# Каторжник

Дмитрий Шимохин, Виктор Коллингвуд

Море, пляж, красотки. Нелепая случайность – и ты мертв, а сознание в прошлом. Только тут ты не царь и не князь – ты никто. Это каторга, дружок: кандалы, конвоиры, мороз, Сибирь и никакой французской булки.

Я видел девяностые, воевал в Чечне, выжил в легионе. Теперь и здесь погуляем!

Содержит нецензурную лексику.

## Пролог

– Ну что, пацаны, испытаем, ******, судьбу?

Я всегда любил острые ощущения. Война, рискованные авантюры, конфликты с рейдерами, финансовые махинации – все это стало частью моей жизни.

Ну и друзей я себе подобрал соответствующих. Вся наша компания друг другу под стать, маменькиных сынков тут нет! Короче, приключения мы любим, а они любят нас. Поэтому-то, наверное, стандартный пляжный отдых на Шри-Ланке очень скоро наскучил, и нас понесло, дайвинг с акулами, клубы, драки с местными – и все за один день.

С утра нам пришла блестящая идея – отправиться в горы прыгать с тарзанки! Обсудив эту мысль, попутно изрядно подогревшись местным ромом, мы закономерно решили, что бейсджампинг – идеальное развлечение для настоящих мужчин, особенно если устроить его в самом большом местном ущелье. И вот мы стоим на шатком, не вызывающем никакого доверия мостике, сляпанном, как и вообще все здесь, из дерьма макак и бамбуковых палок, глазеем по сторонам, вовсю шутим, подначивая друг друга.

– Ну, хватит ******, я пошел. Вяжи свои узлы, головешка! – весь красный от свежего загара и местного пойла, перебил наш галдеж Вася. – Серега, скажи им!

Вася – отличный мужик, но, увы, по-заграничному он знает буквально два слова, одно из которых «фак».

Я кивнул тамилам, указав на Васька и произнеся:

– This gentleman wants to jump, – и сотрудники бейсджампер-парка в форменных красных поло засуетились вокруг нашего коренастого приятеля.

– Васек, ты же пэвэошник! Вот куда ты полез? Вы же сами не летаете и другим не даете? – галдела наша компаха.

Наконец все было готово: Вася встал у края пропасти, размашисто перекрестился, сказал «фак» по-русски и рыбкой нырнул вниз.

– А-а-а-а-а, красава! Васек, *******! – Наша разгоряченная компания просто взорвалась восторженными возгласами. Снизу, как будто в ответ, до нас донеслось протяжное:

– *******! – Это Вася от души выплескивал эмоции широкой русской души на просторы Хиндустана.

– Ну что, Серега, давай, твоя очередь! – пихнул меня в бок Костян. – Эй, хау ду ю ду? – крикнул он ближайшему тамилу в форменном поло, развязно размахивая руками. – Давай вяжи вот этого!

Инструктор, тощий темнокожий парень с каким-то невообразимым тюрбаном на голове и белоснежной обезоруживающей улыбкой, увидев мою плотную фигуру, поначалу с сомнением покачал головой.

– Ты что, обезьяна? – воскликнул Юрик, хлопая того по плечу. – Бабосов хочешь? Или ******** тебе выписать?

– Ну-ка, обвязывай нас, – продолжал надрываться Юрец. – Мы вместе прыгнем, на брудершафт! Да, Сергеич?

Несмотря на эту экспрессивную речь, смуглый тамил явно продолжал сомневаться! Он что-то быстро сказал другому сотруднику на своем гортанном тарабарском наречии, и тот, оценивающе взглянув на меня, пожал плечами.

– Ну что ты тут паришься? – продолжал напирать на тамила наш правовой гений. – Сергеич – скала, он Чечню прошел, что ему ваши резинки, нах… ну-ка, пойдем, потолкуем!

И Юрец нежно увлек тамила в сторонку, где тотчас сунул ему пару купюр.

Посовещавшись с ним несколько секунд, инструктор с сомнением кивнул, разрешая прыжок.

– No problem, sir, – сказал он, хотя в глазах его скользнула тень беспокойства.

Перед прыжком меня тщательно обвязали ремнями, проверяя крепления.

Разумеется, с любезной улыбкой подали документ, подтверждающий, что в случае несчастного случая у него не будет претензий.

– Слыш, Юрас, а это можно подписывать? У меня по этой грамоте почку не заберут? – скорее в шутку, чем всерьез спросил я.

– Да ладно кипишить! Стандартная бумага, ее все тут подписывают. Вон Вася уже идет. Щас спросим – с почкой или нет! Аха-ха!

Я огляделся по сторонам, окидывая взглядом открывающийся с этой высоты роскошный вид: море джунглей, кофейные плантации, жмущиеся к подножию гор деревушки.

– Ну что, давай уже, ныряй рыбкой, да поехали в Зук![1] – хлопнул меня по плечу Костян.

– Тебе хорошо, ты десант, а я-то мотпех! – отшутился я, с сомнением поглядывая в разверзшуюся внизу многометровую зеленую бездну.

– Нахрен Зук, поедем на гоу-гоу![2] – Юрик сегодня явно решил порвать все баяны, какие только попадутся ему на пути. – Ну, прыгай уже, чего кота за яйца тянешь? Он, бедный, орать уже устал!

«Действительно, зачем обижать котика», – подумал я и, зажмурившись, шагнул в пустоту.

Тотчас же ветер ударил в лицо, а сердце ухнуло вниз. В этот момент перед глазами пронеслась реально вся прошлая жизнь: школа, война, Карелия, Красноярск, Якутск, Хабаровск – все города бескрайней родины, где довелось побывать на моем извилистом жизненном пути… Сильный рывок – это включился в работу резиновый шнур, и пока все шло по плану.

Вдруг раздался резкий, как выстрел, хлопок, что-то сильно ударило в спину, и я продолжил падение! Следом снова хлопок, походу, страховке тоже хана! Это уже явно не по плану – проклятая тарзанка все-таки не выдержала!

Секунда. Краем глаза заметил, как стремительно приближается земля. Потом тишина…

## Глава 1

Мне снился сон, странный и удивительный, но такой реальный, и где я – это совсем не я!

Темная покосившаяся изба с земляным полом с горящими лучинами, которые давали каплю света.

Отец сидел на почтительном расстоянии и напряженно тер глаза ладонями: делал он это лишь для того, чтобы не глядеть на деда. Как обычно, он пытался обсуждать план предстоящих работ с достоинством большака и рассудительного хозяина, а старик отвешивал ему словесные подзатыльники, всячески унижая и давая понять, кто в доме настоящий хозяин. Отец на все эти выпады отмалчивался и лишь иногда бил ногой подвернувшуюся под столом кошку.

Женщины присели за свои гребни прясть куделю. Бабушка в чулане бормотала что-то про себя, звеня горшками.

Братец Прошка, подмигнув мне, начал одеваться. Мы с ним сговаривались пойти на улицу, на гору к ребятам – подраться на кулачках и пройтись под гармонь через все село.

– Куда это вы? – остановил Прошку дед. – Валенки надо подшивать. Зосим скоро придет, акафист почитает – слушать надо!

Братец с готовностью скороговоркой ответил:

– Да я на двор, дедушко! Лошади надо замесить, сейчас только говорили. Овец поглядеть надо. Пестренькая-то суягнится!

Слушая его, я понимал, что Прошка попросту ловко заговаривает старому хрычу зубы. Любой предлог хорош – лишь бы свалить из избы, от этого вздорного драчливого старика, погулять на воле!

Тем временем братец бочком-бочком благополучно исчез за дверью.

– А Лукерью-то замуж надо, а то засидится в девках, кто на нее посмотрит. Позор будет, – деловито произнес дед, глянув на сестрицу. – А там и Прошку оженим, сменяем. – И старик натужно засмеялся. Твоя-то вон совсем уж безрукая! Да и Лукерья вся в нее пошла.

Отец хмуро сидел за столом. Привык уже к попрекам за супружницу – старику вечно все не так! Однако ж в делах и он имел право подавать голос:

– Ежели Лукерью замуж отдавать, батюшка, приданое готовить надобно! А это овец придется продавать. Чего же у нас останется?

Дед провел ладонью по седой широкой бороде, да так важно, будто совершал некое священнодействие, выдаивая из головы разные «вумныя» мысли.

– В извоз поедешь… от Митрия Пудова. В Нижний! Кожи повезешь, меду, холстин. Сходно! И Ваньку с собою бери, пущай приучается копейку зашибать!

По мрачному виду отца сразу я сразу подметил: в извоз идти ему очень не хочется.

– А Ваньку-то к чему приставишь? Второй подводы-то нетути!

– У Каляганова кобыленку возьму, старые сани подправим, да и все! Все, решено – поедешь в извоз с Ванькою! Прямо с завтрева давай приготовляйси! А тебе, Ванек, шубу сошьем – в ней и пойдешь!

Слыша такое, папаша мой окончательно помрачнел. Мать испуганно глядела на отца, но тот не обращал на нее никакого внимания.

Отец потом еще несколько раз подступался к деду, пытаясь отговорить, но старик твердо стоял на своем:

– Уж уговорено все, Федька! Давай не шуми! Нишкни!

И вот хмурым декабрьским утром, загрузив на сани товар местного богатея Пудова, мы отправились в долгий путь до Нижнего, и наша деревня Малые Выселки вскоре исчезла за стеной метели. Самое обидное, что идти мне пришлось в старой шубейке – новую деревенский скорняк Ефимыч, всегда подходивший к делу очень аккуратно и скрупулезно, пошить попросту не успел.

Целый день понадобился нам, чтобы выйти с покрытого снегом проселка на тракт. Мы с отцом, вовсю костеря недавно прошедшую метель, с трудом шагали по наметам свежевыпавшего снега, таща коней в поводу. Тракт был пустынный, лишь изредка встречались крестьянские розвальни с лесом или странники-богомольцы, в поисках благодати бредущие от монастыря к монастырю, а оттого путь оказался не наезженным.

Поверх груза мы предусмотрительно везли в санях целые копны сена – небогатые путешественники всегда так делают в долгих дорогах, чтобы без затрат кормить своих лошадей. Увы, это без меры обременяло и так не очень-то крепких крестьянских лошадок: кое-где пришлось даже подсоблять не справлявшимся с тяжело гружеными санями одрам.

Тут дело пошло веселее: столбовая дорога была хорошо укатана санями путешественников и купцов. Здесь то и дело нам попадались почтовые сани и поезда купцов, крестьянские дровни, везшие господам в Москву деревенскую снедь, а однажды пришлось сворачивать в снег, пропуская поставленную на полозья запряженную шестеркой лошадей карету.

На третий день мы встали на тракте в пустынном месте где-то между Вязниками и Гороховцом, покормить лошадей. Но в этот день тишину нарушил далекий гул голосов и отдаленный звон железа. Отец остановился, прислушался.

– Ну-ка, погоди. Что там впереди?

Ответ не заставил себя ждать: на повороте дороги из-за заснеженных елей вдруг показалась длинная серая колонна устало бредущих по обледенелому, укатанному санями тракту людей. Мерный звон тяжелых железных цепей не оставлял сомнений: это была партия каторжников.

Впереди ехала верхом пара казаков, за ними по четыре в ряд друг за другом шли арестанты в блинообразных шапках на бритых головах, с мешками за плечами, волоча закованные ноги и махая одной свободной рукой, а другой придерживая мешок за спиной.

Шли они, звеня кандалами, все в одинаковых серых штанах и халатах с тузами на спинах. Шаг их, стесненный ножными железами, был неловок и короток, плечи у всех покорно опущены; когда они приблизились, я с ужасом увидел, что все скованы одной, шедшей посередине строя цепью. Вслед за этими столь же покорно брели люди в таких же одеждах, но без ножных кандалов, лишь скованные кандалами по рукам, их поток показался мне бесконечным. Каждый шаг арестантов отдавался глухим стуком железа.

За ними шли женщины, тоже по порядку, сначала – в казенных серых кафтанах и косынках, также скованные, потом – другие, в беспорядке шедшие в своих городских и деревенских одеждах. Некоторые бабы несли грудных детей за полами серых одежд. С иными шли на своих ногах дети: мальчики и девочки. Ребята эти, как жеребята в табуне, жались между арестантками. Мужчины шли молча, только изредка покашливая или перекидываясь отрывистыми фразами, а среди женщин слышен был несмолкаемый говор.

Наконец, за пешими каторжанами шел целый санный поезд. Там везли какие-то пожитки, кое-где далее лежали солдатские ружья, на некоторых сидели женщины в таких же серых тюремных халатах с грудными детьми на руках. Конвой из солдат с ружьями на плечах шел по бокам, их лица были суровы и безучастны.

