Зимин Сергей
Гайдзин

Глава 1

[Обращение к читателю]

В этой книге, особенно в первых главах, будет очень много непонятных слов. Главный герой не владеет японским языком на момент начала данной истории. Можно было бы написать вместо речи местных жителей просто соответствующее количество "бу-бу-бу" или "сяо-мяо", но это не будет соответствовать тому, что он услышал. Поэтому, речь аборигенов даётся в том виде, в котором её услышал главный герой. Для пытливого читателя в конце главы будет приводиться перевод.

Постепенно, наш попаданец начинает понимать отдельные слова и выражения, начинает строить свои фразы. Перевод таких ситуаций даётся сразу после фразы.

Если фразу герой не переводил в голове, а построил сразу, такие фразы сразу даются на русском языке. Со временем таких ситуаций будет становиться всё больше.

Кроме того, в данном произведении принята за основу гипотеза, что корю ("старые школы") вообще и правильные методики тренировок в частности возникли сильно позже, чем принято считать. Таким образом, уровень мастерства аборигенов в боевых искусствах зависит не от того как долго и где они обучались, а исключительно от личного уровня мастерства. Базовый же уровень – "копьё держать тут, тыкать туда". "А вот это меч, если им махать во все стороны, то можно кого-нибудь убить". То есть, примерно то, что было в Европах до всех этих фехтбуков и маэстро фехтования – личный опыт воина и полное отсутствие методик по передаче навыков. Отсюда и хранение секретов техник.

Боевые сцены описаны с учётом огромного опыта автора в просмотре самурайских боевиков и гораздо меньшего опыта (всего 11 лет) махания разным дрекольем.

Если вы считаете, что какие-то моменты в боёвке не реальны, вы вполне имеете на это право. Но, сообщать об этом автору можно только в виде вашего описания данного боя, а не фраз типа "так не бывает". Учтите, что выкладывая своё описание, вы, тем самым, соглашаетесь на абсолютное право использования этого описания автором на безвозмездной основе (то есть, совершаете акт дарения).

Засим, автор завершает своё вступительное слово, потому что по улице к нам приближается главный герой…

Я шёл по пустому тротуару, бездумно пиная ногой помятую банку из-под зелёного горошка. Надоедливый, дребезжащий звук раздражал бы любого, но для меня он стал саундтреком моей тоски. Я с остервенением поддавал её снова и снова, словно это был не кусок жести, а все мои проблемы, неудачи и это поганое ощущение собственной несостоятельности. Настроение было такое, будто кошки насрали прямо в душу. Точнее, одна конкретная кошка по имени Алиса. Все три года мне казалось, что всё нормально, что мы строим какое-то будущее, а оказалось, что я её просто перестал устраивать. Ну ещё бы, контора «Вектор-Строй», где я проработал последние пять лет, благополучно прикрылась, оставив меня без работы и, что главное, без постоянного притока денег. А Алиса, как выяснилось, очень ценила эти красивые бумажки с видами городов.

Я злился. Злился не столько на неё, с её прагматичной, как у бухгалтера на аудите, холодностью, сколько на себя самого. Как за три года можно было быть настолько слепым и не заметить, что от меня нужны были только деньги? Ни душевного тепла, ни поддержки, ни просто тихого вечера с чаем и разговорами обо всём на свете – только походы по ресторанам, обновление гардероба и её вечное «хочу вот ту штуку». Говорят, пиявки, когда присосутся, выпускают специальную обезболивающую слюну, и жертва не чувствует, как из неё вытягивают жизнь. Вот именно это она и делала. А ведь друзья, Серёга и Витёк, тактично и не очень, намекали мне. «Смотри, братан, она тебя не на человека, а на банкомат смотрит». Нет, я не слушал, я отмахивался, считая их слова завистью. Ещё бы, красивая, ухоженная, ноги от ушей, которые раздвигались с большой охотой. Ноги, в смысле, а не уши. Что же это кроме зависти? У них-то таких нет. Вот я дурак!

Я с силой пнул банку в очередной раз, и в этот миг мир перевернулся. Не метафорически, а буквально. На меня навалилась влажная, густая, почти осязаемая жара, от которой перехватило дыхание. Асфальт под ногами куда-то провалился, а вместо него под подошвами кроссовок оказалась мягкая, размокшая, чавкающая земля.

Я замер, ошеломлённо моргая. Тротуар, фонари, серые панельные дома – всё исчезло. Их сменил лес. Но не наш, привычный лес средней полосы России с берёзами и соснами, а какой-то тёмный, плотный, душный. Высокие, незнакомые мне деревья с мощными стволами и раскидистыми кронами сомкнулись надо мной, словно гигантский зелёный купол, почти не пропуская солнечного света. Внизу царил сумрак, наполненный влажной духотой. Воздух был тяжёлым и густым.

В нос ударил мощный, сложный запах. В нём смешались ароматы влажной земли, прелых листьев, хвои, смолы, и ещё чего-то, чему я не мог сразу подобрать определение. Гул города, к которому я привык за всю жизнь, бесследно исчез. Его место заняла какофония, состоящая из тысяч звуков: шум ветра в высоких кронах, непрерывное, настойчивое жужжание невидимых насекомых, пронзительные крики птиц и негромкое, но отчётливое журчание воды где-то совсем рядом. Хорошо, что хотя бы никто не рычал – мысль о крупных хищниках пришла одной из первых.

От такого резкого, немыслимого перехода сознание поплыло. В глазах потемнело, земля ушла из-под ног, и я едва не рухнул. Инстинктивно я опёрся о ближайшее деревцо, которое упруго качнулось под моим весом. Присмотревшись, я с изумлением узнал в этом зелёном, сегментированном стволе бамбук. Банальный бамбук, который я видел разве что в ботаническом саду или по телевизору.

«Ну, хотя бы я на родной планете, – с облегчением подумал я. – Уже хлеб. Вряд ли злые "планетяне", если бы они меня похитили, стали бы вместе с ценным мной воровать ещё и бамбук для антуража».

Произошедшее со мной, я имею в виду столь резкое изменение положения моей тушки в пространстве, конечно, труднообъяснимо, но, пока что, ничего сверхъестественного не наблюдается. Драконы не летают, искры из пальцев не пускаются, порталов тоже нигде не видно. А, значит, не будем множить сущности, как учил нас великий и мудрый Оккам с его бритвой.

Возможно, это всё дурацкий розыгрыш из серии "улыбнитесь, вас снимает скрытая камера". Или, всё таки, моя крыша с горя протекла, фляга засвистела, а кукуха помахала на прощание и поехала. И, на самом деле, я лежу в мягкой коечке дурдома обколотый не знаю уж чем, а, вспомнил, галоперидолом, и смотрю эти увлекательные глюки.

«Так, – рассудил я. – Если я допускаю, что это галлюцинация, значит, это, скорее всего, не она. Потому что настоящий галлюцинирующий человек не отдаёт себе в этом отчёта. Он уверен в реальности происходящего».

Я ущипнул себя за задницу и вскрикнул, больно, блин! Значит, это точно не сон. Возможно, меня усыпили или загипнотизировали и в этом состоянии доставили вот всюда, где я нахожусь. Так, а где я, собственно, нахожусь?

Я попытался оценить обстановку. Климат был явно теплее и влажнее, чем в моём родном городе. Значит, либо это субтропики, либо какая-то гигантская оранжерея или теплица. Мысль о теплице показалась на первых порах самой логичной. «Интересно, есть ли у нас в области тепличные комплексы по выращиванию бамбука и прочей экзотики? Вполне возможно. Богатые чудаки чего только не захотят. Не гонять же каждый раз самолёт в Азию».

Я поднял голову, пытаясь разглядеть потолок, но его не было – лишь сплошной зелёный полог. Хотя, если теплица очень высокая… Но тогда как объяснить птиц и насекомых? В искусственных сооружениях с ними обычно напряжёнка. Значит, если это не теплица, то мы имеем дело с замкнутой биосистемой. Какой-нибудь эксперимент, вроде того, что был в проекте «Биосфера-2». Меня могли засунуть сюда без моего ведома. Или, что ещё хуже, обдолбать и подсунуть бумагу на подпись. Доказать потом что-либо в суде будет нереально.

Так, если это какое-то помещение, то у него есть стены и мне надо дойти до одной из них. По стене дойду до двери и буду об неё биться, пока не выпустят. А что, если голоса птиц и жужжание – это просто аудиозапись? Ну, для скрашивания тишины. Как на космической станции на воздуходувку вешали бумажку, нарезанную соломкой, чтобы шуршала.

Осталось выбрать, в какую сторону идти. Как положено обычному городскому человеку, который время от времени выбирается на дачу и который ссылался в сельскую местность на летние каникулы, я твёрдо знал, как определить север по муравейникам (крутой и покатый склоны) и мху на стволах (растёт с северной стороны). И вот тут я столкнулся с первой проблемой. Муравейников в здешней мокроте не было видно. А мох покрывал стволы со всех сторон совершенно одинаковым толстым слоем. Так что, природа не хотела подсказывать мне направлений. Похоже, придётся ориентироваться, как в том анекдоте:

– Как по стволу дерева определить, где юг?

– Внимательно оглядите дерево. Если это пальма, то юг – здесь.

Ну-ка, а это у нас что? В раскисшей от влаги земле, в которую я ушёл по щиколотку, изгваздав свои почти новые кроссовки, были еле видны две оплывшие параллельные канавки. Такие оставляют колёса деревенской телеги. Насмотрелся в деревне в детстве. Там ещё была парочка древних телег, с деревянными колёсами, на которых был железный обод вместо шины. Очень похожая канавка остаётся. Правда, вот эти затопленные водой вмятины ну никак на отпечатки лошадиных копыт не тянут. И я не настолько следопыт, чтобы определить откуда и куда всё это двигалось. Придётся действовать наудачу. Мужик я или где? Пойду налево.

Разворачиваюсь и чавкаю по грязи, выдирая промокшие ноги из недр почвогрунта. На каждой ноге налипло по здоровенному кому грязи. Отряхивать бесполезно, после следующего шага будет точно такой же. Может, попробовать продраться в лес и там двигаться вдоль дороги. Но не думаю, что так будет проще. Лес густой, а дорожка узкая. Потеряю и амба. А так, есть шанс куда-нибудь, да выйти.

Так что, переставляю свои комья грязи и вслушиваюсь во всё возрастающую громкость бурчания в кишках. Мне бы совершенно не помешал бы какой-нибудь перекус. Обед из трёх блюд и компот с булочкой. Или кофе. Да, кофе, даже, лучше будет. Где тут у них какой-нибудь "вкусно и грустно"? Ау, я вам денежек принёс.

О точно. Сотовая связь! Хотя, если тут глухой лес, то сети не будет. Ну, вот, пожалуйста. Сеть не доступна. Только экстренные звонки. Ну, пускай будут экстренные. Жму красную кнопку и вслушиваюсь в тишину. Никто мне не спешит на помощь. Чип и Дейл шибко заняты. А Винтик и Шпунтик, в это время, раскручивают Гаечку. Тьфу ты, какая глупость в голову лезет. Это всё от жары, духоты и голода.

А, самое главное, непонятно, что тут жрать можно, а от чего лучше держаться подальше. Нет, я помню, не хочешь получить паразитов, не ешь сырую рыбу, недожареного медведя и свинью. Да и вообще, термическая обработка продукта – это наше всё. Ещё помню тот разошедшийся мем, приписываемый и Серафиму Саровскому, и Суворову, и мудрым древним славяноариям: "Пей там, где конь пьет. Конь плохой воды не будет пить никогда. Стели постель там, где кошка укладывается. Ешь фрукт, которого червяк коснулся. Смело бери грибы, на которые мошкара садится. Сади дерево там, где крот землю роет. Дом строй на том месте, где змея греется. Колодец копай там, где птицы гнездятся в жару. Ложись и вставай с курями – будешь иметь золотое зерно дня. Ешь больше зеленого – будешь иметь сильные ноги и выносливое сердце как у зверя. Плавай чаще – будешь себя чувствовать на земле, как рыба в воде. Чаще смотри на небо, а не под ноги – и будут твои мысли ясные и легкие. Больше молчи, чем говори – и в душе твоей поселится тишина, а дух будет мирным и спокойным."

