# Пилот в отключке

Надин Здани

Он в коме. Она – его единственная связь с миром. Но за каждое спасение она платит собственным телом.

Лера готова на всё, но теперь её тело стало картой его сражений.

Каждая ночь в его сознании оставляет на её коже реальные шрамы.

Они бросили вызов врачам, скептицизму и самим законам мироздания.

Сильнее ли любовь, чем граница между сознанием и комой?

Этот роман – не просто история о коме. Это – гонка на грани реальности,

где ставка – жизнь, а любовь – единственное топливо, способное вывести из кромешной тьмы.

«Пилот в отключке» – история, которая докажет: настоящие чувства способны вытащить даже из небытия, порой ценой собственной боли.

## Пилот в отключке. Надин Здани

Глава 1: Квалификация

Воздух над трассой был раскаленным и густым, словно его можно было резать ножом. Он дрожал и звенел от немыслимого рева, который был не просто звуком – это был физический удар в грудину, заставляющий сердце сжиматься в такт завывающим моторам. Я вжалась в жесткое пластиковое сиденье трибуны, бессознательно сжимая в потной ладони флаер. На глянцевой обложке улыбался он – Матвей Орлов. «Восходящая звезда российской «Формулы-4», – гласила надпись.

Внизу, по раскаленному асфальту, метались разноцветные болиды, сверкающие под майским солнцем. Но мой взгляд цеплялся только за один – с номером «13»

и синей молнией по борту. Он шел вторым, вплотную прижавшись к красному автомобилю лидера. Казалось, еще сантиметр, и они сцепятся колесами, устроят адское крушение. Но Матвей держал дистанцию с ювелирной точностью, его машина была не просто куском металла, она была продолжением его воли, послушным зверем на поводке.

– Орлов готовится к атаке! – неслось из динамиков, заглушаемое ревом. – Смотрим на шестой поворот! Это его коронка!

Я не дышала. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Я видела, как его машина чуть прижалась к земле, набирая скорость на прямой, как он начал смещаться влево, подбираясь к сопернику. Это был танец на грани жизни и смерти, где партнерами были сталь, асфальт и бешеная скорость.

И он пошел на обгон. Чисто, жестко, без тени сомнения. Невероятным усилием воли и мастерства он втиснулся в узкий зазор, вынырнув вперед на выходе из поворота. Трибуны взорвались оглушительным гулом. Его отец, Игорь Викторович, вскочил с места рядом со мной, сжав кулаки в немом триумфе.

А я не могла издать ни звука. Я видела, как его болид, уже лидирующий, чуть дёрнулся на неровности, как он поймал эту срывную траекторию и выровнял ее одним точным, выверенным движением руля. Это длилось микросекунды,

но для меня – вечность. В этой микроскопической борьбе с машиной, с трассой,

с физикой было больше подлинности, чем во всей показушной позе на подиуме.

Он пересек финишную черту первым. Гул стал оглушительным. Люди вокруг кричали, обнимались, свистели. А я сидела, обмякнув, и чувствовала, как дрожат мои руки и подкашиваются ноги. Я провела ладонью по лицу, оно было мокрым

от слез, которых я даже не заметила.

Он выиграл. Он был лучшим. И где-то там, внизу, в кокпите, залитом адреналином и потом, он был совсем один со своей победой. И со своей ценой, которую за нее заплатил. Ценой, которую пока не видел никто, кроме меня.

Поздравительные крики и гул толпы сливались в один оглушительный шум, бивший по ушам. Я стояла у ограждения пит-лейн, вжавшись в холодный металл,

и пыталась отдышаться. В груди все еще колотилось бешено, будто это я сама мчалась по трассе на грани срыва. Ладони были влажными, и я снова и снова вытирала их о джинсы, чувствуя, как дрожь от адреналина медленно отступает, оставляя после себя странную, восторженную пустоту.

Он появился из-за угла ангара, и толпа вокруг взорвалась новыми возгласами.

