваливали на меня все, кому не лень, опаздывала и забывала, и психовала, психовала, психовала…

Почему никто не выделит пару часов, чтобы все внятно мне объяснить? На мои вопросы старшая секретарша отмахивалась: «Господи, да что тут сложного! Вот сюда вносишь отсюда, эти документы регистрируешь здесь… если только не от зама или шефа… Ты чего, не разберешься, что ли?»

Я пыталась и снова все путала. Светлана, моя непосредственная начальница, сначала улыбалась, говорила, что все норм, никто сходу не может уследить за всем сразу. Потом начала раздраженно посматривать, когда я снова приходила с вопросами, и я перестала, принялась делать сама, как поняла по объяснениям, — и выходило совсем плохо. Начальница уже не раздражалась, а откровенно злилась, и я слышала, как она болтала с кем-то по телефону и разве что ядом не капала: «Где они такую бестолочь нашли, понять не могу! Три раза ей повтори, все равно накосячит, а я переделывай, и еще деньги ей платят, прикинь! Лучше б мне прибавили!»

В тот вечер, вернувшись домой, я даже ужинать не стала, ушла к себе и плакала, пока не заснула. Как такое вообще может быть, чтобы меня почти в глаза называли дурой? Я действительно ни на что не гожусь? Это было больно и ужасно обидно, это не могло быть правдой!

***

— Не представляю, что будет, когда шеф вернется. — Светлана поднялась из-за стола, сгребая одним движением стопку бумаг. — Он терпеть не может повторять и на бардак злится.

Я буквально сжалась на стуле. Господи, как будто меня мало тыкали носом, как котенка, она сама и ее подруги из менеджеров, теперь она еще грозится шефом. О нем все девицы в офисе говорили чуть не с придыханием. У кофемашины в кухонном закутке только и разговоров было, что о его отпуске: гадали, какой он приедет, каких идей привезет, загорит или нет, отдохнет или опять мрачный ходить будет. Впрочем, из разговоров я поняла, что мрачным Георгий Дмитриевич бывал не так уж часто. По рассказам выходило, что он «красавец, ты чего, обалдеть, особенно когда на байке своем приезжает, ты видела же, да?».

Нет, я не видела, и тогда мне принялись рассказывать, что шеф мог явиться в офис на машине с шофером, в деловом костюме и при начищенных ботинках, и тогда смотрелся как мужик с рекламы для топ-менеджеров. Стрижка, шмотки, парфюм, и «о боже мой, как он всегда пахнет!». Старший менеджер из отдела закупок, Марина, реально глаза закатывала, когда говорила. Но в другой раз, говорили, его вообще прямо было не узнать — это когда к зданию подкатывал алый с черным байк и с борзого разворота вставал на главное место на стоянке.

— Ты не поверил, Ли-и-и-из, — мое имя она тянула невозможно пошло, но я молчала: вот еще, только врагов тут мне наживать. — Когда он приезжает такой, это отвал на хрен всего на свете! Высокий и весь в коже, косуха тяжеленная, он как-то бросил в приемной, когда ненадолго заскочил. Светка убрать в шкаф хотела, говорит, сто тонн весит, обалденно классная! И ботинки такие, ну, с носами подкованными и цепочкой под каблуком. А уж когда из-за города приезжаее-е-ет… Не знаю, он там один или с женой, или еще с кем, но приезжает на этом своем стальном коне с этой своей трехдневной щетиной… Лиза-а-а, отпа-а-ад!

О шефе, кажется, все здешнее женское население готово было рассказывать на новенького часами. По их словам выходило, что Георгий Дмитриевич какой-то сексуальный бог, шутник, весельчак и балагур. Недостатков у него не наблюдалось, строгий, но справедливый и девочкам всегда цветов на праздник приносил, и тонко чувствующая душа, разве стал бы другой затевать все это с духами? А вот наш-то!

На самом деле, меня распирало от любопытства. Правда, как так, взрослый дядька — и такое занятие выбрал? Когда спросила, отец сказал со вздохом:

— Блажь, конечно. Но если человек успешный и у него доходный бизнес, почему не потратить часть доходов на то, что приносит удовольствие, — помолчал и добавил, — и деньги в перспективе.

Но мне хотелось думать, что дело тут не в перспективе. Еще ни разу не видев шефа, я представляла его человеком целеустремленным, активным, ярким. Такие обычно талантливы, и артистичность натуры у него явно есть. В творчество люди без нее не идут. И, само собой, Георгий Дмитриевич должен был быть харизматичным. Воодушевлять и вести за собой людей какое-нибудь унылое нечто было бы неспособно. Да, мой шеф — натура явно нетривиальная. Но я не представляла себе, насколько харизматичным он окажется на самом деле.

***

Тот день начался обыденно. Ранний подъем, дорога в офис, утренний кофе, выпитый торопливо, потому что Светлана уже поглядывала на меня не с укоризной, а прямо с нарочитым раздражением. И я снова закопалась в бумажки, как в какую-то нору. На столе громоздились горы, и конца им видно не было. Шум в коридоре докатился до меня, когда я тыкалась в таблице, пытаясь правильно определить место для регистрации очередного договора аренды. Куда ему столько помещений?..

— С приездом, Георгий Дмитриевич! — восторженно и звонко откликнулась Марина. — Как загорели! Хорошая была погода, как перелет? Такой Вы посвежевший, вот правильно, давно Вам надо было в отпуск!

Ответили ей смехом, низким и приятно рокочущим, а потом хорошо поставленный голос добавил:

— Марина, Вы-то всегда выглядите отлично!

Светлана буквально подлетела со стула и заметалась между столом и кухонным закутком, заряжая кофемашину, собирая свежие сводки, открывая дверь в кабинет и поднимая жалюзи. Я туда уже заглядывала мельком: чистый, светлый, гладкий интерьер, на столе ноут и странная стеклянная штуковина, настолько абстрактная, что я не представляла, что это вообще может быть. Старшая метнулась к дверям и расцвела в какой-то невозможно сладкой улыбке:

— Доброе утро, Георгий Дмитриевич! С приездом! Все готово, как только скажете, я зайду с отчетом.

— Доброе, Светлана Сергеевна, Рим стоит еще?

Она рассмеялась:

— А куда он денется. Хотя без Вас…

— Никаких неожиданностей?

— Нет, Константин Михайлович справлялся прекрасно, все в соответствии с Вашими указаниями.

— Отлично. — Шеф шагнул из-за двери и повернулся ко мне. — А Вы кто?

Ну, отлично просто! Да я тут лавандовый раф зашла выпить, знаете ли, жду, пока принесут. Ему что, не сказали ничего про меня? Как вот мне представляться, самой? Здрасьте, я новая секретарша, а Вам не сказали?

— Это Лиза, Елизавета Остролистова. Константин Михайлович распорядился, он сказал, что согласовал…

Светлана как-то стушевалась и заглядывала шефу в лицо, а я так просто рассматривала, пытаясь совместить рассказы с человеком, который передо мной стоял и смотрел спокойно и удивленно.

Высокий, подтянутый и крепкий, ровный загар с оттенком в красноту, как у индейца, темные волосы, идеальная стрижка, и все равно выглядит так, будто только что ветер ловил на доске. Лицо жесткое, остроскулое и резкое, глаза такого яркого цвета… мелькнуло что-то такое в памяти, безумное, и я затолкала это подальше. Теперь я в каждом синеглазом парне буду видеть того, с пляжа?! Но жесткость эта тут же будто испарилась, когда он улыбнулся. Это тупое сравнение, но улыбка оказалась такой светлой и солнечной, как будто он и правда обрадовался какой-то левой девице, о которой минуту назад вообще ничего не знал.

— Елизавета Остролистова. Очень приятно, Георгий Дмитриевич.

Руки он не протянул, только чуть кивнул, и я как всегда брякнула, не подумав:

— Да, меня уже предупредили.

Светлана тут же сделала страшные глаза: «Ты дура совсем?!» А шеф хмыкнул негромко и прошел в кабинет, бросив:

— Какие у меня дисциплинированные и информированные подчиненные.

***

Пару дней было все тихо, разве что атмосфера в офисе стала как будто строже. Никто не бегал по два раза в час на улицу курить, чайник получил отдых от бесконечных чаепитий и перерывов на кофе. Даже общаться друг с другом сотрудники стали вежливее, как будто босс мог их подслушать и сделать надлежащие выводы. Я немного успокоилась, все как будто стало получаться, Светлана только пару раз указала на неправильный сорт кофе и позакатывала глаза, когда пришлось поправить формулировку в составленном мной письме, да и только.

Гром грянул внезапно. Прибывший прямо к девяти Георгий — как-то «Дмитриевич» к нему у меня не клеилось — был сосредоточенным и каким-то напряженным. Моя начальница тут же метнулась за ним в кабинет и почти сразу выскочила обратно.

— Лиза, по расписанию у Георгия Дмитриевича встреча после обеда. Ты подтвердила? Позвонила?

— Встреча?..

Никогда не думала, что может так стукнуть по затылку от одного только слова. Конечно, встреча. Светлана говорила мне, что шеф скоро летит в Милан, а перед этим собирается устроить брейншторм с ребятами из лаборатории. Но это не то, своих подчиненных Георгий вряд ли будет так официально предупреждать… Господи, встреча! Да, она говорила, это по другим его делам, клиенты с портфелями, что-то из его головной конторы, а он так занят сейчас здесь, что в голове не держит даты и время… А они только на день, специально… Мамочки…

Я почувствовала, как к щекам прилила кровь и тут же отхлынула. Пальцы стали ледяными, колени затряслись.

— Забыла.

Она даже не спрашивала, просто сказала. Я кивнула, чувствуя, как набегают слезы. Светлана поджала губы.

— Иди и отчитывайся сама. Снимет тебе башку, сама виновата, выгораживать не буду. Бестолочь.

Я поднялась и судорожно распрямила спину, подняв подбородок. Схватила со своего столика папку с расписанием и подошла к открытой двери, остановившись сбоку. Светлана приподняла брови, глядя сверлящим взглядом. И я постучала.

## Глава 15. Дежавю

Гера

Я бы не назвал себя прогрессивным руководителем, но все-таки когда с сотрудниками общаешься по-человечески, то тебе отвечают тем же. Панибратство только вредит, но внимание — это приятно, и люди стараются ответить тем же. Пряники работают отлично. Как, впрочем, и кнуты. Но новенькие на то и новенькие, что им все в новинку. Никогда не требовал ничего сложного с тех, кто только пришел. Девочка эта в приемной, второй секретарь, я вспомнил, как Костик говорил о ней. Какой-то старый знакомый попросил пристроить дочку на теплое, непыльное место. Мол, подучится, за ум возьмется, дорастет до нормальной должности. Почему бы и нет, хорошо, когда тебе кто-то должен, пусть и мелочь. Я сказал Светлане, чтобы дала привыкнуть, важного ничего пока не поручала. И углубился в работу, забот накопилась хренова туча.

От любимого дела, если оно не стало единственным, всегда что-нибудь отвлекает. Благо, и брокерство мне нравилось. Иногда я думал: интересно, а если дело с духами взлетит, как я буду выбирать? Что выберу в итоге? Но пока кормила меня и мое парфюмерное увлечение именно биржа. И когда позвонил один из клиентов, что будет проездом в нашем городе, сразу подумал, что надо встретиться. Договорились быстро, обед в ресторане. Деловой центр, хорошая еда, приятное обслуживание, и сделки там заключались удачные. В общем, я сейчас своим временем вполне располагал, уж на обеденный перерыв точно мог рассчитывать. И назвал день — как раз на сегодня. Когда Светлана вплыла вслед за мной, спросил больше для проформы:

— С Катненковым сегодня же встречаемся? Правильно?

Обычно она откликалась буквально следом, всегда «да, Георгий Дмитриевич», «конечно, Георгий Дмитриевич», а сейчас за спиной повисла тишина. После паузы я услышал тихое:

— Сейчас проверю, Георгий Дмитриевич.

Я обернулся медленно, подумав, что никогда не слышал, как Светлана шутит. Встреча — и проверю? Да мне выезжать к обеду. Но ее не было в кабинете, дверь прикрыта, и слышались тихие голоса из приемной. Я все еще стоял, удивленно глядя на створку, когда раздался робкий стук, и я удивился еще больше. Светлане нужно особое приглашение?

— Да?

Дверь приоткрылась, и в кабинет почти бочком вошла младшая секретарша, Лиза. Вид у девочки был ошарашенный, лицо совсем бледное, но держалась она прямо и смотрела мне в лицо так же.

— Георгий Дмитриевич… — она запнулась, судорожно вздохнула, на пару секунд зажмурившись, как маленькая, но снова подняла голову, глядя в глаза: — Я… забыла. Забыла подтвердить Вашу встречу. Простите, пожалуйста.

Ей-богу, она так и сказала — простите, и замерла, как птичка перед змеей. И молчала. До этого я не обращал внимания на то, какая она тоненькая и насколько молодая. Заметил только, что симпатичная, тип у нее был какой-то, что ли, знакомый, мне он нравился… Но стоило подумать о том, что клиент с портфелем на пару-тройку сотен тысяч евро из-за нее так и не получил подтверждения, и сейчас я пролетаю с разговором о сделке, которую готовил месяц, как мысли о ее миловидности полетели к херам.

— «Простите»?

Теперь я смотрел на нее в упор и сам чувствовал, как лицо становится неприятно жестким. Димон в таких случаях ворчал мне: «Герыч, ты зубы-то прикрой». Но Маренова здесь не было. А была девочка, которая работала на меня секретаршей и должна была всего лишь — господи ты, боже мой! — всего лишь позвонить и сказать пару слов человеку! Охренеть! «Простите»!

Елизавета — я вдруг вспомнил, как ее зовут — отмерла и, прикусив губу, кивнула:

— Простите, я понимаю, что виновата…

— Да толку мне с этого «виновата»?!

Голос я не повышал, но девчонка отступила на шаг и побледнела еще сильнее.

— Вы мне, Елизавета, проебали важную встречу. Мне этим «виновата» перед клиентом оправдываться или задницу подтереть?

Я разозлился, как всегда, когда на хорошее отношение плевали в ответ в глаза. Она работает на меня, получает мои деньги — и срывает сделки. Всего-то звонок, это ее мозгам недоступно?

— Георгий Дмитриевич…

— Подарить будильник или с получки купите сами?

От злости у меня всегда движения становились резкими и быстрыми, но когда я шагнул к ней, девчонка вдруг вздернула подбородок и ответила неожиданно тихо и твердо:

— Я сейчас же позвоню господину Катненкову и принесу извинения. Узнаю у него, когда можно было бы… снова… чтобы вы встретились…

Она говорила все медленнее и закончила почти шепотом, пока я, стоя вплотную, рассматривал ее, не мигая.

— Светлану, быстро. Марш отсюда, мне на глаза не попадаться.

Папку, взятую было в руки, я швырнул обратно на стол, с размаху врезав по нему кулаком. Девчонка вылетела за дверь пулей, а Светлана материализовалась рядом мгновенно, как всегда строгая, подтянутая, с блокнотом и карандашом в руке. Правда, обычное спокойствие в ее лице тоже отсутствовало.

— Я не проверила за ней, один простой звонок…

— Мне вот только твоих извинений не хватало. Звони ему, вдруг еще билеты не взял.

— Да, Георгий Дмитриевич.

Брошенная папка проскользнула до самого края и замерла, будто размышляя, падать или нет. Я смотрел на нее, отстукивая пальцами секунды по краю стола. Два, три… Раз, два, три… Раз…

— Игорь Валерьевич билеты еще не взял. Сказал, что рад будет встретиться. Я принесла ему извинения, лично и от лица фирмы.

Я шагнул к распахнутой двери, подхватывая на ходу мобильный и бумаги. В приемной Елизавета Остролистова сидела, сжавшись в комок на своем стуле. Плакала она там или нет, я разглядывать не стал, но Светлане ответил громко:

— Личные извинения надо было приносить не Вам.

Кажется, девчонка пискнула, или мне показалось?

***

Проебы я помнил долго, но злиться переставал быстро. Злость отжирала нервы и время, ничего не давая взамен. Пустая, непозволительная трата ресурса. Да и голова мне была нужна совсем для другого. В конце концов, все обошлось. Мы просидели с Катненковым больше трех часов, сначала за едой и общей беседой, потом за обсуждением деталей, но уже не в ресторане, а у него в номере гостиницы. Люди любят чувствовать себя на своей территории, им так приятнее и спокойнее. А с человеком, настроенным доброжелательно, и договориться всегда легче. Мне же было все равно, где делать дело.

— Семь процентов? Думаете, получится?

Игорь Валерьевич, плотный дядька в дорогом костюме, в глубоком кресле сидел, как английский лорд в собственной библиотеке — вольготно и уверенно. Я устроился напротив и пил вместе с ним запрошенный в номер кофе.

— Может быть, восемь. При удачном стечении обстоятельств, конечно.

Катненков улыбнулся, скупо, но довольно.

— Риск, однако… Но Вы удачливый, Георгий, я давно заметил.

— Риски есть всегда, больше или меньше, но сами знаете, не заречешься. И все же, я бы рискнул.

Он медленно допил кофе и поставил чашечку на блюдце, посопел, как здоровый бирюк, и кивнул:

— Ладно, по рукам.

— По рукам, Игорь Валерьевич. Анализ и оценку рынка я высылал раньше, теперь посмотрим договор и прогноз по последним торгам.

Он кивнул, и я отодвинул чашки в сторону, доставая папку и раскладывая бумаги.

***

А вышло все недурно. Катненков не просто сделку одобрил, сам завел разговор о продолжении сотрудничества. Само собой, если все выгорит и сложится как надо. Поэтому возвращался я в хорошем расположении духа. Даже эта дурацкая ситуация с новенькой как-то из головы выскочила. Правда, когда шел обратно в кабинет, взглядом зацепился за пустующее место за ее столом в углу и чуть скривился. Ну, как так, самого простого выполнить не может. Другую бы я с разворота отправил за дверь, мне халтурщики тут не нужны. Но за Елизавету просили, и я согласился, а ведь знал, что ничего она еще не умеет. Понятное дело, никто с рулем в руках не родился, все водить учатся, но сейчас мелькнула неприятная мысль: какого черта надо учиться на мне? И все же, ей придется дать шанс. Костик меня очень редко о чем-то просил.

На стол возле ноута почти мгновенно появилась чашка кофе, поданная Светланой. Она сама бесшумно появилась и так же исчезла: точно знала, что мне нужно. Я спрятал договор в сейф и достал другую папку. На сердце даже потеплело: то, что нужно сейчас, — планы на будущее. Меня всегда это увлекало, движение вперед. Эх, надо в следующий раз не на райский ленивый остров лететь, а в горы, так, чтобы по трассе вниз слететь на лыжах, от души прокатиться, рискуя головой, хоть техника и отточена тренировками, опасности это не отменяет. И она бодрит, кровь закипает, жизнь сразу кажется ярче и острее.

Хотя, если уж начистоту, Бали подарил мне столько остроты, что до сих пор вспыхивал под кожей жар. Вспомнить было что, поездка прошла отлично, но меня никак не отпускало. Та девушка с пляжа, она казалась мне воплощением всего самого желанного — искренности, открытости, доверия и страсти. Я ни за что не упустил бы ее, случись наша встреча здесь, дома! Точно нашел бы и силы, и средства, чтобы отыскать, встретиться, снова заглянуть в такие глубокие глаза, снова ощутить тонкое, но такое крепкое и горячее тело под собой, снова задохнуться от поцелуев и той дрожи откровения, когда не надо никаких слов, хватает стонов и вскриков…

Замечтался. Где ты ее тут будешь искать, придурок… Иногда грызла подлая мыслишка: может, я потому забыть не могу, что утром не застал ее? Просто потому, что не привык упускать добычу? Всегда ведь побеждал и уходил первым, за спиной оставлял, а тут такое — меня самого оставили. Но потом я дергал подбородком, да ну ерунда! Я не мог ошибаться, ей было все в такой же кайф, как и мне, а сбежать она могла и не от меня, а по срочным делам, да, господи, улетала в тот день! Такая мысль грела. Накануне отлета — и плюнула на все, побежала со мной. Грело самолюбие, да еще как. Но тут уж не сделаешь ничего.

Я выпил кофе двумя длинными глотками и отодвинул чашку на край стола. Так. Надо собраться. Мир парфюмерии жил по таким же цикличным законам, что и вся остальная мировая промышленность. Выставки и форумы проходили каждый год. И одной из крупнейших Ежегодная выставка нишевой парфюмерии «Esxence», ее проводили в Милане. Правда, она всегда проходила в начале года, февраль-март, а на дворе лето стояло. Но готовиться надо заранее, коллекции планировали и делали задолго до представления.

Духи — дело небыстрое. Во Франции меня ждал месье Бертран. Мне вылететь к нему было легче, чем маэстро оторваться от своей лаборатории. А обсуждать идею новой линии ни по каким телефонам не хотели ни он, ни я.

***

Составление круга вопросов, которые надо было обсудить, увлекло меня настолько, что от стука в дверь я чуть не дернулся. Откликнулся сразу и немного раздраженно: не люблю, когда отвлекают. Но мало ли что срочное?

— Георгий Дмитриевич, разрешите?

От этого тихого голоска я резко вскинул голову. Опять она!

— Я говорил: не попадаться мне на глаза, госпожа Остролистова?

Она сжала губы и шагнула в кабинет без разрешения, засранка такая, протягивая мне какие-то распечатанные листочки.

— Тут напутали…

— Что? Опять?!