Вот, только конь будет пить любую воду, главное, чтобы проточная и мелководье. Черви едят много чего, в том числе и ядовитого для человека. Если воткнуть саженец, где кроты копают, то хана корням, не будет у тебя дерева. Где гнездятся страусы и пингвины копать колодец бесполезно. Если много плавать, то обзаведёшься богатым внутренним миром. Лекарств-то под рукой нет. А то, современный народ сильно удивляется, услышав, что в древности люди старались держаться подальше от воды в виде рек, озёр и прочих прудов. И плавали, как топор. А всё оттого, что мелкой живности в воде много, а противопаразитных лекарств и антибиотиков у них было мало. С грибами та же фигня, что и с фруктами. Их охотно жрут всякие инсектоиды. А человек от них дохнет. Так что, такие себе советы. Построишь дом, там где змеи греются и будет у тебя постоянная война со змеями за место под солнцем. А они, на секундочку, и ядовитыми бывают. От укуса гадюки взрослый мужик, может, и не помрёт, хотя, ощущения у него будут ниже среднего, а, вот, ребёнку вполне хватит. Да когда уже эта долбаная дорога закончится?

После двух часов ковыляния по этой грязи я пришёл к выводу, что, с большой долей вероятности, я не в теплице – парнике – агрокомплексе. Не бывает их такого размера. Да и дороги в них, поди, получше. Надо же сотрудникам в них как-то перемещаться.

Значит, всё-таки, меня чем-то обдолбали и вывезли в субтропики. Остаётся вопрос "зачем"? Выкуп требовать? Так у меня нет денег. На органы разобрать? Так то я, конечно, молодой, здоровый и, даже, некоторым образом, спортивный. Тогда, почему я один в лесу, а не в окружении ребят со скальпелями и на разделочном столе? Выходит, либо меня с кем-то спутали, украли, разобрались и выкинули за ненадобностью, либо это, всё-таки, скрытая камера. Да когда уже эта долбаная грязь закончится? Почему нельзя было заасфальтировать?

Продолжаем разговор. Если меня по ошибке украли, то зачем выкинули? Могли рабом оставить. Фасовал бы наркоту, или бы испытывали её на мне. А ещё я могу копать. И могу не копать. Полезный я. А они выкинули. Так не бывает. Ещё и все ножи оставили, не зажали на сувениры.

Так что, поздравляю, меня снимает скрытая камера. Интересно, только, где они спрятали камеры? Я на всякий случай помахал ладошкой в разные стороны и показал большие пальцы. Улыбка у меня, явно, не голливудская, но уж какая есть.

– Птицы! Те плоды, которые едят птицы, может есть и человек! – воскликнул я восторженно! – Я же читал об этом в "Белом Ягуаре"! Его там попугаи навели на вкусные кактусовые яблочки!

И тут же мне на память пришли картины природы, видимые мной за время жизни в деревне. Вот дрозды весело обклёвывают паслён и волчьи ягоды. А вот свиристель за обе щеки уминает ягоды ландыша. Мда. И тут писатели наврали. Да что ж мне теперь с голоду пухнуть в этих джунглях проклятых? Тут, знаете ли, малины нет и подосиновики не растут!

Опаньки, а что это такое знакомое? Если оно выглядит, как хурма, пахнет, как хурма, мягкая, как хурма, и вяжет рот как хурма… Хорошо, разговаривать не с кем. А то мне сразу вспомнился персонаж Джекки нашего Чана из фильма "Ктоя". Когда он обезболивающего листика пожевал и говорить потом не мог. Вот, ситуация один в один. С одного укуса так всё свело, что ничего бы не сказал, даже под пытками. Так что, даже хорошо, что я пока никого не встретил.

Ой, яблонька! С яблочками! А пахнет-то как! Ммм! Тьфу! Кислятина какая! Да на хурму ещё наложилось! За что мне жизнь-то такая! Жрать нечего! В грязи по уши! Покойники под ногами валя…

ПОКОЙНИК!

Я попытался отпрыгнуть в сторону, но, лишь, подскользнулся и шлёпнулся в грязь, по ошибке именуемую тут "дорогой". В двух шагах от меня лежал мужской труп. Почему труп? Потому что лежал ничком в луже и не пускал пузыри. Одет мужик был в серую куртку, примерно по середину бедра, которая бахромилась по подолу. Штанов на нём не было. Я опасливо постучал его мокрым кроссовком по ноге,

– Э, мужик, ты живой? – хрипло спросил я, понимая, что вопрос глупее не придумать.

Стоит ли его переворачивать? А вдруг он заразный какой? Пойду-ка я лучше дальше. А то напрыгнет на меня злой вирус и буду в соседней луже куковать. А ну, как не вирус, а убили его? Кто? Да хрен их в этих джунглях поймёт, контрас, повстанцы, наркоторговцы, разбойники. Кто там ещё водится? Хищник, на худой конец. Инопланетный охотник, который. На всякий случай нащупал нож, висящий на боку под курткой. Как настоящий ножеман, я постоянно носил с собой не менее трёх ножей, из-за чего имел регулярные проблемы со входом в метро.

Когда у человека в руке нож с клинком в две пяди, человек начинает чувствовать себя гораздо увереннее. Даже, если он не умеет этим ножом пользоваться. Я умел. Во всяком случае, считал что умею, потому что несколько лет отходил на ножевой бой и даже побеждал на внутреклубных соревнованиях. Что и вселяло в меня некоторую уверенность в своих силах. Вот с этой уверенностью я и обнаружил в грязи дороги второй труп.

Второе тело, в одежде очень похожей на одежду первого, только ткань была не серая, а коричневая, выцветшая, лежал точно так же, лицом вниз. Вот только плавающие вокруг него извивы кишок не давали усомниться в двух вещах: первое, это явно не вирус и второе, его явно убили.

Вытерев рот и разогнувшись я, стараясь не смотреть на это зрелище, снова упорно зашагал вперёд. Теперь я был ещё более голодным, чем раньше. Зато, голова стала соображать лучше. И я, наконец-то унюхал сладковатый запах разложения. Труп явно ушёл из жизни не вот прямо сейчас. А, значит, и его убийца вряд ли сидит в соседних кустах и караулит меня. Усмехнувшись про себя над выражением "труп ушёл из жизни", я отстранённо подумал : "интересно, это у меня такой чёрный юмор или это шоковое состояние?"

Впереди забрезжил просвет и я прибавил ходу. Если лес кончается, то там может быть река. А река – это рыба. Можно сделать острогу из ножа. И хрен то с ними, с паразитами. Я и паразитов готов уже сожрать и переварить. И заесть всё это волчьей ягодой. Деревья расступились и передо мной раскрылось поле. Залитое водой. Видимо, рисовое. Вытоптанное и заваленное телами.

Я замер на краю леса, не в силах поверить своим глазам. Это была не просто группа убитых. Это было поле недавней битвы. И тела были одеты… в самурайские доспехи. Различные по виду – то ли из-за принадлежности к разным кланам, то ли из-за разного ранга воинов. Они лежали в самых неестественных позах: изрубленные, пронзённые длинными стрелами с полосатым оперением, наполовину ушедшие в грязь. Мёртвые.

Блевать было нечем, но я справился. Вытер горькую жгучую желчь с подбородка, ополоснул руки в луже и увидел отрубленную голову, смотревшую мёртвыми глазами на меня со дна этой лужи. Её волосы шевелились, как диковинные щуральца.

Выворачивать меня начало по новой. Во что же это я вляпался. Вряд ли это съёмки исторического фильма. Там статистов убивать не принято. Обычно. Это вам не анекдот про съёмки "Войны и мира":

– Не волнуйтесь, товарищ режиссер, ядра и пули будут настоящими!

Где анекдот, а где реальная жизнь. Это что, выходит, я попал в Японию? Ещё и в прошлое? Или я попал в Японию, а они попали из прошлого в настоящее? В любом случае, я попал. Поднял голову в надежде увидеть в небе следы от самолётов, но увидел лишь низкие тучи из которых сыпал противный мелкий дождь.

Когда спазмы в желудке прекратились, я внимательнее осмотрел поле боя. Если я провалился в прошлое, мне не помешает оружие. Вот, только, какие-то они все мелкие. Они тут все метра по полтора, максимум, метр шестьдесят. Боевые хоббиты, ё-моё. Хотя нет, те по пояс. Дворфы бритые. Почему бритые? Потому что у азиатов плохо растут волосы на морде лица.

Наверное, около часа я ходил среди тел в поисках чего-нибудь подходящего под мои метр восемьдесят. Нашёл более-менее ложившуюся в руки катану. Вспомнил, что катаны разделялись по размеру. Кроме, собственно, самой катаны, были ещё о-катана и дай-катана, которые были длиннее катаны, но короче нодати – меча для поля, который был в рост воина и носился на плече, а не на поясе. Нашёл копьё, примерно мне до макушки. Вспомнил, что копьё называется яри и им надо по хитрому фехтовать. Я же про владение железкой на конце деревяхи знал только принцип, прочитанный в какой-то реконструкторской группе в ВК, который звучал так "алебурдой бей в лицо, коли в яйцо". Почему "алебурдой", а не "алебардой" я тогда не понял, а спрашивать постеснялся.

Ещё я подобрал несколько коротких клинков. Пригодятся. Запас плеч не тянет. Ножеманство, такое ножеманство Снял с одного из тел хитро замотанный пояс, ему уже всё равно не надо, завязал его на себе, заткнул за него найденные длинную катану и обычную, которая мне за вакидзаси сойдёт, справа заткнул три найденных ножа, которые назывались "танто" и пошёл к видневшейся вдалеке деревушке, опираясь на копьё. Может там чего пожрать найдётся? Хлебушек, маслице, яички,сало, хотя бы, зерно! Что-то же должно там быть! Я же уже почти день ничего не ел. Только блюю, как Ниагарский водопад.

Обходя поле я заметил на дороге полуразмытые отпечатки множества ног, ведущие в сторону деревни. Или, из деревни, хрен его разберёт. Но, явно, по этой дороге прошла целая куча народа.

Глава 2

Когда до деревни оставалось шагов сто пятьдесят – двести, я понял, что меня беспокоило. Тишина. Да, с неба продолжал сыпать дождь, но в жилом месте всё равно будет шумно. В домах будут разговаривать, брякать посудой, что-то пилить или рубить в сараях, стучать молотком. Будут топить печи, или что тут у них. Будет пахнуть дымом. Собаки будут брехать не по делу, а просто со скуки. Короче, кроме звука капель и журчания воды будут другие звуки. "Антропогенные" – всплыло в голове умное слово. Очень сейчас нужное, да.

Деревня была на мой взгляд не слишком большой. На вскидку, домов десять. Нет, мне доводилось видеть в детстве деревню, в которой было три дома. В деревне, где я проводил каждое лето, не было магазина. Зато он был в соседнем селе. И по пути туда у дороги стояли три избы. Я поинтересовался, оказалось – отдельная деревня. С названием. Так что, по сравнению с той, эту можно считать большой. Хотя, в той деревне, где я проводил каждое лето а детстве, было сорок два дома. В одну улицу. Так что, смотря с чем сравнивать. Сколько же тут народа живёт, интересно?

Похоже, что, нисколько. Первые тела, лежашие в воде я заметил шагов за двадцать до ближайших домов. Мужчины, старики, старухи. Кто-то заколот, кто-то зарублен. Маленькое тельце с размозженной о косяк головой лежало возле первого дома.

Сухие спазмы были ещё мучительней, чем когда из меня ещё шла желчь. Пресс сводило дикой болью. Горло жгло.

Похоже, в этой деревне убили всех. Обходя лежащие тела я вышел на деревенскую площадь. Зря я это сделал. Нужно было обойти эту проклятую деревушку стороной. Жрать ему, видите ли, захотелось! Комфорта и сухости ему подавай, Потому что, не всех жителей убили сразу. Тут к заборам были привязаны женщины, девушки и дети, возраст из-за разницы в росте я определить не мог. Я насчитал восемь детей, навскидку лет двенадцати, шесть девочек и два мальчика. Семь девушек, четыре юноши и восемь женщин. Их всех, судя по всему, насиловали. Очень уж у них характерные позы. И насиловали их долго, вдумчиво. С чувством, с толком, с расстановкой. Похоже, некоторые из них от этого и умерли. Веселые тут нравы царят, как я посмотрю. Дождь стекал по обнаженным телам смывая кровь и следы насилия а я стоял тупо посреди площади и смотрел невидящим взглядом на эту картину. В какой же мир я попал?