Его несли на руках. Буквально. Механики его команды, потные, уставшие, сияющие, подхватили его и качали под восторженный рев. Матвей закинул голову назад,

и из его горла вырвался счастливый, хриплый смех – чистый, неконтролируемый, настоящий. В этот миг он не был «Железным Орловым». Он был просто мальчишкой, которому удалось невозможное.

Я смотрела на него, и сердце сжималось от странной смеси восторга и щемящей боли. Он был так прекрасен в этой своей искренней, дикой радости.

И так бесконечно далек.

Его отец, Игорь Викторович, уже был тут как тут. С видеокамерой в одной руке

и диктофоном в другой. Его лицо, обычно каменное, сейчас светилось холодным, сдержанным удовлетворением скульптора, любующегося удавшейся работой.

– Молодец, сынок, – его голос прозвучал громко, перекрывая шум. Он похлопал Матвея по плечу, и тот вздрогнул, будто от удара током, мгновенно сменив беззаботный смех на подобранную, внимательную улыбку. – Хорошо поработал на третьем секторе. Но на выходе из десятого поворота потерял три сотых.

Надо разбирать.

Восторг в глазах Матвея померк, сменившись мгновенной концентрацией.

Он кивнул, уже мысленно прокручивая тот самый роковой момент.


– Да, я знаю. Переднее антикрыло немного не дотянуло, почувствовал вибрацию.


– Почувствовал? – отец приподнял бровь. – Надо не чувствовать, а знать. Данные с телеметрии – вот твои чувства. Все остальное – лирика.

Матвей сглотнул и снова кивнул, уже без радости. Три сотые секунды. Микроскопическая ошибка, которую заметил только он, его отец и сверхточные компьютеры, но для них она была величиной с гору.

Игорь Викторович уже отвернулся, чтобы пожать руку какому-то важному человеку в идеально сидящем костюме. Матвей остался стоять один посреди всеобщего ликования, вдруг странно сгорбившись, словно невидимая тяжесть давила ему на плечи. Его взгляд блуждал по толпе, ничего не видя, и наконец нашел меня.

И произошло что-то удивительное. Маска «восходящей звезды» на его лице дала трещину. Не исчезла совсем – нет, он никогда не позволял себе этого на людях. Но в уголках его глаз появилась такая знакомая мне усталость, а в глубине взгляда – тихий, немой вопрос: «Ты видела? Ты же видела, как это было?».

Я сделала маленький шаг вперед, и он тут же двинулся навстречу, словно его вытолкнула из круга команды невидимая сила.

– Лер, – он выдохнул мое имя, и оно прозвучало как спасательный круг.

Его пальцы, холодные и липкие от энергетического напитка, схватили мою руку

и сжали с такой силой, что кости неприятно хрустнули. – Ты видела? Я его…

я его в шестом…

– Видела, – перебила я его, чувствуя, как его дрожь передается мне через пальцы. – Это было нереально. Ты был нереален.

Он засмеялся, коротко и нервно.


– Отец прав. Три сотые. Я мог бы быть чище.


– Перестань, – я сжала его руку в ответ, пытаясь передать хоть каплю уверенности. – Ты выиграл. Смотри вокруг.

Он на мгновение оторвал от меня взгляд, окинул взглядом ликующих людей, сияющие лица механиков, счастливую ухмылку своего штурмана.

И снова посмотрел на меня, и в его глазах появилась растерянность.


– Да. Выиграл. – Он произнес это будто вопросительно, как будто сам

не до конца верил в этот факт.

– Матвей! – снова прогремел голос отца. – Иди сюда! Николай Сергеевич хочет тебя поздравить! Ты же не хочешь, чтобы он подумал, что ты неблагодарный выскочка?

Его пальцы разжались. Его лицо снова затянулось привычной маской вежливой, собранной уверенности. Он кивнул мне, быстрым, почти невидимым движением,

и бросил на ходу:


– Жди. Пять минут.

И он ушел. Растворился в толпе важных людей, снова став тем, кем должен был быть – проектом, инвестицией, «восходящей звездой».

А я осталась стоять у ограждения, все еще чувствуя на своей руке след его цепкой, дрожащей хватки и холод его пальцев. Я смотрела, как он легко и непринужденно беседует с людьми вдвое старше его, и думала о том, что его самая сложная гонка начиналась не на трассе. Она начиналась сразу после финиша.