## Глава 16. Градус кипения

Лиза

Никогда в жизни я так не пугалась. Меня отчитывали дома и отец, и мама, но все равно я помнила, что я любимая дочка. Рано или поздно они успокоятся, меня простят и все пойдет своим чередом. А тут все было иначе. На меня в первый раз в жизни почти орал другой человек. Антон не в счет, какой он чужой, он свой и, кажется, все-таки будущий муж.

Как я выстояла в кабинете, не знаю. Буквально ноги подгибались, и хотелось схватиться за край стола, чтобы равновесие удержать. Рук я почти не чувствовала, настолько они стали холодными, и губы тряслись. Лепетала что-то, как школьница, и вина меня топила с головой. Ведь так просто: поставить напоминалку, тот чертов будильник, да, и просто снять трубку и набрать номер. Но даже это элементарное я пропустила, не смогла, подвела. Господи, не подвела! Как он и сказал: «проебала». Грубо и очень точно…

Я вывалилась в приемную. Светлана проскочила мимо галопом, но я уже не смотрела. На свой стул в углу упала, чуть только ноги не поджав. Руки затряслись, как у старой бабки, губы я кусала, чтобы не всхлипнуть, только все равно слезы потекли буквально ручьями. В сумке лежали бумажные платки, я разодрала пакетик и ворохом прижала их к лицу. Бумага тут же промокла, стала противной, прозрачной и липла кусками к рукам, но мне было все равно. Это какой-то кошмар. Взрослая жизнь? Всегда теперь будет так, да?!

Меня трясло и трясло. Светлана говорила негромко, потом что-то шмякнулось, опять шеф и опять она. Вылетела обратно, принялась на ходу уже набирать телефон. Кажется, звонила тому мужику насчет встречи все-таки. Вызвонила и понеслась в кабинет, а я все сидела, сжавшись, как мышь, спасибо, хоть не ревела уже, только тихонько всхлипывала. Но стоило мне чуть расслабиться — Катненков этот не уехал, и сейчас Георгий Дмитриевич отправится на встречу, — как мне прилетела добавка.

Стремительно выходя из кабинета, шеф ответил Светлане, отчетливо, так, что мне по ушам прямо ударило:

— Личные извинения надо было приносить не Вам.

Его шаги в коридоре уже затихли, когда я все-таки не выдержала и опять заревела.

***

Может быть, все не было бы так ужасно, если бы, вернувшись домой, я могла расслабиться, если бы меня успокаивали и поддерживали. Но отец наверняка строго бы допрашивал о прошедшем дне и хмурился.

— Елизавета, ты меня удивляешь. Эта должность не требует никаких особенных навыков, только внимательности, собранности и сосредоточенности. Неужели за двадцать с лишним лет жизни ты не научилась этому? Я всегда говорил: дисциплинированность должна быть во всем. Так вести себя на работе — верх безответственности.

Мама бы вздыхала с разочарованным лицом и трогала бы его за локоть.

— Она привыкнет. Нужно немного времени. Да, дорогая?

Бабушка, возможно, сидела бы спокойно, почти на меня не глядя, и молчала. Это было бы хуже всего. Когда бабушка молчала, значит, я даже слов ее не стоила.

Тогда я поплелась бы к человеку, который должен поддерживать меня во всем, как мне казалось. Я бы надеялась, что хотя бы Антон поймет, обнимет, поцелует, притянет к себе. Было бы здорово, если бы он начал меня целовать, успокаивая. От нежности легко перейти к возбуждению, а секс стал бы мне отличным утешением. Но хватило бы, на самом деле, и простой ласки: сесть рядом на диване, подобрать ноги, чтобы их накрыли пледом, принесли какао и обняли за плечи. Чувство защищенности — мне этого отчаянно не хватало.

Но отчего-то мне казалось, что когда я пришла бы к нему, Антон встретил бы меня усталым вздохом и терпеливым взглядом.

— Что-то опять случилось, Лиза?

Я бы плюхнулась на край дивана и начала жаловаться на то, что никто не обучает меня толком, требуют немного, но если непонятно, что и как делать, это становится кошмаром.

— Понимаешь? Меня, как котенка, бросили в воду — плыви, а я не умею!

Он бы чуть брезгливо поджал губы.

— Ты как ребенок, честное слово. Переспрашивай.

— Я спрашиваю! А они…

— А они заняты делом, Лиза. Ты учишься, значит, твою работу они тоже выполняют.

— Но я же никогда не научусь, если не пойму!

Я наверняка звучала бы капризно и отчаянно, но ничего поделать бы с собой не смогла. Антон бы только головой качал, приподняв брови и раздраженно цокая языком.

— Лизавета, ты скандалишь на ровном месте. Приложи немного усилий, запоминай, что тебе говорят, сразу все делай. Все просто.

— Да не просто это!

А потом я бы соскочила с дивана, Антон поймал бы меня за руку, усаживая обратно, жестко дергая, и, скорее всего, принялся бы занудно и долго объяснять, как мне повезло, что отец пристроил меня туда, что мне нужно быть рассудительнее, спокойнее и благодарнее, а я бы сникла и только кивала, потому что спорить сил бы не нашла… Потом, наверное, был бы и секс. В последнее время тело у меня как будто перестало отзываться на ласки, грубоватые, иногда жесткие, хотя обычно мне нравилось такое — так я чувствовала, что Антон меня хотел. И мне было бы почти все равно, и удовольствие бы получилось слабым, и удовлетворения я бы потом почти не почувствовала. Антон бы сразу захрапел, уткнувшись в подушку, а я бы лежала и смотрела в окно, где небо быстро светлело, задаваясь вопросами: «Это семья? Это такая любовь?»

***

И сейчас, представив, что будет дома, когда родители узнают про этот скандал, я почувствовала тошноту от страха. Вскочив из-за стола, пробежала до туалета, бросилась умываться холодной водой, прямо из-под крана пила ее крупными глотками, пока не заболело горло. Потом еще долго сидела на подоконнике, глядя на улицу, во двор здания, где парковались машины сотрудников. Шеф уехал, его не будет несколько часов, есть время и успокоиться, и подумать, что делать.


Так продолжаться не могло. Если Георгий Дмитриевич меня не уволит — сказал же больше не попадаться на глаза, — надо было искать выход. Можно уволиться самой. Меня не выгонят из дома, — надеюсь! — но ближайшее будущее рисовалось совсем кошмарным. Пилить до костей отец умел, и мама тоже. Меня будут тыкать носом в это увольнение не неделю, не месяц. Такие истории сохранялись в нашей семье годами, их рассказывали племянникам и внукам, которые героев могли никогда и в глаза не видеть. Антон сожрет меня с потрохами. Он и так презрительно относился к моим деловым качествам, а тут такой повод поиздеваться. Или нужно брать себя в руки и браться самой за дело как-то иначе. Только как?

Сесть и записать все, что мне рассказывала Светлана, ее приятельница Ольга, Маринка, приятный, но какой-то слишком навязчивый Андрей из отдела продаж — все, что я слышала и помнила. Расписать по порядку, набраться храбрости и сесть со Светланой рука об руку, чтобы она проштудировала со мной эти записи и поправила конкретно, что и где не так. Если надо, я эту змеюку буду уговаривать и подлизываться даже стану, лишь бы этот ужас уже закончился. Это на завтра. Все записи я все равно буду делать дома. А сейчас? Сейчас надо пойти и проверить все заметки на сегодня и завтра, чтобы точно выяснить, что больше ничего я не профакала. Каждую запись, все звонки, перебрать все бумаги, чтобы уж точно никаких просчетов.

Дверь в туалет открылась, по полу зацокали каблуки.

— Елизавета? Почему здесь сидишь? Дел больше нет?

Светлана хлопнула дверцей кабинки, и я сползла с подоконника. Да, дела есть. Пора их делать.

Шефа не было долго, я успела перелистать ежедневник, проверить письма, выписать на листочек, что нужно спросить у начальницы по поводу расходников и уточнить, какое расписание у Георгия Дмитриевича на ближайшую неделю. В моих заметках стояло: «Европа. Париж». Да, он собирался ехать к какому-то парфюмеру, обсуждать новую коллекцию, заключать с ним контракт на работу. Дело предстояло важное, я слышала, как Светлана говорила: «Еще подстройся под этого француза…» Но когда я проверяла билеты, глаз за что-то зацепился. Непонятно. Я помню, что они со Светланой говорили про понедельник, а в распечатке, присланной на корпоративный адрес, значилась среда. Шеф перенес вылет?

Я сунула руку в сумку, вытащила пудреницу и глянула на себя. Ужас ужасный, но ничего с синяками под глазами и припухшими веками не сделаешь. Да и для кого мне тут красоту наводить? Светлана куда-то вышла, но я не могла усидеть на месте и решила ее найти, отправившись заглядывать в комнаты к другим сотрудникам. Вера Викторовна, немолодая и очень серьезная женщина, ведавшая бухгалтерией, махнула рукой:

— Она туда пошла, кажется, к продажникам.

Но у продажников Светланы тоже не было, Андрей пожал плечами и улыбнулся:

— Честно, может, и пробегала, но я занят тут немного. Извини.

Ее не было в кафетерии двумя этажами ниже, куда я сбегала, решив, что она отправилась туда перекусить. Я даже на улицу нос высунула: она иногда дымила вейпом вместе с Маринкой. Но и тут оказалось пусто. Зато на стоянке я увидела машину шефа и шофера, который что-то вытаскивал из багажника.

— Ой, Георгий Дмитриевич приехал уже?

Тот кивнул коротко.

— Да вот только привез.

Кто придумал эти чертовы каблуки?! Бежать на них по брусчатке и плитке, которой был отделан двор, чертово наказание! Я неслась, спотыкаясь и умоляя неизвестно кого, чтобы успеть раньше босса в приемную, но, конечно, опоздала. Светлана уже снова сидела за своим столом и взирала на меня с какой-то даже жалостью.

— Елизавета, мне интересно, ты сама по себе решила уволиться? Почему тебя на месте нет?

— Простите… я Вас искала как раз, бегала везде…

Опять у меня язык заплетается, да что ж такое. А жалость на лице начальницы сменилась унылым презрением.

— Меня не надо искать, я всегда на своем месте. Что за спешка такая?

— Я проверяла записи на завтра и послезавтра…

— Как своевременно!

Но я вдруг на эту подъебку не смутилась, а почему-то разозлилась.

— Если я один раз все перепутала и забыла, не значит, что я вообще ничего не умею, Светлана Сергеевна.

Она удивленно подняла на меня глаза.

— Правда?

Вот же зараза какая! Возмущение сделало то, что не смогла сила воли, когда я пыталась справиться со слезами.

— Да. Правда. Я проверила билеты на отлет Георгия Дмитриевича, и, кажется, возникла путаница.

— Какая еще путаница? — Она шевельнула мышкой, глянув на монитор, и снова посмотрела на меня.

— Отлет же был на понедельник.

— Именно.

— А билеты на среду…

— А почему ты их заказала на среду, если вылет шефа на два дня раньше?

— Это не я!

Теперь у нее глаза округлились.

— Это еще что за детсад?! А кто, уборщица? Что за ерунда?

— Я бронировала, как Вы и сказали, понедельник, самый ранний рейс. Почему они такие, я не знаю. Может, на сайте произошел сбой…

— Знаешь что, милочка, вот иди и докладывай Георгию Дмитриевичу сама. Я эту ерунду покрывать не буду. Вышибет тебя — и прав будет.

От негодования у меня вспыхнули щеки, и я развернулась к двери кабинета, сцапав со стола распечатку билетов.

— И пойду!

— И иди! — Она бросила мне это в спину и снова уткнулась в ноут.

На этот раз меня просто как на силе вопля понесло к дверям. Почему-то страх перед шефом в эту минуту не имел значения. Я была права, я это знала и собиралась отстаивать эту правоту. Один проеб — не навсегда проеб, вот так!

— Я говорил не попадаться мне на глаза, госпожа Остролистова?

Ну, чего-то такого и стоило ожидать. Чего я хотела…

— Тут напутали…

— Что? Опять?!

Он даже из-за стола, заваленного бумагами, встал и ко мне подскочил, как козел молодой, хотя взрослый же мужик.

— Что у Вас опять не слава богу?!

## Глава 17. Кусочек доверия

Гера

Я над ней навис, как гора, ей голову пришлось немного задрать, чтобы смотреть мне в глаза, но страха в ее лице не было.

— Ваши билеты. Я заказывала на понедельник, а сейчас обнаружила, что они на среду. Вы перенесли дату вылета?

— Ты сдурела, что ли? — От неожиданности она аж подпрыгнула, так резко вышло это «ты». — В понедельник вылет! Ты мне решила вообще все перепутать, что можно и нельзя?! Сорвать мне поездку решила?

— Да это не я! Я заказывала на понедельник! — Она сунула мне в руки распечатки. — Вот, ну, смотрите сами! Теперь все проебы на меня будете сваливать? Я все правильно сделала!

Я охренел, если честно. Настолько, что даже выкнуть ей забыл. И вроде остыл уже после той истории с Валерьевичем, а нате вам опять. И спорит еще, смотрите! Но одновременно с раздражением появилось странное ощущение… уважения, что ли? Эта мелкая мышка возражала и готова была, кажется, кусаться в ответ на несправедливые, по ее мнению, обвинения. Это было и забавно, и странно, но да, вызывало именно уважение. Мне нравились люди, которые умеют за себя постоять. Сам всегда таким был.

Листы были распечатаны на принтере: список моих дел, разблюдовка от Светланы, скрины с сайта, подтверждение на почту — и сами билеты. Я присел на край стола, не глядя на Лизу, которая стояла передо мной, и принялся читать. Выходило что-то странное. Свои планы я знал назубок, слишком долго шли переговоры о том, чтобы подгадать удобное для месье Бертрана время. Да, отлет в понедельник, причем самый ранний, был необходим, иначе все пошло бы сами знаете по какому месту. Но вот подтверждение было на среду, и сами билеты, которые она распечатала, тоже. Нет, я могу понять, забыть один раз. Но чтобы так упорно путать, надо быть или вредителем, или имбецилом. С чего девчонке мне вредить? Не с чего совершенно. Дурой она не выглядела ни с какой стороны. Наоборот, я сейчас снова увидел, какое у нее живое, светлое лицо и ясные умные глаза.

— Но ты ж сама видишь, — тон я сбавил и посмотрел на нее, — среда.

Лиза глянула и тоже кивнула.

— Среда. Но я ж не сошла еще с ума.

— Хм. На умалишенную не похожа, пожалуй. Хотя с утра я тут немного усомнился.

Она поджала губы на секунду и чуть покраснела. Я на мгновение завис, глядя на высокие скулы, ставшие чуть розовыми. И поймал еще одно странное ощущение — она была не столько красива, сколько непонятно, неуловимо привлекательна. Как будто напоминала кого-то, человека, который мне нравился, а я никак не мог вспомнить кого.

— Я уже извинилась, Георгий Дмитриевич. Не понимаю, как это вообще могло…

Я отмахнулся, снова уставившись на листки.

— Да хрен с ним, разрулилось все. Но на будущее — еще раз и попрощаемся. Ничего личного, это бизнес, тут такие просчеты дорого влетают, а мне с акционерами потом объясняться вовсе не хочется.

— Я поняла. Но как быть с билетами?

Мне всегда думалось легче, когда я ходил. Димка вечно ржал, что дурная голова ногам покоя не дает. Вот и сейчас отлепился от стола и зашагал по кабинету.

— Надо проверить отчетность. Оплата через бухгалтерию идет, это плановые расходы, — проходя мимо стола, я ткнул интерком: — Светлана, свяжитесь с Верой Викторовной. Мне надо статьи расходов за последние две недели посмотреть. Пусть скинет.

— Хорошо, Георгий Дмитриевич.

Голос у секретарши показался немного удивленным. Она что, ждала, что я пну девчонку под зад? Но сообщение из бухгалтерии прилетело очень быстро, и я сел за ноут, перелистывая отчетность по таблице. Лизавета так и стояла, правда, подобралась чуть ближе и даже шею немного вытянула, как будто пыталась заглянуть в монитор хоть краем глаза. Я открыл транспортные расходы и прикусил губу. Интересно девки пляшут.

— Билеты на понедельник были заказаны.

— Вот, я же говорила! — Лиза чуть на месте не подпрыгнула, радостно сморщив нос. — Я точно же помню!

— Да. — Я посмотрел на нее и развернул к ней ноут. — И были отменены. И перебронированы на два дня позже. Это Вы оплачивали вторую бронь?

Она даже головой замотала, глаза за стеклами очков расширились.

— Нет, Вы что, мне не верите?..

Все еще глядя на нее, я ответил на телефон.

— Вера Викторовна, да, я. Я посмотрел табличку, но мне нужно уточнение. Оплата билетов в Париж. Да, первую я вижу, а вторая? Я не понимаю, как она проведена, с какого из наших счетов?

— Сейчас проверю, Георгий Дмитриевич.

Бухгалтер помолчала, звонко кликая мышкой, потрещала колесиком, надо им будет новых мышей купить, она у нее разваливается там, что ли, и ответила наконец:

— Вы знаете, это странно, но оплата была не с наших. Нам только подтверждение о покупке пришло, потому что был указан наш корпоративный адрес.

— Спасибо, Вера Викторовна, я понял…

Мобильный я положил на стол и пальцами привычно забарабанил по краю.

— Знаешь, Лиза. — «Ты» вышло как-то само собой, я даже внимания не обратил. — Я ни хрена не понимаю.

Девушка заморгала растерянно, потом свела брови и прикусила нижнюю губу, которая тут же начала наливаться цветом. Интересно, она губы не красит, что ли? Или блеск весь съела? Или все стерла, когда после слез умывалась? Господи, Герыч, откуда у тебя такие вопросы вообще!

— То есть… получается, что я купила на понедельник, а потом кто-то снял бронь и купил на среду, а оплатил сам, со своей карты? А почту нашу указал?

Я кивнул и посмотрел заинтересованно. Девочка рубит фишку, как раньше говорили.

— Да.

— Оплатить мог кто угодно, почта секретаря в контактах на сайте есть. Но отменить мог только тот, кто… залез в наши компьютеры и узнал номер заказа? И он знает Ваши паспортные данные, если заказал снова…

— Мыслишь трезво…

— Вопрос в том, как он их увидел.

Она закончила прямо за меня, слово в слово, как мысли читает. Взгляд Лизы скользил по моему столу, по монитору и листам распечатки. Она думала.

— Это кто-то из своих. Вы понимаете, Георгий Дмитриевич?

— Да еще как понимаю. Крыса.

***

Еще бы я не понимал! А еще не мог не подумать о том, на какой скандал я мог налететь, если бы приехал в аэропорт и помахал бы самолету вслед. Один бог знает, какими боями мне достались инвестиции и какие проценты неустойки пришлось бы платить инвесторам, пролети я с заказами и контрактами. И разговор тот вспомнил, охуенно тяжелый, на меня давили тогда все трое — мой отец и два его компаньона, с которыми я решил поделиться идеей и попросил вложиться.

— Ты уверен, что это хороший сегмент?

— Рассчитывал прогноз?

— Сколько времени уйдет на отбивку вложения?

— Какие завязки у тебя уже есть и как будешь искать остальные?

— Ты законодательную базу поднимал, где заключения юристов?

— Тебе не только инвестиции, но и поручительство надо?

Твою мать, я потел, как свинья, держал удар по всем фронтам и уговаривал, аргументировал, предоставлял расчеты, справки, выписки, не знаю, как не поседел тогда. И сейчас все это могло полететь к херам из-за сраных перепутанных билетов. Никто не соберет для меня конференцию заново, никто из маэстро не станет отдельно встречаться, не имея интереса, в моем случае именно материального, а таких денег я не наскребу, хоть убейся. Эта девочка не знала, от чего меня спасла. А я знал.

Я сорвался на нее утром, она полное право имела вообще запаниковать, плюнуть на все, сбежать к чертям, послать всех на хер. Но она проревелась и не уселась лелеять обиду и свои детские кошмары, а собралась и стала делать то, что должна. Долг и работа — и сила воли. Красивая, чувствительная, но смелая и упрямая, эта девчонка была прекрасным сотрудником, а вообще я мечтал бы о таком напарнике. Мысль мелькнула неожиданно, и я сам ей улыбнулся. Лиза Остролистова заслуживала награды, определенно. И меня вдруг охватил знакомый кураж. Я словно удачно проскочил опасный поворот на трассе, вписался в него до миллиметра, выровнял лыжи и, хотя склон улетал из-под ног, удержался. Удержался — и теперь летел дальше, хапнув адреналина и эндорфинов. Это было круто! И помогла мне вот эта девочка, и она точно заслуживала награды. Не знаю даже почему, но я вдруг понял, что не удержусь.

— Лиза Остролистова. Ты, конечно, косякнула утром будь здоров. Но сейчас ты просто спасла меня от такого дерьма, и представить себе не можешь. А я всегда считал, что хорошая работа сотрудников должна вознаграждаться. Чего ты хочешь? Говори.

Она вдруг покраснела, как рак, и подняла на меня изумленные глаза. А потом выпалила:

— Хочу с Вами в Париж.

## Глава 18. Пробуждение

Лиза

Как у меня это вообще вырвалось, я не знаю. Щеки тут же буквально запылали, я чувствовала, что они горят, словно их ошпарило кипятком. Это наглость же несусветная! Но почему-то после того, как за мной закрылась дверь кабинета, а Георгий Дмитриевич посмотрел на меня нормальным человеческим взглядом, страха как ни бывало. Я чувствовала себя так, будто проработала с ним много лет, будто эта его фирма стала мне родной, а подстава, грозившая скандалом, была личной обидой.