Я со страхом смотрел и крестился, ведь знал, что встреча с каторжниками не к добру. Отойдя к обочине, старался не привлекать внимания, но судьба, казалось, уже приготовила для него свою ловушку.

– Ты! – раздался вдруг резкий голос. К нам подошел один из солдат, его глаза горели злобой. – Ты видел, куда он побежал?

– Кто побежал-то, служивый? – торопливо спросил отец. – Мы ничего и не ведаем, идем себе на Макарьевский торг…

– А ты чего молчишь-то? – Солдат, презрительно отвернувшись от отца, вдруг обернулся ко мне. – Видал кого?

– Нет, – сконфуженно пробормотал я, – я просто здесь стоял…

– Молчать! – не дав мне договорить, рявкнул унтер-офицер, подходя к нашим розвальням вслед за солдатом и окидывая меня суровым, внимательным взглядом. – Не сметь укрывать беглых! Ты теперь за него и пойдешь. У нас счет должон сходиться! Давай не балуй мне! Попробуешь бежать, тут же палками забьем да закуем. Петров, веди его в строй!

Высокий, худой солдат в перевязанной шлыком бескозырной фуражке крепко ухватил меня под руку.

– Что вы! Куда? Да я ж не вор! Хрестьянин я тутошний! – попробовал отболтаться я от страшной участи, чувствуя, как сердце холодеет от внезапного страха.

Но не успел опомниться, как подоспевшие служивые скрутили, связав руки кожаным ремешком. Я пытался кричать, но все было тщетно: солдаты лишь смеялись.

Очередная попытка вырваться окончилась ничем, так еще и по морде прилетело.

– В Сибири разберешься, – холодно бросил один из них, толкая меня в спину.

В отчаянии я оглянулся на отца, но тот стоял потупившись, не смея противоречить вооруженным людям, настроенным решительно и зло. Тут вдруг я заметил офицера, ехавшего сбоку от строя каторжных на каурой лошади. Поверх мундира его была натянута добрая, подбитая мехом шинель.

– Помилуйте, господин охфицер! Я ж не каторжник, это ошибка! – понимая, что это последняя надежда, взмолился, но тот, едва бросив на меня взгляд, тотчас отвернул на другую сторону дороги, и надежда угасла, уступив место всепоглощающему ужасу.

– Да ты долго тут будешь вертеться, прохвост? – раздался над ухом злобный рык унтера. – Ну-ка, Петров, врежь ему промеж глаз. Обломай-ка ему рога-то!

Я попытался вывернуться и рвануть в сторону леса, но страшный удар приклада обрушился на голову. Искры тут же посыпались из глаз, дыхание сперло, свет померк в глазах.

* * *

– Ну што, оклемалси? – прямо над ухом раздался какой-то старческий, надтреснутый голос.

Я попытался пошевелиться. Голова буквально раскалывалась: лоб горел, будто от сильного удара, перед глазами прыгали веселые разноцветные чертики, затылок отдавал глухой, ломящей болью.

Вот черт…

– Да куда ты, голубь, рвесси? Лежи, покамест начальство дозволяет, а то набегаешси ишшо! – В голосе склонившегося надо мною человека послышалась насмешка. Одновременно до меня донесся запах чеснока и прелой овчины. Точно так пахли размокшие казенные полушубки стрелков нашего мотострелкового батальона, когда в ноябре девяносто четвертого мы стояли в пригородах Грозного…

Так, а я же вроде бы был с парнями на Шри-Ланке. Откуда тут полушубки и этот деревенский говор?

Усилием воли я открыл глаза, привстал на локте, с несказанным удивлением осознавая, что одет в какой-то уродский тулуп и при этом лежу в санях, запряженных самой настоящей лошадью и медленно скользящих по заснеженной, обледенелой зимней дороге. И, наконец, в поле зрения появился неопрятного вида старик с растрепанной седой бородой и такими же седыми патлами, выбивающимися из-под серого шерстяного колпака. И все это совершенно, вот нисколечко не похоже на знойную Шри-Ланку!

– Где я? – невольно сорвался с моих губ вопрос, и вместе с ним в морозный воздух вырвалось густое облако пара.

– Так в партии же ты, в арестантской! По этапу идем, до Нижнего. Вот же попал ты, паря, не свезло тебе! В Сибирь теперича почапаешь с нами, на каторгу. Эх!

– Какую Сибирь? – тупо спросил я.

– Дак каку-каку, одна она, земля сибирская. Пытал я начальство – не говорят куда. Можа, покуда и сами не знают. Где наш брат кандальник пригодится, там и останемси. Можа, до Красноярского острогу, а то Иркутскаго, а надобно будет, и до самого Нерчинску побредем… Старик тяжело вздохнул. – Да ты, паря, не боись, в Сибири тоже люди живут. Я вот, вишь, второй раз туда отправляюсь, и ничего. Молись, и Господь смилостивится, поможет!

Тут только я осознал, что, видимо, сон был совсем не сон. Как и последнее воспоминание о прыжке и то, чем он кончился.

Мое тело расшиблось где-то на Шри-Ланке, а дух мой, получается, каким-то невообразимым образом оказалось в чьем-то чужом?

Некоторое время у меня просто кружилась голова, казалось, что я схожу с ума. Медленно в голове всплывали воспоминания моего, кхм, «реципиента». И эти чужие для меня воспоминания казались теперь моими, как будто все эти проплывающие перед глазами картины действительно относились к моему собственному прошлому.

– Твою ж душу, – вырвалось из меня, когда в голове все устаканилось. – Вот тебе и хруст французской булки!

– Эй, что там? Очнулся? Ну так иди вон в строй, неча сани занимать! – раздался надо мною предельно уверенный в себе и злой голос унтер-офицера. – Чего сидишь? Аль во дворянство попал? Ну-ка, давай слазь, дровни тока для баб с дитями и для благородных. Пошел, говорю, а то щас снова прикладом приласкаю!

## Глава 2

Я же не спешил бежать по первому крику и попытался оценить ситуацию и глубину той задницы, в которую умудрился в этот раз угодить. Если на секунду сойти с ума и предположить, что мой сон был не совсем и сон, а реальность, и я попал в чужое тело, то степень этой самой задницы и ее глубина оказываются просто запредельными. Так сказать, задачка со звездочкой!

«Попытаться сбежать?» – мелькнула мысль, и я с тоской осмотрел зимнюю сельскую дорогу.

Унтер же все время сверлил меня злым взглядом. В этот момент он был похож на рыбу с выпученными глазами: худой и снулый, но зато с шикарнейшими усами. Сволочь такая!

«Ладно, где наша не пропадала. Что все-таки делать-то? Предположим, даже если убегу, то куда? Далеко ли по зиме я уйду, без еды и теплой одежды? У меня даже ножа нет! А я, судя по всему, весьма отличаюсь от местных. Даже если мне удастся добраться до „дома“, то вот совсем не удивлюсь, если виденный во сне „папашка“ очень скоро отведет меня обратно! От этакого мудака всего можно ожидать…

Нет, Серега, так дело не пойдет. Горячку пороть мы не будем. Ей и так несладко! Лучше-ка присмотрюсь я пока, разберусь, что и как, а там и с побегом решу», – прорывались сквозь головную боль разные мысли.

– Эй ты! А ну пошевеливайся! – выкрикнул вновь унтер, злобно ощерившись на меня. Ближайший солдат, внимательно следивший за нами, тут же пихнул меня в поясницу прикладом, намекая, что пора бы уже освободить транспортное средство.

Вот же сука! Матерясь про себя, я тут же соскочил с саней. Голова просто раскалывалась, но, увы, делать было нечего. И я, стиснув покрепче зубы, сделал первый шаг, а следом и второй, и третий.

– Ну что, болезный, поправился? Ну все, баста – полежал, и будя тебе, далее своей ножкой топай. Невелик барин! – С таким напутствием унтер поставил меня в общий строй арестантов. Хмурые мужики в серых халатах хмуро покосились на меня, когда, повинуясь приказу унтера, давно небритые солдаты в грубых, пропахших дымом шинелях привязали меня сбоку к общей длиннющей цепи, шедшей через всю партию арестантов. Рядом оказался сгорбленный, худой мужичок, по самые брови заросший черной густой бородой.

– Сидорчук, приглядывай за этим отдельно – как бы он дорогой веревку-то не перетер! Смотри, головой отвечаешь! – на прощание сказал унтер-офицер, отправляясь к хвосту колонны. Впрочем, названный солдат Сидорчук оказался крайне пофигистичным конвоиром: снова ткнув меня в спину прикладом с ценным указанием: «Слышь, паря, не балуй!» – он отошел к группке других солдат и не обращал больше на меня никакого внимания.

Я покосился на бородатого соседа, хмуро бредущего рядом. Когда-то давно прошлая жизнь научила меня, что в любой компании надо завести знакомства и поставить себя на правильную ногу.

– Во зверюга, а? – попробовал я завести с ним разговор, вспоминая каждому знакомый тюремный сленг. Впрочем, чернобородый посмотрел на меня с ироничным удивлением:

– Эт ты, паря, на кого лаешси? На Палицына, штоле? Смотри, как бы не услышал, а то как есть зашибет!

Я тотчас же прикусил язык. Да, расслабился же ты, Серега, от мирной жизни, ничего не скажешь! А надо бы помнить, что, находясь со связанными руками среди незнакомых вооруженных людей, базар надо фильтровать особенно тщательно!

– Гм… Тяжело тут у вас! – выдал я спустя десяток секунд.

– Эт разве тяжко! – с презрением откликнулся мой сосед, сплевывая себе под ноги. – Вот повесят на тебя пудовые кандалы да примкнут к железам – тогда и узнаешь, что тяжело! Ну да ты не сумлевайся – свои браслеты ишшо получишь!

– Я вообще-то тут случайно, – попытался поддержать я разговор.

– Да понятно, как же иначе-то! Тут все не за что страдают! – иронично откликнулся сосед.

Я вновь оглянулся по сторонам. И где же это я оказался? Шагающая рядом масса одетых в серые халаты каторжников, гремящих ножными кандалами, явственно навевала мысли о проклятом царском режиме. Форма солдат: широкие ремни крест-накрест, плоские фуражки без козырька, грубого сукна шинели со стоячим воротником, здоровенные, как мне показалось, с кремневыми замками ружья – все это очень сильно смахивало на школьные картинки про николаевские недобрые времена: декабристы, Пушкин и все такое.

– А звать-то тебя как? – поинтересовался я, вновь обращаясь к соседу.

– Меня-то? Викентием!

– А фамилия?

– Фами-и-илия? – насмешливо протянул чернобородый. – Да какая такая фамилия? Я ж не дворянин, не купчина первой гильдии – в нашей деревне фамилиев-то ни у кого отродясь не было!

– А я вот Иван, – представился и я именем, что мне приснилось. Осознавая, что реципиент мой тоже никакой фамилии за собою не помнит. Иван и вся недолга.

– Ива-а-ан? Ну, эт ты врешь! – насмешливо воскликнул Викентий, крутанув бородой. Из соседних рядов арестантов послышались ехидные смешки. – Ты теперича свою жизнь-то забудь, ты ныне совсем другой человек! Как бишь того звали, что сбежал-то? Панкрат? Ну вот, значится, с крещеньицем! Запомни имя-то, а то ежели не будешь отзываться, шпицрутеном попотчуют, только ах!

– Это как? – уточнил я.

– Тебя за место другого взяли. Вот евойное имя теперича и носи. А то карачун устроит тебе унтер Палицын! – ответвил кто-то из задних рядов, слушавший наш с Викентием разговор.

Сказанное заставило меня задуматься, и вот совсем не хотелось в происходящее верить. К сожалению, суровая реальность не оставляла надежды. Хотя была мыслишка, что я на отдыхе переборщил и сейчас мне это привиделось, да и окружающее казалось чересчур реальным.

– А год-то какой нынче? – нарушил я молчание.

– Хах, а мне-то откель знать? – ощерился мой сосед.

– Ну, царь-то кто? – попытался я уточнить, хотя в истории никогда не был силен.

– Ну ты, паря, даешь! – хмыкнул Викентий, а сзади даже смешки раздались.

– Видать, крепко ему по голове досталось, – сквозь смешки расслышал я.

– Как бы блаженным не стал, – вторил ему кто-то.

– Совсем, видать, того, – вторили другие.

– Так известно кто! Алехсандр Николаевич, царь батюшка, храни его бог, – выдал Викентий и даже попытался перекреститься, но вышло это у него из-за кандалов не очень.

– Вот те… – вырвалось из меня, так как это именование мне ни о чем не сказало.