И я боялась, что однажды он может проиграть именно ее.

Шум праздника остался где-то позади, за тяжелой металлической дверью, ведущей на трибуны. Матвей буквально втянул меня за собой в полумрак заброшенной служебной лестницы, где пахло пылью, старым бетоном и тишиной. Контраст был оглушающим. Словно мы вырвались из эпицентра урагана в абсолютный, безвоздушный вакуум.

Он прислонился спиной к прохладной, шершавой стене, закинул голову и закрыл глаза. Его грудь тяжело вздымалась, вбирая воздух с таким усилием, будто он только что всплыл с огромной глубины. Я стояла рядом, не решаясь пошевелиться, боясь спугнуть эту хрупкую, незнакомую тишину.

– Все еще трясет, – его голос прозвучал глухо, сорванно, будто сквозь спазм.

Он не открывал глаз. – Внутри. Смотри.

Он схватил мою руку – его пальцы были ледяными, несмотря на жару, и прижал ее сначала к своей груди. Под тонкой тканью мокрой футболки бешено, неровно колотилось его сердце, выбивая какую-то сумасшедшую, нестройную дробь.

Потом он провел мою ладонь к своему виску, где под кожей мелко и часто,

как у загнанного зверя, пульсировал нерв.

– Видишь? – прошептал он, и в его шепоте слышалась паника. – Я не могу это остановить. Не могу.

Он открыл глаза. В их темной глубине не было и следа недавнего триумфа.

Только голый, животный ужас. Отражение той бездны, в которую он только

что заглянул на бешеной скорости.

– Я каждый раз думаю, что не выберусь, – слова понеслись из него, срываясь, наскакивая друг на друга. – Вот этот поворот… я чувствую, как заднюю ось начинает нести… руль становится пустым… и эта мысль: «Все. Сейчас».

И ты не понимаешь, что происходит, ты просто действуешь, мышцы помнят,

но внутри… внутри просто вопль. Немой. И потом ты уже выезжаешь, а этот вопль…

он никуда не девается. Он вот здесь.

Он с силой ткнул себя кулаком в солнечное сплетение, и по его лицу пробежала судорога.

Я не знала, что сказать. Все слова казались плоскими, ненужными, оскорбительно глупыми перед этой исповедью. Я прижалась к нему, обвила руками его шею, чувствуя, как вся его спина напряжена в тугой, дрожащий канат. Он вздрогнул

от прикосновения, а потом обмяк, уткнувшись лицом в мое плечо. Его дыхание было горячим и прерывистым.

– Просто дыши, – прошептала я ему в ухо, гладя его по мокрым волосам.

– Я здесь. Все хорошо. Ты в порядке.

– Я не в порядке, – его голос прозвучал приглушенно, из складок моей футболки. – Я… я боюсь, Лер. Каждый раз. До тошноты. А потом выхожу к ним… и улыбаюсь. И делаю вид, что обожаю этот ад.

Он замолчал, и только его плечи продолжали мелко, жалко вздрагивать. В этой тесной, пыльной клетке лестничного пролета не было чемпиона. Был мальчик, заложник собственного таланта и чудовищных амбиций отца, мальчик, который платил за каждую свою победу кусочком своей нервной системы.

Я держала его, качала, как маленького, и чувствовала, как по моей спине бегут мурашки. Не от страха. От осознания чудовищного несоответствия. Там – ликование, вспышки камер, отец, считающий сотые секунды. Здесь – сломленный, испуганный ребенок, который только что увернулся от смерти и теперь не мог справиться с последствиями.

Он был самым сильным человеком из всех, кого я знала. И самым уязвимым.

И это противоречие разрывало мне сердце на части.

Тишина в нашем укрытии стала гуще, насыщенней. Она впитывала в себя отголоски далекого праздника, его приглушенные взрывы смеха и музыки, превращая их в белый шум, в фон для нашей личной, крошечной вселенной. Дрожь в его теле потихоньку утихала, сменяясь тяжелой, почти осязаемой усталостью. Он все еще держался за меня, но уже не так отчаянно, не цепко, а скорее ища опору, точку, чтобы не упасть.