И он… как он изменился вдруг. Когда шеф пролетал мимо, погруженный в размышления и только бросал небрежное: «Доброе утро!» — я не замечала этого, когда он отчитывал меня сегодня утром, но сейчас, когда он улыбнулся, я увидела наконец того, о ком шушукались по всем углам сотрудницы. Яркие глаза в обрамлении длинных ресниц (почему, ну почему мужикам всегда достаются такие ресницы, каких ни у одной девчонки не встретишь?!), красивое лицо, четко обрисованное и напряженное, но не злое, а азартное. И улыбка. Она вспыхнула внезапно и сразу будто осветила все вокруг солнечными лучами. Он был харизматичен до ужаса, мой шеф, смертельное обаяние!

Может, поэтому я и выпалила первое, что пришло в голову. Когда Светлана рассказала мне про его поездку, я вспомнила ту, которая так и не состоялась у меня. На Бали было классно, и эта последняя ночь вообще оказалась фантастической, и все же… Я мечтала о Франции, распланировала абсолютно все, предвкушала и заранее радовалась. А он туда поедет, увидит все это, будет там гулять, ведь не станет же шеф с утра до ночи сидеть в залах на конференциях и встречах. Пойдет к Собору Парижской Богоматери, посидит на парапете Сены, кофе выпьет на Монмартре. И я хочу!

— Хочу с Вами в Париж!

Мы оба замерли, я, ошалев от собственной наглости, он… наверное, тоже? А потом рассмеялся, открыто и весело, отбрасывая листочки в сторону и мотая головой.

— Лиза Остролистова, ты…

Губа не дура, вот что он сейчас скажет, а я опозорилась теперь окончательно. Как попрошайка, ужас какой! Но шеф, отсмеявшись, сощурился, искры смеха все еще плескались в синеве радужек.

— Ты удивительная девушка! Хорошо, я обещал. Поедешь личным помощником. Готова рискнуть? — Улыбка у него стала хитрой и такой же невозможно привлекательной.

Готова ли я рискнуть?! Я закивала так отчаянно, что голова чуть не закружилась.

— Я справлюсь, Георгий Дмитриевич! Обязательно, все будет…

— Все будет хорошо. — Он кивнул на дверь. — Перезаказать билеты, взять на твое имя еще один. Собрать вещи. Быть готовой к понедельнику. Виза-то у тебя есть?

Я коротко закивала и тут же подхватила, как он остановился.

— Взять у Светланы Сергеевны расписание поездок, бронь, телефоны.

— Отличный план, — шеф вздохнул и повернулся к ноуту. — А я тут подумаю немного. Иди.

***

В приемную я выскочила раскрасневшаяся и радостная. Светлана уставилась на меня изумленно до крайности, но голос у нее звучал осторожно:

— Что сказал Георгий Дмитриевич?

Я облизнула губы, стоя к ней спиной, и повернулась, стараясь, чтобы лицо выглядело спокойным и невозмутимым, надеюсь, глаза у меня не блестели предательски от счастья.

— Георгий Дмитриевич сказал, чтобы я взяла у Вас его расписание. Он берет меня с собой личным помощником в Париж.

Наверное, ее взгляд, чуть ошалевший и одновременно неприязненный, был мне второй, мелкой наградой за сегодняшний день.

— Я подготовлю для Вас документы, Елизавета.

Я уже сидела за столом, быстро стуча по клавишам и мило улыбаясь.

— Спасибо большое. Себе билет я возьму сама.

И только уже выбегая из офиса, радостная, почти вприпрыжку, подумала, что за все ее шпильки надо было скинуть заказ на нее. Секретарь для секретаря, ха! Нет. Для личного помощника, вот так-то!

***

Домой я влетела как на крыльях. Быстренько нырнула в душ, переоделась и к ужину выскочила бодрой и веселой. Бабушка улыбнулась первой.

— Приятного аппетита всем. Лиза, подай мне хлеба, будь добра. Ты выглядишь довольной, расскажешь, как прошел твой день?

— Да, неужели у тебя наметились успехи? — Отец тоже посмотрел на меня, беря вилку.

Вот всегда так. Мне стало почему-то очень обидно.

— А что, я, по-твоему, безнадежная совсем?

— Ну что ты, деточка. — Мама примирительно тронула меня за руку. — Папа совсем не это имел в виду. Так что случилось?

Я поковырялась в полезной брюссельской капусте и салате и неожиданно улыбнулась снова. Нет уж, у меня праздник, никто мне его не испортит.

— Я в понедельник поеду в Париж!

За столом повисло удивленное молчание.

— С Антоном? — От изумления мама не сдержалась, задав вопрос первой.

— В каком смысле, поедешь в Париж? Ты работаешь. Никакого отпуска тебе пока не положено, — отец перебил ее, взгляд у него был тяжелый. — Ты что, опозорилась настолько, что тебя выгнали? Сама все испортила и меня опозорила тоже, за кого я просил, за бездельницу и разгильдяйку?!

На меня вдруг, как и перед кабинетом шефа, накатило возмущение — и снова оно помогло мне удержаться и не вскочить со стула немедленно, бросив недоеденный ужин.

— Папа, почему ты всегда думаешь плохое?

Бабушка положила приборы, тоже глядя на меня.

— Наверное, потому, Елизавета, что ты давала ему поводы?

Я помолчала, потом наколола кочанчик на кончик вилки и съела, старательно пережевывая. Все ждали моих ответов, никто не ел.

— Я не испортила. И не опозорила. И вообще ничего плохого не сделала. Между прочим, я нашла ошибку в билетах, сказала об этом и предотвратила очень неприятную ситуацию.

Боже мой, я как протокол зачитываю! Почему в кругу семьи, самых близких мне людей, я должна отчитываться, как на школьном собрании?!

— Хм, это хорошо. — Мама осторожно перевела взгляд с отца на бабушку.

Но отец по-прежнему сверлил меня взглядом.

— Причем тут Париж, изволь объяснить.

— Притом, что Георгий Дмитриевич берет меня с собой личным помощником!

Я выпалила это и ждала, что они обрадуются, скажут, какая я молодец. Как глупый ребенок ждала этой похвалы, удивления, но теперь радостного, поздравлений. Но вместо этого бабушка выпрямилась на стуле и поджала губы.

— За то, что ты заметила путаницу с билетами, твой начальник берет тебя в поездку во Францию? Семен, — она обернулась к отцу, — к кому на работу ты устроил свою дочь? Это что… как сейчас говорят… за эскорт-услуги?

— Мне тоже хотелось бы это знать. Елизавета? На каком основании Георгий Дмитриевич это делает? В качестве кого ты собралась его сопровождать?

И тут меня прорвало. Но перед этим я аккуратно положила вилку. Сложила салфетку и поднялась из-за стола.

— Георгий Дмитриевич берет меня с собой в качестве личного секретаря, я уже сказала. Ничего другого, о чем вы там все думаете. Прошу прощения, у меня аппетит пропал.

— Елизавета, вернись за стол немедленно! — Отец со стуком положил нож.

Но я уже шагала по коридору в свою комнату.

— Он меня берет, и я поеду! Хоть вы тут тресните все!

***

В комнате я трясущимися руками набрала Дашкин номер. Подруга ответила не сразу, а услышав меня, всполошилась:

— Лизка, что случилось? Кто тебя обидел?!

— Слушай, — я вытерла потекший от слез нос, — можно я у тебя переночую?

— Блин, ну что за вопросы?! Приезжай! Или за тобой приехать? Ты где вообще?

— Не надо никуда ехать, я дома. Сейчас сумку на завтра соберу и приеду.

— Давай, жду тебя, и не реви, мы все исправим, слышишь?

Мы сидели у нее на кровати, ели черешню, и я снова всхлипывала, пересказывая сегодняшний кошмарно-счастливый день. Дашка двигала плошку с ягодами ко мне поближе, совала носовые платки и сосредоточенно обсасывала косточки до блеска, только потом выплевывая их в отдельную тарелку.

— Знаешь, Лизка, ты проревись, конечно, потому что это гребаный пиздец, но давай так, не до истерики. То, что со звонком было, проехали и забыли. Шеф у тебя просто охеренный какой-то выходит, да? Прямо вот так, предложил, ты ответила — и согласился? Круто же!

Она хихикнула.

— Ой, представляю рожу этой Светланы как ее!

Я хихикнула в ответ:

— Она такая: «Ну и что Георгий Дмитриевич? Что?!» — и сидит, как коза.

— Надо было заставить ее тебе билеты бронировать!

Мы рассмеялись вместе, и я ткнула ее в бок.

— Дашка, мысли читаешь!

— Ты так и сделала?! — подруга восторженно пискнула. — Скажи, что да!

— Нет, поздно сообразила…

— Это от нервов, точно. Но ты крута вообще! Пошла вот прямо так, наорала на него — и добро пожаловать в Париж, Лизавета Семеновна! Черт, я тоже хочу такого начальника! Он еще и красивый же, да?

Я вытащила очередную черешенку и сунула в рот, сгрызла сладкую мякоть и косточку положила к горке остальных. Красивый ли мой шеф?

— Наверное, не такой прямо красавец, но знаешь, в нем что-то такое есть… Не могу понять что… Я не могла его раньше видеть, точно, мы с этой семьей не общаемся, только папа по работе. А иногда кажется, что я его знаю. Ой, у него потрясные глазищи, это точно! Яркие, голубые. И руки красивые…

Я вспомнила и поняла, что это правда, только почему-то мне раньше не приходило в голову даже самой себе это озвучить. Руки у Георгия Дмитриевича были крепкие: длинные пальцы, широкая ладонь, немного костистые, но крупные вены на кистях и запястьях смотрелись охренительно секси.

— Хьюстон, у нас проблемы? — Дашка выразительно подняла брови. — Ясно, ты на руки его залипла, значит, красавчик! Черт, я тебе завидую!

Мы снова рассмеялись, и она глянула на часы.

— Елки, Лизка, спать пора. Завтра вареными мотаться весь день будем. Успокоилась хоть?

Я кивнула. Наверное, сегодня я выплакала целое море слез, но зато теперь на душе стало невозможно легко.

## Глава 19. Благоухание Парижа

Гера

Париж встретил нас солнечной погодой, он бурлил энергией, звенел тягучей непонятной речью и пах цветами. Их были моря и реки, и даже там, где цветы оказывались невидимыми, их легкий, радужный, искристый аромат летел, как газовый прозрачный шарф, за тобой. Да, тут ездили машины, бензин тоже жгли, и мусорные баки, наверняка, не благоухали, но сам город — как огромный цветок.

Странно, но весь перелет мы с Лизаветой проговорили, почти до хрипоты. Говорили и смеялись. Вот уж не думал, что с незнакомой почти девушкой можно так зацепиться языками. Она оказалась не только красивой, но и живой, как капля ртути. Как же ее портили эти строгие костюмы, оказывается. И вообще, как будто ее внешность приглушили, закрасили серым, коричневым, пытались спрятать, зачем? Я не удержался, хоть вопрос был не сказать чтобы приличным.

— Лиза, это твой цвет волос?

Она заморгала растерянно.

— Что?

— Это твой цвет волос? — я повторил с улыбкой и продолжил, девчонки про собственную внешность любят слушать комплименты, а не вопросы, и я постарался сразу продолжить разговор: — Мне кажется, что он тебя как будто…

— Старит?!

Она испугалась так забавно, что я рассмеялся.

— Почему сразу старит? Нет, но мне кажется, тебе пошло бы что-нибудь светлее, или что-то совсем броское, яркое.

— В офис нельзя ходить в пигментах.

Я только плечом пожал:

— Почему?

— Ну, дресс-код, мне так сказали, — голос у нее стал тихим, каким-то робким. — И родители говорили…

Интересно, это ей мама и папа такие костюмы выбирали и цвет волос? Я представил, как она смотрелась бы в молодежных шмотках, свободных, стильных, почему-то не было сомнений, что у девушки есть вкус.

— А что бы ты сама хотела?

Рука у Лизы нервно дернулась, она неловко заправила прядь за ухо. Жест не был автоматическим.

— И прическу тебе сказали сделать?

Она покраснела, но не так, как у меня в кабинете, от удовольствия. Сейчас она явно сильно смутилась, и я решил пока отступить.

— Ладно, извини, не мое дело, в общем.

— Нет, все в порядке…

Но она притихла и стала листать в телефоне какую-то книжку. Страничку за страничкой проматывала, кажется, не очень глядя, отвлечься пыталась, наверное. Я отвернулся к окну. Так и сидели, пока подошедшая стюардесса не предложила напитки. Мы с ней оба одновременно покачали головой, но ответила она:

— Спасибо, не надо. Ой… Георгий Дмитриевич?

— Мне тоже ничего, спасибо.

Девушка отошла, а Лиза снова глянула на меня.

— Простите…

— Все хорошо, не извиняйся.

— Георгий Дмитриевич, а можно спросить?

Я кивнул.

— Как Вы выбрали парфюмерию? Почему? Папа говорил, что Вы на бирже работаете… Это же совсем разное…

Она меня опять удивила. Никому из моих сотрудников в голову не приходило меня расспрашивать почему. То есть я объяснял — как бы это назвать? — политику компании. Но мне казалось, что им это не особенно интересно. Слушали только ребята-химики, согласившиеся работать в моей лаборатории. Но и их больше интересовали технические задания, направление движения — узкий профиль. А кто, кроме Маренова, спрашивал меня об этом вот так?

Тот же Димка шутил: «Тебе только волю дай… утопишь в своих духах!» Но как отказаться, когда красивая девчонка смотрит прямо в душу и спрашивает: а как это?

— Ну, как тебе сказать, Лиза… Мне всегда нравилось… нюхать все подряд…

***

Ей было интересно все. И про детство, и про юность, она не перебивала, но кивала и иногда добавляла несколько слов, соглашаясь, и снова слушала. А меня несло по волнам памяти. Зачем ей было знать, как я сломал ребро, в первый раз спустившись по красной трассе? Меня несло вообще на черную, но тогдашняя девушка устроила настоящую истерику. Она мечтала о свадьбе и не желала лишиться ее, фаты, подарков и статуса замужней дамы.

А зачем этой мышке-малышке понадобился рассказ о том, как я обскакал на соревновании по паркуру самого крутого чела из нашего университета? Но она слушала, распахнув длинные ресницы, не слушала — внимала! И смеялась, услышав, что, уже перепрыгнув последнюю стенку с переворотом, я споткнулся и сел на задницу, буквально, с размаху, но уже победителем.

Я узнал, что на карте она и сама гоняла, правда, недолго, но хотела бы еще. Ее отец считал все это опасной забавой, не подходящей для девушки. Тогда она отправилась и записалась в бассейн. Против плавания никто не возражал. А Лиза стала прыгать с вышки. Определенно, эта девчонка нравилась мне все больше!

— Ты знаешь, что есть большие дома, ну, типа, «Шанель» или «Диор» и нишевые?

Лиза оживилась, села в кресле повыше и закивала.

— Я когда узнала, чем Вы занимаетесь, решила сразу посмотреть в сети. Я так поняла, что вот «Шанель» — это люкс, а есть еще линейки, которые отдельно выпускают…

— Да, есть.

— И вот они такие, эксклюзивные и дороже, чем их обычные духи. Я, правда, путаюсь, почему их называют нишевыми… и что такое ниша тогда?

— Это не так сложно, на самом деле. Парфюмерия делится на масс-маркет, люкс и нишу. Масс — это то, что может купить всякий, по каталогу, как «Орифлейм», у производителей одежды, ну, той же «Zara», всякие косметические бренды любят свои ароматы делать и селебрити тоже. Люкс — это крупные производители, у которых есть бэкграунд, понимаешь?

— Своя история? Я читала, что есть какие-то бренды, их основали еще чуть ли не в Средневековье, — она забавно сморщила нос, — правда, не очень верится.

— Кто помешает большим домам создавать свою историю самим, задним числом? — я хмыкнул. — Такие фальсификаторы есть, да. Но, как правило, все-таки, это действительно не один десяток лет за спиной и узнаваемый профиль духов. Нюхала «Герлен»?

Лиза задумалась, потом кивнула.

— Это такие, которые сверху в золотой сеточке? «Аква» какая-то.

— «Аква Аллегория», да. У них есть такая серия, выпускается очень давно, но это немного не о том. Хотя, видишь, узнаваемо, что уже хорошо. Но надо пробовать те духи, которые признаны уже классическими. У герленовского дома есть даже свой фирменный аккорд — его называют «герлинад». В начале двадцатых годов был аромат с таким названием. И там оказалась такая удачная база, ну, то, что в духах остается в конце, что ее сделали фичей. Во всех классических духах от «Герлен» есть эта база. Ее легко узнать не только по запаху, а по настроению, что ли.

— Ого… — Девушка повернулась ко мне, взгляд у нее горел интересом. — А у «Шанели» есть такое?

— И у Шанели есть, — я рассмеялся. — Так вот, люксовые бренды имеют историю, свое узнаваемое лицо и мощное продвижение. Они в рекламу вламывают такое бабло, волосы дыбом.

— Ой, я видела, Шарлиз Терон снималась в клипах «Диора», а Бред Питт — в «Шанели»!

— Ну вот, представляешь, какие там гонорары?

— Наверное, и стоят поэтому столько…

— Разработка и продажа духов вообще требуют денег, это все-таки предмет роскоши, а не первой необходимости.

Лиза чуть нахмурилась.

— Я думала, что база — это… Ну… База. Основное. А вы говорите, что это в конце. А что тогда в начале?

— Top notes. Начальные или стартовые ноты.

— А в середине?

— В середине ноты сердца.

Она снова улыбнулась.

— Так странно. Ноты, как в музыке. А ниша?

Я потянулся за бутылкой воды, когда стюардесса снова проходила мимо.

— Хочешь чего-нибудь?

— Только пить, лимонад какой-нибудь.

— Сейчас принесу.

Улыбчивая девушка в форме проследовала дальше, а я вернулся к разговору.

— А есть селектив или ниша. Ну, по сути это синонимы. Иногда народ выпендривается и говорит, что селектив — это покруче и подороже люкса, но все-таки понятное, а ниша — это прямо поле экспериментов и носить такое могут вообще единицы.

— Это правда?

— Да нет, конечно. Если тебе нравится запах, носи, какой хочешь. Просто кому-то нравится пахнуть цветами, а кому-то горелым деревом или бензином.

— Духи с запахом бензина?..

— Один бренд на таких ароматах сделал себе отличную базу поклонников, считается, что он очень крут. Экспериментаторы, эпатажники — это отлично работает, надо тебе сказать.

Лиза взяла у стюардессы бутылку какой-то крашенной соком минералки и на пару минут погрузилась в раздумья.

— Так что такое ниша? — отмерла она наконец.

— Это могут быть дома, основанные отдельными парфюмерами. Раньше они занимались в основном выпуском только духов, но потом это изменилось. Ароматизаторы для дома, своя косметика, помады там, саше, ароматические свечи — все, что хорошо пахнет. Это может быть семейная компания, не такая могучая, как тот же «Герлен», например. Они работают с более сложными профилями, нередко непонятными тем, кто к духам относится, как к ароматизатору для себя, и не ищет ничего сложнее, чем «вкусно пахнуть». В рекламу они не так вкладываются, как гиганты, информацию о них надо искать. Ну, и цена.

— Они туда что-то дорогое кладут?

Я усмехнулся:

— Нет, компоненты для духов могут быть лучше или хуже качеством, как розовое масло, например, но тут вопрос в другом. Большие девочки и мальчики покупают большие партии, это тупо дешевле. А ниша дороже, потому что небольшому производству просто не нужны тонны абсолю иланга, жасмина или ириса.

— Уважаемые пассажиры, — динамики ожили, и люди стали отрываться от телефонов или экранов. — Наш рейс совершит посадку…

Лиза осторожно тронула меня за локоть.

— А Вы поедете в бутик «Карон»?..

Я рассмеялся и положил руку поверх ее пальцев:

— И тебя с собой возьму!

## Глава 20. С оттенком флирта

Лиза

Я вдруг почувствовала себя сопливой девчонкой рядом с кумиром, сошедшим со сцены. Его рука на моей была горячей и жесткой, от нее волнами по пальцам потекло тепло, щекоча искорками под кожей. Все стало такое прозрачно-звенящее, странное, как будто меня оглушили. Через секунду это ощущение схлынуло, как волна, накрывшая с головой, и я попыталась продышаться. Слава богу, Георгий Дмитриевич, кажется, не заметил этого. Он перебирал бумаги, которые взял с собой, достал, но так и не взглянул на них.

— А еще мы с тобой поедем в совершенно волшебное место, очень хотел там побывать. Бутик Сержа Лютанса, их всего четыре в мире, и два в Париже. Хочу посмотреть, что скажешь.

Я притихла и только смотрела на него, пытаясь понять, что это было. Но больше это чувство потерянности и полета не появлялось.

***

Если честно, я не очень понимала, как могу пригодиться Георгию Дмитриевичу, если французского я не знала, а на английском шеф и сам прекрасно говорил. На мой робкий вопрос, он отмахнулся:

— Лиза, ты хотела в Париж? Ну вот, ты в Париже. Личному помощнику не обязательно быть переводчиком.

— Но про встречи и переезды напоминать не надо, у Вас расписание в телефоне.

Он повернулся и вдруг посмотрел на меня внимательно. В задумчивости постучал кончиком пальца по нижней губе и просветлел лицом.

— Ты ведь творческая личность. По разговору так точно, да и с вышки сигать девушка без воображения не станет. Давай так, набирайся впечатлений, будешь мне о них рассказывать. У нас есть небольшие бренды, но их мало. Отличная возможность вписаться. Но бренду нужна идея, постоянное движение вперед и направление. То, что ты будешь разрабатывать, понимаешь? Основная тема. Экология, индустриализация…

Я медленно кивнула.

