# За Уральским камнем. Книга 2. Братья Шорины

Сергей Жук

Первая половина XVII века. По Руси прокатилась Великая Смута, какое-то время было даже неясно, останется ли Русское государство на картах. Но и в самую трудную годину новый царь Михаил Романов и его ближайшее окружение не переставали думать о будущем Московской Руси. И как наиболее важное дело рассматривали освоение богатейшего края за Уральским Камнем. Во вновь открытые просторы уходили отряды лихих казаков и торговые экспедиции. Отважные первопроходцы ставили остроги и фактории, прокладывали пути и основывали города. И ширилось Русское государство, прирастало новыми богатыми сибирскими землями. На века!..

## Глава первая. Сибирь Златокипящая

1


1626 год, город Москва, Кремль, заседание Боярской думы.

Сегодня необычное заседание. Бояре собраны во множестве. Присутствует Патриарх Московский и всея Руси Филарет, отец нынешнего царя. Здесь же восседает на троне и сам царь, и великий князь всея Руси и Сибири Михаил Федорович. Первый московский царь из рода Романовых.

В тяжелое время ему достался престол. Пятнадцать лет царствует, пятнадцать лет непрерывных войн. Шведы, поляки, крымские татары – все угрожают его царству. Ценой большой крови и территориальных уступок достигнут мир. Сейчас необходимо собрать силы, наполнить государеву казну, и тогда Русь окончательно встанет на ноги.

Большие надежды у всех связаны с Сибирью. Михаил Федорович внимательно следит за сибирскими делами и диву дается! Сибирь что тебе кладезь бездонный. Златокипящая государева вотчина! Неспроста это название закрепилось за Сибирью. Далекие земли, без края раскинувшиеся, стали источником российских богатств. Каждый год из-за Камня целыми обозами присылается мягкая рухлядь. Многие тысячи сороков собольих, куньих (всех не счесть) драгоценных мехов поступает ежегодно в казну. То ясак от покоренных сибирских народов да пошлина с торгового и промыслового люда.

От князей на воеводство в Сибирь отбоя нет. Служба там медом мазана. Помимо государева содержания, подарками никто воеводу не обделяет. Уж такие обычаи у восточных, а особливо у сибирских народов. Гостей, а более того воевод оделять подарками. То сибирским воеводам весьма полюбилось, что принесенными подарками становятся недовольные, и насилием всяким другие подарки вымучивать стали. За два года воеводства столько добра скопят, что потом служат весьма неохотно, тем более в ратных делах.

Ох уж эти подарки, портят они людей, что удостаиваются от государя столь высокого доверия, как воеводство. Большую власть получает воевода над вверенным ему городом и территориями. Ладно, подарки, они с древности, почитай, узаконены на Руси, но ведь и в казну государеву руку запускают. Вот и приходится менять чаще и назначать одновременно воеводу и голову, чтобы доглядывали и доносили друг на друга.

Дума заседала уже который день. Вопросов было много, но все касались одного. Как пополнить государственную казну? Главный казначей, боярин Федор Салтыков, обливаясь потом, с лицом красным от напряжения продолжал доказывать:

– Надо чеканить монеты, а злата и серебра недостает! Ведь что мы делаем? Фряжские, польские и свейские монеты плавим, сколько серебряной посуды отправили на монетный двор. Но этого мало. Нужно рудное золото и серебро.

– А ты, государь, вели из меди монеты чеканить, – предложил кто-то из бояр.

– Упаси, Господи, тебя, государь, от этого. Кто же возьмет медную монету за службу, да и всяк кузнец ее сробит. Чернь сразу бунт учинит, – побагровев лицом, возразил Салтыков. – А с наемными полками как расплачиваться? За медные монеты они наши города пожгут да пограбят!

– Известно от наших послов, что в стране калмыков, в Бухаре и Индии золотой песок в изобилии доставляется тамошними реками. Вот и пусть частью за собольи меха платят золотым песком, – вставил кто-то из бояр.

Заговорил царь Михаил Федорович:

– Прослышал я от служилых казаков, прибывших нынче с ясаком из Туруханского зимовья и града нашего Мангазеи, что промышленный люд по Енисею и его притокам давно шастает. И рассказывают, что у шаманов тех полночных земель бляхи золотые на одеждах. И что хоронят они в пещерах тайно несметные богатства. Неужто все простое хвастовство пьяное да сказки?

– Все более сказки, государь, верных данных да чтобы серебряными рудами подтверждались, таких нет! В Сибири одно золото – мягкая рухлядь, – тихо возразил боярин, князь Дмитрий Михайлович Черкасский, что ныне сидит Главным судьей приказа Казанского дворца.

– Это так. Мягкая рухлядь на торгах даже ценнее злата, но монет с нее не начеканишь. Отпиши нашему воеводе Тобольскому, князю Алексею Никитичу Трубецкому, чтобы в наказах для служилых людишек указывалось о важности сыска золота, серебряных, медных и железных руд, – то ли распорядился, то ли посоветовал Черкасскому царь Михаил. – Да еще пускай сведают воеводы сибирские обстоятельней про золотой песок, что в реках Калмыцкой да Бухарской землицы хоронится.

– Будет исполнено все с должным радением. Раз уж государя интересует сегодня тема о серебряных рудах, то не извольте гневаться, но без должной подготовки осмелюсь доложить, что в приказ Казанского дворца поступила отписка от Енисейского воеводы Андрея Леонтьевича Ошанина. Там все касаемо сибирского серебра. Завтра к вечерне буду готов доложить подробно.

– Государь! – подал голос кто-то из старых бояр воевод. – Не хватает в сибирских городищах воинского люда. А для справы этих дел в степь идти требуется, а там ныне калмыки да киргизы большим числом кочуют. Вот и выходит, что воинского люду надо слать более, и города, что на границе со степью стоят, крепить и новые ставить!

Жарко в палатах царских. Бояре в шубах да шапках собольих парятся, что в бане. Но ничего, то любо русскому человеку. Жар костей не ломит, а недуг выгоняет. Но государю Михаилу Федоровичу жарко не только от шубы из сибирских мехов. Тяжелы дела государственные. Каждый боярин в свою сторону тянет, нет добрых советчиков.

– А ты, боярин, пошевели мозгами, покумекай у себя в приказе, где казаков взять и женок для них. Мне говорили, что в Сибири ночи длинные, а избы теплые. Там что, бабы рожать разучились? Подпишу любую грамоту для пользы сей, а вот стрельцов не дам, сам ведаешь, что на ливонцев рать собираем.

Патриарх Филарет нынче на Боярской думе молчит. Последнее время Сибирь у него тоже не идет из головы.

Вот уже седьмой год, как по его повелению создана епархия. Архиепископом Сибирским поставлен надежнейший человек Киприан. Тогда казалось, что основным его делом будет миссионерство, крещение в православную веру инородцев сибирских. Но на деле оказалась не совсем так. В первую очередь надо беспокоиться о православных людишках, особенно о казаках. Ох уж эта вольница! Крест на груди носят, святых чтут, в церковь хаживают исправно, но вот в отношении брака и женок своих – не по заветам Божеским блюдут. По диким обычаям Донского казачества и по примеру татар, что жили бок о бок с казаками, женка – что дорогая вещь. Если ты в достатке, то можно и две, а то и три завести. Ну а ежели беда приключилась или на новые места подался, то и продать можно, или во временное пользование сдать. К примеру, собрался казак в Москву грамоту доставить или годовой ясак, он обычно «закладывает» свою женку до возвращения, а тот, кто давал за нее 10, 20 или более рублей, пользовался до срока ее услугами.

Вот и нынче на Боярской думе опять разговор зашел за женок казачьих. Множиться русскому люду в Сибири жизненно необходимо, но крепить семью не менее важно. Вот на что архиепископу Киприану внимание обратить требуется. Но это дела Церкви, и незачем делиться с боярами, что сами живут во грехе.

2

На следующий день царь Михаил Федорович не забыл о визите главного судьи Казанского дворца. Тот явился, как и обещал, да не один: с ним явились приказные дьяки Болотников да Ивашка Грязев. Это обрадовало государя:

– Знать, не с пустыми руками пожаловали. Поведайте, что там мог отписать Андрюшка Ошанин. Будучи сборщиком ратных и даточных людей, особой резвости да смекалки не проявлял, а на воеводство в Енисейский острог лишь по скудности верных людей угодил.

– Сообщает воевода, что послал он в земли тунгусские пятидесятника Терентия Савина со стрельцами и толмача татарина Разгильдея. Велел им в Аплинской и Шаманской землице ясак собрать да проведать, есть ли там серебро, где оно находится и какого качества.

– Ну, этот уж точно врет! Можете не продолжать. Где же так поспеть! Только на воеводство явился, а тебе уже и служилых послал, и на Москву отписку прислал для государя, – разгневался более на Черкасского, чем на воеводу, Михаил Федорович.

– Не изволь гневаться, государь. Людей тех сведать про серебро, отправил еще воевода Яков Хрипунов. Он был отозван вашим указом и не дождался возвращения пятидесятника со товарищами.

– Это дело другое, – успокоился царь. – Давай теперь по порядку. – Енисейский пятидесятник Терентий Савин сообщил, что в землях князца Окуня есть серебро. Эта земля находилась в верховьях Верхней Тунгуски (Ангары), в местах дальних и не проведанных. До Братского порога от Енисейска почти год пути. Серебро то из горы тунгусы да братские сами добывали и плавили, а затем часть продавали в другие землицы.

Главный судья замолчал, давая дьякам возможность разложить перед государем выбитые кругом серебряные пластинки весом около десяти алтын.

– Эти серебряные бляшки носят тунгусы на головах и нагрудниках, их привез Савин как доказательство, но сами служилые в тех местах не бывали.

– Расспросите подробно и тайно обо всем воеводу Якова Хрипунова и кого сыщите из Енисейского острога, а затем мне доложите.

3

Приказ Казанского дворца.

Казанский дворец – одно из старейших каменных зданий Москвы. Около ста лет красуется он в столице Руси и до сих пор вызывает уважение. В старые времена, времена процветания Казанского царства, здесь находилась резиденция татарских ханов и их послов. В этих стенах писали они указы для московских царей, а когда спесь у казанских ханов поубавилась, сочинялись соглашения и просьбы. После покорения Казанского ханства здесь расположился думский приказ, который ведал делами и управлял Казанью и Астраханью.

В 1599 году царь Борис Федорович Годунов указом обязал данный приказ ведать дополнительно и сибирскими делами, а название Казанского дворца сохранилось. Возглавлял же его боярин Дмитрий Черкасский. Будучи главным судьей приказа, ему приходилось принимать отписки и жалобы воевод, а потом готовить указы царя и великого князя всея Руси для воевод и подвластных народов.

Последняя Боярская дума растревожила Казанский дворец не на шутку. Приказные дьяки и подьячие просто сбились с ног в составлении и отправке грамот в Сибирь.

Главному судье приказа Дмитрию Черкасскому было не просто разбираться в сибирских делах. Бесконечные отписки, жалобы, столько информации, что голова шла кругом, а противоречия в них порой ставили боярина в тупик. Человеку, не бывавшему там, тяжело понять, что творится. Российские версты приводят в изумление всю Европу, но даже русскому человеку, их познавшему, невозможно представить сибирский размах. То тебе отписывают про бухарских купцов или калмыков, присылают от них в подарок верблюдов да соколов; то пишут о таежных дебрях, то – про полуденные страны, где сполохи божественного сияния вместо солнца, а медведи белее снега. При всем желании трудно в это поверить. А эти посольства от приведенных под царскую руку сибирских народов? Воеводы, чтоб показать свое радение, шлют их без счета. А их не счесть, на одно содержание сколько уходит, а толмачей просто не напасешься, сплошной разор для государя. Пришлось даже указ отправить, что послов принимать в городе Тобольске, о чем посылать подробную отписку, и ежели государь сочтет нужным, то отпишет грамоту, и лишь тогда послов на Москву отправлять.

Радует Дмитрия Черкасского то, что есть у него добрый советник по сибирским делам: сродный дядька Петр Черкасский. В лихолетье Российское, в Смутные времена, что предшествовали воцарению на престол Михаила Романова, пришлось дядьке Петру послужить воеводой города Березова, что в Сибири на реке Обь по сей день стоит.

Стар уже Петр Черкасский, к службе негоден, но умом светел. Занят князь воспитанием сына своего приемного, что привез с воеводства Березовского. Его гордость! И фамилию свою дал. Князь Петр Петрович Черкасский! Добрый хлопец растет.

4

Год спустя. Москва. Хоромы старого князя Черкасского.

Нынче из похода на Польшу вернулся молодой князь Черкасский. Великая радость в доме старого князя. Идет пир горой в честь прибывшего. Многие знатные ратники и воеводы поднимают в его честь бокалы. Не поскупился старик Черкасский. Стол ломится от разносолов, слуги еле успевают наполнять бокалы.

От души гуляет воинская братия, вспоминая подвиги и погибших товарищей. Не те уже на Руси матушке времена, не кланяется ее головушка супостатам. Мощной рукой сыновей она возвращает свои земли.

Приглашен и племянник, что служит главным судьей приказа Казанского дворца, Дмитрий Михайлович. Оба князя Черкасских уединились в дальних палатах. Князю Дмитрию заботы не дают покоя, а Петру одной чарки хватило, хоть и в радость, но года уже не те. Разговор вели серьезный, и начал его князь Дмитрий:

– Хорошего ты сына вырастил, князь. Пора ему и дела править государевы.

– Да неужто польскую шляхту бивать не государево дело! Сколько беды от них претерпели!

– Дела славные! Но весьма опасные, да и не прибыльные. Надо ему другое дело подыскать на государевой службе. В каком чине он нынче?

– Из похода стрелецким сотником вернулся. Тянет его более к огненному бою. Пушки, пищали, иноземные мушкеты и аркебузы, греческие стрелы – во всем толк знает. Еще когда Петруша мальцом бегал, приставил я к нему басурманина Вульфа из пленных шведов. Так тот оказался добрым малым и знаний в пушечном деле познавший. Он и сейчас у него в услужении ходит. А ты к чему этот разговор затеял?

– Государь наш, царь Михаил Федорович, большое дело поручил. Мыслю я твоего Петрушу к нему приставить. Пора хлопцу большими делами заниматься.

Петр Черкасский, хоть и был во хмелю, сразу сообразил, куда клонит племянник. Судьба! Не государь, а Сибирь зовет Петрушу к себе, от нее не уйти!

– Сказывай, племянник, начистоту. Что удумал?

– Повелел царь Михаил Федорович сыскать злато и серебро! Хошь в Сибири, хошь в Бухарии, а хошь в калмыцких степях. Большая власть на то дадена, но по власти и спрос жди!

– Ты хочешь Петрушу на это дело поставить? – вскричал старый князь. – И ты говоришь, что воевать с Польшей опасней, чем за златом в Сибирь идти? Креста на тебе нет!