Через какое-то время я очнулся. Дождь продолжал идти. Я вымок до нитки, а этим беднягам уже не поможешь. Надо искать кров и еду. Хотя, наверняка нападавшие вынесли всё, что могли. Но, ведь, крышу-то и дрова они не унесли!

В ближайших домах, куда я сунулся, лежали убитые, а, вот, в доме, стоявшем на отшибе, ближе к реке, никого не было. Вещи, конечно, разбросаны, зато, нет покойников.

Сразу за дверями пол был земляной, утоптанный. Тут, видимо, была хозяйственная часть и кухня. Во всяком случае, очаг был сложен именно тут. Дальше шёл деревянный пол застреленный соломенными циновками. Теми самыми знаменитыми татами. Видимо, там была жилая зона.

Первым делом, снял с себя всё, отжал за порог и, заметив натянутую верёвку, повесил сушиться. Прополоскать бы от грязи, да сил нет. Потом, развёл огонь в очаге. Вокруг, хоть и тепло, но промокшему простыть, раз плюнуть. Хорошо что дрова хранились тут же.

Разбросанной одежды в доме было много. Но на мои сто восемьдесят пять она не налезла бы никогда. Нашёл кусок верёвки и полотенце, сделал себе набедренную повязку. Вспомнил Олдей с их "Чёрным баламутом" и разницу между голым и неодетым. Грустно усмехнулся, нескоро мне теперь удастся почитать что-нибудь на сон грядущий.

Голод грыз меня изнутри, но я не был уверен, что смогу проглотить хоть кусочек, даже, если этот кусочек появится передо мной волшебным образом. Похоже, что доставка еды тут не работает и придётся выживать самостоятельно. Я обшарил всю хозяйственную часть в поисках хотя бы какого признака съестного. Бинго! В дальнем углу, заваленный какими-то рогожами стоял наполовину пустой мешок с мелкими коричневыми зёрнышками. Зачерпнул горсть и понёс на свет рассматривать. Зёрнышки были очень похожи на бурый рис, только гораздо мельче. Как бы то ни было, но я, похоже, только что нашел что-то съедобное.

Я помнил, что белый рис – это очищенный от верхнего слоя бурый. И он весь такой вредный, а бурый, наоборот, источник жизни и, практически, панацея. Вот, только, привык-то я к белому, А с бурным дело имел только в ресторане. Алиса его заказывала. Попробую поступить с ним так же, как и с белым.

Я промыл его, как мог, и поставил вариться в уцелевшем глиняном горшке прямо в очаг. Возможно, местные делали это более технологичным образом, но у меня сейчас не было ни сил, ни желания выяснять подробности. И вот тут-то меня и ждала новая проблема.

Я обыскал весь дом в надежде найти хоть крупинку соли, но тщетно. Видимо, для здешних крестьян она была такой ценностью, что хранилась в каком-то тайнике, который мне было не найти. Или же её унесли вместе с другой добычей. Или они использовали что-то другое. Но ничего похожего на соль я, к своему огорчению, не нашел.

Рис впитал всю воду. Я его попробовал – твёрдый. Долил ещё воды. Вспомнил рассказ "Каша" из сборника "Денискины рассказы" и снова усмехнулся. Скоро каша должна начать лезть наружу, а я – перекладывать её во все ёмкости.

Воду я доливал ещё дважды. Наконец, признал рис сварившимся. Несолёным, невкусным, но, мягким. И я его съел. Весь. Оказывается, слово "вкусно" придумали зажравшиеся мажоры. "Съедобно", вот, что главное.

Потом я долго сидел и смотрел на красные угли не решаясь пойти спать. А ну как все эти покойники придут ночью ко мне? Вдруг в этом мире есть зомби? Ну, ладно, привязанные не придут. А остальные? Но, потом усталость взяла своё. Я расстелил найденный свёрнутый матрас, укрылся парой одеял, свернулся клубочком, укрылся с головой, чтобы зомби не нашли и заснул. Утро встретило меня солнечным светом и птичьей суетой. Ну, как суетой. Вороны слетелись на мертвечину. И как только чуют, проклятые? Решение похоронить погибших было спонтанным. Для погребального костра требовалось бы много дров. Целая гора сухих смолистых дров. В человеке содержится слишком много воды. Я вышел, шуганул птиц и стал стаскивать тела в один из сараев, чтобы птицы не могли до них добраться. Я обошёл все дома в поисках убитых. Сладковатый запах разложения въелся мне а кожу. Я таскал их и таскал, как заведённый. Почти пять десятков человек. Мужчины, женщины, юноши, девушки, старики, дети. Изрубленные, исколотые, поруганные, мёртвые. Над многими успели потрудиться пернатые падальщики, выклёвывая самое мягкое и вкусное.

До полудня я успел всех стащить в сарай, накрыть окровавленными циновками на случай, если наглые птицы проберутся и задвинул дверь.

Несколько раз в процессе переноса тел меня скручивали рвотные спазмы. На младенцев с размозженными головами я не мог даже смотреть, накрывал их рогожей, заворачивал и нёс, как тючок. Все чувства во мне словно умерли, я действовал, как автомат.

В полдень сходил на речку и долго мылся с глиной, наплевав на всех паразитов и микроорганизмов. Даже если бы я подох прямо сейчас, хуже от этого мне бы не стало.

Сварил ещё горсть риса, перекусил. Наверняка, на огородах рос разный овощ. Но я их не знал и рисковать не хотел. Потом, пошёл обследовать сараи на предмет шанцевого инструмента.

Нашлось много всего интересного, кроме лопаты. Разных мотыг и заступов нашлось штук пять. Серпы, цепы, два топора на длинных ручках, даже соха была. А лопаты не было. Видимо, мотыгами они тут копают. Ни разу не пробовал мотыгой выкопать яму. Вот и приобрету бесценный опыт.

Нагрузка оказалась весьма специфической. Руки об зеркально отполированную рукоятку я намозолил почти сразу. И это не смотря на мозоли от спортзала. Постепенно, подобрал положение рук, чтобы удар шёл сильнее. Вспомнил слова сенсея, когда в подростком ходил на всякие рукомашества – "В Японии для сильного удара рукой били макивару, а для сильного удара мечом – рубили дрова или мотыжили поле". Не представляю себе самурая с мотыгой.

Гудела спина, болели руки и плечи. А ямок глубиной по колено я нарыл всего с десяток. Глубже этой мотыгой было уже неудобно копать. Похоронил младенцев и женщин. Принёс несколько мешков песка от реки и насыпал холмики повыше. Потом, снова отмывался в реке. Ладони горят. Как я завтра буду копать, просто не представляю.

Утром болело всё. Спина, плечи, ноги. Руки в кулаки отказывались сжиматься принципиально. Пришлось пальцы несколько раз об предплечья в кулаки собирать, пока не разработались. В этом деле главное – преодолеть первые пятнадцать минут боли, потом становится легче, это называется "расходиться". Медленно дошёл до кладбища и начал размеренно копать. Я ещё вчера и солнечный ожог умудрился схлопотать. Хорошо, мышцы болят и не так чувствуется поражение кожи. Хорошо, не солнечный удар. Догадался вчера голову какой-то тряпкой обмотать. Я ей ещё и лицо закрывал, когда покойников до могил таскал. Запах от них… Специфический.

За второй день удалось выкопать ещё два десятка могилок. Уже наловчился в скорости, но глубже копать всё равно не получается. Если сохраню такой же ритм и завтра, то смогу похоронить последних. А то, они уже совсем испортились. Как бы не начали разваливаться в процессе транспортировки. Замотал их и одеяла и перевязал верёвками. Так они, хотя бы, одним куском доедут до могилы.

Третий день ничем не отличался от второго. Боль в спине, плечах и руках, негнущиеся пальцы. Ночью меня знобило. Дают о себе знать солнечные ожоги. Накинул на плечи какой-то халат, как накидку, завязал рукава. Будет работать плащом. Выкопал последние два десятка ямок. Уложил моих тухлых соседей. Засыпал их землёй и песком с берега реки. Долго думал, ставить камни в изголовье, как делают католики, или в ногах, как у православных. В результате, плюнул и оставил их так, без камней. А то, обидятся ещё.

После того, как я засыпал последнего, вдруг понял, что у меня больше нет цели. Сперва была – выйти из леса, потом, найти крышу и еду, потом, похоронить убитых. А теперь – цели нет. Никакой. Возможно, когда закончится этот рис, то снова появится цель "найти еду".

Я снова пошёл на берег реки отмываться от запаха тухлятины. Есть у меня цель или нет у меня цели, но нюхать этот запах мне не хотелось. Жаль, что у меня нет мыла. Хотя бы, хозяйственного. Глиной много не намоешься. Помнится, читал, что из золы делали щёлок. Но им очень просто сжечь кожу. Зато, из него можно сделать мыло, если варить его с животным жиром. А где мне взять этот самый животный жир? Из живых в деревне я и мухи, которые жужжат на кладбище, привлечённые запахом из неглубоких могил. – Ронин-сама… – раздался у меня ща спиной робкий высокий голосок, – Ояма итасимас[1]…

Я резко обернулся. Расслабился, понимаешь. Привык, что вокруг никого нет. Оставил оружие на берегу. О чём говорил великий и мудрый самурай Миямото Мусаси? А об том, что даже в сортир надо с мечом ходить. И сидеть срать, держась за меч. Потому что, даже если меч понадобится только один раз в жизни, носить его надо с собой каждый день. Сам Мусаси даже в баню с мечом ходил и сидел в этой их бочке с водой положив меч на бортики, поперёк бочки. Отчего и помер своей смертью. А меня – прирежут, как пить дать.

На другом берегу речушки, с той стороны, где рос густой лес, стояла согнувшись в поклоне и глядя себе под ноги худенькая фигурка. Девушка. Совсем молоденькая. Грязное кимоно на груди даже не топорщится. Лет тринадцать – четырнадцать ей, наверное. На Руси, помнится, девок а этом возрасте уже замуж выдавали. Если тут средневековье, вряд ли нравы сильно отличаются. Может организм забеременеть, если ты женского пола, или зачать, если мужского, значит, ты взрослый. Иди и отдувайся сам, как хочешь. Это в наше время можно взрослеть долго. Хотя, похоже, пора отвыкать говорить "наше время" про двадцать первый век. Вот оно, вокруг. – О-кикиире кудасаймас! – продолжала та, – Моси, хитокучи демо о-амари га о-ари деситара… Коно ми де о-рей о итасимас![2]

Она кланялась всё ниже и ниже. На каждом слове чуть-чуть приподнимая голову, но не отрывая взгляда от своих ног. – Йору, самуй токи ни карада о ататемеру кото мо…[3] – В её голосе нарастало отчаяние. – Дока, мисутенайде кудасаймас![4]

Девушка упала на колени и, укнувшись лицом в землю, в отчаянии закричала! – Дока, онегай итасимас! Коно мусуми но хатсумоно ва аната-сама но моно де годзаймас![5]

Она явно от меня чего-то хочет. Причём, судя по интонации, она, буквально, в отчаянии. А я ни бельмеса не понимаю в японском. Нет, как положено городскому мальчишке, некоторое время было посвящено изучению японских рукомашеств и дрыгоножеств и до сих пор могу посчитать до десяти, знаю, что "цки" – это тычок, а "учи" – рубящий удар, "маэ" – вперед, "йоко" – вбок, а "уширо" – " назад". Знаю, что "аригато" – это спасибо, "сайонара" – до свидания, а "мими" – это уши. За последнее, спасибо фильму "Последний самурай". А, ещё помню команды "шомен ни рэй" и "сэнсэй ни рэй", по которым надо было кланяться портрету основателя стиля и тренеру. Этих знаний явно мало, чтобы объясниться с девушкой.

Дошёл до неё, присел на корточки, погладил её влажной рукой по макушке, – Ничего не понял, маленькая. Ты сейчас о чём?

Девушка оторвала взгляд от земли и её глаза расширились: – Ронин-сама…ганбаримас кередо, аре га… Аннани окии, но дес не… Ковай дес[6]!

Я проследил взгляд девушки и покраснел. Я сидел перед ней на корточках совершенно голый. Мда, некрасиво получилось. Ойкнув, я прикрылся ладошкой и начал тактическое отступление на тот берег, где меня ждали верёвка и полотенце.