Следующий я скрипел мозгами, пытаясь вспомнить школьную программу и историю России, и это было не зря. На меня снизошло озарение! Ведь это был Александр Второй, тот самый царь, что крепостничество упразднил, освободив крестьян. Его еще Освободителем прозвали, вот только сосед мой его так не назвал, а значит, этого еще не было. Как ни вспоминал годы его правления, так и не припомнил, а это значит, что сейчас от тысяча восемьсот пятидесятого до шестидесятого.

Даже как-то легче на мгновение стало, а после меня накрыло. Еще недавно я грелся на солнце, планируя на вечер выбрать азиаточку посимпатичней, а сейчас бреду в Сибирь, как самый распоследний каторжник. Так мало того, я тут еще и самого что ни на есть крестьянского происхождения, из тех людей, которые нынче особенно бесправны.

– И никакой французской булки, – усмехнулся я. – Ничего, прорвемся!

Путь арестантской партии оказался трудным и очень нервным из-за того, что все были прикованы к железной цепи, а шаг арестантов сильно сковывался длиной ножных кандалов. Идти надо было более-менее в ногу, иначе начинались толчки, рывки: одни подталкивали, другие задерживали, и из-за этого постоянно вспыхивала ругань. Конвойные солдаты то и дело поторапливали заключенных:

– Шевелись! Шибче шагай! А то в лесу ночевать положим и железа не снимем, мать вашу!

Иной раз угрозы эти сопровождались чувствительными тычками прикладами. В общем, ближе к ночи нас заставили чуть ли не рысцой бежать, гремя замерзшими, заиндевелыми кандалами.

– Это о чем они? – недоуменно спросил я у соседа Викентия.

– Да знамо о чем! – устало ответил он, досадуя, видимо, на то, что приходится ему объяснять все на свете свалившемуся на голову соседу. – Надобно дойти нам до этапа, где барак есть для нашего брата арестанта, караулка для охраны, ну и поснедать всем дадут. А у нас, вишь, все кака-то неустойка: то один сбежал, то другой пристегнут, – тут он покосился красноречиво на меня. – Да и идем мы недружно – бабы с детьми сильно мешкают. Оттого ход дневной и не выполняем!

Я хотел его еще расспросить, да только Викентий, видать, не был расположен со мною болтать.

– Ладно, замолкни да шевели поршнями. А то тоже придется тебя обчеству за собою волочить!

В середине партии какой-то слабосильный арестант уже едва передвигал ноги. Увлекаемый общей цепью, он то и дело падал и волочился по утоптанному снегу, вызывая яростную ругань других арестантов. Те, не имея возможности никак ударить его, вынуждены были ограничиться бранью, вкладывая в разные интересные слова все свое негодование, обращенное на нестойкого.

Мне и самому приходилось несладко. Привязанный сбоку основной парии, я то и дело оказывался на обочине, с трудом передвигая ноги, бредя через глубокий, неутоптанный снег.

Лишь затемно наша партия добралась до установленного места ночевки – этапа в селе Большак. Сначала казаки, съездившие на разведку, доложили, что до этапа осталась буквально верста.

– Поднажали, бубновые! – раздался крик.

И действительно, четверти часа не прошло, как впереди показались тусклые огоньки, а затем и деревянный частокол с тяжелыми, выкрашенными черными и белыми полосами воротами.

Стоявший у ворот в такой же полосатой будке солдат немедля вызвал начальство. Последнего пришлось подождать, – командир этапного пункта, как оказалось, уже спал, и никто из местных служителей не осмеливался его разбудить. В конце концов, глядя на своих приплясывающих на морозе людей сопровождавший партию офицер заявил, что это черт знает что такое, и решительно вошел внутрь.

Только после этого из дежурки показался заспанный обер-офицер в накинутой прямо на рубашку шинели, перебросился парой слов с начальником парии, хмуро оглядел колонну арестантов и махнул рукой. И лишь тогда отворились тяжелые скрипучие ворота, впуская насквозь замерзших людей внутрь.

Во дворе находилось несколько деревянных построек – унылые, покрытые облупившейся желтой краской крытые дранкой бараки. В один потянулись конвойные солдаты, в другие повели арестантов. Часть баб, одетых по-крестьянски и без кандалов, потянулась вслед за мужиками, но унтер Палицын с нехорошей усмешкой остановил их:

– Извольте, барышни, пройтить в вот эту. – И он указал на караульное помещение. – Где будет вам тепло и чисто и, может быть, даже сытно!

Бабы переглянулись, по их рядам пронесся испуганный шепот, тем не менее, оглядываясь по сторонам, женщины несмело проследовали в караулку.

– А вам, мадама, бальный билет надобен? Чего тут топчесси? Заходи уже!

– Я не каторжная, господин охфицер, я мужняя жена. Своею волей за мужем иду в сибирскую землю. Мне с энтими марамойками в ваш вертеп идтить невмочно!

– Да ты как смеешь нашу кордегардню вертепом обзывать? – нарочито возмутился унтер.

– Пустите к мужу, господин охфицер, а то я господину коменданту на вас нажалуюсь! Где это видано, жену к мужу не пускати?

– Не положено! Иди сюды, а не хочешь – на морозе будешь ночевать! – сурово оборвал ее унтер. – Ну што, идешь?

Баба возмущенно покачала головой, оставшись на месте. Чем кончилось дело, я не увидел: нас ввели внутрь мужского барака.

Там было темно и очень холодно. Похоже, барак никто не удосужился протопить, и было в нем ничуть не теплее, чем на улице! Как оказалось, внутри были только дощатые, в два этажа нары, причем кое-где присыпанные снегом, который вдувался неугомонным ветром сквозь многочисленные щели в дранке крыши.

Арестанты начали роптать, те, кто стоял сбоку и был на виду, шепотом проклинали судьбу, а вот колодники в середине колонны, спрятавшись от взоров охраны за спинами товарищей, бузили много решительнее и громче.

– Да мы тут околеем! Где это видано – зимою да не топить?! – раздавались возмущенные вопли.

Тем временем пришел заспанный мужик и начал размыкать кандалы. Происходило это очень-очень медленно – ведь мастер был один, а скованных арестантов – добрая сотня!

– Да пошевеливайся ты, ирод! – погоняли каторжные мастерового, сначала тихонько бурча себе под нос, потом ропща все громче и громче. Присутствовавшим в казарме солдатам тоже не нравилась эта задержка – им явно не терпелось развязаться со всем этим делом и идти уже к себе в теплую караулку. В конце концов у унтера Палицына не выдержали нервы:

– Ша! Никшни! – грозно рыкнул он колодникам, затем, обернувшись к солдатам, приказал:

– Федот, иди скажи начальству, чтобы еще прислали какого ни есть мастерового, а то куковать нам тут до морковкиного заговенья!

– Да нетути николе другого, – не прерывая работы, отозвался кузнец. – Один токмо Васька Патлатый, да он сейчас женскай пол расковывает. Тот ишшо работничек!

Услышав это, толпа арестантов буквально загудела. Всем хотелось уцепить зубами краюху хлеба и упасть на нары, а тут приходилось ждать!

Смотрел я на все это, и мысли мои метались, как бурундук по сосне. Крепко усвоенная в армии манера поведения «не высовывайся, кто везет, на том и едут» вступила в яростную, до зубовного скрежета, борьбу с природной активностью и понятым на гражданке принципом «спасение утопающего – дело рук самого утопающего».

– Господин офицер, а может, спросить кого из арестантов, небось есть тут кузнец аль подмастерье какой, что сможет подсобить с кандалами? – громко выдал я.

Унтер Палицын уставился на меня своими оловянными глазами.

– А ты откель такой прыткой? Деревня деревней, а туда же – «подсобить»! Тьфу! Ты сам-то с металлом работать могешь?

– А то нет? Что там уметь-та? – с искренним изумлением спросил я.

Как я уже успел заметить, работа была совсем несложная – просто выбить заклепку ударом молотка по керну. Повысив голос, чтобы перекричать ропот арестантской команды, я воскликнул:

– А есть тут кузнец?

– Тит вон говаривал, что молотобойцем был! – тотчас послышалось откуда-то из заднего ряда.

– Энто кто тут такой?

– Да вон он, вон! – зашумели арестанты, указывая на высокого молчаливого бугая. Он, пожалуй, один из всех нас не возмущался и не кричал, просто тихонько стоя в своем арестантском халате и наивно хлопая задумчивыми, как у молодого бычка, глазами с белесыми ресницами. Да и молод он был, на вид едва двадцать лет, не больше.

– Не положено! – грозно повышая голос, прокричал Палицын, пытаясь, видать, утихомирить наш гомон, но тут вдруг солдаты, до того довольно расслабленно внимавшие возмущению колодников и даже вроде бы сочувствующие нам, начали шикать и колотить людей: кто прикладами, а кто ножнами от тесаков. Оказалось, на крики в барак зашли наш конвойный офицер и комендант этапного острога – лысоватый толстяк в накинутом прямо на рубашку тулупе.

По тому, как вытянулись солдаты и затихли арестанты, тотчас же стало ясно: офицер здесь – это царь и бог, и зависит от него очень многое, возможно, и сама жизнь арестанта.

– Отчего же не топлена печь? – удивленно спросил наш офицер, указывая на стоящую прямо посреди барака приличного вида голландку.

– Дурно сложена, дымит! – скривившись, как от зубной боли, произнес комендант.

– Ну, подышали бы колодники дымом. От этого никто еще не умирал. А вот как кто замерзнет – вот это будет штука! Распорядитесь все-таки выдать дров!

– Нет, Александр Валерианович, я вам ответственно заявляю: это решительно невозможно! Тут все в дыму будет. И истопник-то спит давно, и дров некому принести…

Комендант явственно включил дурака и совершенно не желал тратить дров на обогрев наших замерших тел.

Тут я и решился вновь выступить, благо стоял как раз с самого краю, на видном месте.

– Ваше высокоблагородие, господин офицер! Не дайте нам тут погибнуть совсем, извольте разрешить подсобить мастеровому, снять наше железо! Вон у нас кузнец есть, пусть поработает! А дрова принести – это тоже сможем, вон уже раскованные, лишь дайте солдат сопроводить до поленницы и обратно! – влез я.

Не успел я договорить, как унтер Палицын, громыхая подкованными сапогами, вплотную подошел ко мне и замахнулся с очевидным желанием врезать по уху.

– Это кто тут смелый такой?

– Погоди, – поморщившись, негромко произнес офицер, и унтер, как простой солдат, вытянулся по стойке смирно.

– Расковать вот этого и вот этого, – негромко и как будто устало произнес офицер. – Ему – он показал на кузнеца – дать молоток и керн для работы, а этот, – и он ткнул в меня, – говорливый, пусть возьмет себе еще двоих и притащит дрова со склада по указанию Николая Карловича. – Он кивнул в сторону коменданта.

Арестанты радостно зашумели.

– Эй, Сидорчук! – распорядился унтер. – Этому ухарю руки развяжи, а ноги евойные оставь связанными, а то больно он прыток!

Солдаты отделили меня от общей цепи, оставив на ногах путы из конопляной веревки.

– Ну шта, пошли за дровами! – велел солдат, выводя меня и еще пару колодников во двор, обратно на зимнюю стужу.

Мы прошли по хрустящему снегу мимо длинного строения, где, судя по всему, располагалась канцелярия и была караулка, в которой помещались унтер-офицеры и солдаты конвоя, и зашли за угол, где высилась огромная, засыпанная снегом поленница.

– Эвона, скока тут дров! – изумленно присвистнул один из арестантов, долговязый молодой паренек с нечесаными рыжими вихрами. – А што же не давали-то нам дровей-то?

– Да известно што! – откликнулся Сидорчук, запахивая поплотнее шинель. – Дрова энти давно уже кому-нибудь запроданы, вот и жилится их благородие. Вам ежели правильно топить – это сажень сжечь, а то и полторы. А оно все денех стоит, кажно полено!

– Ну, не по-людски это, – заметил второй наш сотоварищ, приземистый коренастый крепыш со скуластым лицом.

– Ну а кто спросит-та? Разве на Страшном суде, так оно когда еще будет? Ну так ихнее благородие уж найдется, что отвечать: для жены, мол, для детишек стараюся, а этим варнакам все одно в Сибири помирать лютой смертью, так чего их и жалеть?

– Вам, может, подсобить? А то я туточки все одно зря мерзну! – вдруг послышался женский голос.

Я оглянулся и увидел бабу – ту самую, что не хотела заходить в караулку.

– А вы… А ты что тут делаешь?