— Да. Так Вы хотите, чтобы я ее искала? Эту Вашу идею?

Он хмыкнул:

— Да нет, идею я нашел. А ты ищи впечатлений. И рассказывай, хорошо?

***

В холлах и номерах отеля было чисто, тихо и прохладно. Зато на улице кипела жизнь: все куда-то спешили, смеялись, пили кофе, свистели голубям, туристы группами бродили у Лувра, фотографировали очередь, а потом и сами становились в хвост. Мне очень хотелось увидеть Мону Лизу, но шеф коротко сказал: «Не в этот раз», — не могла же я ему возражать. Может, это стало бы самым ярким впечатлением… а может, и нет.

Вот месье Бертран оказался впечатлением однозначно. Он выглядел обычным дядькой за полтинник, веселым и улыбчивым. Французы вообще много и часто улыбались, везде и всегда. Хотя на первый взгляд этот полноватый господин казался довольно флегматичным, стоило им заговорить о концепции новой коллекции, с него моментом слетела вся расслабленность. Взгляд стал острым и ярким, он даже подобрался весь. Француз по-английски говорил с акцентом, и мой шеф слушал его напряженно, я вообще понимала через слово.

— Это хорошая идея для части целевой аудитории, месье Георг. — Парфюмер сложил пальцы домиком и покачал головой. — Да, перспективный рынок, особенно с прицелом на молодежь. Блокбастеры и франшизы дают прекрасную почву. Но компьютерные игры…

— Этого пока не делали же, месье Бертран. — Георгий Дмитриевич подался вперед, азартно и настойчиво. — По городам есть, по странам, по книгам даже, но духи по любимым стрелялкам!

— Это игры для мальчиков, мой дорогой месье Георг, — француз возразил мягко и спокойно. — Но мужская часть — не главные ваши потребители. Женщины покупают духи куда чаще, несравнимо. Ориентируясь на них, Вы точно не прогадаете.

— Хорошо… — шеф задумался, уже привычным мне жестом барабаня по колену пальцами. — У меня была одна мысль…

***

После этого визита и обеда в небольшом ресторанчике, Георгий Дмитриевич потер виски и выдохнул.

— На сегодня пока все. Пошли погуляем?

Остров Ситэ оказался старым, а не древним, как я ожидала. Но на этих узких улочках под ногами звенела булыжная мостовая, как будто рассыпались золотые звенящие монеты. Сувенирные лавки встречались на каждом шагу, а мне не хотелось такой памяти о Париже. Я разглядывала его, как живое существо, и прошлое смотрело из окон, как любопытная старушка.

— Георгий Дмитриевич?

Он остановился на ходу, хорошо, что мы шли не посреди мостовой. Парочка, кажется, японцев, натолкнулась на нас, мы все четверо рассыпались в извинениях, а потом шеф улыбнулся.

— Давай договоримся — Георгий. Язык сломаешь вечно выговаривать отчество.

— Хо…хорошо…

Я не ожидала и рассмеялась.

— Что ты хотела спросить?

— А Вы сами о чем думали? Что хотели бы рассказать? Ведь духи — это история, да?

— Я много чего перебрал. Но каждый раз натыкаешься на то, что все уже было. Великие дома Европы, короли, принцессы, рыцари, вселенные Марвел или DS, серии по книгам и фильмам, по странам, временам года, фруктам и даже овощам, по историческим корням. Слишком много информации, понимаешь? В этом мире слишком много информации. Все обо всем знают, все перемешано, перекрещено, повторно.

— Но Вы же начали это делать. Открыли лабораторию, нашли ребят, которые там работают теперь. Купили ингредиенты, договорились с производственным цехом. Ездили на стекольный завод, чтобы выбрать флаконы. В типографию, чтобы печатать этикетки. Это ведь все не просто так. Вы что-то нашли, да? На ходу такие вещи не придумывают же.

— Конечно, нет. Пойдем, мы собирались погулять. Потом расскажу.

***

Георгий. Я тихонько повторяла про себя его имя, без отчества, «а то сломаю язык».

Георгий. Мы шагали по улицам и смотрели, а он рассказывал, что знал о Париже — что куда больше, чем знала я, и мне нравилась эта экскурсия. Но еще больше мне нравилось то, что прогулка эта начинала напоминала романтическую. А что? Лето, солнце, Сена, я и красивый мужчина — разве не этого я хотела когда-то? Когда-то… и с другим.

Меня вдруг захлестнуло снова тем удивительным ощущением полета и солнечной пустоты разом, когда я подумала, что в каком-то другом мире я могла бы быть девушкой Георгия, такого открытого и искристого, как солнечные зайчики на воде, а не Антона, всегда такого строгого и вечно поучающего. Когда я последний раз слышала от него похвалу? Когда получала просто ласку без каких-то условий и просьб? А Георгий смотрел на меня и улыбался, щурился, как довольный кот, иногда ласково трогал меня за руку, ловил пальцы и снова улыбался. Антон был как серьезные трудовые будни в серый осенний день. Шеф — как праздничный фейерверк и теплый плед вечером на берегу океана, чтобы спрятать от прохладного бриза.

Я опять вспомнила ту поездку и последнюю ночь на Бали, и представила вдруг, что это мог бы быть он. Тот, кто шел сейчас рядом и короткими взмахами руки показывал мне на площадь перед Собором Парижской Богоматери. И залилась краской. Дурочка ты, Лизка…

И зря я вспомнила об Антоне.

## Глава 21. Тонкие вибрации

Гера

Так и знал, что не ошибся в ней. На встречах от Лизы еще было мало толку, она даже записей не делала. Я, правда, тут же подумал, что занудничаю. Сам ей сказал заниматься совсем другим. И вот тут девочка была просто великолепна. Она восхищалась старинными строениями центра, с горящими глазами слушала о художниках и революции, о Бастилии и королях, и задавала вопросы. Вот в этом была ее настоящая сила: Лиза Остролистова умела задавать вопросы. От других людей они меня чаще всего раздражали. Но она умела спросить так, что не перебивала, а словно подталкивала мою мысль дальше, заставляла вспоминать больше, запускала новый виток рассказа.

Я давно не видел девушку, которая так радовалась бы совершенно простым вещам. Ее захватывали виды, восхищал запах кофе и свежих круассанов, веселила толпа. Она обрадовалась маленькому котенку, сидевшему на стуле у столика на улице, даже немолодой мужчина, сидевший рядом, улыбнулся и кивнул, когда она протянула к этому рыжику руку. Лиза смотрела на мир и видела его, видела таким же ярким, как я сам.

Она чувствовала запахи. Удивительно, но я впервые столкнулся с человеком, который, не увлекаясь парфюмерией, так легко различал ароматы. В чашке кофе она улавливала не только корицу, но и оттенки мускатного ореха и перца — только понюхав. Сказала, что от реки пахнет цветами — и правда, повернув за угол, мы увидели, что парапет украшен длинной лентой настурций и петуний. Спросив, почему у дома «Эрмес» на логотипе коляска, запряженная лошадью, рассмеялась и рассказала, что обожает запах кожи, и что лайковые перчатки у мамы пахли зеленой розой, а толстая замшевая куртка деда — дегтем и чем-то сладким, как имбирные пряники. И как завороженная слушала меня, когда я стал вспоминать о «Русской коже» от Шанель, которую придумал Эрнест Бо, парфюмер, родившийся в России и у нас же обучавшийся парфюмерному искусству.

Мы добрались до Пале-Рояля уже ближе к вечеру. Но бутик знаменитого маэстро Сержа еще работал. Кудесник и маг ароматов Востока, он сотворил целый ароматный мир, который я узнавал чуть ли не с первого вдоха. Смолы и специи, фрукты и благовония — вот что было и оставалось его коньком на протяжении десятилетий, попробовав себя в легких и нежных водах, он снова к этому вернулся. Черно-сиреневый интерьер завораживал. Лиза бродила от постамента к постаменту, и милая девушка-консультант ходила за ней, пшикая на блоттеры ароматы, пока я не попросил ее оставить Лизу в покое. И она стала просто бродить в этом царстве теней и призраков в легких облаках странных и одурманивающих запахов.

А еще она была очень красивой.

Пока мы гуляли по городу, я дотрагивался до ее руки иногда, и пальцы кололо, как слабым током. В теплых карих глазах мерцали на самом дне золотые искорки, кожа была загорелой и гладкой. Ее легко удавалось представить оседлавшей серф и летящей по трассе с горы. Такая воздушная и легкая — и совсем сейчас не походила на ту тихую и как будто загнанную в угол мышку, какой шуршала по офису.

Обратно мы вышли, когда на Париж опустились сумерки. После бутика, полного жарких благовоний, теплый вечер пах речной водой и свежестью.

— Как будто шелковый, да?

Лиза остановилась прямо у выхода и распрямилась, подняв лицо к небу и закрыв глаза. Я скользнул взглядом по длинной шее и небольшой высокой груди, коротко сглотнув.

— Что?

— Воздух, он как будто шелковый. Чувствуете? Сиреневый, весь город сиреневый… синий, смотрите!

Я оглянулся. Париж был окутан синеватым флером, как туманом.

— Синий час.

Теперь она удивленно глянула на меня.

— Что?

— «Синий час». L'heure bleue. Это сумерки. И знаешь, — я тихо рассмеялся, — есть такие духи…

Лиза вдруг обняла меня за руку и тоже рассмеялась.

— О чем нет на свете духов?

Ее пальцы легли на плечо так просто, как будто привычно. У нее в волосах запутались ароматы маэстро. Ее лицо сейчас было так близко, что я видел легкий пушок на щеке, нежный и почти невесомый, такой бывает только у молодых, и мелкий пух по линии роста волос надо лбом походил на призрачный ореол. Это… волновало. Я, как мальчишка, готов был прижать ее за пояс, близко, эти синие сумерки на самом деле были куда прохладнее, чем казались, а ее, такую нежную, хотелось уберечь от всего.

Я хотел ответить: о тебе. Но вовремя прикусил язык. Герыч, ты спятил? Ты знаешь ее сколько, три недели? Когда ты разглядел все это, сегодня? И одного дня тебе хватило, чтобы поймать влюбленность за хвост? Наверное, у меня была латентная шизофрения, потому что и внутренних голосов оказалось не один, а два. И второй спросил совершенно спокойно: «А тогда, на Бали, хватило же одной ночи». И это была правда. Почему мне захотелось вдруг, чтобы это оказалась она? Чтобы можно было как тогда схватить, не глядя, прижать к себе, забыть про все… Только там, на острове, было страстное безумие, животное влечение, жадное и острое. А здесь, в сердце цивилизованного мира, оно лишь еле слышно звенело отзвуком, а сердце наполнило что-то похожее на сладкий туман, от которого ныло в груди и холодок щекотал низ живота.

— Пошли.

Я взял ее руку, и Лиза почему-то вздрогнула. Пальцы оказались прохладными и чуть влажными, как будто она испугалась. Чего ей было бояться такого цивилизованного меня?

— Пошли, поедим…

Я вел ее за руку, а потом притянул все-таки ближе и вытащил из маленького рюкзака тонкую легкую куртку, которую таскал с собой неизвестно зачем, для дождя, что ли? И притянул ближе, как хотел, обнимая за плечи. И она прижалась сама, обхватив меня по поясу, легко приноровившись к моему шагу.

— Знаете, я мечтала вот так гулять по Парижу… И чтобы лето, и романтика…

— Сейчас сделаем романтику!

Мне вдруг стало совсем легко, как будто девушка дала мне разрешение на эту прогулку, в которую отправлялись вовсе не шеф и личный помощник. Я вел ее спокойно и как будто с полным правом держал руку у нее на плечах. В ресторанчике на набережной нам подали меню, и я сказал, что угощаю и пусть не стесняется в выборе. Нам подали вкуснющее мясо в каком-то сливочном соусе и терпкое красное вино, от которого Лиза раскраснелась жарко и немного пьяно, став еще красивее. Ей так шло это — легкая чертовщинка в глазах и улыбка. И то, как она прислонилась к моему плечу, когда мы допивали второй и третий бокал, было странно и многообещающе, хотя ведь ни один из нас ни на что другому не намекал.

Эта недосказанность, зыбкая дозволенность очаровывали и возбуждали. Как будто в моей жизни начинался внезапный роман, неожиданный, еще только пробивающийся крошечным ростком, но за ним виделся праздник, яркий и захватывающий. От этого моя рука ловила ее пальцы снова и мягко гладила, словно обещая, что праздник этот обязательно будет.

К отелю мы подходили на гудящих ногах, но оба, кажется, не чувствовали усталости. Правда, прохлада и гладкий блеск каменной плитки на полу под лучами хоть и приглушенных, но достаточно ярких ламп, осторожно сдернул эту романтическую пелену с глаз. Я проводил Лизу до ее номера и протянул карту.

— Спасибо за сегодняшний день, Лиза Остролистова.

— Спасибо… — Она улыбнулась и толкнула дверь. И закрыла за собой сразу.

Я постоял немного и отправился к себе.

## Глава 22. Ноты сердца

Лиза

Зря я вспомнила про Антона. Этот день не был похож ни на один из тех, что я провела с моим парнем. Никогда я не чувствовала столько внимания, тепла, интереса ко мне, как сегодня. Никогда со мной столько не говорили, не рассказывали, не смеялись, никогда не обнимали так — осторожно, но все же крепко, от этого появлялось чувство защищенности и покоя. Но в этом покое, как в синих сумерках, трепетал какой-то далекий огонек, маленький, почти невидимый, но я знала, что он обжигающе горяч. Откуда? Не знаю, не спрашивайте меня!

Я с ума сошла, если решила, что между нами какое-то притяжение! Откуда ему взяться? Даже если я увлеклась своим шефом, который в моей жизни появился недавно и вспыхнул солнцем так внезапно, то с чего ему-то на меня обращать внимание? Он женат, девчонки говорили, что у него и любовница имеется. А я знала его только три недели. Что там себе напридумывала моя дурная голова…

Я села на край кровати, потом забралась на нее с ногами, только скинула кроссовки. Свет не включила, и в окно неторопливо вползала светлая от городских огней ночь. У меня, за плотной занавеской, она была даже темнее, чем на улице. Почему-то до сих пор на плечах ощущалась рука Георгия, теплая и тяжелая. Я поежилась, без него стало неуютно, это немного пугало. Всегда считала себя самостоятельной девчонкой, не имела привычки прятаться под чье-то крылышко, мне его никто не предлагал. А сейчас хотелось еще, еще и больше. Там, на берегу Сены, казалось, что все правильно, как должно быть. Что впереди у нас еще много таких вечеров, объятий и… поцелуев? Господи, Лизка, да ты пьяная, что ли?

Но накатившее при воспоминании о руках Георгия томление никуда не исчезало. Оно росло, все быстрее, нарастало все жарче, спускалось дрожью в кончики пальцев. Я растерла руки и плечи и поняла, что надо в душ. Днем было даже жарко, потом этот бутик, духи, которые распыляли вокруг, они оседали на волосы и кожу, и сладковатый, пряный запах будто въелся. Мне не хотелось избавляться от него, но хотелось свежести и чистоты. Я сползла с покрывала и пошла в душ.

Капли ударили в дно идеально белой ванны, вода тяжестью прокатилась по волосам, застучала по плечам, тепло закружила по ногам. От мягкого пара смолы, травы и цветы на моей коже оживали, плыли радужными разводами вокруг, оглаживали по шее и спине, нежно соскальзывали с ягодиц. Я дышала сейчас духами, как туманом, невесомым и плотным сразу. Вылив на губку геля, взбила пену и принялась растирать себя, сначала привычно резко. Но постепенно движения становились все медленнее, мягкая губка скользила плавно и шелковисто. Так же плавно, как сегодня Георгий гладил меня по плечу… Я выжала пену на шею, подняв голову, и она побежала пушистыми ручейками по ключицам, стекла по груди, защекотала соски, и они сжались, потемнели, ареолы сморщились, горячо потянуло живот внизу. Черт, я возбудилась в секунду, представив, что это его пальцы щекочут кожу, ласково очерчивают ключицы, обводят соски.

Стон вырвался сам собой, я сжала грудь, медленно потянула вперед и чуть вверх, дыхание прервалось, а между ног горячо и тесно набухли губы. Губка влажно шлепнулась на дно ванны, когда одной рукой я уперлась в стену, а второй продолжила гладить себя по груди, животу, бедрам, пока не выдержала и не скользнула пальцами между ними. Клитор набух почти болезненно, но этого было мало. Я трогала его, терла мягко сверху вниз, чувствуя, как он вздрагивает, наливается все сильнее, становясь чувствительным до всхлипов. Я ловила его двумя пальцами, сжимала и отпускала, снова терла, не убирая складочки кожи, попробовала надавить снизу вверх и чуть не забилась от боли и острого удовольствия. Этого тоже было мало.

Стоило развести бедра шире, вода скользнула между ног, но смыть смазку не смогла, ее было очень много. Скользкая, густая, пальцы проталкивались легко, раздвигали плотно налитые кровью складки, входили глубже. Я медленно села, опираясь спиной о стенку ванны, и широко развела колени. Так выходило жестче и сильнее, туда, где той самой ночью побывали пальцы того мужчины… только вот я не знаю, хотела ли я теперь их, или мне нужны были руки Георгия, который спал, наверное, сейчас за стеной. Господи, зачем я про него подумала?!

Рука двигалась теперь быстро и резко, я буквально трахала себя пальцами, текла и стонала, кусала губы и чувствовала, как внутри все начинает сводить короткими спазмами, сладкие судороги все сильнее схватывали мышцы и снаружи, и внутри, живот мелко задергался от напряжения, и меня выгнуло, когда подушечкой пальца, неудобно вывернув запястье, я надавила на пульсирующую внутри точку — ту самую и именно так как надо, чтобы заскулить от обрушившегося оргазма.

Я долго сидела под падающими на меня струями теплой воды. Ноги стали ватными, вставать совсем не хотелось. Не знаю даже, получилось бы или нет… Потом все-таки встала, выключила воду, вытерлась пушистым мягким полотенцем и добралась до постели. Спать, теперь больше ничего не хотелось, тело было разгоряченным и вялым. Я забралась под легкое одеяло, свернулась и уснула.

***

Думала, что утром не смогу посмотреть Георгию в глаза, но когда спустилась на завтрак, он уже сидел за столиком и улыбнулся мне так легко, что я невольно расцвела в ответ. Села напротив и взялась за вилку, придвигая принесенный омлет. Голод был какой-то зверский, как после особенно бурной ночи. А она у меня такой и выдалась, если подумать. Сны захватили меня, стоило головой коснуться подушки, и кружили всю ночь, как в каком-то венецианском карнавале. Кругом мерцали яркие огни и сочные краски, сладкие, терпкие, острые и пряные запахи оглушали, вокруг танцевали люди, закручиваясь, как водоворотом. И я веселилась, но все время кого-то искала, там в толпе, и мне казалось, что без этого человека счастье этого праздника будет неполным.

— Выглядишь немного… озадаченной? — Георгий выразительно поднял бровь и улыбнулся снова. — Я тебя вчера угулял?

Я чуть пожала плечом, неловко и смущенно.

— Ну, я и больше иногда нагуливаю… Правда, нечасто. Много впечатлений очень, дома так не бывает.

— Это да…

Он рассматривал меня пристально, но без той чуть презрительной снисходительности, которую я часто видела в глазах Антона. Как будто искал что-то в моем лице, и я снова смутилась.

— Я тоже вчера набрался впечатлений. И хотел еще раз поблагодарить тебя за чудесную прогулку.

Он взял с соседнего стула небольшой пакет с логотипом SL и подвинул на мой край стола.

— Что это? — Я положила вилку, поскольку помнила эти буквы.

— Подарок, Лиза. Не стесняйся. Мне больше всего понравились на тебе именно эти. Ты достойна самого лучшего, а они прекрасны.

Плотная глянцевая бумага пакета. Коробочка в целлофане и заклеенная стикером с логотипом сверху. Плотный темно-серый цвет, сиреневые линии. Я вспомнила этот запах тут же. Нежнейший серебряный ирис, прохладный и текучий, туманная сказка.

Я не ожидала подарка, но если бы и представляла себе, какой из ароматов выбрал бы мой шеф, то остановилась бы на дымной копченой коже или сухофруктах в тягучих расплавленных смолах. Но потом поняла — это для него. Он был бы прекрасен в густо-сером ладане или сливовой коже, в жарких или острых специях. Но эту цветочную нежность он выбрал для меня, и сердце забилось быстрее, гулко стуча в ребра.

— Мне кажется, что ты такая и есть, Лиза. Тонкая, волшебная, изящная и почти неуловимая. Расцветаешь только в руках того, кого выберешь сама.

Такие слова обычно говорят, объясняясь в чувствах. Ну, я так думала раньше. Но ведь никаких таких чувств Георгий ко мне испытывать просто не мог. Да? В который раз я краснею уже, когда он со мной говорит? Есть такая примета: как встретишь новый год, так его и проведешь. Она мне всегда казалась дурацкой. А если накосячил, в плохую компанию попал, скучно его провел или заболел, что, так весь год и маяться и ничего изменить нельзя? Но с Георгием, похоже, работало именно по этой схеме. Как я начала краснеть, когда мы с ним стали общаться — если можно назвать ту выволочку за звонок общением, — так и пошло. Я снова цвету красной розой и не знаю, куда девать руки. Хотя нет, знаю.