Видя, что я ухожу, девушка впала в абсолютную панику. – О-юруси кудасаймас[7]! – Истошно закричала девчушка на берегу и принялась развязывать свой поясок.

Вот поясок упал на траву, и полы её грязного кимоно распахнулись, открывая тощее, угловатое тело подростка: впалый живот, рёбра, выступающие под бледной кожей, грудь – нулёвочка, плоская, как у мальчишки. Единственное, что говорило о том, что передо мной далеко не ребёнок, был кучерявый треугольник внизу живота. Вполне взрослые такие кучеряшки. Её кимоно упало вслед за поясом. Это чего, она предлагает мне себя, что ли?

Мысль была настолько дикой, что я на секунду опешил. "Она же жрать хочет до смерти" – дошло до меня. Я смотрел на это худое, грязное тельце, выставляемое напоказ не от похоти, а от животного отчаяния, и чувствовал не возбуждение, а странную злость. Злость на мир, который доводит до такого.

Форсировал водную преграду в обратном направлении. Девушка стояла крепко зажмурившись и из под век у неё текли две струйки слёз. Она услышала мои шаги и задрожала ещё сильнее. Видимо решила, что я её прямо тут трахать буду. Вот даже бы если меня и возбуждали такие, то после трёх дней закапывания полугнилых соседей из половых отношений меня интересует только спаньё на полу. Поднял её одёжку, взял в левую руку, примерился, закинул испуганно пискнувшую девчонку животом на плечо, зашипел от боли в обожженном теле и пошлёпал на свой берег. Там поставил её на песок и накинул на плечи её кимоно. – Пошли, дурочка, – сказал я ей и начал подниматься к дому, в котором жил всё это время. – Разносолов не обещаю, но рис ещё есть. – Ронин-сама? Коно моно вакари канимас ё[8]… – сквозь всхлипывания донеслось мне в спину.

Я обернулся, девушка стояла на том же самом месте, куда я её поставил. Она и не подумала завязать своё кимоно, даже не запахнулась, оно по прежнему оставалось наброшенным на плечи. Ветер трепал полы её одежды, то демонстрируя её тело, вздрагивающее от сдерживаемых рыданий, то снова его укутывая. – Горе ты моё луковое, – пробормотал я, вернулся и взял её за руку. – Мало мне было крестьян этих тухлых хоронить, ты ещё на мою голову свалилась! Пойдём, говорю. – Коно моно вакари канимас… – прошептала она, послушно следуя за мной.

Когда мы вошли в дом, девушка поклонилась и прошептала, —О дзяма симас[9]

Очаг в доме ещё не прогорел и я, усадив девушку греться, принялся разогревать рис и воду. Вчера меня достало варить каждый раз по горсточке и я сварил сразу на несколько раз. Ну а что, рис с водой не должны быстро испортиться. Девушка получив полную миску риса так испуганно уставилась на меня, что я даже обернулся, не подкрался ли кто чужой. – Ты чего смотришь на него, как баран на новые ворота? Ну не кулинар я, извини. Ешь, давай! Другого у меня всё равно нет. Ни рыбы, ни мяса. Соли, кстати, тоже нет. – Ронин-сама, дозо о-саки ни. Коно моно надо, соно ато де юбун де гоздаймас![10] – Затрясла она головой, пытаясь отдать миску обратно. Её глаза были полны слез.

Я взял её голову за затылок, и как слепого кутёнка и придвинул почти к самой миске: – Ешь, я тебе сказал! Я это уже три дня ем, ещё ни разу не помер.

И пошёл за второй миской. А когда вернулся, увидел, что девушка сидит над полной миской, сжавшись в комочек, и плачет. Ну, вот, что с ней не так? Вздохнул, ухватил палочками из её миски щепотку риса и отправил в себе в рот. Показал палочками на миску, на девушку и сказал: – Видишь? Не отравлено. Я же живой. Да ешь ты уже, чёрт возьми!

Японка хлюпнула носом, прошептала "Итадакимас"[11] и быстро-быстро заработала палочками, загребая в себя рис, практически не жуя. Ну, наконец-то. Вздохнул ещё раз и принялся за свою порцию. Что ни говори, а питаться в этой компании гораздо приятнее, чем с теми ребятами, которые составляли мне компанию в деревне до этого. Хотя, те были более молчаливыми.

Когда наши миски опустели, девушка сложила ладошки перед лицом и прошептала, – Готисо сама дэста[12].

Потом снова уткнулась лбом в землю. Я опять потрепал её по грязной макушке и пошёл мыть миски, а когда вернулся, девушка уже спала, свернувшись клубочком. Прямо рядом с низеньким столом за которым мы на этот раз ели. На голых циновках. Она так и не завязала своего кимоно и мне открывался бы весьма аппетитный вид, если бы она была покруглее, да и отмыть её от этого слоя грязи не мешало бы. А так…благодарю покорно.

Вздохнул, расстелил на циновке найденные в углу матрасы, переложил девушку, укрыл её одеялом и сам улёгся спать. День был очень уж насыщенным. Комментарии: [1] Ронин-сама… Ояма итасимас… – «Господин ронин… Простите за беспокойство…» Ронин – бродячий самурай без хозяина, или самурай, странствующий с целью совершенствования своих боевых навыков с разрешения своего господина. Чаще всего – первый вариант. [2] О-кикиире кудасаймас! Моси, хитокучи демо о-амари га о-ари деситара… Коно ми де о-рей о итасимас! – «Услышьте меня, прошу! Если у Вас есть хоть один лишний кусочек… Я отблагодарю Вас своим телом» (буквально «это тело отблагодарит Вас») [3] Йору, самуй токи ни карада о ататемеру кото мо – " Я могу согреть Вас холодной ночью» (буквально " это тело согреет холодной ночью) [4] Дока, мисутенайде кудасаймас! – «Прошу, не бросайте меня!» [5] Дока, онегай итасимас! Коно мусуми, но хатсумоно ва аната-сама, но моно де годзаймас! – «Умоляю Вас! „Первый урожай“ этой девочки принадлежит Вам» Речь девушки построена максимально самоуничижительно. О себе она говорит только в третьем лице и как о предмете. А термин хатсумоно – "первый урожай", по отношению к её девственности это шокирующе прямое заявление, которое могла бы сделать только совершенно отчаявшаяся голодная девушка, которая отбросила последние остатки стыда ради шанса на еду. [6] Ронин-сама…ганбаримас кередо, аре га… Аннани окии, но дес не… Ковай дес! – Господин ронин… Я буду очень стараться… Но эта штука такая большая… Страшно! [7] О-юруси кудасаймас! – Пожалуйста, простите! [8] Ронин-сама? Коно моно вакари канимас ё… – Господин ронин.? Она не понимает…(буквально "это тело не может понять") – очень самоуничижииельный вариант. [9]О дзяма симас – буквально "собираюсь помешать" – "разрешите войти" / "прошу прощения за беспокойство". [10] Ронин-сама, дозо о-саки ни. Коно моно надо, соно ато де юбун де гозаймас – Господин ронин, пожалуйста, вы первый. Этой хватит и объедков! [11] Итадакимас – "смиренно принимаю" – ритуальная фраза, произносимая перед каждой трапезой. Выражает благодарность: богам (за еду); природе (за конкретные ингредиенты трапезы); хозяину дома (за то, чт

Глава 3

Зомби всё-таки пришли! Я так и знал, что надо было их камнями завалить, или, хотя бы колом каким в могиле зафиксировать! Я загнал девчонку на соломенную крышу дома, а сам отмахивался от них каким-то дрыном, оторванным от ближайшего забора, пытаясь вспомнить, куда я дел свой меч. Потом они навалились на меня всей толпой, повалили…

Я дёрнулся и проснулся. Сердце колотилось где-то в горле. Уф, приснится же такая хрень. А нечего было в прошлом смотреть сериалы про зомбей. Смотрел бы про поняшек или феечек, глядишь и не приснилось бы такого бреда.

Я вытер испарину и осмотрелся. Моя вчерашняя гостья продолжала давить массу. Она уже не лежала клубочком, а вытянулась на матрасе во весь рост. Одеяло с неё наполовину съехало, неподпоясанная одежда распахнулась, открывая обзору её грязные плоские прелести. Я где-то читал, что максимальный размер груди определяется генетически, а фактический – текущим физическим состоянием. То есть, если женщину хорошо кормить, то она выйдет на свою оптимальную форму. Вывод – надо вот это недоразумение начинать как следует фаршировать едой. Желательно, не одним рисом, а со всякими там животными белками и жирами.

Из живности тут только птицы летают и рыбы плавают. Птиц мне сбивать нечем. Я даже в детстве по птицам из рогатки не стрелял. Тем более, из резинок у меня только резинка в трусах, а она явно слабовата. Эх, был бы презерватив…Я покосился на спящую девушку. Не, пожадничал бы тратить такую ценную вещь на рогатку. Берёг бы, как зеницу ока, вдруг пригодится.

Надо на рыбалку идти, однако. Других источников протеинов не предвидится. Интересно, сколько её надо откармливать для достижения видимого результата? В статье про это было, но цифры в голове не осели. Потому что, отсутствие близкого общения с женским полом даёт о себе знать, даже в условиях той жопы, в которую я угодил. Пока что мозг объявляет это педофильством. А, вот, если у неё отрастёт разное интересное, то тогда…

Да, ещё, мне одеться было бы неплохо. А то вчера неудобно получилось. Напугал девчонку. Она, может, пай-девочкой росла и такого никогда не видела. Хотя… Она же селянка. Близкая к природе. Наверное и как собачка собачку в больницу везёт видела не один раз. А если тут все дома устроены по такому принципу, то и про то, что папа маму шпилит, догадывалась. Но, всё равно, неудобно получилось.

Снял с верёвки давно просохшие штаны и футболку. Они, конечно, грязные, все в местном глинозёме, по которому я сюда выбирался. Ну, да ладно, вытрясу на берегу. Постирать бы их неплохо. Или, хотя бы, прополоскать. А то они закаменели, как в "Джентельменах удачи". И с рыболовной снастью как быть? Ни крючка, ни лески, ни сети у меня не было. Даже динамита негде накопать.

Вспомнил ролики на ТыТрубе про выживальщиков, Нашёл бамбуковый шест, расщепил одно из коленец, через одну выломал щепы, заточил оставшиеся, сделал на них зазубрины, как на рыболовных крючках. Получил венчик острых гарпунчиков. Вот с такой удочкой я и отправился на реку.

Для начала, тщательно прополоскал в проточной воде свою футболку и штаны. Когда из одежды перестала идти сносимая течением муть, отжал их и развесил на кустиках. Вот теперь я буду перед дамой весь чистый, красивый и неотразимый. Когда всё это добро просохнет.

Рыба была осторожной, пуганой. Достаточно быстро я понял, что к ней надо подкрадываться против солнца и против течения – так она ничего не подозревает. Ни тень её не пугает, ни колебания воды, сносимые течением. Надо только двигаться медленно. Хорошо, ещё что речка была не горной и вода в ней была достаточно тёплой.

Загарпунил пару каких-то больших рыб. С моими навыками рыболовства могу сказать только, что это были не окунь, не акула и не шпроты, те в банке обычно клюют. В жестяной. Надеюсь, это не легендарная рыба-фугу. Хотя, та, вроде бы, морская, или нет? Хрен эту фауну разберёт. Пускай у девчонки об этом голова болит. Она местная и рыба местная. Может, они, вообще, знакомы.

Натянул на себя ещё сыроватые штаны и футболку и пошёл домой. Моя гостья, как оказалось, проснулась. И, даже, подвязала своё кимоно верёвочкой. Вот, только, она верх скинула и мыла голову в каком-то деревянном тазике. Даже не знаю, как такое на русском-то называется. Ушат, что ли? Так ушат – это тазик с ушками. Так что, будет просто тазик. В голову пришло извечное "ставьте ноги в тазик, тазик–эвтаназик". Вот из каких глубин подсознания всё это лезет?