– Ты, князь, не шуми, а то гостей распугаешь. Без твоего согласия сего не будет. Но дело для государства великое и требует такого мужа, как твой сын. Дело уж больно непростое!

Велика честь, слов нет. Но решиться отправить сына на такое дело, тем более зная Сибирь, очень тяжело. В этот вечер главный судья приказа Казанского дворца, князь Дмитрий Черкасский, ответа не ждал, но глубоко веровал в свою правоту.

А молодой князь Петр Черкасский проснулся на следующий день с головной болью. Приоткрыв глаза, он увидел розовощекую, бравую дивчину. Та стояла у изголовья с крынкой в руках. Заметив, что князь проснулся, она улыбнулась и произнесла:

– Батюшка велел, как вы проснетесь, напоить вас рассолом от капусты квашеной. С петухов жду, когда пробудитесь. Но он еще прохладный, в леднике слила!

«Боже, как хорошо просыпаться в родительских хоромах», – подумал Петр и залпом осушил крынку.

В животе приятно забурлило.

– Еще батюшка сказал чуть позже принести вам сбитень, а когда бравый будете, то ступайте к нему. Он сегодня очень строгий. Все сидит у себя в опочивальне и думает. Видно, захворал.

Умели на Руси изгонять всяческую хворобу, а может, здоровья поболее было, но к обеду молодой князь Петр Черкасский при полном параде явился пред очи батюшки. Старый князь обнял Петра и прослезился:

– Ты, Петруша, уж прости старика. Негоже нашему брату слезу пускать. Но то слезы радости и печали одновременно.

– Почему же печали? Батюшка! Слава Богу, все живы и во здравии.

– Печаль в том, что разлука нам предстоит. Я стар, свидимся ли?

– Что за разлука? Ты меня удивляешь! – произнес Петр, тревожно глядя на крестного отца. – Поведай, я готов тебя выслушать.

– Ты вырос, возмужал, до сотника дослужился. Пора тебе, Петр, за большие дела браться, – начал старый воевода. – Царь батюшка, Михаил Федорович, велит в Сибирь идти, сыскать там золото, да серебро, что для казначейского дела потребно.

– Вот слушаю тебя, батюшка, и диву даюсь! Сколько я в Сибирь просился да в страны восточные, ты и слушать не желал! А тут сам велишь.

Старый князь немного помолчал, собираясь с мыслями, а потом продолжил:

– На то воля царская, а мы слуги его верные, и наш долг справить то дело со всем нашим усердием. Да и скрывать более не могу того, что все эти годы в тайне от тебя держал.

– Долгие годы я томим неведением о своих родителях. Чувствовал, что тебе ведома их судьба, и молчание пугало. Видимо, страшная тайна причина сему, – взволнованно произнес Петр.

– Ты прав, сын! Я твой крестный отец, и перед Богом клялся любить и беречь тебя. В этом моя первая боль и большой грех.

– Полно, батюшка! – засмеялся Петр. – Кто, как не ты, любил меня и лелеял с детских лет. Всем, что знаю, умею, своей жизнью обязан только тебе!

– То так, Петруша! Но в день крещения вас было двое, два брата близнеца. Да, да, сынку! У тебя есть родной брат! Вы родились в один час и ликами схожи! Его крестили Тимофеем. Не уберег я его. Злым умыслом он был похищен, и если тебя мне удалось в ту ночь отбить у татар, то его – нет! Все эти годы искал, но тщетно. Видимо, имя сменил, а судьба в тайне держится. Но ведаю я, Петруша, что судьба смилуется и суждено вам воссоединиться, и то будет в Сибири. Она соединила ваших родителей, она и будет местом встречи братьев. А теперь ступай и готовься в дорогу, а мне надо отдохнуть.

– Но кто же мои отец с матушкой?! Ведь вы слова о них не сказали! – воскликнул молодой князь.

Старый воевода задумался. Перед глазами бежали чередой события прошлых лет. То были первые десятилетия, как русские пришли за Уральский Камень. Еще свежи воспоминания о подвигах атамана Ермака и его соратников. Бесконечные схватки с царевичами, сыновьями последнего царя Сибирского царства Кучума. В те годы князь Петр Черкасский служил воеводой в сибирском остроге Березов. Там и свела его судьба с родителями Петруши. Да так крепко свела, так закружила, что слов нельзя найти, да и жизни не хватит, чтобы рассказать и объяснить их судьбы.

Не решился старый воевода на откровение. Не сможет он донести до понимания Петра те события, поэтому и говорить не к чему.

– Твой настоящий отец, князь Василий Шорин, был тогда головой в Обдорском городке. Князь – человек воинский, служил России матушке не за живот, а за честь и совесть. В страхе держал всю Обдорскую самоядь, те так и звали его, князь Обдорский. А про матушку ничего не ведаю. Только что родом она из Самарканда и рода царского.

– Что-то ты, батюшка, больно краток, на себя не похож. Да и говоришь так, будто живы мои тятя и матушка!

– Говорить, что человече сгинул, можно, если сам бачил то или на могиле был. Того не было, и не пытай меня. Князь Василий мне как сын, теперь вот тебя Господь подарил. Езжай в Сибирь. Она ответит на все вопросы, и если что, не суди меня сильно строго.

На этом разговор закончился. Старый князь удалился в опочивальню для отдыха, а князь Петр – к своему воспитателю, а ныне оруженосцу Вульфу.


5


Вульф по национальности швед, плененный еще войсками князя Пожарского. При Петруше он состоит уже пятнадцатый год. Давно мог вернуться на родину, но там его никто не ждал, как говорится, ни кола, ни двора, а Русь хлебосольная никого не гнала. К молодому князю Вульф привязался всей душой. Был ему и нянькой, и наставником, и другом. Молодость у него прошла в воинской службе. Довелось послужить наемником во многих европейских армиях. Казалось, нет в военной науке того, что бы ни знал этот швед. Но особыми познаниями обладал в пушечном деле и другом вооружении огненного боя. Для него не было секретов ни в пороховом зелье, ни в зарядах, ни в баллистике стрельбы. По просьбе Петра князь Черкасский даже выделил Вульфу отдельное помещение в подвале каменных палат, где тот проводил все свободное от службы время.

Его занятие тревожило всю княжескую челядь. Жуткие запахи, хлопки взрывов доносились до других помещений, и если бы не защита молодого князя, то Вульфа давно бы записали в колдуны и сожгли на костре. Но князю Черкасскому, как человеку, разбирающемуся в военных делах, были понятны пользы сии. Вульфу удавалось готовить греческий огонь, новые составы пороха, запалы. Когда старый князь уразумел планы Вульфа, то сказал, смеясь:

– Этот басурманин затеял шибать бомбами, без пушки, на сто, а то и более саженей!

Когда Петр зашел в подвал к своему наставнику, тот самозабвенно толок и растирал какие-то порошки.

– Бог в помощь, – произнес Петр вместо приветствия. – Как дела? Когда мы будем лицезреть летающие бомбы?

– Князь Петр скоро увидит и будет гордиться своим учителем, а русские дружины, вооруженные моими стрелами, будут непобедимы! – торжественно заявил Вульф.

– Это радует меня! Но я пришел с большими известиями. Придется тебе пробовать стрелы далеко отсюда. По царскому указу я еду в Сибирь с особым поручением. Ты едешь со мной.

– А где эта волость, Сибирь, и как долго там будем? – не удивившись, спросил Вульф.

– То не волость, а земля без края, что лежит . Сибирские народы схожи с татарами и монголами. Частью приведены под государеву руку, и ясак платят исправно, но есть такие, что и лютуют, особливо, что в степях кочуют. Едем надолго. Только дорога в Сибирь, до города Тобольск, займет до пяти седмиц. Соберешь воинское снаряжение и припасы, да не менее чем в нынешний поход на шляхту. Вечером я с князем зайду взглянуть.

Князь Петр надолго задумался, а потом твердо произнес:

– Для меня все возьмешь с запасом, как если бы собирал двоих. «Странно, – подумал Вульф и вздохнул. – Опять Петруша чудит.

Не оставляют его видения».

Своим арсеналом князь Черкасский всегда мог гордиться. Ведь защитить себя, близких, имущество, холопов – забота его, княжеская. Вот и получается, что вооружить иногда приходится до сотни человек. В таких случаях кроме имеющегося оружия в ход идут топоры и даже жерди от оплота.

Сейчас Вульфу предстояло подобрать оружие и средства защиты для князя Петра и себя. Дело, конечно, до боли знакомое, но особенность заключалась в том, что путешествие предстояло длительное и опасное.

С сабельным оружием все понятно. У каждого мастера фехтования имелось свое, привычное для руки и стиля. Для конного боя – сабля, а вот для пешего Вульф решил взять прямые, узкие, но длинные мечи. В европейских армиях они в последние годы используются все чаще, и не случайно.

Тяжелый эфес, надежно защищающий кисть руки, в сочетании с длинным, прямым, обоюдоострым клинком, позволяют бойцу быстро парировать удары и наносить ответные выпады. Большой набор молниеносных выпадов мало оставляет шансов противнику парировать их. Это дает огромное преимущество перед татарское кривой саблей, предназначенной более для рубящего удара.

Вульфу довелось видеть крымских татар в бою, и он справедливо считал, что сибирские татары мало чем отличаются. У тех стремительное неожиданное нападение, туча разящих стрел – основа воинского дела. Сибирцы – охотники, а значит, отличные стрелки из лука, и это основная опасность.

В средствах защиты выбор был огромный. После недолгих размышлений Вульф предпочел взять для боя – кольчуги из крупных плоских колец, под названием «байдан», и зерцало, стальные латы из четырех пластин, прикрывающих спину, грудь и бока. Пластины соединялись стальными кольцами и ремнями. Одевалось зерцало поверх кольчуги. При такой защите опытный боец неуязвим, пока будут сила, быстрота и ловкость в движении. Но в длительном путешествии это облачение – в тягость, а защита нужна всегда. Татарская стрела может настичь из засады, а нож предательски ударить в спину. Здесь у русских есть старое проверенное средство, «тегиляй». С виду обычный стеганный на вате или пеньке кафтан, а внутри вшиты стальные пластины и кольчужные квадраты. Тепло, легко, удобно, и защита неплохая.

Когда дело дошло до огненного боя, у Вульфа загорелись глаза. То было оружие, к которому он питал слабость и поклонялся, как божеству. Перед ним были лучшие образцы мушкетов, ружей, пищалей, пистолей, изготовленных в странах Европы, особенно ценилось оружие итальянских и немецких мастеров. Мушкеты отличались большим калибром и дальностью стрельбы, но были громоздки. Ружья имели малый калибр, длинные стволы и били пулей на большие расстояния. Хороши они на охоте и в оборонительном бою. Пищали большого калибра заряжались картечью и на расстоянии до двух сотен шагов способны нанести страшный урон противнику, особенно когда он нападает плотным пешим или конным строем. Размеры у них весьма разные. Имеются такие, что длиной в пол локтя, а ствол – на два пальца. Их называли недомерками, ручницами, самопалами. Ремнем охватывалась кисть, и стрелок бил прямо с руки, если Бог силушкой не обидел. А если весом мал, то лучше было действовать с упором о рогуль, бревно или другое подспорье. Если из такой малой пищали шибануть в трудную минуту в морды татарских коней, то в секунду одержишь победу. Ослепленные, пораненные, испуганные кони сами кончат своих всадников или унесут в степь.

Но у Вульфа были и свои изделия, в частности фитильные бомбы. Преимущественно оболочка вылепливалась из глины и отжигалась в печи, начинялась порохом и мелкими металлическими обрезками. Иногда оболочка изготавливалась из металлических полос, на которых предварительно наносилась насечка. Такие несли страшный урон врагу и приберегались для особых случаев. Вульф не только научился их мастерски изготавливать, но и во многом преуспел. Особенно в их метании. Малые бомбы пускали из обычного лука. Но прежде чуть нагревали наконечник стрелы и втыкали его в специальное отверстие бомбы, что залита древесной смолой. Остыв, смола крепко держала бомбу на острие. Та в виде пирамидки, небольшая, но летела, насколько позволял лук, а вреда наносила много, как небольшая пушка.

С метанием больших бомб были определенные трудности. Но вот незадача! Только Вульф начал постигать истину, как подоспела поездка в Сибирь. Изучив работы китайских и итальянских древних ученых, ему удалось изготовить «адово пламя», что не взрывалось, как порох, а горело так, что никакой ветер не мог его задуть. Если поместить то пламя в медную трубку, получалась огненная стрела. Вульф назвал ее греческой. Но беда была в том, что Вульф не мог заставить ее лететь туда, куда требуется. Греческая стрела вычерчивала самые замысловатые фигуры в воздухе, но падала не по воле оружейника Вульфа. Оперение, наподобие стрелы, немного помогало, но часто просто сгорало. Швед, наблюдая за полетом греческих стрел, заметил, что чем выше скорость, тем устойчивее летит по направлению стрела.

«Что же! – решил он. – Разберемся с этим в Сибири. Там поболее простору, чем на Москве, и попов поменее, а то, как пустишь греческую стрелу, так тебя сразу как колдуна на костер тащат».

К приходу господ все было готово. Оружие для себя и князя Петра выбрано одинаково, но и званию было уделено должное внимание. То, что предназначалось для молодого князя, отличалось особым убранством. Золоченое зерцало, сабли, украшенные каменьями, должны подчеркивать высокий титул хозяина.

Казалось, князю Петру предстоит веселое увлекательное путешествие. Но почему же лик князя часто задумчив и не весел? Виной тому еще одно дело, что поручено ему в приказе Казанского дворца. Дело тайное, и касалось оно большого государева задания, что выполнял воевода Яков Игнатьевич Хрипунов. Пожалуй, мало, кому в Сибири довелось выполнять столь тяжелое дело.

Дмитрий Иванович Черкасский в последнюю встречу перед отбытием в Сибирь был взволнован, как никогда, и поделился с Петром тяжелой думой:

– Воевода Яков Хрипунов взялся добровольно сыскать для государя серебряную руду. Но дело то может оказаться невыполнимым.

Сильно много у него будет врагов. Следуй за ним и тайно веди сыск. Будет потом возможность сообщишь государю правду. Если догонишь воеводу Якова Игнатьевича, будь с ним рядом советником и помощником, передашь, что от меня, он поймет. Более сказать не могу, сам ничего не ведаю. В дороге все узнаешь.


6


Князь Петр удалился в березовую рощу, что окружала их усадьбу. Сюда он часто уединялся еще с детства. Эта особенность Петра долгое время беспокоила близких ему людей, но, в конце концов те привыкли, и стали относиться к ней терпимо, как к небольшой, юношеской блажи. Но причина этой привычки была серьезней, хотя суть ее многие годы оставалась неведома и Петру.