– Извини, – он наконец выдохнул слово, которое висело между нами все это время. Его голос был хриплым, простуженным от сдерживаемых эмоций.

Он отстранился, отвернулся, проводя рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль и следы стыда.

– Это… это непрофессионально. Так нельзя. Не должна ты этого видеть.

Я взяла его лицо в ладони, заставив посмотреть на себя. Его кожа была горячей, веки – припухшими. В глазах плавали осколки паники, смешанные с облегчением.

– Перестань, – сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово отпечаталось в нем. – Ты должен. Потому что это – ты. И тот, кто с кубком, – тоже ты. Я хочу видеть всего. Не только блестящую обложку, но и все скомканные, исписанные черновики внутри. Понимаешь?

Он смотрел на меня с таким изумлением, будто я сказала что-то на неизвестном языке. Его взгляд скользнул по моим глазам, губам, снова остановился на глазах, выискивая хоть каплю неискренности, жалости, отвращения. Не найдя, он облегченно выдохнул, и его плечи наконец полностью расслабились.

– При всем уважении к отцу, – он попытался пошутить, но голос все еще подводил его, – его «телеметрия» никогда не покажет… вот этого. – Он ткнул пальцем себе в грудь. – А ты… ты почему-то всегда это видишь, даже когда я сам еще не понимаю, что во мне творится.

В его словах была не просто благодарность. Было потрясение. Открытие, что он не один в своей броне, что в его жизни есть кто-то, кто имеет доступ к коду его сейфа, к спрятанному глубоко внутри аварийному люку.

– Может, потому что я не смотрю на тебя как на «проект» или «инвестицию»? – предложила я, не отпуская его лица. – Может, потому что мне важнее не то, сколько сотых ты отыграл, а то, как ты потом дышишь?

Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала тень боли.


– Он не плохой, понимаешь? Отец. Он… он верит в меня. Сильнее, чем кто бы то ни было. Иногда мне кажется, что он верит в меня вместо меня самого. И эта вера… она давит. Как скафандр, который на два размера меньше.

– Он верит в чемпиона, – мягко поправила я. – А я верю в тебя. В Матвея, который боится, ошибается, дрожит после гонок и… да, выигрывает, но выигрывает не для него. Для себя.

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде что-то переломилось. Острая, колючая напряженность ушла, сменившись глубокой, почти невыносимой нежностью. Он притянул меня к себе и просто прижал крепко-крепко, молча.

Его дыхание выравнивалось в такт моему, наши сердца успокаивались, находя общий, наконец-то мирный ритм.

В этом объятии не было страсти. Была тихая, яростная благодарность. Признание. Было снятие масок и доспехов. Мы стояли посреди заброшенной лестницы, два испуганных подростка, нашедших друг в друге единственное по-настоящему безопасное место во всем этом безумном мире скорости, амбиций и ожиданий.

Он был прав. Его отец верил в него фанатично, но я любила его. И это, как оказалось, были две совершенно разные вещи.

Он проводил меня до самого подъезда. Мы шли молча, но это молчание было уже иным – не напряженным, а мирным, обжитым, как любимый свитер. Его плечо иногда касалось моего, и от этих легких, случайных прикосновений по коже бежали теплые волны. Казалось, мы только что пережили нечто огромное и теперь неспешно возвращались к привычным берегам, еще не очнувшись до конца.

У двери подъезда он остановился, засунул руки в карманы легкой куртки и улыбнулся. Улыбка была усталой, но настоящей, без остатков маски. В его глазах, наконец, появилось что-то похожее на покой.

– Спасибо, – сказал он снова, но на этот раз это прозвучало иначе. Не как извинение, а как признание. – За сегодня. Если бы не ты… я бы, наверное, до сих пор трясся где-нибудь в углу, изображая из себя нормального.

– Всегда, пожалуйста, – я ответила, чувствуя, как на губы просится какая-то дурацкая, счастливая улыбка. – Ты же мой личный супергерой со сломанной кнопкой «стоп». Кого-то же должен тебя заряжать.