Немного полюбовался этим печальным, но притягательным, зрелищем торчащих лопаток, присел напротив. Девушка отжала волосы над тазиком, откинула их назад и увидела меня. Ойкнула, покраснела и попыталась прикрыть отсутствующую грудь. Потом покраснела ещё сильнее и руки опустила, открывая обзору вызывающе торчащие соски. Эх, скелетик ты ходячий. Как вы тут с таким недоеданием вообще размножаться умудрялись? Репродуктивная функция же должна угасать! Или, не должна? Вчерашней грязи на теле не было. Похоже, прежде чем мыть голову, она сполоснулась целиком.

– Мо… моосивкэ годзаимасэн…[1] – прошептала она.

– Держи, развратница мелкая, – сказал я, протягивая ей рыбу и улыбаясь. – Надеюсь, ты знаешь, что с ней делать, мечта педофила?

– Ронин-сама! Гойсё сама дэс! – прошептала она, широко раскрыв глаза на две большие рыбины. Её руки инстинктивно потянулись к добыче, но тут же отдернулись, и она поклонилась. – Аригато годзаимас! Дзэтто итасимас![2]

Она выпрямилась и с деловым видом приняла из моих рук рыбу. Голодный блеск в её глазах сменился профессиональной оценкой.

– Сугой сакана дэс нэ… – пробормотала она, поворачивая рыбин и осматривая улов, вдруг она уверенно ткнула пальцем в сторону колодца. – Асо, дзёзу ни о сараи ни икимасу! Тядзу о мо каэтэ кимасу! [3]

И убежала, даже не подумав прикрыться. Ну и нравы тут у них. Или она меня за мужчину не считает? А чего тогда краснела и прикрывалась. Нет, надо прекращать об этом думать, а то всякие шевеления в области нижней анатомии начинаются. Эдак и до самообслуживания недолго докатиться.

Вернулась она уже в нормально надетом на плечи кимоно. Принесла вычищенную рыбу и пучок каких-то травок. Рыбу нарезала крупными кусками, а травку мелко-мелко покрошила, сложила всё в горшок, залила водой и поставила в очаг, куда подкинула тоненьких палочек. Испуганно на меня посмотрела, прошептала,

– Ронин-сама, сакамэ га ёку дэкиру мадэ, сё сио мати кудасаи[4].

– Моси ронин сама га о нодзоми нара, коно мусумэ то асамэтэ мо ёроси, – добавила она опустив глаза и теребя поясок. – Коно мусумэ ва дзюмби га дэкитэиру. Карей ва киёйкой дэс[5].

Как хорошо, что она мне всё так подробно объяснила. Как плохо, что я ничего не понял. Пока еда варится, надо начинать учить язык местного населения. А то так и буду ушами хлопать, как слонёнок Дамбо. Шлёпаю себя ладонью по груди и говорю,

– Влад!

Потом положил ладонь ей на грудь и посмотрел на неё. Она всё так же сидела потупившись. Только вздрогнула, когда я дотронуться до неё. Поднял её голову за подбородок. Снова положил ладонь себе на грудь,

– Влад!

И снова касаюсь её. Кажется, поняла. Испуг в глазах сменяется работой мысли.

– Оюме дэс.

– Оюме, – повторяю я. Вот и познакомились. Будешь мне сестрицей названной, ну, или женой. Тут как карта ляжет .

– Бу.. Бурадо сама, – пытается выговорить она, испуг снова возвращается в её взгляд, будто она совершила страшное кощунство. Она утыкается лбом в пол.

– О ваби мо сиагэмасу, ронин сама. Мо сивакэнай коно орока на мусумэ но сита ни ва, гомэй о тадасику хёгэн дэкимасэн дэ![6]

Ну вот, чё началось-то? Хорошо же сидели! Похоже, она испугалась, что исковеркала моё имя. В её голосе звучала такая искренняя, почти животная тревога, что у меня ёкнуло сердце. Она боялась что оскорбила меня своей неловкостью. И что я рассержусь и накажу её за такое обращение с моим именем. Это что же за жизнь у неё была, если она боится наказания за такую ерунду? Как она сказала? Бурадо?

В голове заиграла задорная музыка и большой зал начал скандировать,

– Бу–ра–до–но!

– Он окружен людской молвой!

Ту-ру-ту-ту ту-ру

– Он не игрушка, он живой…

Ту-ру-ту-ту ту-ру

И не возразишь. По уши деревянный. Ничего не понимаю в здешних реалиях. Сел рядом с ней, поднял её за плечи. Положил руку ей на грудь, сказал "Оюме", положит себе на грудь – "Бурадо", показал на столик и выжидательно замолчал.

– Сорэ ва цукуэ то мосимас, ронин-сама![7]

Ну с "ронином" понятно, с "самой", вроде бы тоже. А, вот, что из остального потока сознания означает "стол"?

Покачал головой, снова повторил мантру "Оюме – Бурадо" и показал руками широко, а потом сблизил их, оставив только узенький промежуток.

– Хай[8], – Сказала девушка и покраснела.

Я повторил "Оюме–Бурадо" и, показывая на столик, "хай".

– Ронин-сама, коно мусумэ о цукуэ дэ о-тори ни наримас ка?[9] – обрушила на меня Оюме новый поток сознания покраснев ещё сильнее.

Её щёки пылали таким румянцем, что казалось, будто она вот-вот вспыхнет. В её глазах читалась какая-то странная смесь стыда, решимости, ожидания и страха.

Ну, вот как с ней говорить? Мне нужно название предмета, а она выливает на меня целое море слов. Как из них нужное выковырять? И чего она краснеет? Вот как этих женщин понять?

Хорошо, рыба закипела и попыталась убежать. Оюме ойкнула и бросилась к очагу догонять рыбу.

Принесла мне миску с бульоном и куском рыбы. Себе не принесла.

Я сказал: "Оюме" и указал на свою миску. "Хай", ответила девушка и вернулась со второй миской, на дне которой плескалась столовая ложка жидкости. Я повторил строже: "О-ю-ме"! И ткнул пальцем в горшок потом в её миску и показал двумя руками на свою, как тот негр в роликах делал. Типа "вот такое должно получиться".

Вернулась. Бульона прибавилось, а рыбы она себе не положила. Нет, девочка, так ты сиськи мне на радость не отрастишь. Взял палочки и переложил ей свой кусок рыбы.

Она ойкнула ещё раз, бросилась к горшку и принесла мне новый кусок рыбы. Потом попыталась усесться в уголке, но я показал на место за столиком напротив меня. Мол, сиди тут, как человек.

– Итадакимас, – прошептала девушка.

– Итадакимас, – отозвался я. Оюме чуть не подавилась от неожиданности, широко раскрыв на меня глаза. Опять я что-то не то сказал? Или не так?

Девушка ела быстро, но очень аккуратно, не уронив ни крошки еды. Каждую косточку она тщательно обсосала. Бульон выпила весь до капли.

Я возился со своей порцией гораздо дольше, разбираясь с костями. Никогда не любил рыбу именно за это. Вот, если рыба шпрота, или тушёная в томате, где все косточки мягонькие, это да. Так что она там вчера говорила после еды?

– Гочисо сама деста.

– Готисо сама дэста, – отозвалась девушка.

– Аригато, Оюме-тян, – напряг я все свои лингвистические возможности.

Девушка замерла, словно её поразило громом. Глаза у нее стали почти европейские по размеру. Это был не просто испуг. Это был шок, смешанный с каким-то смущённым, диким и совершенно непонятным для меня восторгом. Её губы дрогнули, пытаясь сформировать улыбку, но вместо этого она снова ударилась лбом о пол, что-то быстро и несвязно бормоча. Ну что я опять не так сделал? Мысленно плюнул и пошёл на улицу. Эта рыба скоро закончится. Надо больше рыбов. Взял свою острогу и побрёл на речку, оставив ее разбираться в ее эмоциях.

Солнце уже начинало клониться к закату, пик жары прошёл, но я не снимал соломенную конусообразную шляпу, которую нашёл в сарае. Итак, что нового я узнал "Итадакимас" это что-то типа "приятного аппетита", а "готисо сама дэста" – "спасибо, очень вкусно". Про стол так выяснить и не удалось. А на окончание "тян" она сперва обрадовалась, а потом испугалась. Почему? Да кто её разберёт. Блин, проще Звезду Смерти из Лего без инструкции собрать!

Я уже порядком сместился вверх по течению, когда с берега раздался грубый пропитый голос,

– Оро ка, миро миро. Донна бака моно га оре-тати но сакана тори ягаттэ я гару нда. Саттэ кои, вакэмонку тё симэро я [10].

Они что, сговорились все? Я же ничего не понимаю в вашей тарабарщине! Хотя, если судить по тону и вон по тем двум личностям в потрёпанной одежде и с откровенно криминальными повадками, которые идут в мою сторону, сейчас меня будут бить. А, учитывая регион, может быть, даже, ногами. И угадайте с трёх раз, кто это у нас такой бесстрашный снова из дому без мечей ушёл? И удирать мне нельзя. Они, наверняка, припрутся в деревню. И Оюме оприходуют. Их-то ни возраст, ни размер не смутят.

Игнорирую их, продолжаю делать вид, что высматриваю в воде рыбу. Горлм-горлм.

– Э, кикитэ ка, цуно наси яги. Сакана, ёкося, ё [11]! – Раздаётся от самой кромки воды.

Киваю, разворачиваюсь на голос и втыкаю свою острогу в лицо левого грабителя. Он поближе стоит. Венчик бамбуковых зазубренных шипов с противным хрустом пробивает тому глаза и щёки и намертво застревает. Он верещит, держась за лицо, как кошка, которой наступили на лапу, высоко и пронзительно. Выхватываю у воющего разбойника из-за пояса меч и отмахиваюсь от второго, который только-только начал поднимать для удара свою тяжелую дубину. Сталь со свистом рассекает воздух. С влажным чавкающим звуком его кишки, сизые и пульсирующие, комком гигантских червей вываливаются на траву. Он непонимающе смотрит на эту шевелящуюся кучу у его ног, потом падает на колени и двумя руками, с тупым упорством, пытается запихнуть их в себя. Кишки выскальзывают из его окровавленных пальцев и не хотят запихиваться обратно в живот. Обхожу их и направляюсь к главарю. У того выпучиваются глаза от моего роста и от того, как быстро он остался без подчинённых.

– Ронин сама, – заорал разбойник дурным голосом, валясь ниц, – Гомен кудасай! Косай иташимас! Коно бакамоно о юрушито кудасай! [12]

Я посмотрел на лежащего передо мной разбойника, от которого пахло пареной репой, перебрал свой словарный запас, не нашёл ничего подходящего и молча рубанул его по шее. Тем же самым движением, какое сделал уже, много тысяч раз, копая могилы это мотыгой, или заступом, или кто он там? Удар вышел отменный, похоже, сенсей был прав. Тело дёрнулось в короткой агонии последний раз и затихло.

Опустил меч и оглядел поле боя. Впервые за последние дни я был благодарен тому факту, что в моей жизни были похороны полусотни несвежих трупов. Насмотрелся всякого про богатый внутренний мир людей. И сейчас я не испытывал ничего, кроме удовлетворения от того, что не получил ни одного удара. И ещё пустоты, какая бывает после успешного завершения тяжелой неизбежной работы. А, ведь, случись такое дня четыре назад, обрыгал бы всю эту поляну. Как тогда, когда обнаружил труп в луже, плавающий в весёлой компании своих кишок. А сейчас – даже позывов нет.

Потом, я подошёл к орущему разбойнику с острогой в лице и осуждающе сказал:

– Ну вот, что ты за человек такой? Распугал своим ором всю рыбу. Испортил мне рыболовную снасть. Мне ж её из тебя не выдернуть. Где мне теперь новую сухую бамбучину брать? Я эту-то почти час делал! Всю рыбалку вы мне испортили, гады. А у меня там девка не кормленая…

Короче, задвинул ему речугу минут на пять и размахиванием руками. Видимо, нервы, всё-таки, дали о себе знать. А потом  со злостью воткнул его катану ему же в живот по самую цубу. И мне полегчало и он, глядишь, быстрее помрёт. Подобрал свои пять рыбин, что я успел загарпунить. Они, умнички такие, так и ждали меня на той ветке, на которую я их жабрами насадил, никуда не убежали. Дрессированные, наверное. И пошлёпал по воде на свой берег к тому месту, где штаны свои оставил.

Над моими штанами во всей своей красе стояла бледная, как полотно, Оюме-тян с ножом для чистки рыбы в руке. И смотрела на меня совершенно безумными глазами, в которых плескался пережитый ужас. Её полотенце, которым она повязывала голову, куда то пропало, волосы растрепались. Кимоно, тоже было запахнуто не идеально.