– Дак вот, осталася тут куковать! В караулку не пойду, к охальникам этим, а к вам, в общую, не пускають! Вот и торчу на морозе, не знаю, как жива на утро буду!

– А, так ты вольная, за мужем в Сибирь идешь? – догадался я, вспомнив только что виденную сцену с унтером.

– Да вот, муж мой у вас в бараке теперича, а я туточки мерзну. А он у меня, – тут в голосе бабы послышались слезы, – сам-то телок телком, пропадет среди варнаков каторжных!

– Ну-ну, не реви! – остановил я близящееся бабье слезоизвержение. – Сейчас чего-нибудь придумаем!

Не без удивления смотрел я на эту простую женщину, которая сама решилась пойти за мужем – в Сибирь, на каторгу. Она вызывала у меня уважение. Вот так вот бросить все и отправиться за своим мужиком на край света – это дорогого стоит! Настоящая женщина, может, это то самое, что мы потеряли. Не чета свистулькам, которые орут на каждом углу, что мужик должен зарабатывать триллион долларов в секунду, чтобы она на него посмотрела.

Мне вдруг искренне захотелось помочь вот этой простой деревенской бабе, да и унтеру заодно в суп плюнуть – задолжал он мне, как и предыдущему хозяину тела. Ведь именно благодаря ему я здесь оказался в кандалах, а я долги привык отдавать!

– Слышь, как тебя там… Сидорчук, да? – обратился я к солдату. – Пусти бабу к мужу, чего тебе стоит?

– Не положено! – отрезал служивый, почему-то оглядываясь на дверь караулки.

– Да чего ты! Никто и не узнает! – почувствовав колебания служилого, наседал я, но Сидорчук снова как-то тоскливо оглянулся на дверь караулки.

И тут я понял, что унтер Палицын, видимо, положил на эту бабу глаз, и теперь он ждет, когда она, намучавшись на морозе, сама придет в караулку.

Вот только шиш ему.

И я осклабился, готовясь к переговорам: ведь у меня было, что предложить солдату.

## Глава 3

– Ну, Сидорчук, ты же православный? – начал я вкрадчиво и тут же получил кивок.

– Во-от. – И я воздел палец. – Все православные братья во Христе, а некоторые даже сестры, – кивнул я на женщину, закутавшуюся в шаль.

– Хах, – хмыкнул он, будто хохму, остальные же слушали меня с интересом.

– А как звать-то тебя? – переключился я.

– Петруша, – протянул он.

– Петр, значит, – заключил я, и солдат даже горделиво расправил плечи. – Так вот, Петр. День был длинный и холодный, все устали. Как мы, так и вы! Вот только в караул тебя поставили, еще полночи надо охранять, дабы всякого не было. – И я повертел рукой в воздухе.

– Ну и? – хмуро кивнул он и смерил меня взглядом.

– Вот! А охота же отдохнуть. Давай поступим так, ты поможешь нашей сестре во Христе, не оставишь ее на погибель. Ты на нее глянь – она же здесь насмерть замерзнет, но не пойдет! А мы, каторжные, поможем тебе, – предложил я.

– И как же ты можешь мне помочь-то? – с сомнением и в то же время с заметным интересом спросил он.

– Так не только я, а, почитай, все обчество. Коли чего в бараке начнется – так мы сами и утихомирим буянов, а коли не справимся, вас кликнем, и будет тебе спокойная ночь. Чего, поможем бабоньке-то? – оглядел я каторжников.

– Поможем, чего не помочь-то, – хмыкнул один из моих соседей.

Сидорчук ответил не сразу и, внимательно оглядев нас, с сомнением произнес:

– А ежели унтер углядит? – наконец выдал он и поежился.

– Мы в уголок ее спрячем. А под утро она уйдет, никто и не приметит. Сейчас же ее дровами загрузим да за спинами спрячем, а ты и не оглядывайся, ежели чего не видел. Зато ночь будет спокойна и ты православную душу спасешь, – закончил я.

– Я за тебя молиться буду, Петр, ну помоги, а? – подключилась женщина с мольбой в глазах.

– Ах, ну смотри! Коли достанется мне, то и тебе несдобровать! – сдался солдат. – А ну пошевеливайтесь! Чего застыли?! – прикрикнул он.

Нагрузившись дровами по самые глаза, мы обступили со всех сторон женщину и двинулись в обратный путь за Сидорчуком.

По дороге наткнулись на нашего офицера, стоявшего у распряженных саней. Он разговаривал с какой-то чудной личностью в арестантской форме:

– Корнет, ну что же вы в общий-то барак? Извольте к нам, вон к Николаю Карловичу в пристрой, вы там совершенно покойно устроитесь! – увещевал наш офицер этого странного типа.

Человек этот и вправду отличался от нас: вроде одет примерно так же, как и остальные каторжные, но тюремная форма на нем явно из хорошей ткани, а поверх весьма приличный тулуп. Кроме того, никаких кандалов на нем не было и в помине.

– Буду весьма признателен, господин капитан, однако не обременит ли это вас? И не послужит ли мой визит в караульное помещение какой-то дискредитации? – очень вежливо ответил необычный арестант.

– Ах, оставьте! Какие счеты! Буду рад услужить образованному человеку! – возмутился конвойный офицер.

Дальнейшего я не услышал: мы с поленьями вошли в наш заиндевелый барак. Тут же высыпали дрова возле печки, я схватил женщину за руку и увел в самый конец, на нее косились с интересом, но никто ничего так и не сказал. А там пару минут розыска, и ее не путевый мужичок нашелся.

Был он невысокого роста, худощавый, сутулый и с большой растрепанной бородой.

– Глашка, – едва слышно прошептал он, замерев на месте. – А ты тут чего? А как же хозяйство?

– А вот так! – И она, шагнув, обняла его, тут же положив голову на плечо. – А чего хозяйство, на старшего оставила. Собралась да за тобой. Куда ж ты без меня, друг мой сердешный! Куда ты, туда и я!

Они так и замерли, обнявшись, отчего на душе у меня как-то потеплело. Однако надо было еще устроить, чтобы потеплело и тело, так что пришлось возвращаться к печке.

Не без труда разожгли мы огонь, печь действительно отчаянно дымила, к тому же в ней не было ни вьюшки, ни топочной, ни поддувальной дверки. Зато когда дрова все-таки разгорелись, все арестанты с удовольствием смотрели на ярко-красные угли, несущие такое долгожданное тепло.

Вскоре объявился Сидорчук, а с ним и пара ссыльных, которые, надрываясь, втащили в барак огромный закопченный котел с пшеничной кашей. Ее разложили на множество солдатских котелков. Не теряя зря времени, арестанты тотчас достали деревянные ложки и бросились шуровать ими. У меня же ничего подобного не оказалось.

– Накося, держи! – протянул кто-то мне широкую щепку. – Ей черпай! – И пришлось мне подцеплять кашу, стараясь уберечь язык и губы от случайных заноз.

Несколько солдат задержалось с нами. Я воспользовался этим, чтобы подробнее расспросить – куда попал и как зовут местное каторжанское начальство.

Оказалось, нашего конвойного офицера звали капитан Рукавишников. Солдат Сидорчук охотно рассказал, что офицер он боевой, отличился под Севастополем, имел ордена, но по ранению был отправлен служить в конвойную службу.

– Как же его с орденами так сильно понизили? – удивился было я, но Петр не согласился.

– Ты што, милой? Охфицеры тут доброе жалование получают! Служба, конечно, тяжелая, но и доходная очень: им и кормовые, и с арестантского содержания вашего кое-чего небось перепадает… Почитай, раза в три больше получают конвойные-то, чем в обычном линейном батальоне!

– А ваш брат чего имеет? – продолжил я расспрашивать, пользуясь минутной словоохотливостью конвойного.

– Не, у нас одна служба. Только и знай, что с вами, варнаками, шарахаться туда-сюда. Ну, мы-то дальше Нижнего не пойдем, сдадим вас там в острог, да и марш-марш обратно. А вас дальше Нижегородский линейный батальон поведет. Только капитан пойдет с вами до самого Нерчинска! Хотя, бывает, и нас гоняют, когда больше некому.

– Слушай, а кто это был, что с капитаном разговаривал? Не пойму, одет как арестант, а с ним на вы…

– Дворянин это осужденный, – пояснил Сидорчук. – Им поблажка есть: дозволяется в санях кататься, не своим ходом до Сибири чапать, да и другие послабления есть.

Меня это, конечно, удивило. Не знал, что дворяне тоже ссылаются в Сибирь с простым народом. Нет, про декабристов я, конечно, слышал, но думал, что это была разовая акция, а тут, оказывается, это обычное дело.

– И за что его?

– Да кто знает? Он с нашим братом не откровенничает! – отмахнулся солдат.

Ночью сидя на нарах, когда суета улеглась, я остался один наедине со своими мыслями. Попытался уложить в голове, что нынче у меня новая жизнь, и я оказался в прошлом. И никакой надежды на возвращение нет, а мне вспомнились последние мгновения моей жизни. Так-то весьма интересно могло сложиться, если бы я попал в какого-нибудь дворянина и имел деревеньки крепостных.

«Мне бы водки речушку да баб деревеньку. Я бы пил потихоньку и любил помаленьку» – вспомнился мне стих Есенина, а на губах заиграл улыбка.

С утра, пока еще нас не подняли, Глашку вытолкали на улицу, прежде чем заявился унтер.

Палицын с утра выглядел невыспавшимся, злым и вовсю раздавал зуботычины, что арестантам, что солдатам. Судя по всему, ночь его прошла не так интересно, как он рассчитывал. Нас вывели во двор и начали сковывать, приклепывая к длинной общей цепи, пронизывающей весь строй арестантов.

– Так, а у этого ведь нету кандалов! Николай Карлович, не найдется ли у вас пары вериг для этого молодца? – заметив меня без железа на запястьях, обратился к коменданту Рукавишников.

– Александр Валерьяныч, ножные у нас есть с того, беглого… – начал было Палицын, но капитан, обернувшись, так яростно посмотрел на унтера, что он тотчас заткнулся.

– Раз есть, так не морочьте мне голову! Надеть на него, и вся недолга! – проскрипел офицер.

– Слушаюсь! – тут же выпрямился унтер.

Я же молча наблюдал за происходящим, а в голове лишь мысли бегали, что и к офицерику у меня счет есть, да еще и немалый.

«Ничего, и до тебя доберусь, морда ты офицерская. На всю жизнь меня запомнишь», – со скрытой злобой смотрел я на него.

Меня сковали в одной четверке с Викентием, которого все коротко и уважительно звали Фомич, рыжим балагуром Софроном, которого все звали Чурис, и молчуном-кузнецом по имени Тит. На ноги мне сначала накрутили кожаные ремни «подкандальники», а поверх повесили тяжеленые, килограмм, наверное, в восемь, ножные кандалы.

Как водится, сборы заняли очень много времени, но, наконец, мы двинулись. Как же неудобно оказалось идти! Цепи на ногах ощутимо резали шаг, полоски кожи подкандальников не очень-то защищали от холода, и железо, остывая на морозе, буквально обжигало холодом, а иной раз еще и натирали так, что сдиралась вся кожа до мяса. И никакие жалобы не принимались! Хочешь не хочешь, а двигаешь ногами – ведь все привязаны к общей цепи, или, как ее тут кличут, к шнуру.

– Это еще добрые порядки теперяче, что на цепь всех сажают! – рассказывал нам бывалый Фомич. – Раньше-то нас на прут сажали. Вот беда-то была! Он жесткий, кованый, с гранью: и как идет кто невпопад, так пиши пропало – одни дергают, другие тормозят, третьи тащут… А как по городу идешь, иной раз и не завернуть: не изогнуть прут с ходу-то. Так что цепь – это, братцы, милое дело. И не заметишь, как до Тобольска дотопаем!

– А что Тобольск? Нас там оставят? – спросил я.

– Ни! У кажного свое место определенно еще в судебном присутствии было. А ежели нет – в Тобольске распределят. Так что ты того, поинтересуйси, куда тебя отправят-то. А то Сибирь, знаешь, большая, и живут там люди ох как по-разному!

Два дня мы шли в Нижний Новгород. За это время я успел перезнакомиться с большей частью команды. Народ тут был самый разный, но большинство – крестьяне или дворовые. Был купец, Еремей Парамонов, подвергнутый торговой казни, лишению всех прав состояния и ссылке. Зосим Новиков, из духовного сословия, не признававшийся, в чем виноват, но вроде бы укравший какой-то ценный крест у протоиерея и обвиненный за то в святотатстве и богохульстве. А также варнак Фомич, бежавший когда-то с пожизненной каторги и водворяемый теперь обратно.