Он тихо рассмеялся, и звук этот был таким теплым, таким домашним, что мне захотелось растянуть этот миг до бесконечности.

– Завтра тренировка в десять, – сказал он, уже возвращаясь к привычным ориентирам. – Придешь?

– Куда я денусь? – вздохнула я с наигранной скорбью. – Кто-то должен следить, чтобы ты не потерял еще три своих драгоценные сотые.

Он кивнул, его взгляд стал серьезным, но уже без прежней тяжести.


– Жди меня. Я буду мчаться к тебе быстрее всех.

Он сделал шаг назад, потом еще один, все еще глядя на меня, словно боясь, что если он обернется, этот хрупкий мир, который мы только что построили, рассыплется. Потом резко развернулся и зашагал прочь, быстро, легко,

по-спортивному. На повороте он обернулся, помахал рукой и скрылся за углом.

Я еще несколько секунд стояла на месте, вдыхая прохладный вечерний воздух, в котором все еще витал едва уловимый запах бензина и его дешевого одеколона.

Поднявшись в свою комнату, я не включала свет. Подошла к окну и смотрела на пустующую улицу, на фонари, зажигающие первые оранжевые круги в сгущающихся сумерках. В горле стоял ком, а внутри все переворачивалось от странной, щемящей боли, смешанной с нежностью.

Я села за стол, открыла потрепанную тетрадь в синей обложке и, почти не глядя, при свете уличного фонаря стала выводить буквы. Слова лились сами, обгоняя мысли, жгучие и честные.


Запись в дневнике Леры.

Сегодня он выиграл. Все видели его улыбку на подиуме. Видели, как

он поливает всех шампанским, как жмет руку важным людям, как его хлопают по плечу и называют будущим отечественного автоспорта. Все видели железного Орлова.

А я видела, как он плакал.

Нет, не плакал. Он трясся. Мелкой, жуткой дрожью загнанного зверя, который только что чудом унес ноги из капкана. Он был так напуган, так беззащитен, что у меня сердце разрывалось на части. Он говорил, что боится. Каждый раз. Что внутри него остается немой вопль, который не стихает. И этот сильный, красивый, почти что бог с обложки журнала – он оказался маленьким мальчиком, который за свою победу платит такой чудовищной ценой, что дух захватывает.

И я поняла страшную вещь. Меня пугает его сила. Та показная, бронзовая, которую все обожают. Но меня до острой, физической боли притягивает его слабость. Та, которую он показывает только мне. Потому что быть тем, перед кем он разрешает себе распасться на кусочки… это самая большая привилегия и самый тяжелый груз на свете.

Я боюсь за него. Всегда. Но теперь я буду бояться осознанно. Потому что если он разобьется – а он может разбиться, я это ясно вижу, – то я хочу быть тем человеком, который будет помнить не только чемпиона. Но и того мальчика на холодной лестнице, который дрожал от ужаса

и искал спасения в моих объятиях.

Открытие: я, кажется, даже не представляю, как сильно я его люблю.

И как сильно мне теперь будет больно.


Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. За окном с воем пронеслась машина, и я вздрогнула, судорожно сжав кулаки. Потом выдохнула. Глупо. Это был не он.

Но ощущение его дрожи на своих пальцах, его прерывистое дыхание у меня на плече – все это осталось со мной. Как клеймо. Как обещание. Как самое прекрасное и самое страшное предупреждение в моей жизни.

## Глава 2: Слипстрим

Солнце палило немилосердно, превращая салон старенькой «Лады» в подобие парной. Я сидела на месте водителя, сжав в потных ладонях руль, который казался мне чужим и непослушным. Сердце колотилось где-то в горле – глупо, нелепо, ведь мы стояли на заброшенной аэродромной взлетной полосе, и кроме нас тут

не было ни души.

Матвей развалился на пассажирском сиденье, закинув ноги на торпеду.

На нем были простые шорты и растянутая футболка, и в этой обыденности он казался другим – не бронзовым богом с трассы, а просто парнем. Таким же,

как все. Почти.