Я робко потянулась к коробочке и осторожно отколупала стикер. Внутри оказался колокольчик. Георгий сам мне объяснял вчера, что такие флаконы, колоколом, с притертой стеклянной пробкой так называются. А обычные прямоугольные с этикеткой на одной стороне звались как-то ужасно — «гробиками». Как можно так называть флаконы вообще? Ясно, что не парфюмер это придумал, так их стали звать у нас люди, увлеченные парфюмерией, которые общались на форумах и встречались, чтобы понюхать что-то интересное. Обалдеть, да? Хотя, собираются же люди, увлекающиеся рыбками или марками, или вообще спичечными коробками.

На ощупь стекло было шелковым, а пробка снаружи, аккуратный круглый шарик, гладким и сияющим. И духи… Они мерцали бледно-сиреневым цветом, и, кажется, даже сам флакончик дымился этим серебряным ирисовым туманом.

— Будешь носить?

Я подняла на него взгляд и почти шепнула:

— Да, Георгий. Спасибо.

Он откинулся на спинку стула и вздохнул облегченно.

— Думал, отвергнешь, как неуместный.

Губы у меня приоткрылись, стыд плеснул волной. Это же и правда неуместно, это дорого, с чего и почему мне такие подарки? Но шеф уже отодвинул флакончик и пакет и взялся за чашку кофе.

— Ну, что, Лиза, сегодня у нас опять брейншторм по разгадыванию акцента месье Бертрана. Он согласился еще на одну встречу…

## Глава 23. Послевкусие

Гера

Мне везло в этом году на путешествия. Кто бы мог подумать, второй отпуск, пусть и на три дня, и снова я вернулся обратно окрыленный, заряженный солнцем, красотой и непонятной нежностью. Димка, как обычно, заявился в гости на следующий день — выслушать мои излияния, в смысле, впечатления.

— Ну, как Париж? Увидеть и умереть?

Мы сидели сегодня на кухне, Томка быстро смылась в спальню. Она Маренова сильно недолюбливала, и это тоже было всегда точкой напряжения, даже в самые лучшие наши времена. Я достал бутылку и пару низких стаканов, достал льда из морозилки и плеснул вискаря.

— А можно просто увидеть и дальше жить?

Димон рассмеялся.

— Ну-у-у… Это тебя надо спросить. Будешь жить дальше?

— Да не без этого.

Мы чокнулись краями стаканов, глухо застучали кубики льда. Я в задумчивости подвинул ему пепельницу и уставился в окно. Ощущение было непривычным, я не знал, с чего начать.

— С Бали ты вернулся взъерошенный и довольный, как натрахавшийся кот. А сейчас тихий и приличный такой.

— Я девушке подарил духи.

Маренов хмыкнул, снова отпивая.

— Какой ты мо-ло-дец! Девственность, можно сказать, потерял!

— Да пошел ты!

Кубики в янтарной жидкости таяли быстро, и я допил в пару глотков, разбавленный виски неприятное питье.

— Не волнуйся, ночевать не останусь. Ну так что?

Я дернул носом и потянулся за бутылкой снова.

— Если ты надерешься, значит, ничего хорошего не произошло, — заметил мой друг и философски добавил: — А если и произошло, то рассказать не сможешь. Ты нашел свою балийскую любовь?

Помотав головой, я налил совсем немного и взглянул на него. Димон сидел с довольной мордой и нагло меня провоцировал. В эту игру он играл с особенным удовольствием все время нашего знакомства. Знай я его чуть хуже, обиделся бы. Но столько лет дружбы за плечами, и не только он читал меня как открытую книгу.

— Нет, Димыч, я нашел совершенно потрясающую девушку.

— Француженку?

— Нет.

— Соотечественницу, что ли, встретил?

— Можно и так сказать. — Развеселиться от абсурдности моих ответов было нетрудно, и я веселился. — С собой привез.

— В одном самолете летели?

— И в одном такси ехали.

— Герыч, — он сказал это с нескрываемым ехидством, — с каких пор ты пользуешься функцией «едем вместе»?

— Дурак… Я взял новую секретаршу, не говорил?

— Тебе Мими надоела? — он удивленно вскинул брови.

— Нет, это реально секретарша и больше ничего. Меня Костик попросил. Какой-то его знакомый хотел дочку пристроить.

— Господи, да ты меценат!

— Маренов, ты невозможный на хрен!

Димон уже прыскал в кулак. Его всегда веселило, что переговорить я его не могу, если он сам не захочет. Правда, вот так надо мной он издевался редко. Сегодня разошелся не на шутку.

— Да ладно, возможный я, вот тут сижу, видишь? — Он вздохнул и стал успокаиваться. — Ладно, и что, взял ты новую секретаршу и…

— И она пролажалась.

— Ты ее уволил, а потом с ней оказался в такси, интересно как?

— Дима, ты сказал «ладно», хорош издеваться!

Он примирительно приподнял руки ладонями вперед.

— Все, Гера, все. Ты знаешь, тебя никто достать не может. Или не умеет, или в торец получает. Я стараюсь не упускать возможности проверить, все ли я еще в кругу избранных.

Как бы я ни злился, а смешить Димка меня тоже умел. Поэтому я только рукой махнул и продолжил:

— Я наорал на нее, а она в тот же день меня от дикого проеба спасла. Какая-то тварь скинула бронь с моих билетов. И забронировала их на два дня позже.

Маренов подобрался и посмотрел серьезно.

— Крыска-Лариска завелась?

— Да похоже.

— Однако…

Он задумался было, но я махнул рукой.

— Завтра подумаем, я вообще не о том хотел. Короче, я предложил ей поощрение за удачное спасение молодой компании, а она сказала, что хочет в Париж со мной. Ну…

— Ты ее и взял.

— Да.

Маренов расхохотался. Так искренне, что я тоже принялся смеяться. Мы ржали как кони, наверное, громко, потому что Тамара, продефилировав в халате мимо кухни, зло поджала губы и постучала по запястью — мол, идиоты, время! Но нам на время было плевать. Подождав, пока она закроет за собой дверь спальни, я продолжил:

— Взял ее с собой в Париж, Димон, и проговорил с ней весь полет, а потом прошатался с ней полтора дня по городу, охрип от разговоров и смеха, выдрочился на ее светлый образ перед сном в душе и подарил ей духи из бутика Лютанса.

Мой друг замолчал и довольно надолго. Я его не торопил. Наконец, он почесал лоб, сбросил пепел с догоревшей наполовину сигареты и изрек:

— Ретроградный Меркурий тебе в задницу, Герыч. Ты везучий сукин сын. Я вот сколько лет ищу себе кого-нибудь, ищу, и все без толку. А ты за месяц нашел двух охренительных телочек, для тела и для души. Пиздец просто везунок.

Я вздохнул и пожал плечами. Димка повторил лишь то, что я и так знал, — про везение в делах любовных.

— Только мне вот ни хрена это везение не поможет найти богиню секса, которая была на пляже. А с той, которая для души… Даже если у нас и закрутится что-то, ту малышку с бирюзовыми косами я никогда не забуду.

Маренов только заметил философски:

— Забудешь. Рано или поздно. Шансов найти ее ноль целых хрен десятых. А страдать всю жизнь по красотке, которая, как девочка из «Плейбоя», — на картинке в твоей душе, ты не станешь.

— Не знаю, Димка, не знаю.

Маренов, конечно, дело говорил. Страдать остаток жизни по неизвестной девчонке я бы не стал. Никто сейчас не будет ждать возлюбленную до конца своих дней, особенно если эта возлюбленная ни имени твоего не знает, ни адреса. Но как бы ни нравилась мне Лиза, сейчас для нее в моем сердце места не было.

***

Может быть, я постепенно забыл бы свою балийскую богиню, если бы смог открыть сезон ухаживания за своей личной помощницей. Это точно отвлекло бы, затянуло: я не умел ухаживать за девушкой, не вкладывая в это души. Лиза вытеснила бы ее из моей жизни, может, только во сне остались бы воспоминания, обжигавшие меня жаром. Но тут меня ждал недурной такой облом.

Когда мы сходили с трапа самолета, я уже выстроил целую речь. Отвезти Лизу домой, что было бы проще для продолжения близкого общения. Но когда я предложил ей это, уверенный в согласии, и уже открыл рот, чтобы озвучить дальнейшую программу, она остановилась и покачала головой.

— Меня встречают, Георгий…

Глаза были виноватыми, и я не сообразил сразу, о чем она.

— Отец бдит за каждым шагом? — я улыбался. — Я поговорю с ним, скажу, что это продолжение деловой поездки, нам надо еще обсудить некоторые вопросы.

Она побледнела и покачала головой.

— Нет, это не папа, это… Антон.

Честно скажу, не ожидал. В первый момент моргнул растерянно, а потом до меня дошло. Девушка Лиза, прекрасный солнечный зайчик, имела ухажера. Может, даже жениха? Мы гуляли по Парижу на равных — я женат, она при мужике. До смешного классическая ситуация! Но было не смешно, а внезапно обидно. Как будто мне дали праздничную коробку, а в ней оказалась хлопушка. Но я нашел силы улыбнуться и понимающе кивнуть.

— Что ж, тогда все в порядке. Провожать не буду. До свидания.

Но уже по дороге к дому на меня накатила злость. Размечтался, Герыч. Получил? Но и на хрен эту Лизавету Остролистову. Я чувствовал себя обманутым и несчастным, что ли. Маренов потом втирал мне на кухне про везение. Охеренное везение — две сбежавшие буквально из рук девчонки.

Сердце жгла почти мальчишеская обида. И я решил, что хватит с меня романов. Пока что.

## Глава 24. Под давлением

Лиза

Зачем, ну зачем я это сказала? Кто меня, дуру, за язык тянул? Сначала Георгию, что меня встречает Антон. Хотя тут как было отвертеться? Потом Антону, что Георгий меня хотел проводить… Я думала они встретятся, но шеф улыбнулся, развернулся и отправился куда-то в сторону парковки такси. Я даже не знаю, к лучшему, что они не пересеклись сейчас, или нет. Будь я посамоувереннее, решила бы, что Георгий расстроился. Но с чего бы ему? Мы хорошо съездили и погуляли вечером по городу, но и все.

Правда, если бы встречал отец, вышло бы куда хуже, наверное. Я представила лицо папы, когда после всех их предположений в адрес меня и Георгия, тот сказал бы, что повезет меня домой сам… Тогда мне одно оставалось бы — драпать к Дашке прятаться. Почему у меня такая странная жизнь? Родители не радуются успехам и предпочитают видеть в дочери проститутку, поездку в Париж я себе выклянчила, как побирушка какая-то, жених встречает с таким лицом, как будто я отравила его любимую мышь. Ах да, Антон их боится.

Вспомнив об этом, я невольно хихикнула. Антон шел мне навстречу с лицом лица просто. Он всегда ценил свое время куда выше моего, и приезд сюда его вовсе не радовал. Как, впрочем, и отъезд. Господи, как он орал. Его невеста не должна вести себя как попрошайка, это унизительно, а больше всего не для меня, а для него. Как теперь босс будет смотреть на мужика, чья девушка клянчит у начальства? Как он себя должен ощущать, если мне плевать на отдых на экзотическом острове, хоть бы спасибо сказала, но вот Париж себе выпросила, не у него, так у человека, который ни хрена мне не должен, кроме зарплаты!

На самом деле, мог бы и не приезжать. Нет, я не рассчитывала на провожание от шефа, но уж за такси заплатить у меня хватило бы денег. Я не просила его, не намекала, а учитывая нашу ссору прямо перед отъездом, не удивилась бы его отсутствию. Он мог решить помириться и для этого приехать, такое тоже понятно. Но судя по выражению его лица, извинений я не услышу, скорее уж, продолжение скандала.

И точно. Не успев подхватить мою сумку, Антон оглядел меня и с тяжелым вздохом выдал:

— Как отдохнулось?

Я только плечом пожала.

— Вообще-то я работать ездила.

— Да? — Он направился к своей машине, не оглядываясь, успеваю ли я за ним. Раньше такого он вроде себе не позволял. — А чем ты там таким могла заниматься? Ты еще ничего практически про фирму не знаешь. По-французски не говоришь, переводчиком быть не можешь. Не понимаю, зачем он вообще тебя взял.

— Вот у него и спроси!

Я поняла, что злюсь. Много лет, пока я росла, Антон казался мне человеком выдержанным, спокойным, приветливым и милым. И в конфетно-букетный период был очаровательно предупредителен, снисходителен к моим маленьким женским глупостям, как он говорил. Когда все начало меняться? Когда родители решили, что наш брак — дело уже решенное? Или когда сам Антон решил, что хватит со мной миндальничать? Интересно, почему?

Дверцу в машину я открывала сама, пока он укладывал маленький чемодан в багажник. А Антон, сев за руль, поинтересовался едко:

— Тебе не проще лямки к шкафу приделать? Ты на три дня ехала, зачем тебе чемодан вообще понадобился?

— Ну да, ты бы поехал с одним зарядником, да? Даже трусов запасных не взял бы!

— Лиза, ты стала странно разговаривать. — Он вырулил к выезду с парковки и опустил стекло, чтобы оплатить на выезде стоянку. — У меня ощущение, что ты постоянно чем-то недовольна, обижена или тебе кто-то что-то задолжал. Это крайне неприятно. Ты всегда была такой вежливой, скромной и приятной девочкой, я тебя просто не узнаю.

Я примолкла и задумалась. Когда тебе со всех сторон говорят, что ты не такая, как надо, плохая и нехорошая, начинаешь думать, а вдруг и правда с тобой все не так? Папа, мама, бабушка, Антон — все они говорили постоянно, что я веду себя неправильно. Что я грубо разговариваю, много себе позволяю, что мне не нравится то, что они для меня делают, и что я стала неблагодарной. Мне казалось, что я осталась такой же, как и в университете. Они, наверное, ждали, что я кардинально поменяюсь, как окончу его. Но почему? Разве что-то изменилось, кроме корочки, которую я торжественно положила в общий ящик с документами? Я не стала думать по-другому, не дерзила специально и хотела только одного — быть такой же свободной, как и раньше. Но, может, это теперь нельзя? Бабушка говорила, что со взрослой жизнью приходит множество обязанностей, нельзя оставаться такой беспечной, нельзя позволять себе то, что дозволено ребенку, не знающему жизни. Но я никогда не думала, что взросление включает в себя отказ от нормальной одежды и постную морду лица.

— Тоша, — я постаралась говорить спокойно и вежливо, — разве я так уж изменилась? Я и раньше шутила, и мы спорили, и с тобой, и мамой, и с отцом. Я ничего от тебя ведь не требую и не злюсь, когда ты задерживаешься или встречи отменяешь…

— Еще бы ты злилась! — Он с размаху ударил по клаксону и выматерился на машину, которая не поспешила убраться со скоростной полосы, когда он ее нагнал. — Ебаный дебил!

— Ну, вообще-то девушки обижаются, когда парни назначают им встречу и отказываются от нее за десять минут до приезда!

— Вот видишь, Лизавета? — голос у него стал неприятно жестким. — Ты считаешь себя вправе указывать мне, как себя вести. С какой стати?

— Не указывать, а говорить, что мне это обидно бывает, я живой человек, я планы строю, надеюсь, на тебя рассчитываю, а ты вечно делами прикрываешься.

Я даже отодвинулась от него, ближе к дверце, уставившись почти растерянно. Чего он срывается?

— Тебе в голову не приходило, что я деньги зарабатываю?

— Я тоже!

— Боже мой, Лиза, твоей зарплаты хватит на пару банок пива.

— Я пива не пью!

— Я не об этом говорю! А о том, что ты содержать себя не можешь, взрослых обязанностей на себе не несешь, а туда же, упрекать! И еще спрашиваешь, что с тобой не так. Да все не так! Я хочу, чтобы моя жена была мне надежным тылом. А как я могу быть уверенным, что ты не выкинешь какой-нибудь глупости дурацкой и не сбежишь с подружкой в кино, когда я попрошу тебя остаться дома и заняться ужином.

Я резко втянула воздух и отвернулась. Переспорить его невозможно, ужас какой, опять я плохая со всех сторон…

***

Всю дорогу мы молчали. Вернее, я молчала, а он периодически матерился на тупых уродов, которые «правил не читали и за руль сели, купив права». Я мечтала, что когда-нибудь у меня будет своя машина, даже выбирала ее втихую. Но сейчас, представив, что рядом будет сидеть Антон и руководить, отчитывая меня на каждом повороте, я уже не была так уверена, что захочу за руль. Кстати, чемодан я в квартиру волокла сама, потому что Антон захотел поставить машину подальше от наклонившегося дерева и сказал его не ждать. Не знаю, я не очень была настроена на разговоры с родителями. Но сейчас вернуться в их квартиру, а не через площадку зайти к Антону, мне показалось лучшим вариантом.

— Лиза! — Мама столкнулась со мной в коридоре и обрадованно прижала меня к себе, чмокнув в щеку. — Ты как раз к обеду, мой руки и за стол, все уже накрыто.

Я опешила, откатывая чемодан к стене.

— Мама, я только что прилетела, может, я разберу немного вещи, переоденусь…

— Давай-давай, не тяни, моя дорогая, вещи не убегут, а еда остынет, и заставлять себя ждать неприлично, ты же знаешь.

— Я вообще-то не заставляю, я могла и позже приехать, вы же не ждали бы меня…

— Но приехала к столу, вот и поторапливайся, — уже строже отпарировала мама и кивнула в сторону ванной, — мой руки, я сказала!

Я побрела туда, прикусив губу. Как будто в детский сад вернулась. Почему-то вспомнились слова Георгия: «Расцветаешь в руках того, кого выберешь сама». Ну ладно, родителей не выбирают. Но мысль проскользнула дальше — а Антона?

Я стояла у раковины и полоскала руки под водой, смывая мыло и вдруг почувствовала, как аромат серебряного ирисового тумана коснулся моего носа. Я открыла флакончик утром и капнула на запястья. А теперь на них попала вода, и цветок снова ожил и распустил лепестки. Запах напомнил мне ту прогулку, и бутик, и набережную, и то, как он разговаривал со мной, смешливо, спокойно, но с уважением, прислушивался к моим словам, не затыкал, когда я хотела что-то сказать…

— Елизавета!

Голос отца вырвал меня из воспоминаний. Он стоял в дверях, глядя на меня через зеркало.

— Сколько тебя ждать? Невозможное поведение.

— Добрый день. Прости, папа.

Я вытерла руки и пошла за стол, как была, в модных драных джинсах и футболке. Бабушка осуждающе покачала головой, но промолчала, спасибо ей и за это. Я взяла тарелку, протянутую мамой, и взялась за вилку.

— Приятного аппетита.

Мне кивнули в ответ. Я принялась ковыряться в тушеном мясе.

— Лиза. — Мама свела брови, принюхиваясь. — Я не помню у тебя таких духов.

Я замялась.

— Купила в Париже.

— Где?

— В бутике, мы заходили туда с Георгием… Дмитриевичем, — вовремя спохватилась и добавила отчество.

— В бутике? — Отец тоже нахмурился. — Откуда такие деньги? Там они не копейки стоят, надо думать.

— Ну, Георгий Дмитриевич мне небольшую премию дал…

— И ты нашла, куда потратить. Мать, у нас выросла транжира.

Он покачал головой и вернулся к еде, а я подумала, что правильно не сказала, что это подарок. Детское, глупое вранье, но иначе я просто не могла.

## Глава 25. Электричество

Гера

Интересно, Герыч, когда тебя попустит? Я поднимался с постели с этим вопросом уже третий день и ответа не находил. После возвращения я решил поехать к родителям. Заезжал к ним нечасто, поэтому оставался на два дня почти всегда. Вот как приехал к ним со своей дурацкой обидкой, так с ней и заночевал, с ней и проснулся. Пиздец, когда тебя волновали девочковые отказы, эй!

Строго говоря, я понимал, что пристрастен. Лиза Остролистова ничего не обещала. Она показалась мне милой, чистой и открытой девушкой. И то, что она отправилась со мной гулять, пила вино и обнималась по дороге к отелю, в общем, не так уж много значило. Я начал это первым, авансов она мне не делала. А подарок приняла… А что подарок? Не просила, глазки у прилавка на меня выразительно не поднимала, очень удивилась, увидев пакетик. И все равно уязвленное самолюбие шептало в уши, что так нечестно. Она не должна была принимать такие знаки внимания, если у нее есть парень. Да хватило бы просто сказать мне об этом. Я бы и тогда подарок ей сделал, наверное. Но не ждал бы продолжения. А сейчас чувствовал себя обманутым.

И все равно о ней думал. Пытался отвлечься мыслями на свою балийскую красотку — та хоть не обманула ни в чем, просто молча смылась! Вспоминал если не про Томку, то про Мими, к которой так еще и не заехал после возвращения. Все равно мысли соскальзывали к ней, серой мышке с солнечным взглядом. Чертова девчонка!

Особенно настроение мне испортило то, что дома без скандала не обошлось. Я успел сходить в душ, переодеться и сел за стол сжевать бутер и кофе выпить, как приплыла Томка. В кухню не вошла, а остановилась у двери, подперев косяк плечом, а руки скрестив под полной грудью. Шелковая домашняя блузка натянулась на груди, и я поймал себя на мысли, что давно уже не испытываю к ней влечения. Скорее, этот вид вызывал во мне ощущение неловкости и, дебильное сравнение, переедания, что ли? Мне не хотелось ее, это полбеды. Мне она стала неприятна, как неприятен кусок полузастывшего жира после сытного обеда.

— Хорошая поездочка?

Я сосредоточенно жевал, дожидаясь, пока звякнет кофемашина. Хотелось чего-то крепкого, даже горьковатого, и я поставил себе двойной эспрессо.

— Рабочая.

— Скажи, что не вылезал со встреч с партнерами.

— Вылезал. Даже по Парижу прошелся.

— Погулял, значит.