С малых лет его беспокоили видения, а позже стали его радостью и тайной. Первое время они были случайны, но маленький Петруша научился их вызывать по своей воле. В них он созерцал далекие восточные страны и был участником этих видений. События происходили помимо его воли, но каким-то образом не противоречили его желаниям. Как он выяснил позже у заморских купцов, то был богатейший город Самарканд. Белоснежный дворец, с голубым потолком, зеленые стены, мозаичные украшения, арабские письмена на стенах. В тех видениях это было его домом.

Он видел, но не слышал. Солнце было там жарким и грело круглый год. Дыни, арбузы, виноград, что большая на Руси редкость, и по карману только боярам, росли там в изобилии и были доступны любому бедняку. В этих видениях Петр познавал и таинства любви. Танцующие восточные красавицы, которые обучали его телесной любви, ощущались как реалии. Восточные мудрецы учили его наукам о звездах, математике, и хоть Петра это мало интересовало, однако неведомым образом он познавал и эти премудрости.

Петр растянулся всем телом на мягкой траве, долго смотрел в небо, а потом, почувствовав сонное томление, закрыл глаза. Вот он поднимается по бесконечной лестнице под купол мечети. Звездочет в остроконечной шапке рассказывает о небесных светилах. Время от времени Петр заглядывает в телескоп. Созвездия, что ему видны, совсем другие, чем здесь, в Москве. С полным безразличием, но тем не менее терпеливо переносит он данное видение, предвкушая, что поздно вечером, когда он удалится в опочивальню, видения будут более приятными.

Пожалуй, его реальная жизнь была намного более интересной и захватывающей. Сражения с врагами Руси – основное его дело. Кровь закипает в жилах, мышцы не знают усталости, дружба и взаимопомощь таковы, что дружина как одно целое. Ничто нельзя сравнить с радостью победы! Вражеский град – на разграбление, пир победителей, чтобы залить огонь вражды и ненависти к врагу. Военные трофеи – это не только оружие и драгоценности, но и пленные: мужики, что станут твоими невольниками, пока не замирятся вражеские стороны, и бабы, которыми будешь распоряжаться по своему разумению.

Видения посещали князя Петра довольно часто, с детского возраста. Теперь, после признаний крестного, он понял, что они начались после разлуки с братом, и то, что он видит, не что иное, как жизнь родного брата близнеца.

Петр открыл глаза. Голубое бездонное небо. Белые облака самых причудливых форм медленно двигались по небосводу. Его охватило двойственное ощущение – легкости от летящих облаков и тяжести расслабленного тела, словно прикованного к земле.

«Сомнений нет! У меня есть брат, и он живет в Самарканде! – подумал Петр. – В видениях я вижу его жизнь, его же глазами, понимаю и ощущаю окружающее его разумом. То не грех, то дар Божий. С помощью видений я смогу отыскать брата. Было бы здорово, если и он видит меня, князя Черкасского, и непременно Вульфа».

Петра охватило чувство радости. Поездка в Сибирь казалась подарком судьбы. У него есть брат, тайна видений раскрыта. Это не болезнь и не шутки дьявола. Предстоит встреча с братом, они вместе найдут родителей, все это будет, и достаточно скоро.

7

Город Самарканд. То же время.

Святилище Касыма ибн Аббаса, что красиво расположилось на склоне холма в северной части Самарканда, давно стало местом захоронения эмиров и крупных вельмож. Сегодня возле недавно возведенного мавзолея шла подготовка к захоронению. Дервиши и нищие с утра крутились неподалеку. Не каждый день умирают счастливцы, которым судьба обеспечила покровительство могущественного святого Касыма ибн Аббаса, двоюродного брата Магомета. Говорят, что этот святой первым принес веру в Самарканд.

– Турай-ад-Дин! Ты мудрый человек, и не случайно в этот обеденный час, вместо того чтобы наслаждаться зеленым чаем в тени раскидистой чинары, находишься здесь, – обратился скромный дервиш по имени Шахрухали к уважаемому имаму в белоснежной чалме.

– О, сегодня великий день! Правоверный Абдель ибн Арабшах покинул нас и отправляется к Аллаху. Сегодня до захода солнца проводим его в последний путь. Аллах еще ни одному человеку не давал вечной жизни.

– Это тот бывший визирь покойного шаха Мухаммед Ад Дина, чей дворец стоит в долине за этим священным холмом, – уточнил дервиш.

– Да, именно этого правоверного человека сегодня мы провожаем. Аллах настолько милостив, что послал ему сына, который утолил жажду умирающего, дав ему священный глоток сока граната.

Их неторопливая и содержательная беседа была прервана шумом шагов людской толпы. Приближалась похоронная процессия. Суетясь без дела, громко разговаривая, большая группа мужчин несла погребальные носилки. В них, закрытый крышкой, окутанный саваном, лежал покойный Абдель ибн Арабшах.

Носилки поставили на землю рядом с приготовленным захоронением. Приблизившись к носилкам, имам прочитал молитву, длинную по времени, но короткую по содержанию.

– Из нее мы сотворили вас, и в нее мы возвращаем вас, и из нее изведем вас в другой раз.

Далее в той же суете тело покойного было помещено в ярму, а точнее, на полку внутри нее. Наконец все закончилось: ярма зарыта, молчаливые слезы женщин, молитвы близких. Надо заметить, что близких людей оказалось мало. Видимо, правоверный Абдель ибн Арабшах слишком долго жил на бренной земле, братья и сестры давно в садах Аллаха, а детей дано не было. Но, тем не менее похороны прошли незаурядно. Чуть в сторонке, за имамом, рядом с нянькой Азизой, стоял молодой человек. Он сразу привлек всеобщее внимание и не терял его до самого конца церемонии.

– Вы только посмотрите, уважаемый Турай-ад-Дин! – воскликнул вездесущий дервиш. – Молодой человек, что стоит рядом с могилой, не читает Коран, не одаряет покойного молитвой, он по всем признакам неверный. Куда смотрит великий Аллах!?

– Это родной племянник Абделя. Он крещен неверными и наполовину Русич. Его нянька Азиза – достойная мусульманка, вырвала мальчика из рук неверных и надеется образумить его. Это не просто юноша, это прямой потомок властителя семи созвездий, величайшего воителя Амира Тимура.


8


Покойный Абдель ибн Арабшах прожил долгую и достойную жизнь. За годы службы, а особо, будучи в должности визиря у ныне тоже покойного шаха Мухаммед Ад Дина, он скопил огромные богатства, о которых ходили разные слухи в славном городе Самарканде. Но, несмотря на все добродетели этого уважаемого правоверного, Аллах не дал ему детей. Единственным близким человеком была горячо любимая сестра Анна. Ее судьба была неизвестна. Уехав в Сибирь в качестве невесты князя Игичея, что княжил над белогорскими остяками, она исчезла из поля зрения. Редкие от нее послания содержали, как правило, совершенно странные просьбы. То китайскую фарфоровую посуду просит, то пушки, то кишмиш, финики, вино, наемников для личной охраны, а о себе – практически ничего. Приезд ее сына Тимура, то есть родного племянника, вселил надежду Абделю ибн Арабшаху, что ему перед смертью доведется увидеться с сестрой. Но она словно растворилась в этих холодных сибирских просторах. Так и не дождавшись сестры, он покинул грешный мир, передав все свое состояние племяннику Тимуру.

Из Сибири мальчика привезла нянька Азиза. С годами ее религиозность росла, и она стала ревностной пособницей имама по имени Турай-ад-Дин.

Турай-Ака был достойным сыном Востока, но выбрал себе путь не торговца, а ученого. Астрономия, математика, языки – это те науки, что он знал в совершенстве помимо Корана.

– Прежде всего, – внушал мальчику наставник, – надо познакомиться с величием города Самарканда и всего того, что создал твой великий предок Амир Тимур.

Мечети с минаретами, что располагались по всему городу, поражали своими размерами и изящными формами, вызывая восторг и интерес маленького Тимура.

Как-то беседуя с мальчиком о великих караванных путях и далеких странах, Турай ад Дин упомянул о Сибири:

– В старые времена Сибирского ханства был северный караванный путь до города Искер. Туда везли зерно, изделия ремесленников, ткани, а оттуда привозили драгоценные меха. Этот путь приносил сказочные прибыли. Но времена меняются. И дело не в том, что там сейчас русские. Хан Кучум держал Великую степь в покорности, его воины охраняли караваны. А сейчас некому усмирить ее. Орды башкир, калмыков, ногайцев, киргизов свободно кочуют по Великой степи. Эти дикие народы не дают караванам ходу, грабят и убивают наших купцов. Никто не осмеливается идти на север.

Неожиданно это взволновало и вызвало повышенный интерес ученика. С тех пор, к глубокому разочарованию имама, тема Руси и Сибири стала для Тимура единственно интересной. Дядюшка, нянька Азиза, Турай-Ака были этим глубоко опечалены. У мальчика русская кровь взяла верх, но это не повлияло на их любовь к Тимуру.

– На все воля Аллаха, – рассудили близкие и перестали принуждать мальчика, вернее, уже юношу.

У Тимура были детские воспоминания, но очень слабые. Попытки заставить няньку Азизу рассказать подробности ничего не давали. Та либо отмалчивалась, либо ссылалась на старость и плохую память. Ложась спать, оставаясь один, он пытался вспомнить детство, родину. Неожиданно для себя в такие моменты он стал входить в состояние транса и переноситься в далекую Русь.


9


Сегодня Тимур похоронил своего дядю Абдель ибн Арабшаха. Он любил его по-своему, и у них были если не доверительные, то вполне теплые отношения. Сейчас он бродил по дворцу, чувствуя на себя взгляды слуг, няньки Азизы и имама Турай-ад-Дина. Многие годы знакомые ему люди вдруг стали смотреть на него совершенно по другому. Раньше добрые, приветливые, улыбчивые взгляды вдруг стали услужливыми, внимательными и даже подобострастными.

Оставшись наедине с Турай ад Дином, Тимур спросил:

– Что случилось, учитель? Все изменились ко мне! Я сделал, что то не так или обидел кого?

– Нет, все просто идет согласно завещанию Абдель Аки. Ты его единственный наследник и теперь господин над всеми нами. Все рабы, наложницы, слуги принадлежат тебе. Сейчас все ждут твои повеления, господин.

Это сообщение удивило Тимура, почему-то обрадовало и вызвало еще много новых, незнакомых чувств. Теперь он должен, как владыка и хозяин дворца, расположиться в покоях дядюшки и пользоваться всеми услугами его гарема, брадобреев, банщиков и прочих слуг.

Если говорить о гареме, то покойный дядюшка, убедившись в молодые годы, что Аллах не дал ему возможность иметь детей, жен в привычном понимании не имел. Но тем не менее такой высокопоставленный вельможа гарем имел весьма многочисленный. Ведь с точки зрения страсти и желаний у него все было в порядке. К старости, конечно, пыл слегка упал, но появились старческие причуды. Например, согреться в прохладную зимнюю ночь среди обнаженных тел юных дев, танцы Востока, пение, просто общение с прелестницами, когда их смех и озорство ласкает слух и глаз старика.

Уважаемый Абдель Ака, надо заметить, был большим поклонником женской красоты, и нет-нет наведывался на невольничий рынок городов Самарканда, Бухары, да и Хорезма. Сюда купцы привозили невольников со всех сторон света, а красивые девушки были особым товаром. Восточные вельможи ценили их очень высоко, бывали такие торги между ними, что город приходил в трепет, ведь обладание красивейшей наложницей было делом престижа и даже чести, как самым большим алмазом, изумрудом или редкостным жеребцом.

По воле Аллаха незадолго до смерти Абдель ибн Арабшах посетил самаркандский невольничий рынок. Конечно, не случайно: ведь весь город только и говорил о караване из страны крымских татар, что вчера вечером вошел в Самарканд через ворота Чорсу.

Крым, пожалуй, одно из последних государств, живущее в основном за счет воинской добычи, которую составлял угнанный скот и человеческий полон. В его столице – Бахчисарае – самый большой невольничий рынок. Не счесть, сколько русских, украинских, польских людей прошли через него и были увезены купцами в далекие страны.

Самаркандским купцам из далекого Крыма через степи и пустыни выгодно везти только очень ценный товар. Вот и везут полонянок – красивейших из красивейших. Дорогой товар берегут пуще глаза, лелеют, чтобы предложить его в лучшем виде.

Абдель Ака в тот памятный день был поражен одной русской полонянкой. Светлые волосы, голубые глаза, чуть смуглая кожа, высокая, грациозная, она стояла на крепких длинных ногах, возвышаясь на полголовы среди остальных девушек. От ее чуть прикрытого обнаженного тела веяло и силой, и нежностью одновременно.

Многое в облике русской девушки противоречило условным понятиям красоты, что устоялись на Востоке, но у Абдель ибн Арабшаха кровь закипела, как в молодые годы. Не торгуясь, он выложил за русскую полонянку нужную сумму и отправил в носилках домой. Вскорости он захворал и оказался в садах Аллаха. Но в его гареме процесс шел своей чередой. Девушку обучали языку, правильно носить восточные наряды, танцевать, делать массаж, ухаживать за господином и многому другому.


10


Тимур уже был далеко не юноша. На Востоке, да и на Руси двадцать один год для мужчины – возраст воина и мужа. Поэтому неудивительно, что, узнав о своем новом положении господина, воспитанный как самаркандский вельможа, он проявил в первую очередь интерес к гарему, куда ранее вход был закрыт.

По его приказу явился старший евнух и, отбивая низкие поклоны, проявляя удивительную для тучного тела резвость, пропел высоким голосом:

– О господин мой! Сегодня для твоего верного слуги самый счастливый день. Среди мудрейших мыслей и важнейших дел у тебя нашлось мгновение вспомнить о недостойном рабе. Твой лучезарный взор коснулся меня, одарив высокой честью. Спешу рассказать тебе, что в твоем саду, который ты мне доверил сохранять и лелеять, по-прежнему свежо и уютно. Но дивные розы и хризантемы в тоске и печали. Им невыносима жизнь без тебя. Твое безразличие может повредить их красоту. Если не любоваться розой, она может увянуть!

– Тебя, кажется, зовут Курбан? – спросил Тимур, разглядывая евнуха с легкой брезгливостью.

– Лучезарный Тимур ибн Абдельшах помнит имя презренного раба. Поистине Аллах милостив ко мне, – взвизгнул восторженно евнух.

– Скажи мне, Курбан, а велик ли мой горем? Сколько там девушек моего возраста и моложе?

– Просвещенный Тимурхан, наверно, знает, что розы в его саду, чьи бутоны только раскрываются в ожидании господина, составят для него не один букет и не будут утомлять повторением многие месяцы. Но к чему эти скучные разговоры? Пускай господин прикажет, и красивейшие девушки закружатся перед ним в танце, и та, что понравится больше остальных, омоет ему ноги перед сном.

– Сегодня для этого подходящий вечер. Ступай, Курбан, и постарайся угодить своему господину.