– Что случилось, маленькая? – Поинтересовался я как можно беззаботное, стараясь скрыть дрожь в голосе. Адреналин схлынул и в голову стали закрадываться мысли, что людей убивать, в общем-то нехорошо и воспитанные мальчики так не делают. Рефлексия, так её растак.

– Ронин-сама… – Шепчет девушка кланяясь. Отвороты кимоно при этом раздвигаются на груди, демонстрируя отсутствие изменений, я же говорил, надо больше рыбов. – Ано… Ано хито-тачи ва…мо коно моно, но токоро ни…конай н дес ё не.? Мо дайёбу нан дэс ё не?[13]

Ничего не понял, но очень интересно. Снова глажу её по макушке. Бормочу свою мантру "Оюме – Бурадо" и тычу пальцем в рыбу.

– Сакана дэс, – представляет мне животинку Оюме и снова почему-то краснеет. Вот бы понять, что у неё там в голове творится, но, к сожалению, мой телепатический шлем в ремонте, а мастерскую это построят теперь ещё очень и очень не скоро.

– Вот-вот, держи этих саканав…саканей… С меня добыча с тебя обработка. А мне про новую снасть надо думать, – говорю я девушке, стараясь, чтобы голос звучал привычно и спокойно, и направляюсь домой.

– Ронин-сама.? Коно моно вакари канимас ё… – раздаётся за спиной уже знакомая, хоть и непонятная фраза.

– Ну а кому сейчас легко, – развожу я руками, – я тебя, маленькая, тоже нифига не понимаю. Идём, ужинать пора. А то уже и есть хочется, и солнце садится.

За ужином я всё-таки добился своего. Стол – это "цукуэ", палочки для еды –"хаси" или "о хаси", матрас для спанья – "футон". А ещё на ужин к рису были какие-то корешки, которые Оюме потушила в горшке, называемом "тюко". А кимоно на Оюме вовсе не кимоно, а "косоде", как она пояснила, показывая на рукава. Причём тут рукава, я так и не понял.

Как мне всё это впихнуть в голову так, чтобы она не лопнула? И это я еще писать-читать не учусь. Ой, мама, роди меня обратно. Желательно, в цивилизацию, с интернетом и словарями. Или, хотя бы, с магией. Только, чтобы у меня сильное колдунство было, а не как сейчас.

Девушка расстелили рядом два футона, и мы улеглись спать. Оюме, уже засыпая, пробормотала сонным голосом,

– Наму Амида Буцу[14]

– Аминь, – подытожил я, глядя в потолок, где шевелились тени от углей в очаге и перебирая в голове события сегодняшнего дня… Уж больно эти её слава на молитву были похожи.

Комментарии:

[1] Моосивкэ годзаимасэн – Простите мой неприглядный вид.

[2] Ронин-сама! Гойсё сама дэс! Аригато годзаимас! Дзэтто итасимас! – Господин ронин! Это великая милость! Благодарю вас! Приготовлю незамедлительно!

[3] Сугой сакана дэсу нэ… Асо, дзёзу ни о сараи ни икимасу! Тядзу о мо каэтэ кимасу! – Замечательная рыба…Тогда пойду к колодцу почищу! Вернусь, принеся воду

[4] Ронин-сама, сакамэ га ёку дэкиру мадэ, сё сио мати кудасаи-э – Господин ронин, надо немного подождать, пока рыба приготовится.

[5] Моси ронин-сама га о нодзоми нара, коно мусумэ то асамэтэ мо ёроси. Коно мусумэ ва дзюмби га дэкитэиру. Карей ва киёйкой дэс. – Если господин ронин хочет, он может позабавиться с этой девочкой. Эта девочка подготовилась. Она чистая.

[6] О ваби мо сиагэмасу, ронин-сама. Мо сивакэнай коно орока-на мусумэ-но сита ни ва, гомэй о тадасику хё:гэн дэкимасэн дэ – Простите, господин ронин, глупый язык этой девочки не может правильно произнести ваше благородное имя

[7] Сорэ ва цукуэ то мосимас, ронин-сама! – это называется "стол", господин ронин!

[8] Хай – очень ёмкое слово. Означает "да", но является очень контекстозависимым и может выражать согласие с мнением собеседника, концентрацию внимания на речи собеседника (да-да, я внимательно Вас слушаю), принятие приказа (есть/слушаюсь) , понимание сути распоряжения или приказа (усё поня́л, ща всё будет), и т.д, и т.п.

[9] Ронин-сама, коно мусумэ о цукуэ дэ о-тори ни наримас ка? – Господин ронин, Вы хотите взять эту девочку на столе?

[10] Оро: ка, миро миро. Донна бака моно га оре-тати но сакана тори ягаттэ я гару нда. Саттэ кои, вакэмонку тёсимэро я. – Эй, братва, гляньте-ка, какой-то дурак нам рыбку ловит. Идите-ка, объясните ему, что надо делиться.

[11] Э, кикитэ ка, цуно наси яги. Сакана, ёкося, ё – Эй, козёл безрогий. Рыбу отдал!

[12] Ронин-сама, гомен кудасай! Косай иташимас! Коно бакамоно о юрушито кудасай – Господин ронин, простите пожалуйста! Я ошибся! Простите этого дурака!

[13] Ронин-сама… Ано… Ано хито-тачи ва…мо коно моно, но токоро ни…конай н дес ё не.? Мо дайёбу нан дэс ё не? – Господин ронин… Эти… Эти люди… Они уже не придут к ней? Всё ведь уже… хорошо?

[14] Наму Амида Буцу – Воздаю хвалу Будде Амитабхе – одна из самых важных молитвенных фраз в японском буддизме.

Глава 4

Проснулся от того, что Оюме уткнулась мне в подмышку и закинула на меня руку и ногу. Не то, чтобы я был сильно против, вот, только, косодэ её опять без пояса и она от него снова почти отдельно. Её твёрдый сосок упирается мне в бок, скользя по коже при дыхании вызывая в голове вполне определённые мысли. Вот, странное дело, сисек у неё нет, а соски крупные и твёрдые. Хорошо, хоть, это всё под одеялом и я не вижу её тела.

Так, стоп, фу, брысь, отставить похотливые мысли. Надо думать о хлебе насущном. Кстати, полмешка уже далеко не полмешка. Надо бы прошерстить деревню. Как-никак, мы – единственные наследники её безвременно почивших жителей.

Оюме ворочается по сне и её рука сползает с моей груди на живот. Не-не-не, так дело не пойдет. Так мне придётся на реку бежать и стирать мою повязку. Интересно, что Оюме такой набедренной повязки не носит[1]. Я это чувствую вот прямо сейчас. Она упиралась в меня своими тёплыми, пушистыми кучеряшками. Прямо в бедро.

Ну вот, сглазил. Повязку придётся стирать…

Аккуратно выползаю из-под её конечностей и, подхватив штаны и трусы убегаю отмываться – отстирываться.

Когда я вернулся с реки, Оюме, чем-то очень смущённая, уже хлопотала по хозяйству, готовя нам завтрак. Неизменный бурый рис и какие-то овощи или корешки с огорода.

– Оюме-тян, окликнул я её и она опять испуганно вздрогнула. – Надо бы нам с тобой сходить в деревню, посмотреть там насчёт продуктов. А то, мы тут скоро всё подъедим.

– Ронин-сама? Коно моно вакари канимас ё… – привычно откликается она кланяясь. Пытаюсь жестами объяснить ей, что после завтрака я собираюсь пойти в деревню и предлагаю ей пойти со мной.

– Хай, – откликается она. Похоже, что "хай" означает "да".

Чем ближе мы подходим к деревне, тем беспокойнее выглядит Оюме. Она оглядывается по сторонам, будто кого-то или что-то ищет. Хорошенько пошевелив мозгами, понимаю, что она высматривает мёртвых односельчан. Кладу ей руку на плечо.

–Оюме-тян, тут никого нет. Они все там. – Показываю в сторону холма, где я рыл могилы. – Я их там похоронил.

Девушка вздрагивает и умоляюще смотрит на меня глазами кота из "Шрека",

– Ронин-сама, ити-ни иттэ мо ии дэсу ка? О-вакари ни наритэй но дэс [2].

Ну, тут и ёжику понятно, что она хочет попрощаться с родными.

Поднимаемся к свежим могилам. Девушка кланяется им, всем сразу, всхлипывает, – Тита-сама, хаха-сама, мина-сама… о-цукарэсама дэсита. Наму Амида Буцу [3].

Я внимательно слушаю, но из знакомого распознал только "сама" и "намуамидабуцу".

– Сёдзёбу дэсу. – Продолжает шептать Оюме сквозь слёзы – Аната-но мусумэ ва, цуёй ронин-сама ни мимориматтэ итадакимас[4].

Узнаю "ронин-сама", то ли Оюме жалуется родителям на меня, то ли знакомит их с потенциальным зятем.

– Канодзэ ва аната-но мусумэ о дарэ ни мо идзимэсасэнай. Дэмо… Наму Амида-буцу… канодзэ га, ватаси о онна ни ситэ курэру ё: ни…[5] – совсем тихо шепчет девушка, заливаясь краской.

Ну, тут я ничего кроме "намуамидабуцу" не разобрал.

Она кланяется могилам последний раз, вытирает лицо и мы спускаемся обратно в деревню.

– Коно мусумэ ва, ронин-сама га со-синдзю-но микурата о ясасику о-кай-сита кото о, коко-дэ о-рэй-мо:сиагэмасу [6] – кланяется она мне.

Я уловил слово, которое повторялось несколько раз за последнее время и переспрашиваю

– Мусуме?

–Мусумэ, – Оюме кладёт ладонь себе на грудь. Потом протягивает её ко мне, но не решается прикоснуться, – Отоко.

Итак, "отоко" – это, скорее всего, "мужчина". А "мусумэ" – это или "женщина", или" девушка"

А потом Оюме, покраснев, показала одну ладонь и сказала: "мусумэ", вторую: "отоко", сложила ладони, положив "отоко" на "мусуме" и хорошенько их потёрла. Показала мне ту ладонь, которая "мусумэ" и сказала "онна"

Вот теперь ясно. "Мусумэ" – это девушка. И чтобы стать женщиной – "онна" ей нужно как следует потереться об мужчину. И Оюме ещё мусумэ. Вот, не было печали. Похоже, что тот отоко, об которого она хочет потереться, это я. И судя по её смущённым, но полным решимости взглядам, она считает эту идею не пугающей, а весьма перспективной Вообще-то от этого дети бывают. А я в этой деревне ни роддома, ни женской консультации не видел. Да, даже если они тут и есть, в них теперь острый кадровый голод.

Начинаем обшаривать дома. При виде бурых пятен в некоторых из них Оюме вздрагивает, но от поисков не отказывается. Грабители изрядно всё переворошили, но их интересовали в первую очередь ценности. Во вторую – продукты долгого хранения. Но, видимо, они не смогли организовать правильного выноса ценностей, когда хозяева сами всё отдают, только бы их не трогали. Так что, наша добыча была весьма богатой. Мы раздобыли несколько мешков риса, мешок пшена, мешок каких-то бобов, плошку с солью, два больших горшка с маринованными овощами, и ещё всякого по мелочи.

У одного из домов Оюме остановилась. Дом выглядел беднее, чем соседние.

– Коно иэ… ватаси но дэс.[7]

– О дзямма шимас, – пробормотал я переступая порог. Мне пришлось пригнуться, чтобы пройти через низкую дверь и не стукнуться о притолоку.

Оюме мне благодарно улыбнулась. Оглядываюсь в сыром полумраке. Дома без жильцов отсыревают очень быстро. Похоже, тут даже не грабили. Только всех наружу выпинали. Отсюда я утащил мужика разрубленного от плеча до пояса и два маленьких детских тельца с размозженными головами. Вздрагиваю от воспоминаний.

– Мо:сивакэ аримасэн, ронин-сама… тити-ва дзё:суки дэста. Ути-ва, то-тэмо бимбо: дэста [8]… – шепчет Оюме. По щеке у неё ползёт слезинка.