Ну и наконец был таинственный для нас, простых колодников, корнет Левицкий, ехавший отдельно от партии, в санях.

Потянулись улицы нижегородских предместий. Набежали дети и тут же бросились швырять в нас снежками. Взрослые, особенно женщины, напротив, подходили ближе, подавали хлеб и мелкие деньги. Арестанты истово, со слезой в голосе благодарили дарителей.

– Давай-давай, пожалостливей вой, бабы – оне такое любят! – учил неопытных арестантов Фомич. Я же лишь кривился в ответ на такое.

Наконец показалась застава: изба с полосатым шлагбаумом, обозначавшая въезд в город. После долгой переклички нас пустили внутрь, и по немощеным улицам мы побрели туда, где возвышался каменный нижегородский тюремный замок. На наших арестантов вид округлых каменных башен произвел самое лучшее впечатление:

– Гляди, гляди, цельный дворец для нас тут заготовили! Вот уж где разместимся в лучшем виде! – пробежал по рядам возбужденный говор. И только опытный Фомич не разделял этих восторгов:

– Не, робяты, не говори «гоп», пока не перепрыгнешь! Ишшо неведомо, как оно там унутри-то будет! Я, помнится, в прошлый-то раз тут неделю стоя спал…

И он, увы, оказался прав.

Здесь нас поместили на несколько дней. И, несмотря на внушительный вид этого острога, теснота тут оказалась просто неимоверная! Конечно, тюремный замок поражал своими размерами, наша партия могла запросто разместиться тут с полным комфортом. Однако, как оказалось, острог уже был забит собственными нижегородскими узниками, да так, что не оставалось ни одной свободной камеры! И вот, когда мы, гремя цепями, вошли на тюремный двор, пришлось ждать не только когда нас раскуют, но и когда местное начальство освободит для вновь пришедших несколько помещений, распихав сидевших в них арестантов по соседним камерам.

Когда нас наконец-то развели по камерам, оказалось, что места в них хватает лишь для того, чтобы стоять. Двое солдат буквально утрамбовали нас, как в автобусе, и оставили. Действительно, здесь почти всем нам пришлось спать стоя, как лошадям. Ноги затекали мгновенно, а спать стоя было то еще мучение.

Увы, не оправдались и надежды на тепло. Каменные стены острога буквально источали ледяной зимний холод. В довершение всего, в остроге нам принялись брить полголовы, как положено арестантам.

В одно утро загремели засовы, и в камеру вошли капитан Рукавишников, еще два каких-то чина и тюремный доктор. Мы все, как положено, сдернули шапки.

– Отчего же они у вас не стрижены? – удивился один из местных офицеров.

– Да вот, в Москве в Бутырском замке не стали их брить! – пожаловался Рукавишников. – Такой уж попался там доктор – страшный либерал, отказал наотрез! Заявил, что по правилам на зимних этапах стричь их нельзя. Мол, головы у варнаков мерзнут! Я говорю, а зачем же им тогда шапки? Нет, ни в какую! Так и не стали их брить, а у меня под Гороховцом один так и сбежал… – Тут он покосился на меня – насилу отыскали и обратно водворили!

– Ну, хоть посекли для острастки? – добродушно спросил один из нижегородцев.

– Да посечь-то милое дело, но ведь не всегда же их поймаешь! Они и неклейменые нынче почти все, и чего? Он скинул бубновый халат, и все, почитай, честный поселянин! А так, ежели полголовы обрито, всем и каждому сразу понятно, что за птица. Любой, кто посмелее только, сразу же его на съезжую и поволочет!

– Ну, дело ваше. Желаете побрить – мы сделаем! – отозвался врач.

Постриг арестантов устроили в коридоре. Явились два местных сидельца, один с овечьими ножницами, другой с довольно-таки тупой бритвой, сделанной из осколка косы, и принялись без мыла драть наши головы. Как освободились арестантские лбы, я и заприметил у Фомича выжженную букву «О». Почти стершуюся.

– А «В» и «Р» у меня на щеках. Под бородой-то и не видно! Вот «О» на лбу, эт да – пришлось выводить, – рассказал он. – Мне тогда наколку порохом сделали, так я, как сбег, чтобы вывести, значит, энтот порох раскаленной иглой поджигал. Больно было – страсть! Но ничего, почти не видно под патлами-то было.

Увы, Рукавишников распорядился обновить ему татуировку, и вскоре буква «О» красовалась на лбу старого арестанта новыми красками, синяя на сизом фоне отекшей от клейма кожи.

– Ништо! – не унывал Фомич. – Господь не выдаст, свинья не съест! Зато все видят теперя, што не простой я мужик!

Так всем нам выбрили правую половину головы. К счастью, после этого начальство решило устроить нам баню, что было очень кстати – мы все уже обросли грязью.

– Эх, а в солдатчине-то после бани нас к девкам водили! – пожаловался Чурис.

– Так что же ты сбежал из солдат-то, ежели там так привольно? – хмыкнул Фомич, но Чурис ничего не ответил отвернувшись.

Из-за тесноты в камере я постоянно думал, как бы оказаться где-нибудь, где хоть немного свободнее. И, когда в камеру вошли, ну, как «вошли» – открыли ее и встали у порога, с сожалением разглядывая людское месиво, – надзиратели, один из них выкрикнул:

– Кому чистить снег охота, выходи!

Я вызвался в числе первых. Подышать свежим воздухом и помахать лопатой – что может быть прекраснее после душной, пропахшей камеры?

Ночью прошла сильная метель, и свежевыпавший снег на тюремном дворе покрывал его белоснежною девственно-чистою пеленою. Взявшись за неудобные деревянные лопаты, мы недружно скребли плац, откидывая кучи рыхлого снега поближе к стенам острога. Кто-то даже затянул тюремную песню. Тут, оглянувшись во время короткого передыха по сторонам, я заметил нечто необычное: ворота острога отворились, и в них, влекомая четверкой почтовых лошадей, въехала частная карета на санном полозу.

С трудом преодолев заснеженный двор, карета остановилась у главного тюремного корпуса. С запяток сошел лакей в добротной шубе и, оглядевшись, открыл дверцу.

На пороге кареты, с ужасом осматривая окрестности тюремного двора, появилась очаровательная красавица в пышной серебристо-серой шубке и горностаевом манто. Рассеянно скользнув взглядом по нашим нескладным фигурам, она тотчас обернулась к спешно подошедшему к ней тюремному офицеру.

Барышня эта заинтересовала меня. Не каждый день встретишь такую красотку, особенно если таскаешь на себе кандалы в полпуда весом! Кроме того, красивая и добротная карета, слуги и то обстоятельство, что ей позволили заехать на тюремный двор, недвусмысленно говорили, что дамочка эта непростая.

«Может, это дочка начальника?» – подумалось мне, и я начал разгребать снег в сторону этой кареты, приближаясь.

Вскоре я оказался шагах в десяти. Барышня как будто кого-то ждала, наконец дверь тюремного корпуса отворилась, и на пороге появился… узник Левицкий! Тот самый дворянин, что шел с нашей партией в качестве заключенного. За ним вышел прежний конвойный офицер, но если корнет бросился к девушке, раскрыв объятия, то Рукавишников, напротив, закурил папироску и остался топтаться у двери.

– Вольдемар! – воскликнула барышня и бросилась Левицкому на шею.

Корнет обнял ее, и они что-то быстро и бурно начали обсуждать на французском.

«О как. Интересно, а я их пойму? Сильно ли мой французский отличается от их?» – мелькнуло в голове.

И я, шваркая лопатой по плацу, подошел к ним все ближе, что, впрочем, нисколько не смущало молодых людей. Разумеется, они считали, что никто из этих скотов в серых халатах не может знать французского. Конечно, они были бы правы, не будь тут меня, но я-то здесь!

## Глава 4

Интерлюдия

Я стоял перед старым зданием вербовочного пункта в тихом квартале Марселя. В голове гудело, тело ныло от усталости, а в душе было странное чувство – не то надежда, не то обреченность.

Решительно взявшись за ручку двери и потяну её на себя, шагнул внутрь.

В коридоре пахло потом, табаком и чем-то еще, едва уловимым, но тревожным. Под потолком лениво курился сизый дым. Запах был резкий, терпкий, от дешевых сигарет Gitanes. За столом откровенно скучали двое мужчин в простых рубашках цвета хаки. Один пожилой, с седыми висками и «навсегда» загорелым, изрезанным морщинами лицом. Другой, помоложе, с насмешливыми глазами и дурацкими усиками а-ля Джон Депп. Похоже, когда я вошел, молодой учил пожилого работать на Макинтоше последней модели, а теперь они, оторвавшись от монитора, молча уставились на меня.

– Nom? – произнес молодой.

– Не понимаю, – только и развел я руками.

– Имя? – по-английски с сильным акцентом спросил седой.

– Сергей, – ответил я, сглотнув. – Сергей Курильский.

Седой усмехнулся, стряхнул пепел в стоявшую рядом пепельницу в форме гильзы.

– Ты хочешь служить в легионе? Тогда можешь забыть свое старое имя и начинать придумывать новое!

Я кивнул.

– Пять лет. Жизнь, служба, дисциплина, братство. Мы не спрашиваем о прошлом, не требуем объяснений. Ты будешь жить среди таких же, как ты, людей без прошлого, но с будущим. Взамен получишь все, что обычно дает легион. Французский паспорт. Деньги. Честь. И шанс начать все заново.

Пожилой посмотрел на меня внимательно:

– Россия? Украина? Польша?

– Россия.

– Жарковато для парня из такой холодной страны! – затянувшись сигаретой, философски заметил он. – Выдержишь? Там некому жаловаться! За этим порогом тебя ждет пыль, кровь, жар Африки, духота джунглей и иссушающие ветры Корсики. Сейчас мы набираем людей во второй иностранный пехотный полк, его батальоны сейчас дислоцированы в Чаде. Пустыни, горы… и война, о которой не принято говорить. Но зато ты увидишь мир. Легион пройдет через твою кровь, через твои кости. Ты станешь другим. Французский знаешь?

Я пожал плечами.

– Немного.

Пожилой вербовщик окинул меня внимательным, цепким взглядом.

– Формально ты должен знать его хорошо, чтобы служить в легионе. Но на самом деле, я вижу, ты парень сообразительный, не то что эти макаки, что приходят к нам последнее время. Выучишь! Жалованье, конечно, не особо большое, но кто сюда идет ради денег? Через пять лет – гражданство! Ну что, заполняем форму?

Затем битых два часа мы потратили на оформление моего досье.

Ручка дрожала в пальцах, когда я подписал. В тот момент я не знал, что ждет впереди. Только одно было ясно: назад дороги нет.

* * *

В легионе я оттрубил пять лет. Чад, Мали, ЦАР – все как положено. Повидал всякого, хотя такой жести, как в Чечне, конечно, не было. Чернокожих обезьян вокруг меня действительно оказалось многовато, а жалованья – наоборот, и контракта на второй срок я не подписал. Впрочем, когда моя пятилетка закончилась, я уже точно знал, чем буду заниматься…

* * *

Воспоминания растаяли в серебристой дымке, вернув меня из жаркой Африки в морозну реальность, с каретами, крепостными стенами и этими двумя аристократами.

Барышня уткнулась лицом в грудь Левицкого, плечи ее содрогались. Когда она вновь подняла на него глаза, ее лицо было бледным, а во взоре застыло беспокойство. Капитан Рукавишников, кажется, совсем слился с серыми стенами острога; конвойные у ворот равнодушно наблюдали за этой душераздирающей сценой.

– Вольдемар! – вновь тихо произнесла она, когда наконец подняла голову.

Левицкий ласково смотрел на нее сверху вниз с высоты своего роста, он по-прежнему держался прямо, с каким-то упрямым достоинством.

– Ольга… Ты настигла наш конвой… – Голос его был хриплым, но в нем теплилась улыбка. – Право же, не стоило! Отправляться в такой путь по зимней дороге одной!

– Не беспокойся за меня, со мной мадам Делаваль! Как ты? Что с тобой? Пока ты содержался в Москве, я писала письма, но не знала, доходят ли они… – Ольга сжала его руку, словно пытаясь согреть в своих ладонях.

– Доходят, верно, не все. Как я? Ну, ты сама можешь это видеть! Путь в Сибирь не праздничный выезд по Невскому! Голод, холод, кандалы… Конечно, мне приходится далеко не столь плохо, как этим вот бедолагам. – Тут он кивнул на меня. – Но каторга есть каторга, а Сибирь, сестренка, есть Сибирь. Мне очень тяжело, скорее нравственно, чем физически, я каждый день думаю о произошедшем. Но, видишь, пока еще живой.