Вечером состоялось представление гарема. То зрелище не для слабых. Тимур, обложенный со всех сторон подушками, восседал, а точнее, возлежал на персидском ковре в центре просторного зала. Нежные тона мрамора, штор настраивали на отдых и покой. Рядом стоял низкий достархан, искусно изготовленный из огромного яза, покрытый китайским лаком и инкрустированный самоцветами. Он сплошь был заставлен фруктами и сладостями. В ожидании зрелищ Тимур лениво покуривал кальян.

Звучала музыка и пение, но парчовый занавес скрывал исполнителей. Придворный музыкант Бола Бахши со своими учениками исполнял старинные дастаны – то были сказания о походах Амира Тимура, властелина семи созвездий.

Звуки дутара, гиджака, танбура, бубна сливались в единое звучание, и слышалось то шуршание листвы, то горное эхо, то журчание воды.


Звучит дутар,

Печалится, смеется,

И вижу я —

То ночь и степь,

То солнце

И выжженные зноем Небеса,

А то вдруг слышу Птичьи голоса.


Кальян и вино кружили голову. Заиграла танцевальная музыка. Девушки по очереди стали входить в зал и, кружась в восточном танце, двигаться вокруг господина, со всех сторон показывая свои достоинства и прелести. Открытые лица светились улыбками и страстными взглядами. Гибкое тело, чуть прикрытое тончайшим шелком, будоражило кровь. Этот калейдоскоп красавиц кружил голову сильнее любого вина. Насладившись танцем и красотой очередной наложницы, Тимур делал знак, и девушка присаживалась к достархану. Вскоре у просторного достархана стало тесно, девушкам пришлось устраиваться, где придется.

– Этот евнух глупее осла! – начал сердиться Тимур. – Такое количество девушек надо было принимать в саду!

Но тут вошла последняя наложница. Эта девушка сразу привлекла внимание молодого господина. Особым мастерством восточного танца она не владела, но ее грация была удивительной. Сила, гибкость, нежность, благородство объединились в этой наложнице. Светлые волосы прихвачены венком из фиалок, те изумительно сочетались с голубыми глазами. Эти глаза смотрели на Тимура не испуганно, не страстно или заигрывающе, тот взгляд был добрым, спокойным и задумчивым. Он, отложив кальян, не отрываясь, смотрел на наложницу. Тимур ощутил к ней что-то неуловимо родное и близкое. Господин не подавал знака, и девушка продолжала кружиться в танце. Ее движения пополнились новыми фигурами, а танец плавно стал совершенно другим и незнакомым. То был танец ее матери и бабушки. Наблюдая это исполнение странного танца, ни у кого не возникло сомнения, что это совершенство, и даже не вызвало удивления, как чужая музыка соединилась с чужим танцем.

Тимур завороженно смотрел на девушку, та продолжала кружиться в танце легко и привычно. На родине, на молодежных игрищах, она была первой. Всю ночь напролет могла танцевать, не чувствуя усталости.

Курбан оказался не таким глупым, и на этот раз сумел угодить хозяину. Все это время он тайно наблюдал за происходящим, и когда Тимур любовался варварским танцем, сумел незаметно вывести из зала всех остальных девушек.

– Дальше пускай сами разбираются! – решил евнух и удалился в гарем вместе с наложницами.


11


Город Москва. То же время.

Служанка Софья, крепостная девка князя Черкасского, среди бела дня прибиралась в палатах. Вот уже битый час, как скребет и подметает полы, все крутится около двери князя Петра. Там опочивальня молодого князя, и он сейчас один, видимо, решил отдохнуть, а может, и захворал.

Сильно глянулся он Софье, сохла по нему девка. Сейчас она представляла, как Петр, раскинув обнаженные сильные руки, спит у себя на кровати. Непреодолимое желание увидеть это заставило девку приоткрыть дверь и заглянуть в спальню. То, что она увидела, соответствовало ее воображению.

Полюбовавшись на спящего Петра, она уже хотела прикрыть дверь, как услышала его стон, тихий, но очень волнительный.

«Неужели князь Петр захворал? – подумала Софья. – А вдруг у него жар и ему немощно?»

Это уже был серьезный повод, чтобы зайти в опочивальню, что она незамедлительно и сделала, причем не забыв прикрыть за собой дверь.

Петр продолжал постанывать во сне и что-то невнятно бормотать. Все признаки хвори налицо, и Софья, присев на край кровати, приложила руку ко лбу князя.

«Жара вроде нет», – подумала девка и, не сдержавшись, погладила плечо Петра.

Тот перестал стонать и затих. Софья, чтобы продлить мгновение, продолжала сидеть у изголовья, держа руку на груди князя. Тот явно спал, но дыхание было прерывистым. Бесстыдные фантазии бурно терзали хорошенькую головку. Петр пошевелился, но глаза продолжали быть закрытыми. Он обнял девушку и привлек к себе. Ее фантазии неожиданно стали воплощаться в реальность. Молодой князь действовал подсознательно. Софья не сопротивлялась, полностью отдавшись мужским ласкам.

Бессознательная, но полноценная страсть продолжалась до тех пор, пока не насытились молодые тела. Князь затих. Девке надо бы сейчас убежать, скрыться, да куда там! Руки князя продолжали удерживать ее в объятиях. Так они и перешли в реальность.

Князь выходил из транса. Видения на этот раз превзошли все ожидания. Он видел гарем, танцующих наложниц, а затем любовная страсть, безумная, чувственная и осязаемая.

Петр открыл глаза. Прямо на него в упор смотрело миловидное существо, лежащее на одной подушке с ним. Полуобнаженное тело девушки покоилось в его объятиях. Глаза ее широко открыты, взгляд удивленный и испуганный.

– Ты кто? – спросил Петр, еще не осознав случившееся. – Я, княжич, ваша горничная девка, Софья.

– А как сюда попала?

– В хоромах подметала, полы скребла, а тут вы стонете. Я помочь хотела, – произнесла Софья и заплакала.

– Да не реви ты! Что уж теперь! – сказал князь, успокаивая девку, потом улыбнулся и добавил: – Давай беги отсюда.

12

Город Самарканд. То же время.

Наступило утро, улеглись страсти. Утомленная ласками наложница спала. Это не танцы отплясывать, тут другая подготовка нужна. Тимур сидел рядом и любовался дивчиной.

«Диво дивное! – думал он. – Кто она? Как ее имя? Словом ведь не успели обмолвиться!»

Видимо, он произнес вслух, и, услышав господина, наложница проснулась, села рядом с Тимуром и произнесла:

– Меня зовут Оксана. Я русская, боярская дочь. Родом из города Суздаля. Когда налетели татары, я с подругами собирала землянику. Захлестнули нас арканами и кинули в седла. Батюшка и брат были недалеко, но не успели прийти на помощь.

– А ты была в Москве? – спросил Тимур.

– Да, ездили в Москву на ярмарку, а нынче на Масленицу. Ох уж весело было! Куклы, скоморохи, а какие там пряники!

– А я тоже русский, только наполовину. Мой отец русский князь.

– Значит, ты русский! У нас считается по отцу! А говоришь по-нашему очень плохо, хуже татарина.

Оксана рассмеялась, обнажив красивые белые зубы. Несмотря на наготу, она не стеснялась Тимура и чувствовала себя с ним легко. Обучение в гареме, видимо, не прошло даром. Он был ее господином, и к тому же нравился ей.

– Я хочу знать русский язык не хуже тебя. Будешь со мной заниматься?

– Наложницу не спрашивают, ею повелевают. Желание господина для меня закон, – покорно молвила Оксана.

## Глава вторая. Сибирские версты


1


Ноябрь 1628 года. Сибирский тракт.

Нет ничего привычнее для русского человека, чем дорога. Ох уж эти бесконечные просторы! Наверно, полжизни проходит в дороге, а у тех, что ушли в Сибирь, и того более. Даже версты, чем дальше от Москвы, кажутся все длиннее.


Историческая справка. В разных волостях Руси протяженность версты действительно различалась. Где-то 656 саженей, где-то 875, а то и 1000. Только Уложением 1649 года верста повсеместно установлена в 1000 саженей, где сажень составила 3 аршина, аршин 16 вершков (1 вершок — 4,5 см).


Князь Петр ШоринЧеркасский, так полно величали молодого князя, согласно указу государя Российского, для выполнения особых поручений последовал в Сибирь. В Казанском дворце ему были вручены две царских грамоты, определяющие его полномочия и указания для сибирских воевод. Первая из них гласила:

«От царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси в Сибирь, в город Тобольск, воеводе нашему князю Алексею Трубецкому.

Слышали мы от служилого казака Туруханского острога Пятуньки Кизыла, что ходили де в прошлых годах для государева ясака на Нижнею Тунгуску. Здешние тунгусы носят собольи шубы и даже для лыжных подволок употребляют соболий мех. А еще рассказывали, что у тех тунгусов шаманы имеют обыкновение поверх шуб вешать железные бляхи. Чем больше железных блях, тем больше уважения имеет у тамошнего народа. Еще видели, что кроме железных блях те шаманы имели серебряные и золотые бляхи в великом множестве. Посему проведывать и искать золотоносные и серебряные руды по рекам Тунгускам дело весьма важное для процветания государства Российского. И как к вам эта грамота придет, велите в города и остроги сибирские, воеводам нашим отписать, чтобы составляя наказы служилым людям, ехать на государеву службу, указали проведывать и искать всякие руды, особливо золотые и серебряные. Каменья отсылать в город Тобольск, а место беречь и смотреть строго. И вам про то велю проведывать подлинно. По моему повелению в Сибирь следует князь Петр ШоринЧеркасский, который имеет особые поручения и полное государево доверие. Вам велю всячески оказывать помощь Петру Шорину за счет казны. Снаряжение, хлебные припасы, денежное содержание, людей предоставлять по его разумению. О том велю отписать другим воеводам нашим. Чтобы никто из оных препятствий князю Василию Шорину не чинил. Писано на Москве лета 1628го, ноября в 7 день. Справил подьячий Микитка Левонтьев».

Второе поручение было деликатного характера. Князю предписывалось в городе Вологда прибрать служилым людям Енисейских острогов женок и девок. Подьячие Казанского дворца сочиняли и подписывали у государя сию грамоту, втайне от патриарха Филарета.

«От царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси в Сибирь на Верхотурье, воеводе нашему Никифору Плещееву.

По нашему указу велено князю Петру ШоринуЧеркасскому на Вологде прибрать в Сибирь, Енисейский и Красноярский острог, служилым людям и пашенным крестьянам на женитьбу 150 человек женок и девок. На Вологде воевода князь Борис Хилков подорожную и подводы под женок и девок даст до Верхотурья. Под тех новоприбывших подводы и подорожные указываю давать вам с Верхотурья до Тобольска. Как к вам наша грамота придет, а тех женок и девок князь Петр ШоринЧеркасский на Верхотурье пришлет, вы под тех новоприбывших велите дать по подводе на человека и подорожные им до Тобольска и отпускать их тотчас, не задерживая. Писано на Москве, лета 1628го, ноября в 7 день».

Так уж сложилось, что Вологда – один из многолюдных городов, что стали местом вербовки служилого и пашенного люда для сибирских острогов. В этом деле государева казна не скупилась. Сразу выдавался годовой, а то и трехгодичный оклад на обустройство, да и подорожные были немалые. Вольный, гулящий люд стягивался к городам Вологде, Устюгу Великому, Соли Вычегодской. Здесь по царским указам формировались ватаги православного люда и отправлялись в Сибирь. Большинство версталось в казаки и других служилых людей, для освоения земель отправлялись и пашенные крестьяне.


2


Вологда встретила князя Петра звоном колоколов Спаса-Прилуцкого монастыря, призывающего его обитателей на вечернюю службу. То древняя и уважаемая Божия обитель. Еще на Куликовом поле монахи этого монастыря бились за святую Русь. Здесь многое до сих пор напоминает о татаро-монгольском нашествии. Дорога прошла по каменному мосту, что перекинулся через ров, оборонительное сооружение времен Золотой Орды. Вологодский кремль, мало чем уступающий Московскому, стал твердыней, о которую разбивались вражеские орды. Погожим ноябрьским вечером князь Петр и его наставник швед Вульф прибыли в сей славный град.

Уже миновал Покров день, а снега все нет. Снег нынче припоздал, и ямщики подводы на сани еще не поменяли. Изрядно разбитую в распутицу дорогу сковал мороз. Для езды время не из приятных, телега прыгает на дороге, переваливается с боку на бок. Скрипит болезная так, что душу выворачивает. Не помогали даже рессоры заморские. Пластины железные ломались через несколько десятков верст. Молодой князь был не в духе: третью седмицу, как в дороге. В мыслях он уже, а сам еще от Москвы и пятисот верст не проехал.

Петр и Вульф следовали верхом, так привычнее. По обычаю ордынцев, в поводу вели по сменному коню. Верхом на конях идти ходко, но вещи, припасы, воинская амуниция погружены на телегу. Вот и приходилось ждать, терять время.

Сурового вида стрельцы, загородив дорогу, окликнули их у главных ворот Вологды:

– Стой! Кто такие?

– Князь ШоринЧеркасский из Москвы. Следую в Сибирь по государевой грамоте, – ответил Петр.

– День добрый, княже! – почтительно поздоровался стрелецкий десятник. – Поджидаем тебя. Батюшка воевода, князь Борис, просит, пожаловать на постой к нему. Матвей, быстро на коня и сопроводи князя, – приказал он одному из стрельцов.

Вологодский воевода князь Борис Хилков располагался в каменных палатах, на территории кремля. Вульф не преминул отметить достоинства кремлевских стен, с интересом рассматривая фортификационные сооружения.

Князь Хилков встретил гостей со всем радушием. Да и как иначе, по всем признакам в отписанной ему царской грамоте пожаловал человек, близкий к Казанскому дворцу, а может, и самому царю.

Утром, во время трапезы, состоялся разговор с воеводой.

– Из царской грамоты я ведаю, какую службу надо тебе, князь, справить. Дело нелегкое. Казаки, что едут в Сибирь на службу, шалят. Силой и обманом женок увозят. Без лукавства сказать, те ни разу жалоб не писали, но слухи есть, что иногда из корысти то деется. Вдовы ладно, а вот если девка, то у родителей обида, – произнес воевода. – Глашатаи хоть сей день на площади и базары выйдут. Что им кричать людям?

– А то и пускай кричат. В Красноярский острог, что на Енисее возведен, едут. Отец за девку получит десять рублей, а кроме того, и женки, и девки получат подорожные, а по прибытии еще пять рублей деньгами и корову. Неженатых казаков в остроге триста душ, потребность в женках великая. Женки и девки нужны не старше двадцати пяти годов. Детишек, если есть, брать с собой, только не грудных, те дороги не выдержат. И еще, князь! Есть ли в Вологде добрый лекарь? Девок и женок смотреть строго, чтобы кривых, хворых и калеченых не было, за то казаки и порубить могут.

– Есть двое. Дюже ученые. Вот только часто спорят, аж до драки, – серьезно произнес воевода.