– Ну что, капитан, готова покорять асфальтовые океаны? – он ухмыльнулся,

его глаза смеялись надо мной, но беззлобно, по-доброму. Он потянулся ко мне, поправил выбившуюся из хвоста прядь волос, и его пальцы на мгновение задержались у моего виска, оставляя на коже легкое, горячее прикосновение.


– Я сейчас покорю этот кривой бордюр, – пробормотала я, с ужасом глядя

на линию обочины, которая казалась мне зловеще близкой.


– Расслабься. Это же не гоночный болид. Это ведро с болтами.

Оно все стерпит. Главное – почувствовать машину. Она – продолжение тебя.

Он говорил это так просто, так естественно, будто объяснял, как дышать.

Для него это и было дыханием. Он не отпускал мои волосы, перебирая их кончики, и от этого простого жеста по спине бежали мурашки.

– Ладно, – я сделала глубокий вдох, пахнущий раскаленным пластиком

и его одеколоном. – Поражаюсь. Ты там на двухсотках летаешь, а тут учишь меня ползать.

Он повернулся ко мне, и смех в его глазах потух, сменившись внезапной серьезностью. Его рука скользнула с моих волос на шею, большой палец провел

по линии челюсти, заставляя меня вздрогнуть.


– Это и есть основа всего, Лер. Если не чувствуешь машину здесь, на двадцати

в час, то там тебя просто разорвет на куски. Скорость не про педаль в пол.

Она про контроль. А контроль начинается с понимания. – Его голос стал тише, интимнее, предназначенным только для меня. – И с доверия. Доверишься

ли ты мне, чтобы я научил тебя?

Он смотрел на меня так жадно, что перехватило дыхание. В его глазах плескалась не только страсть к скорости, но и что-то другое. Что-то, что относилось только

ко мне.

– Доверяю, – выдохнула я, и это было правдой.

Он улыбнулся – медленной, счастливой улыбкой, которая заставляла щемить сердце. Потом наклонился ко мне через рычаг ручника, и его губы коснулись моих. Это был не страстный, а нежный, исследующий поцелуй. Поцелуй-обещание. Поцелуй-признание. Он пах летом, скоростью и чем-то неуловимо своим.

– Тогда поехали, – прошептал он, отстраняясь и оставляя мои губы гореть.

– Наш первый совместный заезд.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и снова ухватилась за руль, но теперь уже не так отчаянно. Где-то внутри поселилось теплое, уверенное чувство.

Он был со мной. Он верил в меня. А я… я готова была довериться ему и его миру целиком. Даже если этот мир состоял из страха, скорости и этого старого ведра

с болтами, которое вдруг показалось мне самым надежным транспортным средством на свете.

Я сжала руль так, что мои костяшки побелели. Глубокий вдох. Сцепление… Плавно… Нога предательски дрожала. Машина дернулась, злобно урча, и снова заглохла. Я с силой шлепнула ладонью по рулю, издав звук, средний между стоном и рычанием.

– Черт! Опять!

Матвей не засмеялся. Не вздохнул с раздражением. Он просто смотрел на меня – его взгляд был тяжелым и теплым, как летнее солнце. Он медленно, словно давая мне время отпрянуть, протянул руку и накрыл своей ладонью мою – ту, что все еще сжимала рычаг передач. Его кожа была шершавой от мозолей и прикосновения металла, но невероятно горячей. От этого контраста – его жара

и моей нервной дрожи – по спине пробежали мурашки.

– Эй, тише, – его голос прозвучал низко, почти у меня в ухе. Он сидел так близко, что я чувствовала тепло его тела через тонкую ткань своей майки. – Ты с ней дерешься. А надо… договориться.

Он не убирал руку. Его большой палец начал медленно, почти гипнотически водить по моему запястью, успокаивая бешеный ритм пульса, который бился прямо под кожей. Это было невероятно интимно. Никаких поцелуев, просто палец на самом уязвимом месте, и от этого кружилась голова.

– Она чувствует твой страх, – прошептал он, и его дыхание коснулось моей шеи, заставив меня вздрогнуть. – Расслабься. Дай ей понять, кто тут главный,

но не силой.