– Ты спас меня. – Ольга прикусила губу, сдерживая слезы. – Ты нуждаешься в чем-то? Я привезла немного денег, хлеба… Может, что-то еще позволят передать? – Она взглянула на стоящего неподалеку Рукавишникова, но тот старательно отворачивался.

Владимир Левицкий чуть заметно усмехнулся:

– Деньги всегда нужны. Боюсь только, что не смогу их взять – тебе они теперь нужнее меня. Я что? Я – конченый и пропащий человек! Не беспокойся за меня, Ольга.

– Как я могу не беспокоиться? – Голос девушки задрожал. – В поместье дела идут плохо. Над Семизерово установили опеку, и крестьяне в смятении, а чужие люди теперь хозяйничают в нем, наживаясь на нашем несчастье… Если бы ты знал, сколько бед свалилось после твоего ареста!

Владимир вздохнул и отвел взгляд в сторону.

– Я знал, что так будет. Но ничего не изменить, Ольга. Я должен был поступить как верный сын! Теперь мне остается лишь думать о вас, о доме, пока шаг за шагом буду уходить в Сибирь. А ты… Ты береги себя. Ты одна теперь за нас обоих.

Ольга кивнула, смахнув слезы. В этот момент Рукавишников, докурив папиросу, решительно двинулся в сторону молодых людей:

– Господа, мне жаль, но ваше время вышло! Прошу прекратить разговоры!

Ольга, услышав это, вздрогнула, но не отошла.

– Владимир…

Левицкий слабо улыбнулся ей:

– Прощай, сестра. Пусть Бог хранит тебя.

– Вот деньги, возьми! – торопливо произнесла она, пытаясь сунуть ему бумажник, Левицкий не взял, но его сестра все же извернулась и умудрилась сунуть ему в руку и быстро отбежать.

Я смотрел на Левицкого, он держался с благородным достоинством, в его взгляде не было отчаяния, только твердость и печаль.

До самого окончания дня мы разгребали рыхлый свежевыпавший снег, и все это время я думал об Ольге. Приглянулась мне девушка, что уж тут. Было в ней что-то эдакое, что меня зацепило. Чистота, что ли? После моей прошлой жизни и тех харь, что окружают меня уже в этой, она действительно смотрелась ангелом.

* * *

Из Нижегородского тюремного замка нас выводили под Рождество. Стояла чудесная, поистине рождественская погода: морозное утро окутало город легкой призрачной дымкой, а редкие снежинки мерцали в пронизанном солнечным светом утреннем воздухе, словно алмазные искры. Я шагал в первых рядах, тяжесть кандалов сковывала каждый шаг, а холод пробирал до самых костей. Слева и справа от нас топали солдаты: лица суровы, ружья наперевес. Впереди – бесконечный путь в Сибирь, позади – жизнь, оставленная в мертвом прошлом. Но каторжники сейчас не задумывались об этих высоких материях: все они предвкушали вал пожертвований и милостыни от сердобольных горожан. Старый варнак Фомич заранее потирал руки, обещая всем неслыханное обогащение:

– Это нам, робяты, страшенно свезло, что нас в самый Сочельник отправляют на этап! – объяснил он всем нашу удачу. – Под божий праздник народец страсть как любит нашего брата милостить, штобы мы, значит, в Сибири лютой их добрым словом поминали и молились за благодетелей наших. Так что не зевай, калачи хватай, да пожалостливее так смотри на всех. Особливо купчихи добрые да кержаки!

– Фомич, а кто такие кержаки? – тут же спросил молодой Чурис.

– Ну, староверы, по-вашему. Ты им двумя перстами перекрестисси, и оне тебя завалят гостинцами, – с усмешкой пояснил чернобородый каторжанин.

– А как креститься-то в железах? – ехидно спросил Чурис, на что Викентий лишь отмахнулся:

– Ну, изобрази што-нибудь такое-этакое, сложи два перста, сделай вид, что хочешь крестное знамение на себя наложить, а железа не пускают. Стони да глазами вращай яростно. Вот, мол, слуги диавольские крест наложить не дают истинно православному человеку!

Каторжные тут же все уяснили и намотали на ус. В общем, как начали выводить нас из скрипучих ворот тюремного замка на свет божий, на лежащую перед нами площадь, мы уже все прекрасно знали, что делать и как себя вести. Я теперь не отличался от других арестантов: у меня отняли мой деревенский армяк, котомку и лапти, выдав обычный серый арестантский халат из невообразимо колючей, пропахшей влагой шерсти, шапку и широкие штаны, а также новые, неношеные коты из рыжей коровьей шкуры. Окончательно канул в лету мой деревенский вид, и теперь я сливался с общей серой арестантской массой.

Первым делом нас вывели на Острожскую площадь.

Горожане толпились вдоль Варваринской улицы. Все арестанты уже предвкушали угощение и вовсю изображали жалостные морды, истово молились, изображая религиозный экстаз, сдергивали шапки с наполовину обритых голов.

– Слышь, Подкидной, сдерни-ко с меня шапку, я не дотягиваюсь! – попросил вдруг Фомич, наклоняясь к моим рукам. Оказалось, цепь его слишком коротка, и он действительно не мог сам снять шапку, а сделать это было необходимо, иначе не получалось достаточно слезливого и почтительного вида.

– Ну что ворон ловишь, давай! – одернул меня варнак, наклоняя голову ко мне, и я, опомнившись, стащил с него серый шерстяной колпак.

Мне же было не по себе от такого, не привык я просить и клянчить!

– Подайте Христа ради! – тут же заголосил он. – Барышня, подайте чего не жалко!

Жертвовали, кто чем мог: кто-то нес в руках пару калачей, кто-то прятал в кармане медный грош. Купцы пригоняли целые возы с хлебом и одеждой, распрягали лошадей и сами раздавали милостыню. В их глазах – сострадание, страх, а у некоторых даже слезы.

Люди пробирались через ряды солдат, всовывали нам в руки еду, деньги. Я успел схватить аппетитно пахнущий крендель, но солдат тут же больно ударил меня прикладом по плечу, выбивая из рук. Кто-то из арестантов выхватил у меня этот крендель и тут же спрятал за пазуху – здесь каждый был сам за себя. Рядом кто-то бубнил молитву, другой громко проклинал свою судьбу.

Толстая купчиха в необъятной пестрой юбке и душегрейке на меху, плача, сунула мне калач и булку.

– Вот, бедненький, поснедай да помолися за Домну Матвеевну, благодетельницу твою! – плачущим голосом прокричала она.

– Кланяйся, дурак! Благодари! – грозно прошипел мне на ухо опытный в таких делах Фомич.

– Всенепременно! Весь вот прям на молитву изойду! – серьезным тоном пообещал я купчихе, и та, довольная, принялась одарять других арестантов, то и дело оборачиваясь к лежащему перед ней на санках объемистому мешку с булками и прочей выпечкой.

– Смотри, староверы! – вдруг вполголоса молвил Фомич и заголосил пуще прежнего: – Подайте ради Христа! Пожалейте злую долю мою, снизойдите к несчастному собрату! За веру свою гонения переношу безвинно!

Старовер, крепкий, приземистый старик с окладистой, как у Карла Маркса, бородой, в поддевке и картузе, степенно крестясь двумя перстами, подавал арестантам пятаки и гривенники. Арестанты, увидев деньги, буквально подняли вой, пытаясь привлечь внимание старика.

Все это продолжалось, пока из ворот тюремного острога выводили заключенных и формировали из них общую колонну.

Вдоль улицы неслись удары цепей, металлический звон заполнял улицы, заглушая даже крики. Нас гнали, будто стадо, не давая остановиться ни на миг. Как прежде, впереди шли мы, каторжные, за нами брели ссыльные, затем женщины с детьми, чьи лица казались исполненными той же безысходной тоски, что и наши; в конце тянулся санный обоз.

На мою долю достались два калача, сайка и десять копеек денег. Я было потянул булку в рот, но Фомич тотчас пресек мои поползновения:

– А ну брось, дурак! Ты продай его лучше!

– Кому? – не понял я.

– Щас, обожди; вот набегут торгаши, им и отдашь!

На заставе нас остановили, устроили перекличку и снова пересчитали. Действительно, появились барышники: они шныряли между нами, скупая булки и калачи за копейки или прямо меняя их на водку. Деньги и водка здесь ценнее еды.

Прощание было последним испытанием. Крики, слезы, драки. Кто-то бросался к родным, кого-то оттаскивали стражники. Я глядел на это молча. Меня некому было провожать, никто не бросился ко мне с плачем. Только старуха у дороги перекрестила дрожащей рукой; впрочем, она тут крестила всех, проходящих мимо нее.

Вскоре нас снова выстроили, цепи вновь зазвенели. Пройдя через весь город и вежде собирая милостыню сердобольных горожан, мы, гремя цепями, спустились к Волге. Перейдя реку по заснеженному льду, миновали большое село Бор; и вскоре потянулись мимо нас бесконечные заснеженные поля и леса.

Продав напиханные горожанами булки, я оказался гордым владельцем четырех тяжелых медных пятаков и двух крохотных копеечных монет. Итого, значит, двадцать две копейки. Здесь не такие уж и малые деньги! Народ тут же нахватал у барышников скверной, мутной водки и шел довольный, даже горланя песни.

– Глотни, паря! – добродушно предложил мне шедший впереди Тит, показывая полупустой шкалик. С трудом изогнувшись набок, я приложился к горлышку. Какая же гадость! В нос мне ударил запах сивухи; жидкость была не сильно крепкая, может, двадцать пять или тридцать градусов, и невероятно противная. Но зато чуть согрелся!

– Эй, шевелись! – раздался недовольный голос, и идущий сзади Фомич пихнул меня в спину. – Не задерживай общество!

Я не стал обижаться на старого варнака. В общем-то, он был прав: любые задержки сильно нервировали всю партию арестантов.

– Что лучше приобресть-то мне? – спросил я старого каторжника. – Я водку не особо люблю!

– Ну, милок, сударик да соколик, если есть деньга, то ты везде кум королю! Можешь, к примеру, кандалы сымать…

– В смысле? – поразился я. – Вот так, за деньги, снять кандалы?

## Глава 5

– Ну да! А что бы и нет-то? Дашь, значит, две копейки конвоирам, оне с тебя их на цельный день и сымут! Конечно, за тобою, бескандальным, надобен будет особливый присмотр. Приставят к тебе, значится, солдатика, чтоб ты без кандалов-то не сбежал, ему те две копейки и пойдут, за беспокойство!

– Понятно. А что еще?

– За пятак к бабам пустят, – ощерился Фомич.

Гм, и тут я задумался. Несмотря на самые суровые испытания, я нет-нет да и поглядывал на особо симпатичных каторжниц. Ну а чего: тело-то теперь молодое, и позывы такого рода вполне естественны!

– Ну, конечно, энто дело такое, – неопределенно покрутил он головой – пустить-то тебя пустют, но в женской барак – не возьмут.

– И зачем все это тогда?

– Ну, как-то устроитьси можно. Скажем, сняли с тебя кандалы, ну, идешь ты на этапе с ими рядом, с бабоньками, знакомишьси, сговариваешьси, ну а на привале даешь, значит, пятак конвоиру, да и идете себе с любезной тебе молодкою в кусты!

– Дак это… Привалы-то короткие дюже!

– Ну так, сударик да соколик, энто уж тебе надобно успевать!

Нда… Непритязательный тут народ, прямо скажем: миловаться где-то среди придорожных елок, да еще и в условиях жесткого цейтнота! Весело, ничего не скажешь.

– Так, ну а еще что можно тут за деньги? – поинтересовался я.

Фомич усмехнулся.

– Ну, ежели целковый наберешь, так можешь другие кандалы себе купить, легкия…

– Чего?

Тут я окончательно охренел, от удивления аж бровь дернулась. Покупать себе кандалы? Да еще и за целый рубль? Да что тут за порядки такие? Купи-продай какой-то!

Фомич, видя мои сомнения, сокрушенно покачал головой.

– Эх, сударик да соколик, не знаешь ты жизни-то нашей кандальной! Тебе эти железки до самой Сибири переть, такую тягу. Подумай-ко, есть ли разница тебе – полпуда на себе тащить, двадцать фунтов то бишь, или, скажем, всего шесть?

Чуть меньше трех килограмм – быстренько перевел я для себя в привычные меры.

– Ух ты! – не удержался я от возгласа изумления. – Это такая разница?! Вот же ж…

– Ты, сударик да околик, такими словами не разбрасывайсси! – обиделся Фомич. – Тут за лишнее слово язык-та вмиг могут подрезать!

– Так, ну и что там с кандалами? Где их взять-то, «легкие»?