– А ты вели им обоим эту службу справить. Ежели к согласию придут, то можно брать девку, и тебе, и мне покойно будет.

На том и порешили. На следующий день вся Вологда и соседние поселения знали о царском указе. Несколько дней думали, а потом пошли.

Русскую бабу морозами и дальней дорогой не испугаешь, а если ее ждет здоровый и крепкий корнем мужик, то вообще не остановить.

Князь Петр Шорин частенько захаживал на постоялый двор, где собирались женки. Вроде как с проверкой, а на самом деле любо было смотреть на бойких и красивых баб, что, не скрывая похоти, смотрели на него жарко и страстно. В такие моменты Петр вспоминал последнее видение и сравнивал. По всему выходило, что русские девки бравы и краше тех, заморских.

3

Как то вечером Вульф зашел с докладом.

– Княже, к вам тут стрелец с утра челом бьет. Я уж и так и сяк, а он все не идет. Говорит, дело государево, но врет, видимо, варнак!

– Просится, значит, веди! – произнес Петр, находясь под впечатлением девичьего очарования.

Вошел стрелец. Возраста старого, обмундирование потерто и сплошь в заплатах. Встал перед князем Петром, как пред воеводой, и слова не молвит.

– Раз пришел с государевым делом, то говори! – подбодрил его князь.

Стрелец глубоко вздохнул, решаясь, и молвил:

– Имя мое Окута Пылев. Есть у меня младшая дочурка, она еще девка. Хочу отправить ее в Сибирь.

«Видно, детей у тебя много, раз так порешил, да и десять рублей серебром – соблазн немалый», – подумал Петр.

– Княже! Бог дал мне под старость одну дочь. Но Боже упаси всех от такого, то – черт, а не девка. Малой била своих однолеток в кровь, за что пришлось увезти на хутор. Семнадцати годов нет, сбежала с хутора и сейчас с лихими людьми связалась. Слыхал про ушкуйников, что реками купцов да инородцев грабят? Надо ее изловить, прошу тебя. Двадцать рублей деньгами дам, только увези ее в Сибирь, подалее от греха. Брава девка, здорова, сам увидишь!

Речь стрельца позабавила князя Петра.

– Ушкуйники идут против государя и бивать их можно, но молвы о твоей дочери не должно быть, а то кто ее, воровскую девку, возьмет в жены. Никому, тем более воеводе, ни словечка! Втроем – ты, я и Вульф – справим это дело.

Князь Петр застоялся в дороге, тело требовало нагрузок и приключений, поэтому просьба стрельца пришлась по вкусу, тем более интересно: что за девка, которая может заставить отца заплатить два целковых!

Под предлогом рыбной ловли князь Петр взял у воеводы лодку и, переодевшись в купцов, втроем пошли вниз по реке. Спокойная река Вологда неспешно несла лодку, Вульф и стрелец, чуть шевеля веслами, ускоряли ее движение. Заросли ивы, склонившись над водой, закрывали прибрежные воды, и лодка двигалась в их тени. Вечерело, пристали к берегу. Тишина была такой, что князь Петр засомневался насчет ушкуйников. Народная молва уж сильно славила их лихость и отвагу, а тут тишина, покой. Но когда Вульф и стрелец Окута стали готовить ужин, а Петр хотел погрузиться в сновидения, пожаловали гости.

Разбойничий ушкуй подошел к берегу быстро, тихо и неожиданно. Из него выскочило человек десять и бросились на воображаемых купцов. Заблестели сабли, засвистели арканы. Петр сразу выделил в нападающих стройного юношу с нежным лицом. Стремительно напав, он сразу отсек его от остальных и мощным натиском загнал в овраг.

Разбойники, теснимые Вульфом и Окутой, почуяли засаду и, бросив своего, прыгнули в ушкуй – и были таковы.

Петр наслаждался фехтованием. Он сразу убедился, что перед ним девка. Рука слабая, прямого удара не держит, все норовит парировать под углом, да и фигуру ничем не скроешь. Но сколько ловкости, злости, отчаянья! Петр наступал. Сильными, жесткими ударами он нагружал ее кисти, и скоро сабля выпала из рук противника. Но воительница, не желая сдаваться, выхватила нож. Засвистел аркан, туго охватив ее тело, то постарался Окута. Плененный молодой ушкуйник пал на землю, шапка свалилась с головы, и всем предстали длинные девичьи волосы. Как пойманный зверь, приниженный, но по-прежнему опасный, сидела она на земле, опутанная арканом.

– Князь Петр! – произнес стрелец. – Вот моя дочь. Ее имя от крещения Дарья. Даю за ней два целковых приданого и молю тебя, увези ее в Сибирь, чтобы под старость лет мне позора не имать.

– Будет по твоему, Окута! – произнес Петр. – А сейчас переоденьте девку в бабье платье и под замок, чтобы не сбежала.

Как хороша Дарья! Столько девичьей красоты, страсти, ненависти – рысь, тигрица не идут в сравнение. Крепко засела Дарья в голове Петра, но не в сердце.

На следующий день Петр сказал Вульфу:

– Дарью возьмем с собой. Будет стиркой заниматься да еду готовить. А еще нам нужен третий боец, и эта девка Дарья аккурат нам подходит. Научи ее фехтовать шпагой и метать малые бомбы.

– Воля твоя, князь, но пожалей животы наши, эта чертовка отравит нас. Я уж сам с харчами разберусь.

4

То же время, город Самарканд.

Тимур сегодня в сновидениях видел дорогу. Дорогу без конца и начала. Снег, кружась в воздухе, ложился на землю, его подхватывал ветер и гнал поземкой, наметая сугробы и засыпая лица ямщиков. Проснувшись, он приказал привести к себе Азизу, старую служанку, которую отправил на отдых, став наследником дядюшки Абдель ибн Арабшаха. Та проживала на окраине Самарканда, в небольшой лачуге. Сильные мира сего не любят заботиться о своих слугах, даже если обязаны многим.

Ждать пришлось очень долго, что привело Тимура в крайнее раздражение. Но всему бывает конец, вот и Азиза добрела до дворца. Слуги, что встретили ее у дверей, были крайне возбуждены, чем напугали старую женщину почти до смерти. По их словам получалось, что господин крайне на нее зол и велит сей же час отрубить ей голову. Поэтому, войдя в сад, где ее ожидал Тимур, и увидев господина, она пала на землю.

– Встань, Азиза, у меня будут к тебе вопросы, – произнес Тимур. Они зашли в беседку, куда слуги подали чай и шербет. У Азизы подкашивались ноги. Она начала догадываться, что хочет услышать ее воспитанник. А восточный мужчина не терпит от женщин противоречия. То, что она тщательно скрывала многие годы, сначала по велению своей госпожи княжны Анны, потом дядюшки Абдель ибн Арабшаха, сейчас Тимур потребует открыть правду.

Тимур сидел, как подобает господину, в тени беседки и молчал, затем повелительно произнес:

– Расскажи, Азиза, все, что скрывали от меня все эти годы. Я велю это сделать, как твой господин.

Час расплаты настал, и Азиза, дрожа от страха, начала говорить о том, что все эти годы держала в тайне.

– Ваша мать, княжна Белогорских остяков Анна, подняла мятеж против русских и осадила сибирский город Березов, а мне велела похитить вас и увезти в Самарканд. Вас было двое братьев близнецов, ты и Петруша. В дороге, ночью, налетели казаки, отбили Петра, а тебя мне удалось привезти сюда. Московские купцы, что бывали в Самарканде, расспрашивали о русском мальчике Тимофее, это твое имя православное. Я тогда сразу догадалась, что тебя разыскивают, и по велению Абдель Аки стали звать тебя Тимуром, как прадеда. Думаю, что твой брат Петр жив и живет в Московии у князя Черкасского. Это достойный человек и друг вашего отца, князя Василия Шорина.

– Скажи, Азиза, что за дорога на Руси такая, белая как хлопок, без начала и конца? Едут по ней на бричках без колес, но быстро, аж дух захватывает.

– Ты говоришь так, будто видел эту дорогу?

– Последние дни я постоянно вижу ее в сновидениях. Идет по той дороге караван. В бричках сидят молодые женщины, среди них есть дети. Головы укутаны толстыми вязаными платками. Охраняют караван бородатые грозные воины в лохматых высоких шапках. У всех изо рта пар так и валит, видимо, очень холодно.

– Это дорога в Сибирь. Мне она хорошо знакома. Русские ее называют Сибирским трактом. Зимой по снегу ездят на санях, у которых вместо колес полозья. Сани легко скользят по снегу, и лошади несутся вскачь. Звон бубенцов, что висят на дугах, далеко разносится в морозном воздухе. Там, в Сибири, могилы твоих родителей.

– Кто может знать об их судьбе? – продолжал расспрашивать Тимур.

– Все должен знать казачий десятник Матвей Бряга. Он служил у твоего отца в Обдорске. Если еще жив, то искать его следует в Сибири. Та хоть и велика, но найти человека, из-за малолюдства, несложно.

Разговор с теткой Азизой взволновал Тимофея. Мысль о том, чтобы отправиться в Сибирь, отыскать брата, узнать о судьбе родителей, поначалу пугавшая, теперь обретала реальность и манила с каждым днем все сильнее. Мир сновидений за все годы стал ему близким. Люди северной страны Московии не пугали его, он знал их быт, обычаи. Особенно много узнал из бесед с русской наложницей. В обществе Оксаны теперь проходили все вечера. В их отношениях перемешались причудливым клубком плотская страсть, душевная близость, дружба, взаимный интерес. Тимофей мог часами слушать ее рассказы о родном городе Суздале, его церквях, реке Каменке, базарах, чудесном звоне колоколов, что отливали местные мастера. Занятия по русскому языку тоже не прошли даром, и Тимофей скоро стал болтать не хуже настоящего москаля.

Когда в ее присутствии заикнулся о своем намерении отправиться в Русские земли, Оксана стала молить его об этом и, обливаясь слезами, просить взять с собой. Он тогда не мог ее понять. Жить там, в далекой, холодной, дикой стране, для нее было милее, чем здесь, в безопасности, неге и довольстве. Эта сторона русской души была для него еще загадкой.

Тимофей поделился своими мыслями и с наставником Турай-ад-Дином. Сей ученый муж воспринял все очень серьезно. Причем тема Сибири волновала его самого. Как философ, ученый и патриот, он понимал, как важны отношения между Самаркандом и Сибирью. Столь разные по климатическим условиям, богатствам, ресурсам страны находились на доступном расстоянии друг от друга. Их разделяла Великая степь, хоть и пугающая своим пространством, но представляющая прекрасную торговую дорогу. Тем более северный караванный путь в старые времена использовался очень широко, и возродить его – большая заслуга перед Аллахом и родным Самаркандом.

Обдумав все, Турай-ад-Дин не только одобрил это опасное мероприятие, но и попросил взять его с собой, мотивируя тем, что его знания всевозможных наук очень пригодятся в дороге, и к тому же он не был еще дряхлым стариком, прекрасно чувствовал себя в седле и переносил длительные путешествия.

– О, достопочтенный Тимур ибн Абдельшах! Слышал я на базаре, что хан Бухары Имамкули отправляет бухарских купцов в сибирский город Тюмень, – торжественно произнес Турай-ад-Дин. – Такому вельможе, как вы, господин, в страну неверных достойно ехать только в качестве посла. Я смогу в короткий срок подготовить для вас документы, как полномочному послу города Самарканда, и с караваном бухарских купцов отправимся в Сибирь. Это будет удобно и безопасно!

– Насчет посольства хорошо придумал, – согласился с ним Тимофей. – Но раз ты хочешь меня сопровождать, то оформляй документы на себя и расхлебывай посольские дела сам. Посол города Самарканда Турай-ад-Дин! Неплохо звучит, – засмеялся Тимофей.

5

То же время, город Вологда.

Вульф, пользуясь задержкой в Вологде, решил продолжить работу над греческой стрелой. Испросив разрешение у воеводы и князя Петра, в помощники он взял Дарью.

– Княже! В бабьих делах от Дарьи пользы нет. Не сказать, что ленится, но не дал ей Бог в этом сноровки. Пускай мне помогает.

И действительно, все, что касалось дел походных, воинских: поправить сабельный клинок, заменить ремень на доспехах, помочь Вульфу с его бомбами и стрелами, выполнялось старательно и с завидным терпением. Особенно Дарья любила коней. Здесь и говорить ничего не надо. Сама почистит, покормит, прогуляет, а если надо, и ранку подлечит. Для этого у нее имелись свои бальзамы на травах и тайные заклинания.

Вообще, как оказалось, наряду с буйным темпераментом, жаждой приключений, авантюризмом, так несвойственным благообразным русским женщинам, она была наделена и рядом прекрасных качеств. Дарья обладала знаниями серьезной знахарки, что переняла по наследству от своей бабушки. Ее и разбойнички взяли для врачевания как своих, так и тех, кого ранят. Ведь воровское дело – одно, а вот за душегубство – прямая дорога на виселицу и в ад. А насчет внешности Дарьи и женского обаяния Творец побеспокоился с избытком. Темная шатенка, с карими глазами, она была под стать своему характеру, буйному, вспыльчивому, любознательному и страстному.

С Вульфом они сдружились быстро. Их объединил общий интерес ко всему, что взрывалось, дымилось, горело, убивало и лечило людей. Сейчас главной проблемой шведа были греческие стрелы, вернее, заставить их летать в нужном направлении, и Дарья стала первой помощницей. Она сразу сообразила, что хочет Вульф, нашла подходящего кузнеца и заказала у него железное копье. Копье было необычным и вызывало в лучшем случае смех. Кузнец поначалу даже отказывался:

– Засмеют меня люди православные! – вздыхал кузнец. – Виданное ли дело! Железное копье в три сажени длиной сковать! Это что за удалец такой? Как с ним будет управляться в чистом поле?

– А ты, кузнец, не печалься, – засмеялась Дарья. – Тот удалец заморский, и так ловко управится длинным копьем, что и сотня татар не устоит, а то и тумен.

Только по смеху и догадался кузнец, что перед ним девка, ряженная в парня. Хотел уж отказаться, но, узнав, что удалец жалует за работу три рубля серебром, согласился.

Пока князь с Вульфом правили государево дело, упал снег. Упал на замерзшую землю основательно. Теперь лежать ему до самой весны, – радость для ямщиков и путешественников. Сани, с подбитыми железом полозьями, готовы еще с лета. Запрягут в них крепкого коренного жеребца да двух пристяжных, и понесутся они по просторам русских дорог! Сани идут легко, мягко. Звенят бубенцы, поет, похрустывая под полозьями снег. Путнику в санях – удобства барские. Те плотно оббиты бычьей кожей и устланы войлоком, а сверху – добротной овчиной, а то и медвежьей шкурой. Путник сам в доброй шубе или дохе, а поверх с головой накрыт овчиной. Спишь, и никакой мороз не страшен. Выскочишь по нужде, и опять спи, как медведь в берлоге.