Он наклонился еще ближе, его губы почти касались моей кожи, когда он говорил дальше. Каждое слово было легким прикосновением, обещанием, игрой.

– Представь, что это не металл. Это… продолжение тебя. Твоя воля. Твое желание. Хочешь, чтобы она тронулась? Захоти этого. Внутри. Вот здесь. – Его свободная рука легла мне на живот, чуть ниже пупка, ладонью вниз. Плотно, уверенно.

Через тонкую ткань футболки его прикосновение жгло, как раскаленный уголь.

Внутри все сжалось в тугой, сладкий комок.

Я замерла, не в силах пошевелиться и вымолвить ни слова. Весь мир сузился

до треска гравия под колесами, запаха его кожи и этого жгучего пятна на моем животе, от которого по всему телу расходились волны тепла.

– Теперь… пробуй, – его голос прозвучал как приказ, как заклинание.

Я кивнула, не отрывая от него глаз. Сделала глубокий вдох, чувствуя, как его ладонь на моем животе поднимается и опускается в такт дыханию. Первая передача. Сцепление… Плавно… Газ…

Двигатель взревел, но на этот раз ровно и послушно. Машина плавно, почти грациозно тронулась с места и поехала вперед ровной линией.

– Да! – его торжествующий возглас прозвучал как лучший звук на свете.

Он не убрал руку с моего живота, а его другая ладонь все еще сжимала мою

на рычаге. – Видишь! Чувствуешь? Это ты это сделала!

Он повернул мое лицо к себе, и его глаза сияли такой гордостью, таким восхищением, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня так, будто

я только что выиграла «Формулу-1», а не проехала двадцать метров по прямой.

– Это ты, – выдохнула я, все еще не в силах поверить.


– Нет, это мы, – поправил он, и его взгляд стал томным, тяжелым. Он медленно приблизил свое лицо, давая мне время отстраниться, но я не сделала этого.

Его губы коснулись моих. Это был уже не нежный, исследующий поцелуй, как раньше. В нем была страсть. Страсть учителя, гордящегося своей ученицей.

Страсть мужчины, который добился своего. И моя ответная страсть – внезапная, оглушительная, рожденная от этого смешения власти, нежности и полного доверия.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, у нас перехватывало дыхание.

Лоб в лоб, глаза в глаза, в тесном, раскаленном салоне, мы молчали. Его рука

все еще лежала на моем животе, и каждый мой вздох заставлял ее двигаться, напоминая о том, что между нами нет никаких преград.

– Теперь поняла, что значит чувствовать? – прошептал он, и его губы снова скользнули по моим, легкие, как дуновение ветра.


– Кажется… начинаю понимать, – с трудом выдохнула я, чувствуя, как все мое тело горит от его прикосновений.

Он улыбнулся дерзкой, победоносной улыбкой, от которой подкашивались ноги,

и мягко убрал руку, оставив на моей коже воспоминание о своем тепле.


– Тогда поехали еще. Пока не стемнело.

И я поняла, что готова была ехать с ним куда угодно, даже на край света.

Лишь бы его руки продолжали меня учить, а его губы – поощрять.

Мы сидели на капоте, уже остывшем, потрескивающем под нашими телами. Длинные тени от высоких тополей ложились на потрескавшийся асфальт, рисуя причудливые узоры. В воздухе витал сладковатый запах нагретой за день смолы

и полевых цветов. Я откинула голову назад, чувствуя, как остаточное тепло от металла проникает сквозь тонкую ткань моих шорт, растворяя остатки напряжения в мышцах.

Матвей протянул мне бутылку с водой. Наши пальцы встретились, и он не сразу отпустил ее, позволив своим загрубевшим подушечкам скользнуть по моим костяшкам. Простой жест, но от него по всему телу пробежал разряд. Я сделала глоток, чувствуя, как прохладная жидкость стекает по пересохшему горлу, но жар внутри не утихал. Он исходил от него, от его пристального взгляда, от того, как он сидел, развалившись, положив руку на капот позади меня, почти касаясь моей спины.

– Спасибо, – сказала я, возвращая бутылку. – Я думала, ты будешь ржать с моих попыток.