Она напряженно смотрела на меня сверху вниз. Я знал этот взгляд. Если Тамара получит то, чего хочет, она станет на некоторое время милой кошечкой. Если нет, обиду затаит нехеровую. Вот опять! Она ждала чего-то для себя. Не спрашивала, как прошли переговоры с Бертраном, не интересовалась, успешно ли я скатался, а смотрела почти алчно: что ты мне привез? У детей это выглядит мило, у нее — омерзительно.

— Погулял. Заглянул в бутик.

— Новый галстук себе выбирал?

Мелодичное «трень» меня отвлекло. Чашка была приятная, гладкая, кофе парил горячим и горьким. Отлично. Томка могла бы заткнуться, и все бы съехало на тормозах. Но она поперла дальше.

— Или костюм? Или золотую булавку? Новый чемодан?

— Новый чемодан ты бы заметила.

— А что тогда? — Она неприятно скривилась.

— Духи.

— И где они?

Я повернулся и посмотрел ей прямо в глаза.

— А кто сказал, что я купил их тебе?

Было приятно увидеть, как она чуть не затряслась от злости. Губы задрожали точно, в дверной косяк она вцепилась так, что чуть когтями своими наманикюренными не процарапала.

— Сука ты! Козел драный!

— И я рад тебя видеть, милая, — это я сказал уже ей в спину и вернулся к бутеру и кофе.

***

Дома ничего хорошего не ждало, а у моих стариков было очень скучно. Поэтому в офис на третий день я отправился почти радостно, предвкушая новый этап работы. Напрягало, что там я увижусь с Лизой, «девочкой которая меня послала». Я не понимал, может, первый раз в жизни, как себя вести с девушкой. Бывало и раньше, что мне отказывали, но тогда я просто вычеркивал барышню из круга общения, а если не мог этого сделать, успешно игнорировал и забывал. Конечно, я мог ее уволить. Но не хотел. Дело даже не в том, что нравилась, она меня… вдохновляла, что ли? Подстегивала мыслительный процесс, заставляла формулировать все очень четко и точно, это ценный ресурс, таким нельзя бросаться. Или я так самого себя убеждал?

Как бы там ни было, в офис я вошел, если не сияющим, то в нормальном настроении. И дойдя до приемной, наткнулся на Светлану, поднявшуюся из-за стола с радостным возгласом, как будто я уезжал на полгода:

— Георгий Дмитриевич! С возвращением!

Хотя чего я агрюсь, она, может быть, правда рада. Свою работу Светлана любит и ко мне относится с большой приязнью.

— Доброе утро! — Я улыбнулся в ответ и невольно скользнул взглядом по столу Лизы. Ее не было. — Вы одна сегодня? Что-то случилось?

Она тоже глянула на стол и покачала головой.

— Нет, Елизавета здесь, она отошла к продажникам, я просила бумаги отнести.

Почему-то мне стало легче на душе. Я что, думал, она после поездки и этой неловкости возьмет и уволится?

— А вот она!

Я повернулся и столкнулся с девушкой буквально нос к носу — и тут же почувствовал запах, тот самый, мягкий, легкий, чуть тревожный, как синий час сумерек всего пару дней назад. Лиза стояла вплотную, подняв голову, чтобы смотреть мне в лицо. И я почему-то ощутил и радость, и облегчение. Глаза у нее были совершенно такие же, как во время нашей прогулки, доверчивые, открытые и ясные. И она точно была рада меня видеть.

— Добрый день, Георгий… Дмитриевич.

Она запнулась, а я улыбнулся.

— Добрый день, Лиза. Отдохнула после поездки?

Если Светлана и удивилась моему «ты», то, как хороший секретарь, вида не подала. Начальству виднее.

— В таких поездках не устают. — Она осторожно проскользнула на свое место и села за ноут.

— Это да, когда работа в радость, усталости не чувствуешь. — Я протянул руку за распечаткой звонков, которую протянула Светлана. — Есть срочные?

— Только от Константина Михайловича, он просил не затягивать, хотел обсудить планы на неделю.

— Хорошо, спасибо.

Я еще раз глянул на Лизу и ушел в кабинет.

И потянулись дни. Раньше я вообще ее не замечал, а теперь наталкивался на эту мышку постоянно. Она входила в офис, когда я ставил машину на закрытый паркинг, натыкался на нее на улице, если приезжал на байке — ох, вы видели бы ее глаза! Мы толкались плечами в дверном проеме, когда она пыталась выйти из приемной, а я — войти туда. Если я шел в кафешку, где кормились сотрудники почти всех фирм, что снимали в здании помещения, обязательно встречал ее там, а то и оказывался рядом в очереди — и сесть за один столик казалось совершенно правильно.

Она мне нравилась все больше. И я специально выбирался из кабинета, останавливал ее где-нибудь в коридоре и начинал советоваться по поводу всякой ерунды, или не ерунды вовсе. Мне нравились ее рассуждения, она вообще оказалась умной девочкой. Один раз мы простояли почти сорок минут на площадке у лифта, со всех сторон рассматривая преимущества флаконов разных форм.

— Смотря какой, вообще-то. — Она упрямо покачала головой, когда я стал объяснять, что округлый флакон лучше ложится в руку. — Большой легко может выскользнуть, совсем маленький — нажимать на пшикалку будет неудобно.

— Пульверизатор.

Я поправил ее со смешком, и она улыбнулась в ответ. Вот это мне тоже очень нравилось: она не обижалась на такие исправления, даже на мягкие подколки отвечала короткой усмешкой. Мне казалось, что Лиза и сама не дура ответить, но я все-таки шеф, и мы не на прогулке у реки, вот она и держит дистанцию.

А мне чем дальше, тем больше хотелось эту дистанцию сократить нафиг, вообще ничего между нами не оставить, и в такие моменты я начисто забывал, что она не свободна. Кстати, выяснилось, что это за Антон у нее ходит в ухажерах, а может, и в женихах. Тут я уточнять не стал. Оказалось, что этот красавчик работает у меня. Вот ведь… Уволить его, что ли? Хотя это вряд ли поможет, он же не тут с ней встречается. Как менеджер среднего, как говорится, звена, он не пересекался с моим личным помощником постоянно. И роман крутил явно не тут.

Я за ними не следил, нет. Но когда приглядываешься, начинаешь замечать очень многое. Даже удивительно. Антон этот не искал с Лизой специально встреч, не водил ее на обед — иначе мы там точно столкнулись бы — и, похоже, даже не особо рвался ее провожать после работы. Ведь офисы недалеко друг от друга, это было бы просто сделать. Это удивляло, раздражало и странным образом провоцировало. Мне хотелось совсем по-пацански пихнуть его в бок локтем и сказать, что раз он не ценит такую девчонку, то и не хрен рядом таскаться. Мне больше подойдет.

Конечно, я этого не сделал. Мы с Лизой так и танцевали один вокруг другого, — а может, только я один? — как два мотылька, бьющихся о лампочку вечером на улице, и ничего не менялось. Только взгляды друг на друга становились дольше. И руки стали касаться одна другой. Улыбка у Лизы стала мягче, а у меня горячело в груди, когда я ее видел. Правда, возвращаясь домой, особенно на выходных, я будто бы остывал от этого наваждения. Я вспоминал про Мими, которую бессовестно забросил, вспоминал и свою незнакомку с острова, вспоминал, что на свете существует огромное количество свободных девушек, что будут рады стать моими подругами. Тогда я думал о Лизе с теплотой, но уже без этого тонкого трепета в кончиках пальцев.

Кто знает, может, оно и осталось бы, как есть. Если бы не день рождения Светланы.

## Глава 26. Напряжение

Лиза

Моя жизнь разделилась пополам. Одна часть оказалась довольно серой, если не сказать мрачноватой. Здесь были родители, вечные упреки, недовольство и требования. Здесь вместе с ними оказался и Антон. Он тоже требовал, только своего и по-своему. Поездка в Париж как будто стала непонятным спусковым крючком. Если раньше он хотел внимания и согласия, то теперь не хотел, а требовал, и не согласия, а подчинения. Он больше не орал, он отчитывал меня, планомерно объясняя, как правильно и почему я неправильно поступаю. Он рассказывал о знакомых, которые сталкивались с такими же проблемами, как и я, и успешно их решали. Он добивался того, чтобы я рассказывала ему вообще все.

— Лиза, ты еще очень неопытная. Ты маленькая. И не понимаешь простых вещей. Например, что девушка в жизни нуждается в некотором руководстве, если не справляется с разными сложностями сама.

— Тош, ну все учились как-то сами, нет? Говорят же, что учатся на ошибках…

— И тебе обязательно набивать свои шишки? Тебя готовы за ручку водить и все вопросы решать, научить тебя постепенно, а ты хочешь граблями по лбу? Зачем?

— Затем, что личный опыт запоминается лучше! Это как от руки писать слова, а не просто заучивать. Это моторная память…

— Господи, Лиза, какая у навыков моторная память? — Он закатывал глаза.

— Да я фигурально выражаюсь!

— Ты сначала научись выражаться прямо, без фигуральностей, потом будешь умничать.

И снова, и снова. Иногда мне казалось, что я застряла в каком-то замкнутом кругу. Но стоило заговорить об этом, как становилось только хуже.

— Тоша, зачем ты говоришь, что я ни с чем не справлюсь? Это очень принижает самооценку, я так не научусь полагаться на себя.

Он смотрел в упор, подняв брови:

— Лиза, откуда ты это взяла? Никогда я тебе такого не говорил. Я сказал, что готов тебе во всем помогать.

— Но ты сказал, что я маленькая и неопытная! Что ты готов меня за руку водить, а я не ценю.

— Это я говорил фи-гу-раль-но. — Боже мой, эта интонация! — Лиза, я сказал, что предлагаю тебе помощь, а не что ты бесполезная и никчемная. Знаешь, это вообще-то обидно. Стараешься для тебя, и что получаешь в ответ?

Я терялась в этом водовороте. Ничего уже не понимала, и проще всего было поджать лапы и не спорить, соглашаться, прятаться от разговоров. А их было много. Антон мечтал, какой мы обустроим собственный дом, как все будет здорово, правда, придется повозиться с ремонтом, с мебелью, со всеми этими службами общаться.

— Это очень все долго и муторно. Коммуналка, сама знаешь, они вообще ни хрена делать не желают, пока не пнешь как следует. Да и сиди как привязанный, вечно они среди дня приходят, а нет никого — так и бросают, не сделав.

— Тош, а как мы тогда? — Это мне казалось довольно серьезной проблемой. — Ты будешь отгулы брать?

— Ты с ума сошла, что ли? — Он аж голос повысил, хотя старался со мной сохранять спокойствие, как и положено умному взрослому человеку в разговоре с несмышленой малышкой. — Я?! Ты представляешь, сколько стоит мой день? Ты, что ли, кормить нас будешь, деньги зарабатывать на этот ремонт?

— То есть… Ты хочешь… чтобы я дома сидела?

Мне вдруг стало страшно и тоскливо.

— Девочка моя, а ты как думала?

— Но я же работаю…

— Секретарем. Лиза, не смеши, уйдешь. Ты такую работу потом найдешь в два счета. Потом. Как обустроим квартиру.

— Но… но я не хочу!

— Боже мой, детсад, штаны на лямках. Не хочу. Лизавета, сколько тебе лет?

Я затыкалась опять. То я была слишком маленькая, чтобы что-то решать, то слишком взрослая, чтобы капризничать, я переставала понимать совсем, какая я, кто я, что можно, а что нельзя. Проще заткнуться и не спорить.

Но с работы я совсем не желала уходить! Другой, яркой стороной моей жизни сейчас стала именно она. Да, конечно, прежде всего это был мой неотразимый, обаятельный, невероятный шеф. Мой день начинался с его улыбки, Георгий входил с ней в приемную, иногда даже подмигивал мне, так, чтобы не видела Светлана. Он говорил со мной, много и часто, когда мы сталкивались, задавал вопросы, интересовался, советовался. Присаживался ко мне за столик за обедом, и мы начинали смеяться каким-то совсем нелепым шуткам, рассказывали друг другу о разных случаях, словно были знакомы сто лет, только не виделись давно и торопились поделиться. Обращался с поручениями, доверяя все больше.

Поначалу в офисе посмеивались. Девчонки шушукались по углам, жизнь шефа всегда была тут как на ладони, уж, конечно, упустить нашего сближения они не могли. Но постепенно взгляды, которые я ловила, становились все острее и неприязненнее, а шепотки — злыми.

***

— Маринка, нет, ты представляешь, она тут без году неделя, а уже и в Париж летала с ним, и в каждой бочке затычка, не отлипает от шефа!

— Ну, чего ты хотела? У девочки ума нет, надо как-то устраиваться по-другому. А это чего проще, ножки раздвинула — и готово. Сама понимаешь!

— И как вообще под него подлезла, он ни на кого тут не смотрел у нас, и на тебе…

— Симочка, ну как тебе сказать… Тут наглостью надо обладать особенной, ни у меня, ни у тебя, ни у кого не хватило, а у нее — вот за всех, видно.

Когда я подслушала этот разговор в туалете, сидя в кабинке, у меня затряслись губы. Оказывается, весь офис считал, что я любовница Георгия. Поэтому мне и поездка, и поблажки, и постоянные встречи.

— Разве что за ручку с ней не ходит. Бедный Антон!

Серафима вздохнула притворно громко, Маринка вздохнула следом.

— Не говори, алчная сучка. Мало одного классного парня, еще на босса когти наложила. Как только Антон терпит? Послал бы давно эту поблядушку.

— Не знаю, почему не шлет. Может, потому что он честный парень и благородный. Вроде там про свадьбу речь шла…

— Тогда тем более бросать надо, какая свадьба с шалавой?

Сима защелкнула клатч и застучала каблуками к выходу, Маринка пошла следом. Последнее, что я услышала было:

— Ну, если пошлет, так и нам лучше. Антоша у нас жених хоть куда, денежки имеются, красавчик, вообще!

Больнее всего было, что еще пару недель назад эти же девчонки шутили со мной, делились всякими секретами и сплетничали про Светлану Сергеевну, смеялись над ее преданностью Георгию Дмитриевичу, намеки намекали… Пока босс был недоступен для всех, все были заодно. А сейчас я стала врагом. У меня никогда настоящих врагов не было, таких, которые бы плохо думали и сплетничали обо мне. Я всегда со всеми ладила. И поэтому совершенно не понимала, как себя вести. Было страшно и хотелось спрятаться и плакать в уголке.

Но я вышла, задрала подбородок, выдохнула и вернулась в приемную. Там был шеф… и моя работа.

Моя работа. Никогда не думала, что она может настолько захватывать. Само собой, рассказы об энтузиастах, горящих у компов, я слышала. Мол, топ-менеджеры прямо выгорают дотла, но это, конечно, было не то. От работы, которая так радует, не устают. Я тогда Георгию сказала правду. Я не уставала. И чем больше узнавала, тем больше мне хотелось знать. Когда-то на паре наша преподша сказала: «Чем больше вы узнаете, тем больше становится вопросов, это нормально». Когда ее спросили, почему, добавила: «Знания, ребята, это как шар, чем он больше объемом, тем больше у него поверхность соприкосновения с неизведанным. И вопросов становится больше, это правильно». Тогда мне ее теория казалась немного странной, но сейчас я столкнулась с тем, что все обстояло именно так.

Сначала я ничего не понимала в обсуждениях на парфюмерных форумах. Разговор там шел для меня на птичьем языке. Я не понимала ни черта про фиолки, атомы, нашего Тома, баккару, пурдистаны, зеленку и разные мускусы. И после прочтения таких бесед лезла в сеть и снова читала, читала, читала. Искала собранные в одно место ссылки на парфюмерные сайты, а не форумы, а попав на основной парфресурс на русском, просто пропала. Немыслимое количество ароматов не так поражало, как огромное количество статей обо всем на свете — флаконах, тенденциях, парфюмерах, истории брендов, исследовании ингредиентов, о самом популярном и об устаревшем… Вы бы знали, как я обрадовалась, когда в одной статье я наткнулась на слово «герлинад», как родному прямо!

О, я теперь понимала нашего шефа, да еще как! И я все думала о том, что он обещал рассказать о своей идее, но так и не успел там, во Франции, а здесь нам все не выдавалась возможность об этом поговорить спокойно…

Я не готова была отказаться от всего этого! От дела, которое меня увлекло так быстро и утащило в такие дебри. И от него… После подслушанного разговора мне хотелось провалиться сквозь землю. И какое-то время я даже пыталась избегать Георгия. Он, кажется, был удивлен и раздосадован, а когда я в очередной раз собралась выйти из приемной, когда он туда вошел, окликнул меня:

— Лиза, вы всегда так заняты, и все время не в тех местах, в которых нахожусь я… Это злой рок?

Светлана чуть глаза не выкатила, и до меня дошло, что источником многих сплетен являлась она сама.

— Нет, что Вы, Георгий Дмитриевич…

— А, хорошо. А то уже подумал, что раздражаю собственного личного помощника.

Он улыбнулся и ушел в кабинет, а я осталась сидеть на стуле, глядя в монитор и пытаясь понять: он что, все-таки заигрывает?

И я получила ответ, буквально через три дня.

***

Дни рождения в фирме Георгия было принято справлять в кругу сотрудников. То есть ты мог справлять, где хотел, само собой. Но проставляться было почти обязательно. Это Светлана мне объяснила сразу, как я пришла.

— Сами знаете, Лиза, отщепенцев никто не любит, а у нас для сплочения и корпоративного духа принято отмечать праздники вместе.

Мне это не показалось странным, нас учили насчет всего этого корпоративного духа и прочих приколов. Несмотря на то, что в большинстве случаев это вызывало у работников раздражение, как любая обязаловка, эту традицию продолжали насаждать. И через три дня очередь проставляться выпала Светлане.

Через пару часов от торта и шампанского ничего не осталось, кроме коробки и пустых бутылок, и веселье, сначала сдержанное и чуть натянутое, раскачалось до плясок под модную музыку, громкого смеха и полупьяных шуток, про которые потом вспоминаешь с неловкостью. Хотя, может, это я так вспоминаю, а всем по барабану?

В конференц-зале, где сдвинули столы, стало душно и шумно. Голова у меня немного кружилась. От выпитого или духоты — я понять не могла. В середине топталось несколько парочек, обжимаясь так откровенно, что мне иногда становилось не по себе. Георгий полвечера проговорил с приехавшим на пати замом Костиком, но все время как будто высматривал кого-то поверх его головы. Я все время натыкалась на его взгляд, и в живот проваливались скользкие кусочки льда, холодя до кончиков пальцев. Глаза у него горели азартом и непонятным нетерпением, почему?

Я решила выйти в коридор и проветриться у открытого окна. Гам за спиной немного стих, когда я повернула в пустой закуток, слепой кусочек, который должен был вести к лифту, но вел только к открытому настежь окну. Оперлась ладонями на подоконник и высунулась наполовину, чтобы продышаться, и пискнула от страха, когда меня сзади схватили в охапку, прижимаясь всем телом.

— От кого прячешься? — Шепот обжег мне ухо и горячо потек по шее.

## Глава 27. Кульминация

Гера

Казалось, что мы друг друга отлично понимаем и играем в одну игру. Чем ближе мы сходились, тем чаще у меня тянулись к ней руки, и только памятуя о злых женских языках, я старался сдерживаться. Все балансировало на краю до тех пор, пока я не увидел ее в кругу танцующих коллег, уже порядком хватанувших алкоголя. Думал, на этом дне рождения мне с ней не танцевать, как же жених? Он ведь будет рядом точно, я был бы. Но Антон в этот день уехал готовить договор и не вернулся к началу праздника. И я подумал, что у меня есть шанс… но его тут же отнял Костик, приперевшийся не вовремя со своими выяснениями, разбирательствами и просьбами. Этот идиот приволок пачку бумаг и думал, что я горю желанием их разбирать прямо сейчас. Ничего срочного там не было, и я попытался договориться с ним о встрече завтра, но Костик все зудел и зудел, все выспрашивал, а я выглядывал из-за него, ловя взглядом тонкую гибкую фигурку и гладкую темную прическу Лизы, и злился, невозможно, ужасно злился.

Она напоминала мне тонкую статуэтку, драгоценную и хрупкую, и при этом горячую, и ладони жгло от желания обнять ее — хотя бы так же, как в Париже, почти невинно… Хотя невинного в моих желаниях сейчас почти ничего не осталось… Все те искры, что копились между нами, статическое электричество интереса и притяжения, стали собираться крошечными молниями в руках, кололи под кадык, ставили дыбом короткие волоски на шее. Голоса вокруг сливались в непонятный гомон, он стал не важен. Все сейчас отошло на второй план, кроме темноволосой головы, которую я высматривал, а поймав в поле зрения, не выпускал уже из виду. Наверное, Костик удивился, когда я подтолкнул его к сдвинутым столам.

— Слушай, расслабься уже, Михалыч, выпей, кофейку, а лучше водочки…

Я его уже не слушал. Вокруг танцевали, как на карнавале, разве что не прятали лиц, а я проталкивался к выходу. Не следил бы так пристально, не понял бы, куда делась моя юркая мышка. Вон она, скользнула к выходу, повернула направо. Я послал имениннице яркую улыбку — Светлана разулыбалась в ответ — и вывалился в коридор. Музыка била по нервам, так похоже, как тогда, там… далеко… Неважно! Важно, что я будто шел по следу, по какому-то наитию, ведь Лиза могла юркнуть куда угодно, но меня вело прямо и направо, снова немного прямо и… Дальше она могла пойти к лифтам, спуститься в холл, на лестницу, чтобы уйти пешком. Куда? Легкий флер аромата, самое его сердце, инеистый сладковатый ирис, тронул мои ноздри, и я решительно повернул теперь налево, в дурацкий аппендикс, непонятно зачем оставленный здесь архитектором. И увидел ее.