Вот и медведям вологодским ныне подфартило. Улеглись дружно в сухие берлоги. И ведь когда ложиться, зверюга момент нутром чует. Ляжет, зароется валежником, и тут как тут – снегом покроет, даже следа для охотников не останется. Старые вологодские засеки, что когда-то возводились горожанами против татар, сейчас любимые места их лежки. Через засеки зверь с трудом пробирается, а человек в них даже нос не кажет. Когда то они надежно прикрывали Вологду от неожиданных набегов ордынцев. Теперь только сгнившие бревна да пни напоминают о тех временах. Русь, освободившись от векового рабства ордынцев, сама устремилась на восток, встречь солнцу, с неудержимым желанием лучшей жизни.

Весело погнали ямщики свои упряжки по свежему насту. Поехали Вологодские молодухи в Сибирь за бабьим счастьем. Да не просто так, а согласно государеву указу, с охранной грамотой и приданым. Сибирские казаки, промысловые, купцы – мужики добрые, сильны и телом, и духом. Ведь слабый или хворый не отважится идти в безлюдье, за тысячи верст, а если отважится, то все равно сгинет от нагрузок нечеловеческих, мороза или другого лиха.

Вслед за своими подопечными отправился и князь Петр Шорин. Теперь в команде у него было двое: верный оруженосец Вульф и Дарья, тоже оруженосец, но уже – Вульфа, с главной обязанностью: следить за вновь приобретенным копьем.

6

То же время. Город Самарканд.

Во дворце молодого господина Тимура ибн Абдельшаха царила суета подготовки к путешествию в Сибирь. Вернее, суетились все, кроме самого Тимура. Во-первых, он был господином, а во-вторых, не имел даже понятия о предстоящем путешествии. Представление о нем чисто теоретическое имел только Турай Аддин.

От бухарских купцов он узнал, что в Великой степи сейчас неспокойно. Монголы, джунгары, калмыки, киргизы ведут непрерывные войны друг с другом. Потрепанные в боях голодные орды, чтобы спастись, устремлялись в Великую степь. Кыпчакские племена, что издавна проживают в этих степях, хоть и не жалуют незваных гостей, но терпят по своей малочисленности, а порой и заключают союзы против русских, для разорения их городов и острогов.

Путешествие в составе каравана бухарских купцов виделось Турай-ад-Дину относительно безопасным. Не станут купцы рисковать своим товаром и возьмут многочисленную охрану из тех же кипчаков. Да и посольские охранные грамоты пригодятся. С монголами и джунгарами у Самарканда заключен вечный мир, и те не станут причинять беспокойство столь высокому посланнику, у которого имеются грамоты к самому монгольскому Алтын хану.

Турай-ад-Дин поддержал и Оксану в желании следовать в Сибирь. Господину в дороге веселее, и польза будет, особенно в первое время, по прибытии в русские сибирские владения.

Всему есть окончание, так уж определено Творцом. Вот и кажущиеся бесконечными хлопоты по сбору в дорогу подошли к концу. Караван бухарских купцов тронулся северным караванным путем в город Тюмень. Город расположился на границе русских владений с Великой степью и являлся южным форпостом наряду с только что основанным Красноярским острогом.

Северный караванный путь переживал не лучшие времена. Русские города из-за недостатка воинских людей не в состоянии были обеспечить его безопасность, а русские посольства настаивали на торговле в Москве, куда купцы из Самарканда, Бухары, Хорезма добирались водным путем через Каспийское море, а далее по Волге. После присоединения Астрахани и Казани еще царем Иваном Грозным этот путь был относительно безопасным и удобным, несмотря на свою протяженность. Если кто и доставлял беспокойство купцам, так это казаки с Дона и Днепра, что еще не встали под руку московского царя и жили вольницей.

Сейчас лишь редкие купцы, соблазненные большой выгодой, решались отправиться в Сибирь. Да и как не решиться, если в городах Тобольск, Тюмень, Томск потребно все, и товар разбирается без остатка, а взамен отдается пушнина по ценам в несколько раз ниже московских. Соблазн велик, и нет-нет да и найдется среди купцов смельчак, что отправится через дикую Великую степь.

7

Конец ноября 1628 года. Великая степь.

Южная окраина степи не ведает лютых морозов, и снег лишь изредка, ненадолго покрывает землю, но в это осеннее время глаз не радует. Летнее солнце давно высушило траву, и лишь метелки сухого ковыля да гонимые ветром клубки перекати-поля оживляли ландшафт.

Караван вытянулся цепочкой на север. Груженые верблюды, эти незаменимые на торговых путях животные, следуют друг за другом. На них восседают лишь погонщики и женщины. Мужчины, будь то стражник или купец, предпочитают коней. Под ними лучшие арабские жеребцы, на таком степь всегда под контролем: в бою ловок, а в крайнем случае и от смерти унесет.

День за днем двигается караван. Встречаются лишь редкие стойбища кочевников и их тучные стада. Южная степь – раздолье для скотоводов. Корма для животных в изобилии круглый год, и лишь изредка приходится перекочевывать на новое место.

Тимофей всегда в движении – то ускачет в степь, то вернется. Он возбужден, как никогда, кажется, молодая кровь вотвот закипит в его жилах. Степные просторы поразительны. У себя во дворце он и не ведал об их размахе, не ведал и этих чувств. Все его существо жаждало открытий, познания мира, опасных приключений.

Турай-ад-Дин хоть и разделял с Тимофеем все в части познаний, но приключений, особенно опасных, не жаждал. Поэтому, если и удалялся вместе с Тимофеем в степь, только для того, чтобы убедиться в отсутствии опасности. Для этого он прихватил небольшую подзорную трубу и при каждом удобном случае внимательно осматривал степь. К его радости, встречались только стойбища мирных скотоводов, которые не только были им рады, но и продавали за небольшую плату необходимые продукты, и запасы путешественников почти не расходовались. А запасы были сделаны основательно. Прежде всего это самаркандская лепешка, знаменитая со времен похода в Индию Александра Македонского.

Легенды рассказывают, что Александр был поражен тем, что самаркандские лепешки, даже пролежав несколько месяцев, не черствеют и сохраняют все свои чудесные свойства. Отправляясь в Индию, он повелел взять с собой лучших самаркандских пекарей с их мукой и водой. Но испеченные в походе лепешки, чем дальше от Самарканда, становились все хуже и хуже. Александр усмотрел в этом измену и казнил пекарей. С тех пор считается, что тайна лепешки заключается не только в мастерстве пекарей и качестве продуктов, но и в таинстве самой Самаркандской земли.

Кроме лепешек, была припасена тушеная баранина. Доверху наполненные кувшины заливались курдючным жиром, и таким образом мясо сохранялось длительное время, даже в жаркую летнюю погоду. Ну и, конечно, мясо, вялено-копченое в тантыре, где обрабатывается дымом от веток можжевельника и практически не имеет ограничения в сроках хранения. О сушеных фруктах и овощах и говорить не приходится. А вот о рисе необходимо упомянуть. Богатое питательными свойствами рисовое зерно твердо, как никакое другое, и во время приготовления увеличивается в объеме в несколько раз. Это свойство очень ценно для путешественников. Используя сушеный лук и морковь, добавив тушеной баранины с курдючным жиром, получается походный вариант плова, и хоть он уступает по вкусовым качествам традиционным рецептам, тем не менее весьма питателен, и путешественник даже при одноразовом питании не пострадает от голода. По некоторым легендам, честь открытия плова достается Александру Македонскому, но это весьма сомнительно.

Оксане, как наложнице Самаркандского господина, приходилось в путешествии несладко. Неудобное восточное женское платье, включающее чадру и подобающие украшения, сковывало движения, следовать приходилось в караване на верблюде, где для нее установили крытую кибитку, более похожую на плетеную корзину. Все это она переносила стойко, ведь мысль о том, что с каждым шагом верблюда, с каждым днем пути она приближается к русским землям, к своим единоверцам, была сильнее неудобств. Единственно, что ее расстраивало, так это невнимание Тимофея. Путешествие захватило его целиком, и лишь изредка во время остановок он уделял ей немного времени, что вполне объяснимо.

Воспитание восточного вельможи не способствует проявлению внимания к ближнему, а путешествие поглотило Тимофея полностью. Каждую ночь в сновидениях он видит, как по заснеженной дороге, среди дремучей тайги, несутся сани, запряженные тройкой лошадей, а днем наяву – караван верблюдов, неумолимо бредущий по степи. Как это далеко, но ощущение, что они двигаются навстречу друг другу, было ярким и зримым.

С каждым днем становилось все холоднее. Сначала донимал мокрый снег, теперь он не таял, а хлопьями ложился на землю. Степь изменилась до неузнаваемости, снег покрыл все пространство. Местные племена откочевали к руслам рек, озерам, к горам, где можно в дубравах или ущельях укрыться от надвигающихся метелей. Здесь кочевники пережидают зимы и отсюда промышляют ясак с сибирских народов, чинят разор русским поселениям. Степь обезлюдела.

Караван продолжал идти. Обратно уже не повернешь. Не хватит ни сил, ни запасов продовольствия.

Вот и северная окраина Великой степи. На Тюмень каравану идти по междуречью, что образуют реки Абуга и Ишим. Стали попадаться все чаще густые дубравы и березовые рощи.

Неожиданно путешественники обнаружили следы конного отряда, что сильно всех взволновало. Наткнулись на недавно оставленное стойбище кочевников, где стая волков обгладывала скелет лошади. Ясно, что лошадь съедена не от хорошей жизни. Кочевник на такое пойдет только в крайнем случае. Значит, где-то рядом кочует голодная орда. Был послан отряд кипчаков на разведку, но он как в воду канул. За ним разбежались и остальные наемники. Осталась лишь малочисленная личная охрана.

Караван продолжал движение на север, до Тюмени оставалось пять – семь дней пути. Страх наткнуться на дикую, голодную орду был столь велик, что метель, которая могла закрыть и замести их следы, стала теперь в радость. Та, что недавно застилала глаза снегом и обжигала морозом лицо, теперь была защитницей и вселяла слабую надежду. Но проведению было угодно послать испытание путешественникам.


8


Начало декабря 1628 года. Дорога на Верхотурье.

Историческая справка. Верхотурье как острог был основан в 1598 году по повелению царя Бориса Федоровича Годунова как конечная станция большого Сибирского тракта. Место выбрано в верховьях реки Туры. Отсюда и название — Верхотурье. Река Тура здесь уже полноводная, и вниз по Туре можно добраться до Иртыша, затем до Оби и далее. В 1628 году город играл роль главной Сибирской таможни и перевалочной базы, где скапливались грузы для последующей отправки в сибирские города или Центральную Россию.


Князь Петр Шорин и его попутчики уже перевалили через Уральский Камень и приближались к городу Верхотурье. После Вологды их путешествие шло гладко и с серьезным по тем временам комфортом.

Даже привычный в походах к седлу Петр пересел в сани, а его конь, привязанный к ним, бежал рядом. Хоть и зазорно воину следовать таким образом, но соблазн больно велик. Ох, и бравая девка Дарья, а шустра, так и слов нет! Петр – на коне, и Дарья рядом, Петр – в сани, и она за ним. А вдвоем в санях любо, не поймешь, что больше греет: овчина или горячий поцелуй. Казаки, что в охране, ухмыляются украдкой, себе в бороду, но зависти нет. Рядом следуют молодухи, одна краше другой, здесь не зевай. Если уговоришь ее по-хорошему и у князя добро получишь, то можно и женку приобрести.

С харчами проблем никаких нет. Обживается Сибирь потихоньку. В хуторах и деревушках, что хоть и редко, но встречаются дорогой, предложат тебе любую снедь: и сибирские пельмени, что мешками намороженные висят в амбарах, и свежие испеченные пироги, и расстегаи – всего вдоволь.

Ямщицкая служба работает справно на удивление. Коней меняют быстро. Отдохнувшие, сытые животные не хотят стоять на месте, чуть ли не рвут упряжь, переходя на рысь, а то и в галоп. Обоз сопровождает охрана. Не менее десятка казаков всегда рядом. Сибирцы, что проживают вдоль Сибирского тракта, давно усмирены. Их среди ямщиков более половины. Русские не забижают, а с теми, что крещеные, вообще наравне. На тракте более опасаются своих, что воровским делом промышляют. С охраной спокойно: не станут своим животом рисковать, если только обманным путем уведут, так тут уж держи ухо востро.

Казаки, что в охранении, к службе относятся серьезно. Сами не балуют и другим не дают. Люди они бывалые, не единожды в степь на ордынцев приходилось хаживать. Знают, что человеку в Сибири надо быть всегда начеку, как и зверю в тайге. Опасность не страшна, если встречаешь ее лицом к лицу. Сноровки и отваги в этом деле у русского человека достаточно, но если проспал или прозевал, то стрела прилетит в спину или нож татарский ударит.

Можно порадоваться за Вульфа. На одной из ямщицких ям, где пришлось задержаться по причине вынужденной замены полозьев у саней, ему наконец удалось опробовать изготовленное вологодским кузнецом копье.

Рано утром Вульф и Дарья, собрав все необходимое для испытания копья, отправились в чисто поле. С ними под предлогом необходимости охраны, чисто из любопытства, увязалось несколько казаков. Те не могли взять в толк, зачем понадобилось столь необычной длины металлическое копье, с которым неудобно управляться даже самому здоровому мужику. Все объяснения Вульфа насчет метания бомб с помощью огненных стрел были для них абсолютно непонятны и отдавали чертовщиной.

Вульф с помощью Дарьи, которой тоже все было любопытно, воткнул копье острием в землю и наклонил в сторону небольшого холма, что в трехстах саженей возвышался посреди поля. Затем с помощью колец установил на копье стрелу. Та представляла собой тонкую трубу, клепанную из листового железа, начиненную огненным зельем и с закрепленной на конце бомбой.

Все с любопытством наблюдали за приготовлениями, не представляя, что будет.

Вульф зажег факел, запалил им фитиль и отбежал на безопасное расстояние. Вскоре появился дым, затем пламя от загоревшегося зелья. Стрела угрожающе загудела и тронулась с места. Набирая скорость, она скользнула вдоль копья и, сорвавшись с него, устремилась в сторону холма. Стрела воткнулась в снег, в аккурат на его склоне. Немного еще подымила, почадила, а затем раздался взрыв бомбы.

Вульф сиял от радости, Дарья, не удержавшись, прыгала от восторга, онемевшие от ужаса и удивления казаки стояли с открытыми ртами. Триумф был полным.

Потом казаки долгое время рассказывали об увиденном, истолковывая все по-своему, привирая, пока сотоварищи не стали над ними подсмеиваться и обвинять во лжи.

9

Верховья реки Ишим. То же время.