– Тут, дело такое: есть кандалы старого обрахзца, их наш брат таскает ишшо со времен государыни Екатерины, а есть новые, «газовские» – вот оне-то легкие, как пух! И вот, выходит так, что старые-то нам забесплатно выдают, а ежели хочешь идтить на всех кондициях с газовскими кандалами – то надобно конвой-то уважить!

Услышав такое, я только скривился. Коррупция, мать ее! И в моем времени, и за сто пятьдесят лет до этого – все одинаково, ничего не меняется… Только здесь, похоже, она возведена на какую-то прям недосягаемую высоту…

– Наверно, дело хорошее, только где же его взять, целковый-то? – хмыкнул я задумчиво.

– Да я вас умоляю! Это сущие гроши, честное слово! – раздался вдруг над ухом голос с характерным еврейским выговором.

Я покосился назад и глянул на одного из новеньких, которых в Нижегородском остроге добавили к нашей арестантской партии. Соответственно, в Казании в Екатеринбурге нам еще подкинут местных. Таким образом среди нас то и дело появлялись незнакомые лица.

Вот один из таких новеньких и следовал сейчас сзади. В этом море бородатых рязанских рож выглядел он, прямо скажем, очень и очень экзотично. Высокий, худой, в круглых очочках, с явно иудейскими чертами лица.

– Я в самом деле таки послушник Спасского Собора, Зосим, – видя мою реакцию, сразу пояснил он свою принадлежность.

– Что? Ты? Послушник? Не брехай, – донеслось откуда-то сзади.

– А чем вы таки, сударь, недовольны? – улыбнувшись, спросил тот, глядя на всех нас поверх своих круглых очочков.

– Да ты с виду, как бы это сказать, человек такой… неправославный! – с улыбкой ответил я ему.

Зосим на это лишь фыркнул.

– Ой, я вас умоляю! Если видите горбатый нос, сразу думаете, что я таки иудей? А вот и нет! Ну, то есть таки да, по рождению я Ицхак Моисеевич Шнеерсон из славного города Одесса. Но, хвала законам Российской империи, в православие перейти может каждый и всегда! Так что теперь я таки Зосим, послушник Спасского староярмарочного собора! Вот тебе крест. – И он, гремя кандалами, попытался изобразить что-то похожее на крестное знамение.

Поначалу я ничего не понял, но слово «староярмарочного» вывело меня из ступора.

– А, так это что, церковь возле… Нижегородской ярмарки? – поинтересовался я.

– Она самая! – кивнул Зосим.

– Ага… – только и выдал я, припоминая, что вроде бы евреи имели черту оседлости. Ну, то есть «где родился, там и пригодился». И как, интересно знать, этот тип из Одессы оказался вдруг в Нижнем Новгороде?

– Вот. Вы сразу сказали «ага». Узнаю интеллигентного человека! А я сразу вас заметил. – И Зосим оглядел окружавших нас. – Разве какой-нибудь деревенский вахлак сказал бы так «ага»?

– Слушай, Зосим, а как же ты оказался в Нижнем? У вашего брата вроде бы есть ограничения на перемещение по стране? Или я чего-то не знаю и не понимаю…

– Ну да! Таки есть! Но я же говорю – Изи Шнеерсона больше нет, теперь я православный, истинно верующий человек, честно!

И, выдав эту тираду, Зосим в упор уставился на меня добрыми иудейскими глазами.

Тут только до меня дошло:

– Ах, вот оно что! Ну, то есть ты, будучи иудеем, перешел в православие, специально чтобы преодолеть черту оседлости и проворачивать всякие делишки на Нижегородской ярмарке? Да ты, Зосим, я посмотрю, тот еще фрукт!

– Ой, ну я вас умоляю! Разве я таки в чем виноват? Таковы законы Российской Империи. Я тут решительно ни при чем, – улыбнулся сын еврейского народа.

– Ну-ну. И как ты загремел к нам в гости? – спросил я, а чем еще на этапе себя развлекать – только разговорами.

– Тю, да разве это сложно в наше время? Ну да, я в свободное от службы время имел свой маленький интерес на ярмарочной бирже. И да, я таки впарил хивинцам несколько ассигнатов… ну, не совсем настоящих. А что такого? Это же враги православия – хивинцы! У них там рабство и прочие ужасы! Тем более они увезут эти деньги к себе в Хиву, и здесь их больше никто бы и не увидел! Но нет, начальство раздуло из мухи слона, и вот я здесь в самом прежалком виде! Разве это хорошо? Разве стоит за это отправлять послушника на каторгу?

На некоторое время наступила тишина, разбавляемая звоном кандалов.

– Тит, а Тит! – окликнул я впереди идущего молотобойца.

– Чего? – охотно откликнулся подобревший после выпивки здоровяк-кузнец.

– А дай-ка этому шлемазлу отхлебнуть из шкалика! – произнес я, догадываясь, что этот забавный тип может порассказать еще много всего интересного, стоит только развязать ему язык как следует.

– Ой, я вас умоляю! – произнес Зосим с видом герцогини, которой предложили вместо чистого кокаина понюхать солдатской махорки. – Да кто же пьет эту гадость? Я же вам не поц какой-то! А впрочем, давайте! – ухватил он протянутую емкость, отхлебнув из почти опустевшего шкалика, Изя-Зосим слегка порозовел и принялся бойчее греметь кандалами.

– Так, а где ты жил сначала-то? – не отставал я от этого аналога Остапа Бендера.

– Житие мое протекало в славном городе Одессе, где тепло и очень много всякого гешефту! – начал еврей.

– Ну, а сбежал-то чего? – подзадорил я его.

– Увы. – Зосим попытался воздеть кверху руки, отчего только загремел кандалами. – Злая судьба навлекла на меня несправедливые обвинения, и я вынужден был бросить все и покинуть столь чудный край…

– Украл чего, что ли? – напрямик спросил Фомич, с хитринкой в глазах прислушивавшийся к нашему разговору.

– Ой, ну я вас умоляю. Ну отчего сразу «украл»? Ну да, тот вексель был поддельным. А что делать? Ко мне пришли таки уважаемые люди и говорят: «Изя, можешь сделать вексель?» Ну, то есть они так, конечно, не сказали, упаси Боже! Нет, они сказали мне: «Изя, можешь сделать бумагу по образцу?» А это были, между прочим, друзья моего покойного батюшки! Ну я, как хороший мальчик, значит, применил все свое искусство и сделал все в лучшем виде, и что же? Оказалось, я подделал вексель на полмиллиона! Вы понимаете? Вексель! И один очень уважаемый в городе зернопромышленник очень на меня обиделся. А он, между прочим, грек. А они все головорезы, каких поискать!

Тут уже наша партия начала смеяться в голос, а Зосим надулся и замолчал, вот только надолго его не хватило, и он продолжил:

– Этот безо всякого преувеличения достойный человек на досуге приторговывал оружием с сербскими и болгарскими инсургентами. И тот вексель как-то затрагивал их интерес. Боже милосердный! Я когда все это узнал – на мне же лица не было! И натурально, пришлось мне бежать… а куда мне бежать? Такой воспитанный человек, как я, в провинции просто зачахнет. За границу мне было нельзя – не имелось паспорта… тогда. И куда, спрашивается, мне таки ехать? В Киев? Он и так скоро лопнет от ашкенази! Конечно, столь тонко чувствующему человеку, как я, следовало податься в столицу. И вот я быстренько окрестился и оказался…

– В Нижнем? – перебил его кто-то.

– Ну что вы! В Москве! Поначалу-то я в Москве обретался.

– А что же ты оттуда в Нижний-то рванул? – давясь от смеха, спросил я.

– Ой, ну это вообще смешная история. Приходят ко мне люди и говорят: «А можешь ли ты, Изя, сделать то-то и то-то», – и показывают мне образцы. Ну, я говорю: «Конечно, об чем вы сомневаетесь?» Ну и сделал по самому разумному прайсу. Кто же знал, что я выполнил нотариальную форму? И что же вы думаете? Эти люди оформили на бланке договор купли-продажи на… Что бы вы думали?

– На что?

– На дом уважаемого человека и купца первой гильдии! Вот так вот, ни много ни мало! Продали его какому-то английскому милорду! Открыли на один день фальшивую нотариальную контору, оформили все моими бланками, получили задаток в семьдесят тыщ и фьють – скрылись на тройках с бубенцами, будто бы их и не было! И когда начался весь этот кипишь, куда было податься бедному Изе?

– И куда же? – поддержал я его тон. – Наверняка в саму столицу – блистательный Санкт-Петербург. Эх, балы, мамзели и хруст французской булки!

– Точно! И как ви таки догадались? Нет, я определенно в вас не ошибся! Еще когда под Рождество ви чистили снег, а я наблюдал за тем, как ви слушаете разговор того молодого господина и юной особы, я задал себе вопрос: «Изя, зачем бы деревенский парень стал слушать господские толки? Что он в этом вообще понимает? А потом присмотрелся и понял – ви таки понимаете, об чем они балакают»!

«Ух ты, какой глазастый! Ему палец в рот не клади! – подумал я. – Вот же хитрый поц этот Изя Шнеерсон!»

Однако Фомич посматривал искоса на Изю-Зосима с ироничной хитринкою, будто бы говоря про себя: «Ой, да кому ты паришь?»

– А скажи-ка, мил человек, – вдруг спросил он. – А как же ты туда-сюда слонялсси, ежели на всех заставах требуют с приезжего пачпорт? И пачпорт энтот еще пойди получи!

– Ой, ну я вас умоляю! – с видом оскорбленной добродетели хмыкнул Изя-Зосим. – Да неужели человек еврейского происхождения не сможет добыть себе какой ни есть пачпорт? Я попросил почтенных людей, они записали меня своим приказчиком и отправили меня по торговым делам во внутренние губернии нашей великой империи.

– А что, так можно? – прогудел Тит, явно изумленный такой оборотистостью.

– Ой, я вас таки умоляю! Ви стряпчий? Законник? Может быть, ви секретарь судебного присутствия, городничий или даже прокурор? Раз так, ви би лучше представили нам Уложение о каторжанах или Устав о содержащихся под стражею! Вот это было бы полезный предмет, а не то что ви тут говорите! Вот если бы вы нашли там, скажем, Уложение о каторжных – вот это было бы дело!

– Что, в смысле? Какое Уложение? Какой Устав? – не понял я.

– Уложение, по которому мы все тут устроены! Уверен, вы увидели бы там много всего интересного!

– А скажи, Зосим, какой год на дворе у нас? – вспомнил я о важном.

– А вы-таки хотите сказать, что не знаете? – с иронией ответил он вопросом на вопрос.

– Я таки хочу сказать, что если сильно бить по голове, то можно забыть, как зовут. Очень рекомендую, – тут же ответил я на подколку.

– Пожалуй, откажусь от столь сомнительного счастья, – не полез в карман за словом еврей. – А нынче идет тысяча восемьсот пятьдесят девятый год, – все-таки ответил он, и я кивнул.

Значит, я оказался почти прав, и до освобождения крепостных осталось пару лет. Правда, от этого знания мне легче не стало, на руках по-прежнему были кандалы, которые ужасно натирали.

Так мы и шли, переговариваясь обо всем и ни о чем.

* * *

Прошло несколько дней, и я серьезно стал задумываться о покупке «легких» кандалов, несмотря даже на всю бредовость такой сделки. Переть на себе эту тяжесть мне уже до смерти надоело.

Эти штуки устроены так, чтобы невозможно было сделать нормального шага. Приходилось, то и дело спотыкаясь, семенить, как японская гейша. Ледяной ветер в пути буквально шлифовал наши небритые рожи, а растереть уши и нос было просто невозможно – скованные руки не доставали до лица. К тому же у меня порвались кожаные подкандальники. На середине пути кольцо сползло с петли, давило ногу все сильнее и сильнее, а до привала было еще далеко. И, конечно же, ради одного меня никто не стал останавливать партию: не позволили ни остановиться переобуться, ни даже поправить подкандальники… а мешкать тоже нельзя: свои же соседи начинают лаяться, да и солдатский приклад тут как тут!

Конвойная команда была уже другая. Лишь офицер Рукавишников следовал с нами до самого конца, а солдаты и унтеры от этапа к этапу менялись. Поэтому ни унтера Палицына, ни солдата Сидорчука я уже не видел: служивые Владимирского линейного батальона сменились на нижегородцев, сопровождающих нас до Казани. И если с владимирцами мы как-то уже сговорились, то как подойти к новым охранникам, мы еще не знали, так что арестанты страдали от излишних строгостей.