Лиза стояла у открытого окна, и в первый миг мне показалось, что сейчас она наклонится вперед и упадет, и сердце перевернулось в горле. Я почти прыгнул вперед, и в ту секунду, когда руки обхватили ее талию, понял, что она просто дышит во всю грудь ночной свежестью вечернего города. Но руки уже обхватили ее цепко, я сам не ожидал, что прижму ее так прочно и сильно, что наклонюсь к уху и выдохну, чувствуя, как по ее шее и плечам разбегаются мурашки:

— От кого прячешься?

Она судорожно вздохнула, руки обхватили мои поверх, а я потянул ближе, совсем вплотную. На ней была тонкая шелковая блузка, и я знал что она чуть пропиталась потом, скопившимся в ложбинке позвоночника, что там собираются капли, готовые торопливо и щекотно сбежать вниз, до самой поясницы. Не спрашивайте откуда, знал! И знал, что девочка не откажет мне, когда я наклонюсь снова и прижмусь губами прямо под ухом, где кожа совсем тонкая и пахнет сладковатой терпкостью, когда ладонью проползу дальше, вперед и вниз, с талии к низ живота, тут же поджимающегося. Это было кошмарной пошлостью, но я вдруг представил, как мышцы этого плоского живота перекатываются от того, как под ними резко и сильно ходит поршнем член — и чуть слышно зарычал.

Она застонала в ответ, так же, тенью звука, и выгнулась, позволяя мне опустить руку еще ниже, прямо поверх лобка. Она часто и резко вдохнула пару раз, и я замер:

— Отпустить?

Я замер, ожидая ответа, вдруг стало не по себе от того, что она и правда ответит: «Да», — и я рехнусь от возбуждения и облома, еще одного! Но вот уж кем я никогда не был, так это насильником, как бы жестко не трахал своих девушек. Никогда против воли, только если этот жесткий секс нравился и ей. Мелькнула мысль, что моей мышке понравилось бы…

Но Лиза мелко дрожала, замерев натянутой струной, и через несколько долгих, мучительных секунд прозвучало:

— Нет…

Все, башню мне снесло. Одно это слово — и второй рукой я прополз выше, сминая и задирая ткань, чтобы сжать через лифчик небольшую упругую грудь, сдавить ее кончик, перекатить сосок между пальцев. Лиза всхлипнула, откидывая голову мне на плечо и поворачивая голову. Губы у нее были горячими и влажными, язык ловко скользил по моему, и на вкус она была сладкой и терпкой, как хорошее вино. Она закинула руку и запустила пальцы в волосы мне на затылке, сжимая ритмично, как кошка лапу, когда урчит. Поясница прогнулась, и она уперлась ягодицами прямо мне в пах, и меня прошибло жарким потом.

Я тискал ее и толкался, терся об нее, постанывая от нестерпимого жара в паху, это казалось мучительным, но было дико приятно, хотелось зарычать в голос от невозможности выбрать — вот так тереться об нее, изводя нас обоих, или задрать, наконец, юбку и расстегнуть штаны. А Лиза подавалась под все мои движения, гнулась под руками, расставила ноги шире для опоры, уперлась одной рукой в подоконник, а второй скользнула вбок и вниз, обхватывая мое бедро. Я чокнулся, или она сама прижала меня к себе теснее? Нет, не чокнулся, вот снова и снова — я запускаю ей в рот язык, а она стонет мне в губы и тянет, тянет, все ближе, дрожит коленями и поддает крепкой, упругой задницей. Ближе, теснее, сильнее!

Я чуть оттолкнул ее и рывком дернул вверх край юбки. Слава богу, не узкая, не в облипку по бедрами, она задралась легко, и я обеими ладонями обхватил подрагивающие горячие ноги, чуть вздергивая их вверх, и она вытянулась на цыпочках, снова застонав:

— Гера…

Вам сносило крышу дважды подряд? Мне — да, я ошалел от этого. Толкнул ее в спину, между лопаток, заставляя наклониться вперед и прогнуться, сам содрал с нее колготки и трусики, и не сдержался, прямо вот так, двумя пальцами провел снизу вверх, от клитора до самого входа. Мокрая! Она была мокрая и покорная, стояла, стреноженная своими колготками, приподняв ягодицы, вцепившись в подоконник обеими руками — вся моя!

— Вся моя…

Я выдохнул это, снова проходясь пальцами между налитых кровью, сочащихся влагой нижних губ. Лиза заскулила тихо, наталкиваясь на них, но я только потер вверх и вниз и убрал руку — чтобы расстегнуть брюки. От тесноты яйца уже почти сводило, и облегчение на мгновение окатило как прохладной водой, но стоило коснуться члена, чтобы вытащить из белья, как меня закоротило снова, остро, как огнем по венам. Я всегда помнил про резинки, но сейчас даже не подумал об этом, направляя головку в жаркую, мокрую тесноту и толчком входя наполовину разом. Я не сразу понял, что ноги у нее сведены, и от этого Лиза стала узкой и тесной как девственница, и это было как обухом по затылку. Вот бы я был первый, кто взял бы ее!

— Еще… — она выдохнула протяжно и просяще, снова притягивая меня за бедро, наталкиваясь опять.

— Еще? Нравится, когда так натягивают, да? — я шепнул это с усмешкой, но это была пошлость, которая меня всегда заводила и, судя по тому, как спазмом сжалось ее нутро, dirty talk Лиза тоже любила.

— Еще!

Она коротко и тихо вскрикнула, когда я опять толкнулся, одной рукой сжав ее тазобедренную косточку, а второй поймав грудь. Я держал ее так, прочно, крепко, жадно, и вбивался пока еще не на всю амплитуду, но уже набирая скорость, и точно знал, что не остановлюсь.

— Расскажи мне, тебе нравится? — я низко зарычал ей в шею, подхватывая ритм, уже жесткий и быстрый. — Хорошо? Туго? Говори!

Она стонала от каждого удара, изогнувшись как лук у меня в руках, вжавшись и ягодицами, и грудью, подскакивавшей на моих толчках, мотала головой, мычала, пытаясь удержаться, но потом… Потом она всхлипнула снова и зачастила, срываясь на стоны:

— Да… нравится… какой ты длинный и… каменный… как трахаешь, как держишь, не отпускай!

Кто ее отпустил бы?! Пальцы впились в ее кожу, точно останутся синяки… а второй рукой я перехватил ее за горло, обняв широко и плотно, без удушья, но лишая возможности двигаться, пока я не позволю. Я ни на секунду не прекращал долбить ее лоно, резко, быстро, задыхаясь на каждом слове:

— Скажи… я… твоя… скажи!

— Да! — она ухватилась за мое запястье пальцами, но не оттягивала руку, а держалась сама, и ответила сразу: — Твоя… твоя… да!

Я не чувствовал уже ничего, кроме пульсирующих стенок влагалища, хватавших меня все туже и крепче, а при этих словах яйца свело спазмом, и я кончил, стиснув зубы, чтобы не заорать от наслаждения, чувствуя, как сперма потекла обильно и горячо.

## Глава 28. Какофония чувств

Лиза

Может быть, я нимфоманка? Стоит нормальному мужику прихватить меня крепко и властно, и я уже не могу ни о чем другом думать, как о сексе. Жарком, страстном, долгом, изматывающем сексе, когда весь мокрый, и жарко, и так остро пахнет потом и смазкой, а следом семенем… Господи, что со мной?

Я даже не думала, что так откликнусь на его объятия, на выдох, от которого все мелкие волоски стали дыбом на руках и шее. На голос, ставший низким и чуть хриплым. Где-то вдалеке играла музыка, долетали взрывы смеха, чьи-то голоса, а тут, в небольшом закутке как будто столкнулись прохладный ночной ветер и горячечный жар наших тел. Когда между нами все успело раскалиться настолько, что вспыхнуло таким огнем! Но этот вопрос уже не имел смысла.

Если еще минуту назад я могла рассуждать о том, как обидно слышать домыслы офисных девчонок, думать, что надо бы вести себя приличнее и держаться на некотором расстоянии от Георгия, что надо уже понять, что происходит со мной и с ним. Но вот он придавил меня к себе, как в капкан поймал, — и где моя рассудительность, где даже простая стеснительность?..

Мне плевать, как я выгляжу, что стою с задранной на пояс юбкой у низкого подоконника, что он хватает и тискает мою грудь, что трет пальцами между ног. Плевать, что стоны вырываются из горла, и удержать я их не могу, что извиваюсь, как змея, стараясь притереться ближе. Я думала о приличиях и дистанции? Мне все равно, что кто-то может сейчас зайти сюда и увидеть нас — Георгия с расстегнутой ширинкой и меня, наклоненной раком. Мне нет до этого дела! Я просто хочу. Хочу его всего — жадных рук, тяжелого прерывистого дыхания, низкого рокота, когда я прошу «еще!», я хочу, чтобы он не сдерживался ни в чем! Хочу его член внутрь, хочу ощутить, как он раздвинет складки, как продавит сомкнутые мышцы, как заполнит, растянет, достанет в самую глубину… И он делает именно это.

Господи, как же бесстыже, бессовестно хорошо… Я думала, что любовникам надо приноровиться, привыкнуть, понять друг друга, но вот он, Георгий, Гера… берет меня так, как будто все мое тело знает наизусть, словно изучил все пальцами и губами. Он трогал, щипал, тянул, сдавливал так, что у меня рвалось дыхание, и я только скулила, умоляя продолжать.

Мне было все равно, как я выгляжу, что говорю, как двигаюсь, красиво ли это, нравится ли ему. Никаких слов было не нужно. Ему нравилось — держать, трахать, присваивать, и мне это нравилось тоже. Эта грубость была не оскорбительной, а нужной, правильной, животной, необходимой мне сейчас. Его ладонь на горле заставила меня ахнуть, судорожно глотнуть воздуха, но уже в следующий миг он вбился так, что внутри отозвалось сладкой болью, и мышцы стиснули его член, облепили, как перчаткой. Не надо мне никакого воздуха, когда живот и бедра сводит от тягучей судороги, когда глаза буквально закатываются от того, как хорошо, когда перестаешь чувствовать тело, и оно словно падает куда-то вниз, и только руки на бедре и горле удерживают тебя на месте…

Мы стояли, прижавшись друг к другу и тяжело дыша. Георгий уткнулся носом в мой затылок, руку с горла он снял и обнял меня по талии, не отпуская. Я чувствовала, как пульсирует его член внутри, и понимала, что он кончил прямо в меня. Но почему-то это сейчас не пугало. Мне нравилось чувствовать, как скользко он выходит из меня, как по внутренней стороне бедра медленно сползают капли семени. Мне всегда это казалось такой пошлятиной, но на самом деле это было остро и отчаянно хорошо.

Белый шум вокруг растаял, и мы оба, наверное, услышали голоса. Он завозился, застегивая брюки, я потянула колготки вверх, думая, что сперма сейчас промочит мои трусики насквозь.

— Георгий Дмитриеви-и-ич! — Чей-то веселый и нетрезвый голос позвал неожиданно громко, как будто его обладательница была буквально за поворотом.

Мы оба вздрогнули, я развернулась к нему лицом и оттолкнула, уперев руку в плечо.

— Уходите! Вас… зовут!

Он замотал головой, но я не дала ему ничего сказать:

— Пожалуйста! Идите!

Георгий на пару секунд замер, но спросить ничего тоже не успел, хотя собирался. Голос зазвучал все ближе:

— Георгий Дмитриевич, мы Вас ждем!

Я толкнула его сильнее и сжалась в углу у окна. Вот сейчас мне было страшно, что нас застанут, и он, наверное, это понял, потому что большим пальцем провел мне по губам и кивнул.

— Сейчас — да…

И шагнул назад, а потом за поворот.

А я трясущимися руками потянула юбку вниз.

***

Хорошо, что почти все здание уже опустело, наше празднование затянулось допоздна. Тихонько прокравшись коридорами к дальнему туалету, я прислонилась там к стенке у зеркала и закрыла лицо руками. Я могла бы сказать, что такого со мной никогда не было, но… такое уже было. В этом странном отпуске, на Бали. Там точно так же меня как ударило жаждой, желанием таким нестерпимым, что было все равно, кто это видит и что об этом думает. Я считала, что страсть и любовь с первого взгляда существуют. Да, пусть наивно, но так. В конце концов, не могли столько сказок об этом сочинить вообще без причины. Но чтобы такое «с первого взгляда» оказалось не к одному человеку… О таком я не слышала.

Это немного пугало. Но когда я посмотрела в зеркало, поняла, что передо мной лицо совершенно счастливого человека. Никакая растерянность не могла смыть с меня это выражение полного наслаждения. Глаза у меня блестели ярко даже сейчас, когда усталость стала давить на плечи. Губы были яркими, как обведенными помадой, только ее не было, не могло остаться после наших поцелуев. Скулы проступили четче, будто на меня до сих пор накатывало будоражащее напряжение, но оно уже прошло, возбуждению не осталось места после этого безумного оргазма.

Мне вдруг стало неуютно, и я не сразу поняла, а когда дошло, скользнула в кабинку, чтобы отмотать бумаги и промокнуть влагу между ног. Тело остывало, и шелковая блузка прилипала к спине и бокам, тонкая ткань становилась почти прозрачной. Захотелось в душ, но для этого надо сначала добраться домой.

И тут меня как будто шарахнуло по голове обухом.

Домой. Родители, увидев меня такой, будут отчитывать меня долго и упорно, читать мораль о приличиях и все такое. Но у меня имелся запасной вариант. Квартира Антона ведь прямо напротив. И, несмотря на свои старомодные взгляды, отец и мама понимали, что мы, конечно, занимаемся сексом. В общем, их это не очень беспокоило, ведь скоро свадьба. И ночевать я у него оставалась не раз, и ездили мы куда-то вместе, спрятаться у него мне показалось неплохой идеей. Тем более, что Антон сказал, что празднование двадцатого восемнадцатилетия секретарши шефа — это абсурд, он устал и поедет домой сразу с объекта. Значит, он дома. И я еду к нему.

В такси я сидела тихо, забившись в угол. Водитель бросил пару раз взгляд через зеркало, но спрашивать ничего не стал, и я полусонно грезила, глядя на ночные огни города. О чем? Я бы и сама не сказала. Просто передо мной стояло лицо Георгия, и в ушах звучал мой голос: «Гера…» Было немножко стыдно, но очень сладко, и… хотелось еще.

Притормозил таксист точно у подъезда, я буркнула «спасибо» и поскорее скользнула в дом. И только поднявшись на свой этаж, я поняла вдруг, что стыд еще не закончился. Он вспыхнул, как факел, когда дверь мне открыл Антон.

— Лиза? Почему ты не позвонила? Почему так поздно? Что случилось? Почему у тебя такой вид?

Он шагнул немного в сторону, пропуская меня, и запер за мной дверь.

— Почему ты не у родителей?

— Можно я у тебя переночую?

Антон с некоторым удивлением посмотрел на меня.

— Почему? Мы не договаривались.

Я посмотрела на него и бочком шагнула к ванной. Почему? Интересно, он вообще радуется, когда меня видит?

— Тоша, пожалуйста… Позвони им, скажи, что мы приехали с праздника к тебе, и я останусь, прошу тебя…

— Лизавета, это странно вообще-то, тебе домой попасть — лестничную площадку пересечь. Что случилось, я не понимаю.

Я толкнула дверь и попятилась в ванную, убирая руку, за которую он хотел меня взять.

— Тоша, пожалуйста!

— Гос-с-споди… Ладно, я позвоню.

Я закрыла дверь и села на край ванны.

Мамочки, что я наделала… Я хотела держаться от Георгия подальше, вести себя примерно, наладить снова отношения с Антоном, а вместо этого… Вместо этого на моих бедрах сохла сперма, я прибежала прятаться от самой себя к жениху, который мне не очень-то, кажется, рад, и перед которым мне стало ужасно стыдно. Как бы Антон не выеживался, он же оставался мне верен… А я ни с того, ни с сего такое устроила, боже мой, какой ужас!

Я стащила одежду, побросал все в короб для грязного белья и полезла под воду. Закрыла лицо руками и уткнулась в стенку. По волосам и спине текла теплая, почти горячая вода, а я стояла и ощущала, как замерзаю от стыда и какого-то отчаяния. Что мне теперь делать?!

## Глава 29. Пауза

Гера

Надо было так забыться… Какие там богини, какие там другие девчонки, я хотел только ее — и я ее получил. С дрожью, стонами и признанием «Твоя…» — в закутке офисного коридора, прижав к подоконнику и задрав ей юбку. Герыч, прямо вот твои семнадцать лет… Меня давно так не крыло.

Служебный роман. Пошлятина какая, господи. Но почему-то это выражение не липло к Лизе. К ней даже слово «любовница» не подходило. Какая она мне любовница? Мы ни разу о чувствах не говорили, только о делах, духах и о прежней нашей жизни, но никогда о том, что чувствуем друг к другу. Меня вдруг кольнуло неприятно прямо под ложечкой. А она вообще что-то ко мне чувствует? Может, у нее просто интерес, какой бывает у молодых девчонок к мужикам постарше? Когда папочку ищут, например, замену отцовской фигуре. Меня эти отношения отталкивали. Мне не нужна была девочка в постели, рядом со мной должна быть умная и сильная девушка, а не та, которая будет за ручку хвататься и за спину прятаться. Если надо будет, сам ее за спину спрячу.

И еще этот ее Антон. Его не было в этот вечер, и Лиза позволила себе от него вильнуть? Значит, вообще считает это возможным? Это мне не нравилось. Мужик может гулять, святое дело. Природный зов, все такое. Женщина должна быть верной, иначе как я узнаю, что дети от меня? Черт, Георгий Дмитрич, какие дети, окстись! Ты с девчонкой даже не ночь провел, просто потрахался в коридоре, а уже о детях думаешь? Но все равно осадочек остался. Только я не понимал почему. Потому что Лиза позволила заход налево или потому что я не мог забрать ее себе прямо сейчас. От меня бы она не бегала, это точно.

В общем, ночь я себе устроил веселую. Когда я вернулся к празднующим, искала меня Мариночка, оказывается, хотела пригласить на танец, все уже утихало. Лиза исчезла, я так понял, поехала домой. И я задерживаться не стал. От танца отбился, именинницу еще раз поздравил и пошел на стоянку такси. Пьяным за руль я не садился никогда. А ложась в постель, снова как почувствовал вдруг — пальцы в волосах на затылке, губы и ее саму внутри, гладкую, жаркую, тугую… Не может такого быть, что подряд так попасть… Но я попал. Черт.

***

По-моему, нам обоим было неловко, когда мы столкнулись на следующий день в приемной. Только она не была похожа на себя обычную. Как правило, из-за неловкости хочется избавиться от человека, держаться подальше. Ну, на хрен! В жизни и так негативных эмоций хватает, чтобы своими руками добавлять. Но на этот раз я чувствовал желание остаться с Лизой наедине, взять за руку, усадить рядом и поговорить. Вот откуда эта неловкость: мы разбежались как-то не по-людски. Я так не хотел. Если уж так вышло, что нас притянуло друг к другу, я хотел по-человечески. Спросить ее, что это было для нее. Рассказать, что это значило для меня. А я понял: оно значило много.

Лиза выглядела немного подавленной и тихой, но при виде меня расцвела улыбкой, и в глазах вспыхнула живость и интерес. Как будто она из холодной тени вышла на теплое солнце. Какая же девчонка красивая все-таки. Сложилось ощущение, что между нами, кроме этой неприличной, по обывательскому мнению, тайны, есть еще что-то. Какое-то отчаянное притяжение. И оно было невероятно сладким.

— Добрый день, Светлана. Лиза, и тебе. Отдохнули от вчерашнего?

Светлана рассмеялась и головой покачала:

— Георгий Дмитриевич, спасибо Вам за праздник, давно так не веселилась!

Лиза накрыла нижнюю губу верхней и чуть покраснела.

— Спасибо, да…

— Да, точно? — поинтересовался я с улыбкой. — А то ты мне нужна.

Еще как нужна! Только вслух я такого сказать не могу, увы, если не хочу тебя подставить под железные клювы наших сплетниц. Но не только поэтому. Честно говоря, у меня возникли некоторые затруднения по работе, и я хотел посоветоваться с девушкой.

— Правда? — Выражение лица у нее было странное, выжидающее, неверящее, какое-то… смутное.

— Конечно, правда! Забыла, что ты мой личный помощник? Ну вот, у меня есть дела и вопросы, рабочие и личные, идем, будешь помогать!

Я махнул рукой в сторону кабинета и первый пошел туда. Лиза оглянулась на Светлану, примолкшую в своем кресле, и поднялась тоже. Взяла со стола блокнот для записей, папку со списком звонков и вошла следом.

— Прикрой дверь, пожалуйста. И садись.

Она послушно прикрыла створку и присела на стул за краем стола, как будто подальше от моего начальственного кресла. Я усмехнулся и сел напротив, так между нами оказалась только неширокая столешница.

— Лиза… — я начал негромко и осторожно. — Мне хотелось бы поговорить о том, что вчера… было.

Лиза опустила глаза и покраснела, сейчас отчетливо и ярко. Я смотрел на нее, на ее губы, ждал, что она ответит, но мысли соскакивали на воспоминания о вкусе этих губ, о дыхании, о… черт! Стоп!