Историческая справка. В 1628 году некогда единое Монгольское государство было разделено на множество княжеств, где властвовали Алтын ханы. Подвластный им киргизский народ в то время проживал в южных степях приенисейской земли. Рядом, в горах Алтая, расположилось сильное государство Джунгария. В монгольских степях кочевали калмыки, многочисленный народ, претендующий на самостоятельность. Все они люто ненавидели друг друга и вели постоянные войны, отличающиеся крайней жестокостью, когда уничтожались целые племена и народности. Потерпевшие в этих войнах неудачу орды калмыков, спасаясь от полного уничтожения, уходили в Великую сибирскую степь. Там, в союзе с местными кочевыми племенами, они представляли серьезную опасность для русских территорий.

Прокатился ряд восстаний, поднятых сибирскими татарами при поддержке киргизов и калмыков. Эта опасность была отвращена только благодаря провидению: русские не смогли бы справиться с таким большим числом врагов. Единственное преимущество русских заключалось в том, что их противники не знали своих собственных сил и были недостаточно объединены.


Укрывшись среди густых дубрав от пронизывающих зимних ветров в верховьях реки Ишим, стоял лагерь калмыков. Арбы были поставлены кругом, таким образом представляя неплохую защиту от нападения других ордынцев. Внутри круга расположились юрты, крытые верблюжьим войлоком. Кругом горели костры, дымя сырыми дровами. Собранный сухой хворост припасли на случай вынужденной кочевки. Не лучшие времена переживало племя. Грозный Алтын хан напал на их род, огнем и мечом решив уничтожить их народ. После страшных боев остатки племени ушли из родных мест.

Вот уже третий год, как кочуют они в чужих степях. Залечили раны, женщины опять рожают детей. Приходилось подчиняться местным ордынцам, ногайским татарам. И хоть те не требовали с них ясака, но приходилось поддерживать их в набегах на русские города. Для калмыков то дело привычное. У кочевников два занятия: скотоводство да военные набеги на соседей. Грабить русские города, а вернее, окрестные поселения, – дело выгодное и на первый взгляд неопасное. Налетит неожиданно калмыцкая орда, пограбит беззащитные посады, пока русские соберутся с силой, и уйдет опять в степь, угоняя скот и полон. Но русские упрямы, не давали спуску, шли в степь и били ордынцев, разоряя их стойбища. Дивились поначалу калмыки, когда русские малым числом пришли, и сами пошли на них. Страшен оказался северный сосед. Бородатые, закованные в железа русские воины, владеющие огненным боем, были непобедимы. Большим числом пали тогда ордынцы, остальные спаслись, убежав в степь. Теперь только тысячными ордами и по крайней нужде шли в набег на русские города, а потом одно спасение – уйти далеко в степь, но и там доставала их казацкая сабля и пуля.

Об этом, сидя в теплой юрте, размышлял тайша Талай. Очень много у калмыков врагов. По ту сторону Алтайских гор из родных степей угрожают монголы: здесь, с юга – Казахская орда; с севера – русские.

В союзниках одни ногайские да барабинские татары. Склонялся тайша Талай к дружбе с русскими, но пока не время: слишком многие калмыцкие тайши против, некоторые даже ратуют за возвращение и продолжение войны с монголами, что окончательно уничтожит калмыцкий народ.

Эти думы были прерваны появлением слуги, который, низко кланяясь, вошел в юрту.

– О бесстрашный и мудрый тайша! Твои доблестные воины схватили казаха, который, умирая, успел сказать, что по степи идет бухарский караван, полный несметных богатств.

Алчно заблестели глаза у тайши. Захватить караван бухарских купцов – это большая удача. При мысли, что он сможет скоро откушать плова, которого не видел слишком долго, у него даже побежали слюни. Призвал он к себе воинов и велел разослать по степи отряды в поисках каравана.

Именно в это время, когда в стойбище калмыков не осталось ни одного воина и тайша Талай из осторожности приказал затушить все огни, бухарский караван, скрадено пробиравшийся сквозь пургу, неожиданно для всех наткнулся на стойбище.

То, что здесь началось, трудно представить. Свирепо, с надрывом залаяли псы. Коровы, бараны, верблюды, кони взревели с жертвенным отчаянием. Калмыки и бухарцы, решив, что настал их последний час, бросились спасать себя и близких. Сумятицу усиливали ночная тьма и завывающая метель. Не видя и не понимая происходящее, люди метались, выли от отчаяния, доводя вакханалию до предела.

Тимофей в эти минуты вспомнил об Оксане. Отыскав верблюда, на котором в плетеной клетке билась девушка, он схватил его за поводья и погнал своего коня, увлекая животных в степь.

Турай ад Дин в этой суматохе самообладание не терял. Он беспокоился только о господине. Не потеряв ни одного верблюда с поклажей, он спешно последовал за Тимуром.

Бухарцы применили старый испытанный способ – бросили несколько верблюдов с ненужной поклажей. Ордынцы, пока ее не разберут и не поделят, преследовать не будут. Это, как кусок мяса, брошенный волкам, чтобы задержать стаю. Сам караван, разделившись на части, тоже устремился в степь.

Так распорядилось на этот раз Провидение. Натешившись вдоволь, оно сжалилось над людьми, воздав всем по заслугам. Бухарцам – спасение жизни и их добра. Тайше Талаю – вожделенный мешок с рисом, который отыскался в поклаже одного из брошенных верблюдов.

## Глава третья. Тимофей Шорин

1

Город Тюмень. Декабрь 1628 год.

Историческая справка. В начале 1586 года по велению царя Федора Иоанновича, последнего из рода Рюриковичей, из Москвы за Уральский Камень был отправлен отряд служилых людей во главе воевод Василия Сукина и Ивана Мясного. В походе участвовали Ермаковские казаки с уцелевшими в боях атаманами Матвеем Мещеряком и Черкасом Александровым, которые были вынуждены уйти из Сибири после гибели Ермака Тимофеевича в 1585 году.

29 июля 1586 года было начато строительство Тюменского острога, ставшего первым русским городом в Сибири. К строительству привлекли и местных татар. Строились на чистом месте, на правом берегу Туры. Площадка для города была выбрана на редкость удачно. Просторный мыс, ограниченный с запада оврагами Тюменки, а с восточной стороны – крутым берегом Туры, господствовал над окружающей местностью и легко мог быть укреплен. За неделю соорудили острог — вертикально вкопали в землю плотно пригнанные друг к другу заостренные бревна. В то же лето ратники выкопали ров с южной, полевой, стороны, насыпали земляной вал, а внутри острога поставили съезжую избу, жилые дома, амбары и церковь Рождества Богородицы. Для возведения более капитальных крепостных сооружений времени не было.

На первых порах острог выполнял роль оборонительного форпоста, но уже в 1590—1593 годах на его месте возвели деревянный город. Первоначально все его административные и хозяйственные сооружения находились на территории кремля, окруженного рублеными оборонительными стенами с бойницами и караульными башнями. Кремль состоял из дома воеводы, Рождественской и Никольской церквей, амбара для казны, хлебных житниц, соляного амбара, винного погреба, тюрьмы и ряда других построек. Благодаря своему выгодному географическому положению Тюменский острог, ставший форпостом освоения необжитых восточных и северных земель и находившийся на древних торговых путях между Европой и Азией, в скором времени превратился в важный центр транзитной торговли. Во многом этому способствовал указ царя Федора Иоанновича, разрешивший бухарским и ногайским купцам вести беспошлинную торговлю в Тюмени. Уже в конце XVI века за рекой Турой, напротив острога, образовалась Бухарская слобода. К началу XVII века в Тюмени насчитывалось 570 дворов и около 1700 человек населения.

Город Тюмень расположился в междуречье Пышмы и Туры, на обрывистом, просторном мысу, образованном руслом речки Тюменки, впадающей в Туру. С западной стороны город прикрывают глубокие овраги. Все это представляло прекрасные, естественные оборонительные рубежи. Во времена татаро-монгольского владычества здесь находился город крепость Чинги-Тура, что контролировал Тюменский волок, часть древнейшего пути из Азии в Европу. Его развалины были еще заметны недалеко от крепостных стен города Тюмени.

Нынче здесь на воеводстве сидел Петр Тимофеевич Пушкин, по прозвищу Черный. Он не имел наследственного княжеского титула и по службе продвигался только благодаря усердию. Служил воеводой сторожевого войска в Пронске, что с юга прикрывает город Рязань от набегов крымских татар, а затем, по велению царя Михаила Федоровича, был направлен воеводой в город Тюмень.

Тюмень – место бедовое. Более всех беспокоили калмыки, что кочуют в нескольких днях пути от города. Более доставалось ясачным татарам, у которых там вотчинные речки и угодья. Били их калмыки да бобров отымали. Жаловались нехристи в Москву, вот и грамота прислана.

«От царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси и Сибири, на Тюмень, воеводе нашему Петру Тимофеевичу Пушкину. Писал к нам, и прислал отписку Тюменского уезда ясачный татар Ясаула Енабеков с товарищами челобитную. А в челобитной их написано, что де платят ясак бобрами, лисицами и белками исправно, в цену против 3 рублев и 10 алтын. В нынешний год ясак платили с великою нуждою, что прикочевали под Тюмень многие калмыцкие люди, угодья у ясачных людей отняли, а многих ясачных татар на промыслах побили. Велите нас от калмыцких людей оборонить тюменскими служилыми людьми.

Как к вам ся наша грамота придет, велите калмыцким людям, чтобы наших ясачных людей не побивали и тюменским ясачным татарам насильства никакие не чинили, а сами калмыцкие люди откочевали бы от тюменских волостей в дальние места. А если калмыцкие люди не послушают, прочь не пойдут, ты на них посылай тюменских служилых людей и татар, сколько человек пригоже, смотря по тамошнему делу, и вели воевать калмыков и ясачных людей оборонять. А наперед с калмыками задору отнюдь не чинить.

Писано на Москве, лета 1636года, июля в 18 день».

«Ну что же, воевать ордынцев – дело знакомое, и время сейчас подходящее, – рассудил воевода. – Минуют Святки, крещенские морозы, а затем будем собирать дружину. До марта, пока снег не осядет, ордынцам из дубрав в степь не уйти. А пока отправим к калмыкам посольство. Вот только кого уговоришь на Рождество Христово по степи шастать?»


Историческая справка. Святки — две недели зимних праздников, начинающихся с Рождественского сочельника, по старому стилю 25 декабря, и заканчивающихся Крещением 6 января.

По церковному календарю, крайние даты этого периода посвящены памяти о евангельских событиях рождения Христа и крещения его в Иордане (Богоявление).

Полагают, что до принятия христианства Святки были торжеством Святовита (одно из имен верховного бога неба — Белбога). Некоторые производят это слово от старославянского «свиатки» — души предков. Святочные обряды в древности представляли собой заклинания на весь год и гадания о будущем.

Особая насыщенность магическими обрядами, гаданиями, прогностическими приметами, обычаями и запретами, определяющими поведение людей, выделяет Святки из всего календарного года. Это объясняется, во-первых, тем, что праздники приходились на момент зимнего солнцестояния и осмысливались как пограничный период между старым и новым хозяйственным годом; а во-вторых, комплексом представлений о приходе в первый день Святок на землю с того света душ умерших и о разгуле нечистой силы с Рождества до Крещения. В пятницу вечером, в канун Крещения, последний и самый важный день святочных гаданий. Считается, что в эти дни активизируются духи. И хотя Православная церковь считает гадания языческими и бесовскими забавами, гадалкам и хиромантам работы в эти дни прибавляется.

Часто также Святки называются святыми вечерами, может быть, в воспоминание событий Рождества и крещения Спасителя, совершившихся в ночное или вечернее время. Святить двенадцать дней после праздника Рождества Христова церковь начала с древних времен. Указанием на это могут служить 13 бесед св. Ефрема Сирина, произнесенных им от 25 декабря по 6 января, а также «слова» св. Амвросия Медиоланского и св. Григория Нисского.


Удивительное совпадение по срокам святочных праздников языческих славян с рождественскими праздниками православия, а также особая к ним любовь русского народа стали причинами столь гармоничного слияния этих праздничных обрядов.

На Николин пост, за несколько дней до Рождества Христова, Тимофей, Оксана и Турай-ад-Дин после всех испытаний и приключений достигли города Тюмень. Бухарские купцы тоже не заставили себя ждать. Малыми группами, сохранив свой товар в полном здравии, по воле Аллаха, тоже добрались до этого порубежного русского града.

Для Тюмени это было крупное радостное событие. А как иначе, ведь рождественские праздники, народные гуляния на Святках – самые бесшабашные праздники на Руси. Николин пост краток, так, баловство, чтобы здоровьица подкопить перед Святками, ну а с Рождества Христова – гуляй не хочу. А если русский человек гуляет, то потребность во всем. Тут тебе треба и выпивка, и закуска, и одежа праздничная, а без подарков и сладостей как обойтись? Ну а денежки для такого праздника не один день запасались.

Бухарские купцы хоть и известны на Тюмени, а бухарская слобода имеется за рекой, но караваны приходили редко, поэтому каждое их прибытие – диво. А дивиться русский человек любит и эмоций своих не скрывает. Ткани парчовые да шелковые не в пример нашим. Оно, конечно, льняные, тканые да шерстяные вязаные в морозный денек более к телу, но цвета все серые, белые – в лучшем случае. А тут тебе какой душе угодно: и красный, и синий, и петухами. Тут для своей дивчины такой платок можно прикупить, что отказу не будет.

Расположились бухарские купцы на торговой площади, что раскинулась между острожной стеной и посадом. Русских купцов слегка потеснили, но их в Тюмени немного, те больше по северным городам шастают, мягкую рухлядь скупают. Тюменским купцам это не в убыток, сейчас тоже суетятся, чтобы иноземного товару прикупить. Ведь в Тобольске будет уже в два раза дороже, лишь бы те купцы не прознали про бухарцев и сюда не нагрянули.

Вот торговые лавки с восточными сладостями. Здесь Сахарные петухи на палочках всех цветов и размеров, в каких уж краях они появились впервые, трудно сказать. А вот насчет кишмиша, урюка, козинаков, шербета, халвы можно не сомневаться. Молодежь здесь крутится целыми днями, пытаясь заполучить это лакомство, если не купить, то выменять на что либо потребное.

Путешественники устроились в Тюмени неплохо. То заслуга прежде всего Турай-ад-Дина. Сразу по прибытии он посетил Тюменского воеводу Петра Тимофеевича Пушкина и имел с ним обстоятельную беседу. После чего их поместили в заезжей избе, где имелось помещение для посольств, отличавшееся от остальных лишь размером, убранством и количеством сжигаемых в печке дров. Надо заметить, что в те времена на Руси топить любили и дров не жалели.

Таким образом, Турай-ад-Дин все свое время посвящал осуществлению своих грандиозных посольских планов, а молодые, Тимофей и Оксана, отдавались любовным утехам и молодежным игрищам.