Но ведь можно было снять кандалы за две копейки в день, и это позволило бы мне хоть один день отдохнуть от этих железок…

И вот с утра, когда нас заковывали и пристегивали к «шнуру», я, улучив момент, попросил конвойных:

– Ребята, а ежели мне сегодня без железов погулять, за обычную плату? Устроите?

Солдаты оценивающе посмотрели на меня.

– А деньги-то есть?

– А то! Обижаете!

Один из них подозвал унтера. Выслушав мою просьбу, старый вояка усмехнулся в седые усы и, покосившись в сторону женской партии, произнес:

– Ну, ежели деньга позволят, так что ж – погуляй. Ефимка, будешь смотреть за ним!

Молодой солдатик зыркнул на меня колючими глазами и откозырял:

– Есть смотреть за арестантом, господин унтер-офицер!

Получив плату, унтер небрежно сунул ее в карман шинели и отошел, бросив мне напоследок:

– Смотри, попробуешь бежать – всю команду выпорем и без пайка оставим! Не подводи сотоварищей!

А солдат Наумкин добавил:

– Ежели что, у меня заряд в дуле. Сразу пристрелю как собаку!

Впрочем, сделав это воинственное заявление, он оставил меня в покое, лишь изредка искоса поглядывая в мою сторону.

Отправившись было в сторону женской половины партии, я дорогой завидел нашего каторжного дворянина, едущего в санях под меховой накидкой, и направился к нему, все-таки были у меня вопросы, в которых он бы мог помочь.

– Господин, э-э-э… Левицкий? – Он с презрением окинул меня взглядом и выпятил нижнюю губу.

## Глава 6

Пожалуй, я дал бы ему около тридцати. Конечно, я еще не очень хорошо определял возраст местных, а все они в сравнении с людьми моего времени казались старше. Так что, возможно, нашему привилегированному собрату по несчастью в действительности было не больше двадцати пяти. Усики, бакенбарды – когда-то, очевидно, аккуратные, а теперь неровно постриженные: один бак выше другого, – усталое и не очень хорошо выбритое лицо.

– Держи, бедолага! – наконец с легким презрением произнес он и, достав руку из массивной меховой рукавицы, кинул мне монету.

Деньги были мне, конечно, нужны. Даже две копейки – это день без проклятых железок, а корнет подавал мне, кажется, полтину. Вот только если ты себя продаешь задешево, то задешево и купят!

Интерлюдия. Российская Федерация, 16 марта 2005 года

Я остановился перед зеркальной дверью бизнес-центра на Тверской. Москва 2005-го года шумела: улицы выли и были сплошь завешаны крикливой рекламой, тут и там неслись дорогие иномарки, у входа в расположенный по соседству ювелирный магазин курил охранник в дорогом костюме. После чеченских гор и пыльных равнин Африки, где я наслаждался всеми прелестями службы в составе Иностранного легиона, столичная суета кружила голову. Наконец, поправив воротник потертой кожаной куртки, купленной еще на гражданке и уже тесной в плечах, я шагнул внутрь.

В просторном холле пахло кофе и дорогим парфюмом. Шумели разговоры по мобильникам, по-деловому одетые дамочки нервно цокали каблуками по блестящему мраморному полу. Я назвался девушке на ресепшен, и вскоре охранник в темном костюме проводил меня до нужной двери.

Виктор Алексеевич принимал в светлом кабинете с большим окном. За ним гудел город, а внутри было накурено и тихо. Сам хозяин – мужчина лет пятидесяти, подтянутый, с проседью в волосах – поднялся навстречу гостю.

– Здравствуйте, Виктор Алексеевич, – слегка охрипшим от волнения голосом произнес я.

– Сергей? Заходи, присаживайся, – произнес хозяин кабинета, указывая на кресло у стола.

Я скованно присел, держа спину прямо.

– Костя о тебе хорошо отзывался! – будто бы между прочим обронил Виктор, изучая мое лицо.

Я только кивнул. Костян вернулся из Чечни еще три года назад и, даром что десантник, как-то сразу нашел себе место под солнцем. Теперь он уже второй год работал в службе безопасности холдинга «Объединенные машиностроительные заводы», перед одним из хозяев которого я теперь и сидел. Я же, не надеясь найти на гражданке нормальную работу, завербовался в легион и теперь, вернувшись в Россию, был рад воспользоваться протекцией друга.

Виктор склонился над столом, позвонил по интеркому, небрежно бросил в него:

– Маша, принеси досье на Курильского!

Вскоре девушка в тесной белоснежной блузке, цокая высокими каблуками, вошла в кабинет, подав шефу тощую папку. Виктор раскрыл ее, бросил на меня цепкий взгляд.

– Чай? Кофе?

Я отказался. Девушка Маша ушла, и бизнесмен погрузился в изучение досье на меня. Перелистав бумаги, он наконец откинулся в роскошном кресле, сцепил пальцы на столе, и губы его тронула тень улыбки.

– Значит, с войны вернулся. И в Иностранном легионе успел послужить?

– Да, недавно из Чада, – ответил я.

– Что ж, опыт у тебя серьезный. Рекомендации людей, которым я доверяю, тоже многого стоят. А мне как раз нужны такие сотрудники. – Лицо бизнесмена потяжелело, будто туча накрыла горную долину. – Положение мое, скажем так, боевое. Один из моих бизнесов недавно отжали рейдеры. По беспределу: людей моих выкинули, бумаги подделали. В ОБЭП, понятное дело, даже заяву отказались принимать. Прокурорские тоже лишь руками разводят: «спор хозяйствующих субъектов, идите в суд». А пока суд да дело, от завода одни стены останутся. Да и те не пойми чьи. Понимаешь?

Я только кивнул: такое в те времена случалось нередко – и в Москве, и в других городах моей необъятной Родины.

– Мне надо вернуть свое, – продолжал Виктор, постукивая пальцами по столу. – Нужны головы и руки. Особенно – головы, снабженные мозгами, холодные и соображающие! Костя уверен, что тебе можно доверять, и ты не струсишь, когда поднимется пальба. Заметь, я сказал «когда», а не «если». Понимаешь?

В глазах Виктора вспыхнул жесткий огонек. Впрочем, вот как раз этим меня было не удивить. Это для него стрельба в новинку, а нам с парнями пришлось хлебнуть всякого.

– Видал и не такое, – спокойно ответил я. – Если надо – справлюсь.

– Проверим, – кивнул Виктор. – Теперь к условиям. Сколько ты хочешь получать?

Хороший вопрос! Деньги для меня всегда были больным вопросом: в армии платили копейки, в легионе – вроде бы и неплохо, но по факту лишь на жизнь и хватало. А главное – я не в том положении, чтобы торговаться. Средств на житье в Москве у меня просто не было. Я не мог упустить это место!

Виктор вопросительно поднял бровь, давая понять, что пора было что-то отвечать:

– Мне много не надо. Думаю, долларов двести в месяц хватит.

Виктор приподнял брови.

– Двести? – переспросил он. – Плохо дело, парень. Ты себя не ценишь!

Я опустил глаза, понимая, что сморозил глупость. Виктор продолжил жестко, почти как командир на плацу:

– Запомни: если сам себя дешево продаешь, тебя дешево и купят! Твой опыт и риск стоят куда больше.

Он откинулся на спинку кресла, оценивающе осматривая меня с головы до ног.

– Я всегда плачу своим людям нормальные бабки. Для начала ты будешь получать полторы тысячи в месяц. Подъемные – тысяча. Купи себе хороший костюм, галстук – Константин знает, где это сделать за разумные деньги…

Мне показалось, что я ослышался.

– Полторы тысячи долларов? – уточнил я.

– А то! – усмехнулся Виктор. – Парень, не позволяй оскорблять себя, соглашаясь вкалывать за гроши! Я своих с лавэ не обижаю, Костя не даст соврать, но и спрос будет серьезный. Подходит?

Повисла тишина – не менее напряженная, чем тогда, в горах, перед тем как мы попали в засаду… Ощутив на себе цепкий взгляд Виктора, я твердо кивнул:

– Подходит. Я готов!

Виктор встал и неожиданно протянул мне руку:

– Отлично. Завтра в девять жду тебя здесь. Познакомишься с ребятами из охраны, и сразу займемся делом.

Я тоже поднялся и крепко пожал твердую ладонь бизнесмена. Никак не ожидал, что с ходу получу здесь такие деньги! Виктор, похоже, тоже остался доволен.

– Спасибо за доверие, – произнес я на прощанье.

– А вот благодарность ты покажешь делом, – жестко отозвался Виктор, кивнув на прощание. – До завтра. Маша проводит тебя в кассу – получишь подъемные.

И он снова потянулся к интеркому.

На улице пахло приближающимся дождем, и я вдохнул полной грудью прохладный влажный воздух. В груди у меня поднимались одновременно облегчение и азарт: я получил работу – не подачку, а настоящее дело, где пригодятся мои навыки, а простор для карьерного роста, как уверял меня Костян, был просто безграничен.

А еще я получил очень важный урок, не стоит размениваться на мелочи.

* * *

Я навсегда запомнил этот урок. И теперь пришло время применить эти знания в жизни!

Спокойно глядя в глаза молодого дворянчика, швырнул монету ему обратно и произнес на чистом французском:

– Мне следовало бы считать себя оскорбленным, если бы я не был осведомлен, что вы, месье, находитесь относительно меня в плену заблуждения!

Глаза Левицкого раскрылись от изумления. Ведь я, арестант с рязанскою рожей и в обычной серой робе, говорил с ним по-французски.

Трудно передать словами ту перемену, которая случилась с бедным Левицким буквально за нескольких секунд. Если до того он совершенно не замечал моей укутанной в серый халат фигуры, смотрел сквозь меня, будто я был стеклянный, то теперь глядел круглыми от изумления глазами.

И только я собрался продолжить, как впереди раздался шум, крики, и все шедшие каторжники замерли и вытянули головы вверх, пытаясь рассмотреть произошедшее, а солдат ухватил меня за плечо и потянул в сторону кандальников, где я должен был быть прикован.

– Эй, да отпусти меня. Я же сегодня без кандалов, – возмутился я, даже не пытаясь вырваться.

Нет, в принципе, шанс сбежать был хороший, вот только условия выживания так себе. Вокруг снег, зима, а местные вряд ли будут мне рады. Вот было бы лето, я, даже не задумываясь, рванул бы куда подальше.

– Погуляешь ишшо, вот сейчас утихомирится, – буркнул Наумкин. – И без глупостей! – Мне в спину уперлось ружейное дуло.

– Даже и в мыслях не было, служивый, – с серьезным видом заверил я его. – Как же я подвести тебя могу за доброту твою несусветную?!

Солдат, не распознав в моем голосе сарказма, расслабился и дуло от спины отвел.

– Чаво, нагулялся ужо? – с усмешкой встретил меня Фомич.

– Как собака на цепи, – поддержал я его шутку. – А чего происходит-то? – кивнул я вперед, и тут раздалось несколько выстрелов.

– Чаво-чаво, стреляют! – философски заметил Фомич.

– Может, сбежать кто попытался или таки напал на солдат. В общем, что-то такое-эдакое, – раздался задумчивый голос нашего еврея.

– Стоять! – хлестко прозвучала впереди команда. Мы тут же замерли и, лишь вытягивая шеи, крутили головами, пытаясь понять, что же там произошло.

Я же времени зря не терял и активно думал, что сказать Левицкому о себе, ведь наверняка поинтересуется.

Не прошло и десяти минут, как появились слухи о произошедшем: «Драка началась», – шептался народ. Две цепи подрались, и крепко, а после пустили колонну в путь.

Слухи распространялись быстрее, чем зимний ветер:

– Говорят, один каторжник у другого пайку хлеба стащил…

– Врешь! Из-за бабы подрались! Там одна бабенка в цепи идет…

– Да нее, слыхал я, варнаки не поделились…

Я прислушивался к этим пересудам, пряча усмешку. Как всегда, правда тонула в потоке домыслов. Впереди действительно произошла драка, но причина была куда прозаичнее – два арестанта из разных партий не поделили вчера место у печки в бараке. Тут вечно дерутся из-за ерунды.

Левицкий между тем не сводил с меня глаз, и взгляд его выражал смесь любопытства и недоумения. Когда шум немного утих, он приказал извозчику приблизиться.

– Эй, с… сударь. Вы… вы говорите по-французски? – спросил он на том же языке, понизив голос.

– Comme vous voyez, monsieur, – ответил я с легким поклоном. – И не только.

Его брови поползли вверх. Знание французского среди простолюдинов было чем-то из ряда вон выходящим.

# Примечания

1

Ночной клуб в Коломбо.

2

Восточное шоу эротического характера.