Если откровенно, я был более или менее готов к двум вариантам развития событий. Лиза могла меня послать. Просто сказать, что все это ерунда, она совсем не хотела, это все алкоголь танцы, мой напор и ее слабость. Она с женихом, скоро свадьба, все, финита, парень. Это была случайность. Или же она могла сказать, что влюблена в меня и согласиться на мое — не прозвучавшее пока — предложение продолжить встречи, а я собирался озвучить его сразу после того, как пойму, что отказа не последует. Отказ бы меня задел, не скрою. Согласие польстило бы. Но Лиза и тут оказалась не как все. Она не стала вилять и крутить хвостом, а спросила прямо:

— Георгий, для Вас это что-то значит?

— Для тебя. Давай на «ты».

Она протестующе открыла рот, но я не дал возразить:

— Хотя бы когда мы вдвоем. Идет?

Лиза кивнула.

— Хорошо. Для тебя это что-то значит? Или это так… выпил, заигрался…

Вопрос был какой-то очень взрослый. Сколько ей лет? Двадцать один? Двадцать два? А мыслит девочка уже совсем как по-настоящему взрослая, зрит в корень. Я знал, что от моего ответа зависит очень много. И если я хотел эту девчонку, то придется отвечать откровенно. Мне казалось, что ложь Лиза просечет на раз.

— Скажу честно, да. Я сам не ожидал, что меня так потянет к тебе. Но я не знаю, насколько ты вообще готова продолжить…

— Георгий… — она перебила меня очень мягко, почти бережно, протянула руку через стол и дотронулась до пальцев. — Давай сейчас пока не будем про это, ладно? У меня… сложное сейчас положение, мне надо как следует подумать.

Я наклонился вперед. Хотелось взять ее пальцы, заставить посмотреть мне в глаза, дождаться каких-то еще слов. Признания в том, что для нее вчерашнее тоже что-то значило и значило много. У меня даже дернулось что-то внутри, эта мышка не отказывает мне, но и не дает согласия. Обида точила изнутри, поэтому я только кивнул.

— Хорошо, давай мы оба как следует подумаем. У меня тоже ситуация, так сказать… непростая.

Внезапно мелькнула почти подлая мыслишка — сказать ей: «Девочка, у меня жена, любовница и еще одна супер-красотка, о которой я все еще вспоминаю иногда ночами, думаешь, тебе одной тяжело?» Но это было как-то мерзко, и я снова только кивнул.

— Я знаю, — Лиза отозвалась совсем тихо и прикусила губу, опуская голову.

Я погладил ее руку и отпустил. Хорошо, подумаем вместе, мне тоже есть над чем.

— Ладно, договорились. А теперь, к делам рабочим.

## Глава 30. Еще ближе

Лиза

У меня было ощущение, что земля уходит из-под ног. В тот вечер у Антона я очень долго лежала, глядя в потолок, потом, отвернувшись от него, — в окно. Мой жених после разговора с отцом, вполне мирного, как я поняла, долгосмотрел на меня. Я куталась в большой махровый халат, хотя было не холодно, а Антон меня рассматривал, как будто видел вот такой в первый раз. Или вообще в первый раз видел.

— Ты раньше вроде не любила такие вечеринки. Сколько раз нас с тобой звали мои знакомые, ты всегда отказывалась.

Конечно, отказывалась. Приятели Антона были чванливыми снобами, которые вообще ни о чем не говорили, кроме себя любимых. Очень мне надо было торчать там с их девицами, которые своим парням во всем подражали, кажется. Я ни одной из них не знала и знакомиться не хотела. Они были ужасно скучные и ужасно одинаковые, как будто их на одной фабрике клепали.

— Я и сейчас их не люблю.

— И все же осталась, хотя могла бы и уйти. Вернулась черт знает когда и просишь меня позвонить родителям. Что-то случилось, Лиза?

Да как тебе сказать, Антон? Я трахнулась с нашим общим начальником, а так ну совсем ничего. И мне вдруг снова стало стыдно. Почему я так бравирую этим, пусть не вслух, пусть не перед Антоном, а сама перед собой? Разве мой парень такое заслужил? Нет, никогда ему не скажу. И попрошу Георгия ничего не говорить. Мне казалось, что это будет просто. Вряд ли для него это много значило… Стало неприятно, но я только вздохнула. Сама виновата, Лизка.

— Нет, что ты, все хорошо, Тоша…

— Почему домой не захотела идти?

Я пожала плечом.

— Я не домой не захотела идти, я к тебе захотела.

Дура ты, Лизка, и врать никогда не умела. Но Антон только пожал плечом в ответ.

— Ну, мы не договаривались. Я устал и спать хочу.

— Хорошо… Давай спать.

Наверное, я это заслужила. Вот такое, прохладное, совсем спокойное «я спать хочу». Он работает и устает, он имеет право отдыхать. А я не имею права мешать. Вот и все. А мои переживания — они только мои, и хорошо, что Антон ничего не знает.

***

Но мои предположения, что сказать Георгию это будет просто, оказались очень большим просчетом. Это просто было представить, пока я сидела дома, пока на работу собиралась и даже пока ехала туда. Но стоило мне столкнуться с ним взглядами, и все снова стало сложно. Почему «просто» — это когда вы невыносимо близко или очень-очень далеко? А когда между вами руку можно протянуть, все становится кошмарно запутано.

От нашего короткого разговора мне стало немного не по себе, но решимости попросить некоторой отсрочки я все-таки набралась. И выдохнула с облегчением, но и с тревогой, когда шеф перешел к вопросам рабочим, как он сказал.

— Помнишь, я рассказывал тебе о своей идее, чего я вообще хотел от своего бренда?

Я оживилась, придвигая к себе блокнот, и вот теперь и правда вздохнула с облегчением. Работа увлекала нас обоих и делала куда ближе, чем любые разговоры.

***

Георгий и правда рассказал мне о своей давней задумке, которую воплощал теперь, в самолете по пути из Парижа.

— Древность и история, корни и признание королевских домов — это прекрасно, но на этом стоит очень большое количество брендов. Я рассказывал тебе, помнишь? Есть эпатажники, их немного, но ребята настолько яркие, что поле захвачено полностью. И у нас на такое смотрят с интересом, но все-таки хотят чего-то более массового, понятного, пусть с изюминкой, но не такого, чтобы надо было задумываться о вопросах бытия, выбирая утром флакон. И тогда я решил, что модные течения — это хорошее подспорье, если одно из них переработать под нашего потребителя.

— И какое же ты выбрал?

Мне правда было ужасно интересно. Не сказать, что я прямо ой как шарю в моде и тенденциях, но что-то всегда попадается на глаза, о чем-то подружки рассказывают, что-то в лентах соцсетей прилетает.

— Хюгге.

Я удивленно подняла брови, но тут же улыбнулась.

— Ой, это то самое, что в Скандинавии?

Он рассмеялся.

— И не только в Скандинавии. Слышала, что датчане каждый, епта, год становятся самой счастливой нацией в мире?

— Это из вот такого… такой хюгге?

Георгий закивал, все еще улыбаясь.

— Из-за такого, это стиль, значит, он. Простота, экологичность, душевность, уютный минимализм, многослойность в одежде, уют в посиделках, общение с друзьями — это все хюгге.

— Я видела в журналах, это свободные такие кофты вязаные, коврики, лампы, свечки…

— Рождественские пироги, камин, кресло с пледом, какао с зефирками, да.

Мы рассмеялись уже вместе.

— И что вы хотите, духи с запахом какао?

— Почему именно какао? Хотя и какао тоже. Ты знаешь, что запах теплого хлеба расслабляет и настраивает на благодушный и веселый лад? Это запах семьи, детства, уюта — всего правильного и хорошего. Понимаешь?

— Ой, булочки с корицей… и чай с ягодами.

— Именно! Ты меня понимаешь, Лиза, с тобой очень легко, ты знаешь? Как будто ты… очень близкий мне человек.

Мне показалось, что он шутит.

***

Тогда я еще не знала, насколько вдруг… близкими мы станем. Но сейчас постаралась загнать мысли как можно глубже и дальше и включиться в работу.

— Конечно, помню. Идея уюта и спокойной жизни.

— Счастливой жизни. — Он демонстративно поднял палец, совершенно серьезно глядя мне в глаза. — Помнишь, мы говорили о новой коллекции?

— Да, Вы…

— Ты.

— Ты… хотел к Новому году линейку из четырех ароматов. И все связанные с основным направлением бренда.

— Да.

Георгий откинулся в кресле и взялся за карандаш. Писать он не собирался, но крутить что-то в пальцах, как и беззвучно барабанить ими, было у него в привычке. Я привыкла, хотя поначалу она меня немного раздражала. Впрочем, у него это выходило ненавязчиво и даже мило.

Шеф крутанул карандаш, провернув на 360 градусов. Никогда не понимала, как это выходит и в детстве очень хотела научиться.

— Новогодние профили предсказуемы. Конечно, надо делать рождественский аромат — сладости, глинтвейн, елка, праздник. На эту тему уже сделано очень-очень много духов. Ясно, что основные запахи — апельсин, корица, вино, сладкий пирог, это обязательно. Но надо привнести и что-то свое. Я вот и подумал…

Я слушала шефа и смотрела на него. Когда Георгий седлал любимого конька, он становился вдохновенным оратором. Глаза у него горели, как яркие голубые камни на солнце, движения становились то резкими и быстрыми, то по-львиному плавные и неспешные. Он был хищником и в полной мере обладал их признаками — силой и природной грацией. Ему верилось, он увлекал за собой не меня одну, судя по тому, как успешна была его брокерская контора.

Мне вряд ли было что добавить к его рассуждениям, и хотя я думала примерно то же, что и он, слушать было страшно увлекательно.

— И запах молока…

— Запах молока многие не любят, — решилась его перебить я, вспомнив вдруг, как пахло в кружке кипяченое молоко с пенкой, которым меня поили, когда я болела. С медом и содой. Фу!

Шеф пригляделся к моему лицу и, кажется, все на нем прочитал. И расхохотался.

— Ли-и-иза! Пенка с молока, да? Я же вовсе не про нее! Лактонные ноты всегда очень мягкие, нежные и успокаивающие. Если бы у духов был цвет, они были бы сливочного цвета, к ним очень подошел бы серо-бежевый, такой, цвет натуральной шерсти, знаешь? Я про то молоко, которое в кофе, про то, каким пахнет зефир и молочная ириска. Поняла? Даже перец в молоке звучит очень нежно, снимается вся острота, становится мягкой, хоть собственного запаха и не теряет, только не обжигает.

Шеф поднялся и прошелся по кабинету, остановился у окна, глядя на улицу и продолжая вертеть карандаш в руке.

— Но я никак не могу придумать, под каким слоганом ее выпускать, линейку эту… Все, что связано с Новым годом и Рождеством исключаем сразу.

Я задумалась вместе с ним. Что-то вертелось прямо на кончике языка, а я пыталась поймать эту идею. Все упиралось даже не в уют и спокойствие, даже не в счастье — лозунгов со счастьем тоже, будь здоров, хватало. Что-то крутилось про новое… цвет сезона… новый черный… Оранжевый — новый черный! Точно! Сериал же был такой, классный, кстати. Это надо было крутануть дальше, до конца, это важно. Начало придумать многие могут, довести идею до конца — вот это задачка.

— Слушайте… ой, прости… Какие цвета в этом хюгге?

— Натуральные, неяркие, неброские, природные. — Георгий посмотрел на меня с интересом. — А что?

— Ну, я подумала про цвет — это хорошо, синергия… нет, синестезия, вот! Это модно.

— Да, пожалуй…

Шеф вернулся от окна и снова сел напротив, глядя мне в лицо.

— И?

— Одно время было очень-очень модно делать на ногтях френч…

— Что?

— Ну, это вид маникюра, сам ноготь бесцветным лаком покрывают, а кончик прокрашивают белым, — он слушал, и я продолжила. — А потом в моду вошел нюд, естественный бежевый цвет, как цвет голой кожи, понимаешь?

— Да. И?

— А название сериала знаешь, не так давно его выпустили, «Оранжевый — новый черный»?

— Я его смотрел, так ты к чему клонишь?

Я пожала плечами и чуть смутилась:

— Ну… может глупо, но белый ведь естественный цвет? И уж точно нюд, беж — естественнее и уютнее некуда. Нюд — новый белый?

Шеф замер и вдруг с размаху хлопнул по столу ладонью.

— Лизка! Гений!

## Глава 31. Дьявол в деталях

Антон

Чем больше злила меня Тамара, тем больше я отыгрывался на Лизке. Удобная штука. Одна взбесила — вторая получила, и мне хорошо. Тем более, что это стало так просто и легко, что я диву давался. Может, это тот самый синдром утенка? Кого первого увидел — тот и правильный. Лизка росла и из нормальных парней, взрослых рядом с собой, но не таких, как родители и тетушки ее ненормальные, видела только меня. Привыкла, стала считать, что я правильный, а все остальные — чмо. И отлично, меня все устраивало.

Из нее только надо было вытряхнуть все эти ее идеи о равноправии и прочем. Да, есть отдельные бабы, которые как мужики пашут и получают. Ну, и где их мужья? Или вообще хрен да ни хрена, никого рядом, одни племяннички, как акулы рядом кружат, или сопли детям вытирают и у плиты стоят с утра до ночи и полы намывают. Кухонные мужики. Чтоб я таким стал? Да, блядь, ни за что!

Я воспитывал ее исподволь. Поначалу, когда меня на нее батя натравил, я пытался поладить миром. Ну, объединение капиталов, обычное, в общем, дело. Зачем нам обоим жизнь портить, когда можно поладить? Только с ней ладить не получалось. Если уж жениться, я хотел такую же, как моя мать. Всегда внимательная, чуткая, старательно и тщательно ведущая дом. Готовка, стирка, уборка, всегда все так, как удобно отцу. Ее расписание было подстроено под него. Никакой поход в магазин был невозможен, пока он был дома и ему могло понадобиться что-то. Мать убегала туда в перерывах на обед, прибегала раньше бати с работы и тут же бросалась к плите. Вчерашним блюдом у нас могли быть только щи, потому что так полагалось по рецепту — настаивать, чтобы капуста стала мягче. Все остальное делалось, как модно говорить теперь, из-под ножа. Свежайшее, только что испеченное, только что пожаренное, сваренное и почищенное. Мне совершенно не нужна была никакая, на хер, творческая личность. Я сам себе творец.

Но попалась именно такая. Лизка была в детстве непоседливой и шустрой, злила меня этим ужасно, особенно когда меня усаживали за общим столом рядом, велев приглядывать. Я что, сторожем нанимался? Но спорить с родителями мы не умели, ни она, ни я. Будь я поумнее, стал бы поправлять эту девчонку под себя. Но кто ж знал…

Да, в общем, все шло неплохо, даже университет не особенно ее испортил. Да, видеться мы стали реже. Завелись какие-то ухажеры из однокурсников, но на них мне было плевать. Щенки. Лизка не любила ровесников, они ей казались глупыми, она сама говорила. Я приезжал ее встречать к концу занятий, вечерами мы ходили гулять, выбирались в кафешки и рестораны. Она сама искала билеты в театры и на выставки, я этого всего не любил. Искусство, классика, вся эта хрень. Вдохновение — господи, смех один!

Да, Лизавета стала активнее возражать, точку зрения свою отстаивать бралась, но быстро затыкалась, когда я допрашивал ее с пристрастием. Особенно тушевалась, когда я начинал ее высмеивать и отчитывать. Мне нравилось, какой тихой она становилась в такие моменты. На время. Только вот черт дернул ее папашу пристроить Лизку туда же, где я работал!

— Семен Петрович, Вам не кажется, что нам с Лизой работать вместе — не самая удачная идея?

Я попытался подкатить к Остролистову, но тот только уставился с удивлением.

— Это еще почему?

— Ну, я вообще-то думал, что смогу обеспечивать семью.

Звучало солидно и правильно. Петрович всегда рассуждал на тему правильных мужиков, которые свою половинку работой не гробят, а сами умеют деньги добывать. Но сейчас усмехнулся.

— Это само собой, Антон, само собой. Но пока у тебя бабла с гулькин нос. Вот развернешься, на ноги встанешь, и посадишь дома Елизавету. А сейчас на какого хрена тебе проблемы? Ей вредно ничем не заниматься, девки от этого дуреют. И никаких заходов налево, пока тебя нет дома, а ей нечем заняться. Будет у тебя на глазах. Приструнишь, если что.

Возразить было нечего. Прямо сейчас моей зарплаты не хватило бы на нас двоих, а если залетит? Вообще кошмар. И я только покивал с послушным видом. И разозлился на Лизку снова.

Но, правда, все оказалось не так уж плохо. Она плохо въезжала в работу, все время психовала, лажала и психовала еще больше. На работе бабы ее покусывали, новенькая же, и она домой ко мне прибегала уставшая, расстроенная, забивалась под руку и пищала, как щенок. Жаловалась, иногда даже плакала. Рассказывала, какая она несчастная, что не может уйти оттуда, папаша заругается. Я жалел, конечно, на словах. Но исподволь ей вбивал в голову, что работа женщины совсем другая. Что она должна бросить свою девчоночью дурь, стать серьезнее, вести себя прилично. И вроде получалось понемногу. Пока она не полетела с шефом в Париж.

Встречать я ее, конечно, приехал. Приличия блюсти надо было перед обеими нашими семьями. Блядь, как я потом завелся. Тварь неблагодарная!

— Что ты кричишь на меня?

— А то, что ты напросилась с ним, я знаю!

— Откуда? Тебя там не было!

— Ты думаешь, что это так трудно — все узнать?

Лизка остановилась прямо в проходе, напротив меня, голову задрала и чуть ногой не топнула.

— Ты как все эти сплетницы, прямо как тогда, когда мы приехали, жаловаться на меня прибежал к отцу, ты как… как баба!

От пощечины она отшатнулась в сторону, схватившись за щеку и уставившись круглыми глазами. Но заткнулась.

— Не смей со мной так разговаривать, поняла? Попрошайка! Вот не думал, что у меня жена будет попрошайкой!

— Я тебе еще не жена!

Она пискнула, вжавшись спиной в стену. А я только рассмеялся, мне понравился страх в ее глазах. Дура, я что, правда, ее прибью, что ли? Подумаешь, оплеуха.

— Станешь. Куда ты денешься.

Отцу она так ничего и не рассказала, иначе Петрович меня бы по стенке размазал, наверное. Хорошо, значит, Лизка все-таки мозги имеет.

Мы не ссорились больше, но слухов в офисах стало немеряно. Мне это не нравилось совсем. Болтали почти не скрываясь. Смотрели на нее злыми, а на меня сочувствующими глазами. Девки, конечно. Мужикам до местных сплетен особого дела не было, и слава богу. Но за одно это я готов был эту сучку возненавидеть. Я на ней отыграюсь, обязательно. Деньги Остролистова мне нужны, и бате моему нужны. Тут уж не выскочишь из ямы. А вот Лизка попала. Я радовался этому.

***

А еще больше я радовался тому, что так вовремя и так удачно закрутил роман с Тамарой. На счетчик после этого парижского вояжа поставил не только будущую невесту, но и босса. Георгий Дмитриевич всегда ходил таким павлином, всегда за ним девки увивались, жена, Мими, любая подстелиться готова, а он Лизку выбрал. Какого хера? Что он в этой дуре нашел? Не деньги, я б на нее не позарился, честно. А Георгию Дмитриевичу, значит, все мало. Ну, хорошо, посмотрим, кто выиграет.

Тамара была, конечно, дикой ревнивой сукой, уже матерой такой, сволочной. В лицо смеялась, унижала, помыкала, и хоть я в койке отыгрывался на ней, все равно рожу кривила. А потом снова в постель прибегала. Приятное с полезным совмещала. Томочка-то очень боялась остаться голой, без всего. То, что любимый муженек гулял направо-налево, она знала, какая жена не знает? Но если Георгий затеет развод, то ей с гулькин нос достанется. Он квартиру, машину, загородный дом купил еще до свадьбы. Ей обломилось бы разве что чуток акций, не зафиксированных на момент женитьбы, и денег со счетов. Шеф идиотом не был, для семейных расходов завел отдельный счет. Денег там было порядком, но это не то, на что рассчитывала бы Тамара, соберись он разводиться. И потому моя идея ей очень понравилась. Боялась, конечно, — она Георгия своего боится на самом деле, — но загорелась.

— Ты уверен, что все получится?

Она сидела на постели, подобрав ноги, курила вейп с отвратительной сладкой отдушкой и смотрела на меня пристально до неприличия. Ага, обрадовалась! Еще бы, свалить на муженька здоровенный косяк, который влетит акционерам в копеечку, добиться его снятия с поста директора, загрести фирму под себя с моей помощью и все это только за то, чтобы я ее трахал. Дура. Нужна ты мне будешь…

— Это сложно, но возможно. Если из-за его… ошибки пайщики и акционеры налетят на отрицательный баланс, то сама понимаешь… Ему как минимум навяжут помощника, проще, контроллера. Если я это раскрою, то меня точно повысят, я рядом буду. А уж как договориться с помощником — если это вообще не я буду, — я постараюсь, поверь, это решаемо. И потом потихоньку все можно отжать постепенно.

Тамара снова вцепилась в свой вейп и пар пустила чуть ли не мне в лицо. Тварь.

— Это тебе выгодно. А мой профит где?

Где, где... прямо вот там твой профит и есть, сучка похотливая.

— Томочка, ну как же… Фирма зарегистрирована, когда вы уже женаты были, так?

Она подобрала ноги и отложила свою вонючку, наконец.

— О… При разводе можно будет откусить как следует!

— Именно, — я улыбнулся ей, и она тоже расцвела.

— Хм, а ты не такой уж дурак, Антошка.

Ненавижу, когда она меня так называет. Ненавижу с детства эту дразнилку. Но сейчас только улыбнулся шире. Кстати, на кого с