Воеводе Петру Пушкину приглянулся самаркандский посол. Просвещенным людям всегда любопытно общение с равным. А Турай-ад-Дин обладал широкими познаниями во многих вопросах, да и развитие отношений сибирских городов с торговыми центрами Средней Азии была тема интересная. Но как объяснить иноземцу, да и к чему, что Русь, замахнувшись на сибирские просторы, находится на грани возможного, можно сказать, лавирует на острие ножа. Порой кажется, что удержаться невозможно, а завтра, по государеву указу, города собирают новые ватаги и отправляют их далее, встречь солнцу, ставить новые остроги и поселения. Поэтому то, что он просит, а именно обеспечить безопасность северному торговому пути, сейчас невозможно, да и планы у Москвы не те. Настанет время, и русские сами придут в бухарские земли.

Тимофей с Оксаной целыми днями пропадали в городе. Происходящие там праздники, особенно святочный Сочельник, весьма их занимали. Если для Оксаны все это было знакомо и воспринималось как счастливое возвращение на родину, то для Тимофея все было новым, необычным, иногда пугающе интересным, но близким и радостным. Молодежь встречала их хорошо. Во первых, Тимофей представлял Оксану как свою женку, и на местных девок не заглядывался, а во вторых, не скупился, всегда мог угостить парней хмельным, что очень ценилось и обеспечивало ему неприкосновенность. Хотя в святочные дни драк среди молодежи хватает, и порой очень кровавых.

От Рождества Христова до Крещения двенадцать дней. В эти святочные дни считается, что и грех не грех, всякая чертовщина выползает, духи умерших шастают, ну и под шумок погрешить не во вред.

Взрослые в эти дни предаются чревоугодию. В питейных и банных заведениях от посетителей отбоя нет. Гульба идет повсюду. Молодежь занята игрищами, чаще безобидными и веселыми, но иногда и народ пугают. К примеру, игра в покойника. Уговорят за выпивку непутевого мужика играть роль покойного, оденут во все белое, лицо мукой намажут, клыки приладят, чтобы пострашнее был, да в гроб положат, да еще и привяжут, чтобы не передумал и не сбежал. Затем отпевают да по избам носят: не ваш ли покойничек будет? Девки и малые дети часто пугались, а то и до нервных колик доходило.

Но больше всего переживаний и беспокойств в святочные дни для девиц приносило гадание на будущего мужа. Тут без чертовщины не обходилось. В это волнующее время даже матери освобождали девок от домашней работы.


2


Не зря говорится, что потехе – час, а делу – время. Хоть и длинны святочные праздники, но и они кончаются. Отдохнул человек от мирских хлопот и берется далее за свою жизненную лямку. Тимофей несколько даже растерялся. Было так весело, шумно, людно, а тут как в воду кануло. Все занялись своими делами. Мужики службой государевой, парни – по хозяйству, со скотиной возятся, девки уселись за прялки. Даже Оксана закручинилась. Все больше сидит у окошка, задумчивая, странная.

Потолкавшись бесцельно, Тимофей вспомнил о своих делах, вернее, о том, что сказала ему Азиза: «Все должен знать казачий десятник Матвей Бряга. Он служил у твоего отца в Обдорске. Если еще жив, то искать его следует в Сибири. Та хоть и велика, но найти человека, из-за малолюдства, несложно».

– Вот и хорошо! С этого и начнем, – решил Тимофей и первым делом растолкал Турай-ад-Дина, поскольку дело происходило рано утром.

– Что случилось, господин, в столь ранний час? Определенно, местный холодный климат плохо на вас влияет. Эти варварские праздники, что даже шайтану придумать не под силу, с жутким названием «святки», слава Аллаху, закончились, и мы можем собираться в обратный путь.

– Турай-ад-Дин! Во-первых, обратно никто не возвращается, во-вторых, придумай себе нормальное русское имя, а то все смеются, да и мне неудобно.

– О Аллах! Вразуми своего заблудшего раба! Как неудобно звать? Этим именем нарекли меня родители, а придумал мой отец, достопочтенный, правоверный человек Динбей Абдурахман Бендер Бек. А почему не возвращаемся? Купцы закончили торговлю, а я договорился с воеводой Пушкиным, да продлит Аллах его годы, что тот даст нам охрану, два десятка казаков.

– Но я еще свои дела не закончил! Вот, к примеру, как найти десятника Брягу?

– Это просто устроить! – облегченно вздохнул не на шутку взволнованный Турай-ад-Дин. – Ступай к достопочтенному дьяку Петрухе Ушакову, что в канцелярской избе при воеводе служит. Это по его части. Здесь у русских можно поучиться. Каждый человек, что под их государем ходит, на бумаге прописан, и учет строгий ведется, сколько от него пользы.

От их перепалки поднялась и Оксана. Закутавшись в огромную шаль, она слушала мужчин, сидя на краю лавки. Было ясно, что тема мужского разговора ее сильно волнует. В красивой женской головке в эти минуты прокрутилось столько переживаний, столько страдания, что ни одному трагику описать не под силу.


3


В канцелярских бумагах тюменского дьяка казачий десятник Бряга не значился. По совету того же дьяка, взяв у него список, Тимофей отправился по служилым людям, что состояли по старости на государевом содержании. Вернее, мало кто по старости, все больше покалеченные да кривые, по ненадобности освобожденные от службы.

Тимофей к этому времени преобразился. Давно забросил в угол самаркандские одежды, по выбору Оксаны приобрел русский кафтан с шароварами и выглядел этаким молодцем, сыном боярским.

Весь день Тимофей провел в городе. Обошел по списку почти всех, и все безрезультатно. Уже к вечеру, уставший, он постучался к Ивану Заболотному. Тот встретил его приветливо.

– Проходи в избу, гость желанный. Давно тебя поджидаю.

– С чего поджидаете? Я вроде бы без приглашения! – удивился Тимофей.

Хозяин с гостем прошли в горницу. Там хозяйка и девочка подросток расторопно накрывали стол. Тимофей, не забыв перекреститься на образа, оглядел избу. Рубленная не так давно, еще не почерневшая, выглядела опрятно. И, хоть размерами была невелика, чувствовалось, что в доме некий достаток имеется.

– Забавный ты, паря! Целый день по городищу бродишь, и невдомек, что слух то вперед человека бежит. С полудня тебя поджидаю, – повторил хозяин, усаживая гостя на лавку.

– А что же не послали за мной! – удивился Тимофей.

– Вот и говорю, что ты, паря, странный, – улыбнулся Иван. – Судьбу негоже торопить, то тебе не кошка, чтобы за хвост тащить. Тебя кто уму-разуму учит, не тот ли нехристь, что послом к нам прибыл?

– Он и учит, – засмеялся Тимофей, – а еще Оксана, она мне… женкой приходится.

– Бабу слушать того хуже, – пробурчал Иван и добавил: – Прошу гостя за стол, отведай наш хлеб соль.

Вечеряли молча. Тимофей уже пообвык к местными обычаям и не торопил хозяина с вопросами. Только за чашкой чая Иван спросил:

– А ты, Тимофей, чьих будешь, и что у тебя за нужда, коль Матвея Брягу разыскиваешь?

Тимофей, наверно, первый раз в жизни отвечал на столь прямой вопрос, причем с удовольствием. Иван слушал внимательно, не перебивая, а когда Тимофей закончил, произнес:

– Хорошее дело задумал, паря. Негоже человеку жить, не ведая, кто твой родитель и где схоронен. То, что веру нашу православную сохранил, хвалю! Господь Бог сию твердость учтет и не оставит в трудную минуту. Так и быть, все что знаю про твою нужду, расскажу. В Сибирь я пришел годов десять назад, и знать твоего батю не мог, а вот с десятником Матвеем Брягой судьба свела крепко. Родом я из терских казаков. Еще мой дед ушел на службу к московскому царю Ивану. С тех пор и служим Руси матушке. Молодым казаком пришел в Сибирь, верстался в служилые и попал под начало десятника Бряги. С ним бок о бок и прошла моя служба. В одном бою нас покалечило, два года как минуло. Сопровождали обоз с хлебом, что с Томска был послан в Кузнецк. С первого дня насели киргизы и все норовили отбить хоть одну телегу. На пятый день пути к ним подошли татары кузнецкие, а может, абинские, я толком не ведаю, и, знамо дело, обнаглели, налетели на нас всей ордой. Я тебе вот что скажу: не стоек в бою татарин. Малым числом мы тогда встали супротив них. Знаем, что лучше в бою сгинуть, чем к ним попасть, там смерть будет тяжелой и поганой. Ты никогда не видел, как, к примеру, медведь оставляет в покое волчицу, что защищает своих волчат? Знает косолапый, что та не отступит, жалко ему свою шкуру, много лохмотьев на ней останется. Так и татарин знает, что дюже много народу положим, прежде чем сами мертвыми ляжем. Знатно тогда бились, с ног до головы были в кровище. Взвыли киргизы с татарами, то у них как сигнал к отходу, и ушли в степь. Но нам с десятником тогда не повезло. Мне в руку стрела угодила, рана позже гноем пошла, почернела, и пришлось руку долой рубить. А под Брягой коня копьем убили, тот завалился на спину и десятнику всю ногу изломал. Кости срослись так, что нога только вместо костыля и годится. В отписке Томский воевода сообщил, что бились явственно, и нам от государя выплатили по десять рублей, да содержание пожизненное назначили. Потом так сложилось, что Матвей Бряга в Кузнецке обосновался, а я вот в Тюмени. Это все, что я знаю. Не любил Матвей рассказывать о себе. Была у него тайна, которой он ни с кем не делился. Может, тебе поведает, ведь много годов прошло.


4


Турай-ад-Дин пребывал в страшном унынии. Крещенские морозы миновали, и бухарские купцы не сегодня завтра отбывают домой. Пойдут вместе с русской дружиной, что посылается воевать калмыков и заставить тех откочевать в самые дальние степи или дать шерть на верность русскому царю. Все так хорошо сложилось, а Тимофей заявил, что они направляются в город Новокузнецк, а далее видно будет. Имам долго уговаривал Оксану убедить Тимофея, но та вела себя крайне странно, в конце концов, расплакалась и сознания лишилась. Турай-ад-Дину пришлось применить все свои знания, чтобы привести ее в чувства.

Все шло кувырком помимо воли Аллаха, и виной тому русская земля, что делает человека непредсказуемым, а его поведение нелогичным. Еще в святочные дни он убедился в этом, тогда всему населению города шайтан помутил рассудок.

Состояние Оксаны у старого восточного лекаря беспокойство не вызвало. Эта молодая женщина обладала отменным здоровьем. После непродолжительных наблюдений он без труда убедился, что в женском чреве зародилась новая жизнь. Данная новость подняла его настроение, и он решил этим воспользоваться незамедлительно. Выждав подходящий момент, он сообщил об этом Тимофею.

– О лучезарный Тимур ибн Абдельшах! – воскликнул он и упал на колени. – Счастье пришло к нам в дом!

Тимофей несколько растерялся и даже забеспокоился.

– Ты меня пугаешь, Турай-ад-Дин! Неужели сибирский мороз так скверно влияет на твою голову? Сию минуту снимай чалму и носи казачью папаху или, в крайнем случае – татарский треух.

– Благословен тот день, когда Аллах послал тебе красавицу Оксану, – продолжал свое имам. – Я спешу сообщить, мой господин, что ты скоро станешь отцом, это великая радость для всего твоего рода. Вы должны возвращаться в Самарканд, чтобы достойно произошло это таинство, и ребенок появился на свет здоровым, в безопасности и неге.

То, что услышал Тимофей, произвело на него двойственное впечатление. Возможность рождения ребенка от Оксаны не была для него неожиданностью. Это был желанный ребенок, а сомневаться в здоровье Оксаны, тем более в своем, оснований не было. Единственное неудобство в том, что вновь появившиеся обстоятельства требовали изменений в его дальнейших планах. А это в первую очередь расставание с Оксаной. Тяготы и опасности путешествия – не самые подходящие условия для беременной женщины.

«Здесь есть одна странность, – подумал Тимофей. – Почему об этом мне сообщает имам, а не Оксана? В последнее время она ведет себя странно».

Тимофей решил срочно поговорить с Оксаной. Накинул полушубок, папаху и выскочил во двор. Стоял чудесный морозный день. Тихо, солнце, искрящийся под его лучами снег – все радовало. Оксана прогуливалась во дворе. Дворовой пес крутился возле нее, отчаянно накручивая хвостом. При виде Оксаны у Тимофея защемило в груди. В жизни ему еще не доводилось испытывать подобное. То была тоска о предстоящем расставании с любимым человеком, и эта тоска теперь будет мучить постоянно. Оксана увидела Тимофея и с грустной улыбкой подошла к нему. Тимофей нежно обнял Оксану и поцеловал в губы. Капельки воды от инея с его усов остались на ее лице, он нежно их вытер и поцеловал еще раз, но более осторожно.

– Нам предстоит разлука, ты больше не можешь сопровождать меня, – грустно произнес Тимофей. – Придется тебе возвратиться в Самарканд, а я вернусь, как только закончу дела.

Но реакция Оксаны удивила Тимофея. Она вдруг заплакала и опустилась на колени.

– Тимофей, любый мой, – взмолилась она сквозь слезы. – Я ношу под сердцем твоего ребенка, теперь он для меня цель жизни. Если я не могу следовать за тобой далее, то оставь меня здесь, а лучше разреши добраться в Суздаль к родителям. Там я буду ждать, сколько Бог определит, а в Самарканде я без тебя пропаду и ребенка загублю.

Тимофей растерялся, не ожидал он такого оборота. В этот момент он подумал, что там, в Самарканде, жил он временно, а постоянный, родной дом должен быть здесь, на Русской земле, и что Оксана права.

Турай-ад-Дин вышел из избы следом за Тимофеем и слышал их разговор. Ему стало очень жаль Оксану.

«Ей придется ждать очень долго, – подумал Турай-ад-Дин, – может, даже всю жизнь». Неожиданно для самого себя он вдруг поддержал девушку, произнеся вслух:

– Лучше, если она будет ждать тебя дома, у родителей. Не думаю, что наше путешествие быстро закончится. Аллах подсказывает мне это, а еще он велит сопровождать тебя и быть рядом. Велик Аллах!

Такого от себя Турай-ад-Дин никак не ожидал, видимо, и его рассудок помутился в русской землице. В нем всегда боролись двое. Один – ученый исследователь, который требовал новых знаний и открытий, а второй – философ звездочет, которому приятней рассуждать о жизни, лежа на персидских коврах, обложив себя со всех сторон подушками. Сейчас имам чувствовал себя благородным и сильным, а душа ликовала.

Оксана настолько обрадовалась неожиданной поддержке, что вскочив на ноги, улыбаясь сквозь слезы, расцеловала Турай-ад-Дина, как родного.

– Но как одна ты доберешься до Суздаля? – спросил уже согласный на все Тимофей.

– Я же боярская дочь, грамоте обучена. Отпишу батюшке, он братьев за мной пришлет, а пока у Ивана Заболотного поживу, по хозяйству помогать буду.