Обстановка крайне бедная. Заметно, что тут пытались поддерживать порядок, но особо гулять было не на что. Не иначе, папенька Оюме любил заложить за воротник. Тогда понятно, чего она такая тощая, отец, видимо, всё пропивал. Вот, только, нож у него в руке был со следами крови. Кого-то он успел пырнуть перед смертью.

Оюме скрылась в глубине дома и вернулась с узелком, который она печально поглаживала. Я потрепал её по макушке и мы пошли на солнечный свет.

Кроме еды мы собрали всю одежду, какую нашли. Не делая при этом разницы между нарядной и повседневной. Что не сгодится для но́ски, пойдёт на заплатки или тряпки. Не в нашем положении привередничать. А ещё Оюме где-то в закромах родины нашла несколько рулонов ткани. Кажется их "штуками" у нас называли.

Перетаскивали всё это добро на нашу базу за несколько переходов, используя ручную тележку. Видимо, именно её следы я видел на той дороге. А, может, другой такой же. Теперь понятно, почему я следов от копыт не обнаружил.

Наш дом превратился в смесь продуктового склада, склада готового платья и склада инструментов. Во времена моего детства тот магазин в соседней деревне старушки называли словом "лабаз". Маленькому мне в нём нравилось. Там тоже было всё. Задолго до гипермаркетов в нём можно было купить хлеб, конфеты, консервы, крупы, гвозди, спички, хомут, керосин и ещё тысячу нужных вещей. Вот и наше жилище теперь такой лабаз. Постоянно обо что-то спотыкаюсь. То об рис, то о бобы, то о тюк с чем-то мягким.

Оюме растеряла всю свою грусть и с деловым видом очень озадаченной пчёлки мечется из угла в угол, что-то перетаскивая и укладывая в только ей понятном порядке.

Во всяком случае, едой мы теперь обеспечены на год, если не больше. А дальше? Будет день, будет и пища.

Пока Оюме проводила сортировку и инвентаризацию, я сходил к моим вчерашним разбойникам. Меня внезапно посетила гениальная мысль, что у них могут быть денежки. Логических обоснований ей я не находил, но просто осязал увесистые кошельки с золотыми монетами. На одной стороне бородатый дядька в профиль, а на другой – угловатый стилизованный дракон. Вот и пошёл. Ну и обломался по полной программе. Нашёл у миньёнов по горстке монеток с дыркой, а у главаря – связка таких же монеток на верёвочке и небольшой серебряный слиточек, длиной с указательный палец.

Вернулся домой, выложил добычу перед Оюме, объясняй, мол.

– Мон, – тыкает она пальцем в монетку, потом приносит миску варёного риса и снова тыкает в монетку.

Понятно. За такую вот денежку можно получить одну миску риса, то есть, один раз слегка поесть.

Из россыпи набирает пятьдесят монеток и нанизывает их на верёвочку,

– Нидзюмон.

– Годзюмон, – возражаю я, вспоминая японский счёт.

– Годзю мон ару но ни, коно-цуна ва нидзюмон то иимасу[9] – Разводит руками девушка.

Потом берёт большую связку, быстро пересчитывает кругляшки, как костяшки чёток, и уверенно заявляет – Хякумон.

Ну с этим понятно, это у нас стольник.

Показывает на хякумон, потом показывает три пальца и трясёт за рукав своё косодэ. Ничего себе, тут у них цены. Три сотни за простую одёжку.

Прикидываю, у нас порция риса обошлась бы примерно в пятьдесят рублей. Это мон. А косодэ, выходит, пятнадцать штук стоит? То ли жратва дешевая, то ли одежда дорогая.

Показывает на хякумон, потом все десять пальцев и говорит, – Кан.

Потом на серебряный слиточек и повторяет: "кан".

То есть, вот такая серебрушка – это тысяча порций риса. Это я удачно сходил к моим разбойничкам.

Мы сидели на полу среди мешков и тюков, и Оюме, воодушевлённая моим интересом, устроила настоящий урок местной финансовой грамоты. Она раскладывала перед нами монеты, веревочки-нидзюмон, показывала на разные предметы в доме и называла их примерную стоимость. Я ловил каждое слово, пытаясь уловить логику в этом странном мире, где связка из пятидесяти монет называется «двадцать», а маленький кусочек серебра равен тысяче порций еды.

Эти бронзовые кружочки с дырками были для Оюме не просто металлом. Они были возможностью. Возможностью купить новую одежду, сменить прохудившуюся крышу, приобрести хорошие инструменты. Купить новую жизнь. Для Оюме, выросшей в бедности, где каждая монета была на счету, наш «лабаз» и найденные деньги казались воплощением неслыханной удачи.

Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени от груды нашего добра. Урок экономики подошёл к концу. Оюме аккуратно собрала все монеты, разложила их по маленьким холщовым мешочкам и спрятала в укромном уголке, который она, видимо, уже определила для наших сокровищ.

Я заметил, как изменились её движения. В них появилась уверенность, какая-то солидность, что ли. Уже не нищая замарашка на берегу реки, от отчаяния и голода показывающая чужому ронину "товар лицом", а… Кто?

Хозяйка дома? Вряд ли. Слишком дерзко для неё

Женщина хозяина дома? Наверное. Женщина. Онна. А, ведь, однажды мне придётся переступить через все те нравственные запреты последних полутора веков и сделать её женщиной, своей женщиной.

Почему полутора? Потому что до этого детей не было. Были маленькие взрослые с ограниченными возможностями.

Вечером мы ели густую похлёбку из той самой рыбы, что я поймал вчера, и с добавлением наших новых запасов – сушёных грибов и кореньев. Еда была простой, но сытной и невероятно вкусной после долгого дня. И она была с солью! Я чувствовал странное удовлетворение. Да, вокруг был хаос, да, мы жили среди призраков целой деревни, но сегодня мы сделали важный шаг – мы обеспечили себе будущее. По крайней мере, ближайшее.

Оюме, закончив убирать со стола, присела рядом со мной и принялась штопать одно из своих старых косодэ. Зачем? Ведь у нас есть несколько мешков этих одёжек. Это мне они не налезают, а Оюме обеспечена одеждой на два перерождения вперёд. Тишина в хижине была тёплой и уютной, её нарушал только треск поленьев в очаге и ровное дыхание девушки. Я наблюдал за её работой – тонкие пальцы ловко орудовали иглой, её лицо в свете огня было сосредоточенным и спокойным. И тут я понял. Потому что так устроен её мир. В её мире всё было просто: есть работа – её нужно делать, есть долг – его нужно отдавать, есть мужчина, который о тебе заботится – ему нужно служить.

Вспомнил анекдот, как чукча вёз беременную жену в посёлок рожать.

Нда. "А мне думай, как жить дальше, однако". А, может, не зря было сказано: " живите днём сегодняшним"? А про завтрашние проблемы пускай голова завтра болит? Или я так совсем перестану думать? А надо ли тратить нервы на то, чего пока что нет и, может быть, никогда не будет? Я вам не доктор Стрендж, просматривать миллионы линий вероятности.

У нас есть еда. У нас есть крыша. У нас есть с кем поговорить, пусть мы и не понимаем друг друга. Мы настоящие богачи, хоть по меркам моего мира, хоть этого.

Оюме закончила штопку, перекусила нитку и посмотрела на меня,

– Ронин-сама, аната-но тамэ ни косодэ то хакама о нуттэ мо ии дэсу ка?[10]

Она посмотрела на меня с какой-то надеждой. Вот чего она от меня хочет, а? Косодэ… Новую одежду, что ли, хочет сшить? Или для меня. Фиг его разберёт. У меня ещё от их денежной системы голова гудит.

На всякий случай киваю головой,

– Хай.

Улыбается, кланяется,

– Коно мусумэ ва, хайру ни нуимунэ га дэкимасу. Ронин-сама, китто о-ёрокосу ни нару то омоймас! [11]

Копается в своём заветном уголке, достаёт верёвочку с узелками, начинает снимать с меня мерку. – Сейчас мы будем вашего мальчика измерять, – пробормотал я усмехаясь.

Я посмотрел на её худенькие пальцы, держащие мерную верёвочку, на её полный энтузиазма взгляд. Она хотела быть полезной. Хотела сделать что-то важное для меня, для своего «ронина». Не удержался и снова потрепал её по макушке.

Сегодня ложась спать, Оюме сменила свой дневной косоде на другой, из наших трофеев. Переодеваться она убежала в дальний уголок, куда я нет-нет, да бросал взгляд. Поясок она снова не завязала. И, засыпая, пробормотала, Наму Амида Буцу… Амин… Комментарии [1] Набедренную повязку в виде фундоси (длинная полоса ткани, особым образом обматывающаяся вокруг бёдер) или мокко (короткая полоса ткани, пропускаемая между ног и крепящаяся на поясе) носили только мужчины. Женщины не носили ничего похожего. Только обычную одежду ("кимоно" – означает "одежда"). [2] Ронин-сама, ити-ни иттэ мо ии дэсу ка? О-вакари ни наритэй но дэс – Ронин-сама, можно мне сходить туда? Я хочу попрощаться (произнести слова прощания). [3] Тита-сама, хаха-сама, мина-сама… о-цукарэсама дэсита. Наму Амида Буцу.[3] —Отец, мать, соседи… вы хорошо потрудились. Слава Будде Амитабхе. "Вы хорошо потрудились" – традиционное выражение уважения к усопшим. Мина-сан/мина-сама – безличное обращение сразу ко всем слушателям. Например, для артиста заполненный зал – это мина-сама. [4] Сёдзёбу дэсу. Аната-но мусумэ ва, цуёй ронин-сама ни мимориматтэ итадакимас – Все в порядке. За вашей дочкой присматривает сильный господин ронин. [5] Канодзэ ва аната-но мусумэ о дарэ ни мо идзимэсасэнай. Дэмо… Наму Амида-буцу… канодзэ га, ватаси о онна ни ситэ курэру ё: ни… – Он не позволит никому обижать вашу дочь. Но… Молюсь Амиде Будде… чтобы он сделал меня [своей] женщиной… [6] Коно мусумэ ва, ронин-сама га со-синдзю-но микурата о ясасику о-кай-сита кото о, коко-дэ о-рэй-мо:сиагэмасу – Эта девочка выражает здесь свою благодарность за то, что господин ронин с такой заботой похоронил тела её родных. [7] Коно иэ… ватаси но дэс. – Это… мой дом [8] Мо:сивакэ аримасэн, ронин-сама… тити-ва дзё:суки дэста. Ути-ва, то-тэмо бимбо: дэста… – Мне нет прощения, господин ронин… Отец любил выпить. Мы жили очень бедно. "Мне нет прощения" – универсальная форма начала извинения. [9] Годзю-мон ару но ни, коно-цуна ва 'нидзю-мон то иимасу – Хотя здесь пятьдесят мон, эта верёвка называется "двадцать мон". [10] Ронин-сама, аната-но тамэ ни косодэ то хакама о нуттэ мо ии дэсу ка? – Господин ронин, можно мне для вас сшить косодэ и хакама? [11] Коно мусумэ ва, хайру ни нуимунэ га дэкимасу. Ронин-сама, китто о-ёрокосу ни нару то омоймас. – Эта девочка умеет хорошо шить. Я думаю, господин ронин обязательно обрадуется.

Глава 5

Я проснулся от того, что Оюме снова закинула на меня руку и ногу. Не то чтобы это было неприятно – совсем наоборот. Просто интересно, она таким образом специально меня провоцирует на "потереться"? У неё, с её-то худобой, поди, и месячных ещё никогда не было. Все эти мысли о том, чтобы перевести её из статуса «мусумэ» в «онна», казались преждевременными. Её тело ещё просто не готово. А что, если пока просто её гладить? По этим выступающим позвонкам, по острым лопаткам… И без устали кормить. Кормить белковой пищей, чтобы хоть какая-то жировая прослойка появилась. Блин, ну а какие ещё мысли должны лезть в голову здравомыслящему мужчине, когда к тебе прижимается голое девичье тело, утыкаясь в тебя твёрдыми сосками и тёплым, пушистым лобком?

Её рука, до этого лежавшая намоем животе, сползает на мою набедренную повязку и останавливается в опасной близости от бугра.

– Оюме, – окликаю её шепотом, – а-та-та! Фу! Брысь!

Она что-то мычит, не просыпаясь, и крепче прижимается, будто пытаясь спрятаться от моего ворчания. – Нну… Бурадо-сааама… – бормочет она и трётся щекой о мою грудь. – аната аттакаи нэ…[1]

Вот ведь как интересно. Наяву, когда она в сознании и контролирует себя, я для неё строгий и уважаемый «ронин-сама». А в этом полусонном, размягченном состоянии, когда спадают все барьеры, я становлюсь просто «Бурадо-сама». Знать бы, кто я там для нее в её грёзах? Отец, брат, любовник?

Она прижимается ещё плотнее и обхватывает мою ногу своими ногами и вжимается в нее животом и лобком. Мда. Вряд ли родственник. К родственникам так не прижимаются.

А, может, ей просто холодно? Жирового слоя-то нет, вот и мёрзнет, ищет тепла, как ящерица на камне. Честно говоря, если после зажировки она перестанет так делать, мне будет этого не хватать. Эта её наивная, доверчивая близость стала частью моего утра. Обнимаю её одной рукой, плотнее прижимая к себе. Грейся, маленькая.

Ну вот, её рука всё-таки наткнулась на бугор…

Она вздрагивает во сне, её пальцы непроизвольно шевелятся, медленно поглаживая вздыбленную ткань повязки. Она издаёт тихий, сонный вздох – не испуганный, а скорее удивлённый и любопытный. – Окии… Хосии…[2]

И ещё сильнее прижимается лобком к моему бедру и несколько раз вжимается в него. Ну, хоть либидо у неё функционирует нормально. Это радует… Наверное. По крайней мере, проблем в будущем, судя по всему, не предвидится.

Оюме причмокнула, как довольный котёнок, и затихла, её дыхание снова стало глубоким и ровным. А мне что прикажете делать? Руку-то она так и не убрала. Так и держит, и этот её сонный, неосознанный захват сводит меня с ума. Лежу, смотрю в потолок и пытаюсь думать о чём-то отстранённом. О погоде. О рыбалке. О том, как бы усовершенствовать хижину. Но все мысли упрямо возвращаются к тёплому комочку у моего бока.

Через какое-то время, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь щели в стенах, она просыпается окончательно. Её голова лежит на моей груди, и я отчётливо вижу, как волна краски заливает её шею и щёки. Она замирает, осознав и нашу близость, и то, где лежит её рука. Пытается отстраниться, смущённо бормоча, утыкаясь лицом в мою грудь:

– Мо…Мо:сивакэ годзаимасэн, ронин-сама! [3]

Но отстраниться ей не удаётся. Я плотно прижимаю её к себе левой рукой. А правой успокаивающе глажу по голове. Пока она спала, я пришёл к определённым выводам. Женщиной её всё равно рано или поздно придётся делать. Причём, скорее рано, чем поздно. В этом мире, в этой глуши, друг у друга есть только мы. Бороться с естественным ходом вещей – глупо и бесперспективно. Но подходить к этому моменту мы будем с умом и постепенно. Я дам ей окрепнуть, набрать вес, чтобы с её здоровьем всё было в порядке. Ну, а дети… Что-нибудь придумаем. Я тут, похоже, надолго, если не навсегда. Так отчего бы и не воспользоваться подарком судьбы в виде вот этой вот смущённой гражданки.

Оюме постепенно успокаивается под моими поглаживаниями. Её плечи перестают вздрагивать. Моя рука спускается пониже, скользит по её шее, ощущает каждый позвонок на её спине. Иих, все косточки наперечёт. На ощупь – совсем ребёнок. Ничего, мы тебя откормим. Сделаем из тебя женщину в полном смысле этого слова.

Через несколько минут я отпускаю её. Она садится, мордашка пунцовая, но косоде даже и не пытается запахнуть. Видимо, наше утро окончательно стёрло последние границы стеснения. Чего уж теперь в стесняшки играть, когда всё и так обо всём понятно?

– С добрым утром, Оюме-тян, – улыбаюсь я, потягиваясь, давая ей понять, что ничего страшного не произошло.

– Охаё годзаимас, Бурадо-сама, – смущённо, но уже без паники отзывается девушка.

Переодеваться в дальний угол, как вчера вечером, она не пошла. Решительно осталась стоять посередине комнаты, справедливо рассудив, что я там уже всё равно всё видел. Правда, перед тем, как скинуть ночное косодэ, она повернулась ко мне спиной – видимо, это был последний рубеж её скромности. И, как обычно, вся покраснела, но движения её были удивительно грациозны. Она очень аппетитно нагибалась, чтобы подобрать своё дневное косодэ, и при этом украдкой, через плечо, бросала в мою сторону самые что ни на есть лукавые взгляды, проверяя, внимательно ли я за ней наблюдаю. Видимо, закрепляла достигнутый утром успех.

Потом она подошла к небольшому, аккуратно сделанному кукольному домику, стоявшему на полке – видимо, это был какой-то местный алтарь предков или домашних богов. Заменила в маленькой мисочке, стоявшей рядом с домиком, рис на новый, аккуратно разровняв зёрнышки.

– Наму Амида Буцу. Амин, – тихо прошептала она, почтительно поклонившись домику и хлопнув один раз в ладоши.

Видимо, это какой-то местный религиозный обряд подношения. Но вот этот «амин» она впервые вставила в свою молитву только вчера вечером, явно переняв у меня. Странно всё это. Или это она так показывает, что молится и за себя, и за меня? Вроде бы мелочь, а приятно.

За завтраком внимательно следил, чтобы Оюме поела, как следует. А то она все норовит положить себе меньше, чем воробью. То ли стесняется меня объедать, то ли привычка, оставшаяся от прежней нищей жизни, была сильнее её. Я критически осмотрел её порцию, покачал головой, и решительно доложил ей ещё каши. Девушка старалась есть очень медленно, как бы демонстрируя мне, что она сыта и ест через силу. Но, съела всё до последнего зёрнышка, оставив идеально чистую миску.

Потом оставил её, сыто отдувающуюся и счастливую, на хозяйстве, а сам пошёл к реке думать про новую рыболовную снасть. Старая-то так и осталась торчать в разбойнике. Мне нужно было что-нибудь эдакое, с пассивным доходом. Чтобы не бегать за каждой рыбиной с копьём, как первобытный охотник, тратя уйму времени и сил. А чтобы они, рыбы эти, сами приходили и в очередь на съедение становились.

Ловушка для рыбы! Корзина с крышкой в виде усечённого конуса, направленного внутрь. Рыбка туда заплывает, привлечённая приманкой или просто любопытством, "а что это за дырочка тут у нас такая интересная", а выплыть обратно уже не может, запутывается. Даже не обязательно корзина, можно подобие трубы, торец которой закрыт. Как она там называется? Вирша? Нет, вирши – это стихи, это совсем из другой оперы. Верша? Да, точно, верша. Или морда. «Бамбуковая морда для Бурадоно», – с усмешкой подумал я. Самое то деревянному мне.

Работа закипела. Я нашёл подходящий бамбук, расщепил его на длинные, упругие полосы. Плелось тяжело, пальцы быстро уставали и натирались до красноты, но процесс был медитативным и приносил странное удовлетворение. Ловушка получилась солидная, хоть и кривоватая. Зато, почти в половину моего роста. Я нашёл бренные останки от прошлых добыч – рыбьи головы и кишки, – сложил их внутрь в качестве приманки. Привязал к ловушке несколько камней для балласта и аккуратно уложил её на дно реки на небольшой, тихой заводи. На сегодня у нас рыба ещё была, так что это эксперимент на будущее. Инвестиции в будущее, так сказать.

Вовремя справился. Подняв глаза, я увидел, как по тропинке от хижины спускается Оюме, вероятно, чтобы позвать меня на обед. Увидев меня у воды, она помахала рукой, и на её лице появилась улыбка. – Ронин-сама, гохан га самэмасу ё. До:дзо, о-агэ кудасаи[4], – зовёт она меня.

Я только фыркнул про себя. Ну да, ну да. Как за письку хватать, так «Бурадо-сама», а как кушинькать звать, так сразу «ронин-сама» и формальный тон. Двуличная маленькая лисичка.

На обед был какой-то густой суп-пюре из кореньев, рис и уже знакомые кусочки рыбы. Я снова внимательно следил за Оюме, и, заметив, что она снова стесняется брать рыбу, мне пришлось собственной рукой переложить ей в миску самый крупный и жирный кусок. Она вспыхнула, но протестовать не стала, лишь тихо прошептала: «Аригато годзаимас, Бурадо-сама». – Жуй, жуй, глотай, – сказал я ей, – набирай массу. Манул Тимофей начал зажировку и ты не отставай.

После обеда пошёл на луговину за домом. Помахал катаной. Рубящий вертикальный, диагональные. Режущие горизонтальные восходящие диагональные. Двумя руками, одной рукой.

Японское фехтование, это вам не киношное европейское, вызывающее зубовный скрежет у правоверных реконструкторов от бьющих друг об друга мечей, высекающих снопы искр. При европейском качестве стали, выживший после этого много дней перетачивал бы меч. И, в итоге, ходил бы, как дурак, со шпагой. Тут, в Японии, мечом меча не останавливают. Качество стали тут такое, что если так порубиться, то меч можно на помойку выкидывать. Ни для чего другого он годен не будет. И вообще, меч – штука дорогая. Дешманская катана асигару стоила от четырёх тысяч мон до двенадцати. Самурайские от двадцати до сорока тысяч мон. Стоимость катаны даймё начиналась от восьмидесяти тысяч мон и не заканчивалась нигде, как границы России.

Нет, это мне не Оюме рассказала. Это у меня какое-то старое документальное видео в памяти всплыло. Я, помню, ещё поразился, что за меч можно восемьдесят лет спокойно питаться. Да тут столько и не живут, поди. Так что мечом о меч бить могут себе позволить только мажоры. Нам, быдлам, такие вольности не допустимы. Поэтому удары, уходы с линии атаки и всякое внезапное выхватывание. Ну и физнагрузки на нужные группы мышц. Надо будет сделать всякие вращающиеся и качающиеся мишени а-ля Ведьмак. Чтобы я её стукнул, а она меня в ответ. А стукать я её буду шестом или бокеном. Кстати, последний ещё сделать надо. Пошёл в сарай, нашёл пилу и отправился в лес. Спилил какое-то деревцо в руку толщиной. Принёс домой, вечером обстругаю.

За ужином Оюме положила себе почти столько же, сколько и мне и сжавшись посмотрела на меня, не заругаюсь ли я на такое обжорство. Я лишь погрозил ей пальцем, как строгий воспитатель, и… положил в её миску ещё две ложки риса и маринованных овощей.

Вечером, после ужина, в хижине воцарилась почти идиллическая картина. Я сидел у огня и ножом обстругивал будущий бокен, снимая длинную, тонкую стружку. За моей спиной, на своём месте, устроилась Оюме. Она усердно шила, и тихий шелест ткани, сливался с шуршанием стружки. В воздухе пахло дымом, деревом и теплом наших тел. Я ловил себя на мысли, что мне нравится эта тихая совместная работа. Было в ней что-то умиротворяющее и объединяющее. Это был тот самый «дом», которого мне так не хватало в моей прошлой, суетливой жизни. Дом, где тебе рады просто потому что ты есть.

«Надо бы ещё макивары сделать, для отработки ударов кулаком, – размышлял я, водя большим пальцем по почти готовой деревянной поверхности бокена. – Этот навык тоже может пригодиться». Мир здесь был жестоким, и полагаться только на меч было бы верхом наивности.

Тишину вдруг нарушил какой-то скребущий звук в дверь. Мы прислушались. За дверью послышалось негромкое, вопросительное: «Мррр-мяу?»

Оюме, сидевшая со своим шитьём, замерла с иглой в воздухе. Её глаза расширились, но не от страха, а от невероятного, распирающего изнутри узнавания. Она бросила взгляд на меня, полный какого-то дикого ожидания, и бросилась к двери.

Я последовал за ней, насторожившись. На пороге, в сумерках, сидела кошка. Тощая, с впалыми боками и взъерошенной рыжей шерстью, глядевшая на нас жёлтыми глазами. Увидев Оюме, она издала долгий, трогательный звук, нечто среднее между мурлыканьем и мяуканьем, и принялась тереться о косяк двери, задевая её боком. – Тамма-тян! – вскрикнула Оюме, и её голос дрогнул от сдерживаемых слёз. Она рухнула на колени и осторожно, почти с благоговением, протянула руку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.