– Да брось, – он махнул рукой, но его глаза не смеялись. Они были серьезными, изучающими. – У меня первые попытки были еще хуже. Отец тогда… – он запнулся, и его лицо на мгновение окаменело. Взгляд стал пустым, ушедшим в себя. Он отвернулся, глядя куда-то вдаль, на полосу, уходящую в горизонт.

Я видела, как по его лицу пробегают тени. Неприятные воспоминания сжимали его, делая его старше и строже. Мне захотелось стереть эту печаль, вернуть того смеющегося, дерзкого парня, который был здесь минуту назад.

Я осторожно положила руку ему на колено. Он вздрогнул, словно вернулся

из далекого путешествия, и посмотрел на меня. В его глазах было что-то уязвимое, почти испуганное.


– Ты же любишь это, да? – осторожно спросила я, не убирая руки. – Гонки? Несмотря ни на что?

Он повернулся ко мне, и в его глазах снова разгорелся тот самый знакомый, одержимый огонь, но на этот раз в нем была и боль.


– Это не про любовь, Лер. Это про… необходимость. Как дышать. Быстрее, выше, сильнее – это все для чужих. А для нас… там, внутри машины… там про другое.

Там про боль.

Я вопросительно посмотрела на него, не понимая.


– Боль? – прошептала я, и мой палец непроизвольно провел по его колену, пытаясь успокоить невидимую дрожь.

– Физическую боль можно заглушить, таблеткой, уколом. А вот боль от поражения… – он горько усмехнулся, и его рука накрыла мою на его колене, сжав ее с такой силой, что стало больно, но приятно. – Она въедается внутрь. Гложет. Не дает спать. Ее ничем не вышибешь. Только одной вещью.

– Победой? – предположила я, затаив дыхание. Его прикосновение парализовало меня.

– Нет, – он покачал головой, и его взгляд стал интенсивным, почти невыносимым. Он приблизился ко мне, и пространство между нами исчезло.

– Следующей гонкой. Новым шансом. Постоянным движением вперед.

Остановиться – значит позволить той боли себя догнать и сожрать.

Его лицо было так близко, что я могла пересчитать каждую ресницу, разглядеть мельчайшие трещинки на его потрескавшихся губах. Я чувствовала его теплое дыхание на своих губах. Сердце бешено колотилось, предвкушая то, что должно было случиться.

– И ты… – его голос стал низким, хриплым, предназначенным только для меня.

– Ты мое движение вперед. Мой новый шанс.

Он не стал ждать ответа. Его рука отпустила мою и скользнула мне за шею,

в волосы, притягивая меня к себе. Его губы нашли мои – нежно, но настойчиво.

Это был не вопрос, а утверждение. Ответ на все мои невысказанные мысли, на всю его боль.

И тогда поцелуй изменился. Его язык легко, почти несмело коснулся моей губы, прося разрешения войти. Я приоткрыла рот, и он вошел – теплый, влажный, уверенный. Вкус его был мятным, с горьковатым послевкусием энергетического напитка, и он сводил меня с ума. Его язык скользнул по моему, исследуя, танцуя медленно, чувственно, который заставлял все мое тело трепетать.

Мир сузился до треска гравия под колесами, далекого крика птицы и этого поцелуя – глубокого, бесконечного, пьянящего. Я вцепилась пальцами в его мокрую

от пота футболку, притягивая его ближе, боясь, что он вот-вот исчезнет. Он ответил мне тем же, его рука в моих волосах сжалась сильнее, прижимая меня к себе так, что стало трудно дышать, но я не хотела, чтобы это прекращалось никогда.

Мы дышали друг в друга, наши тела слились воедино на теплом капоте машины,

а его язык продолжал свой медленный, сладкий захват, выжимая из меня все мысли, все страхи, оставляя только ощущение падения в бездну, где есть только

он и его губы, его руки, его тело.

Когда мы наконец разъединились, у нас перехватывало дыхание. Губы распухли, горели. Он прижал свой лоб к моему, и его глаза были темными, почти черными

от желания.

– Вот так, – прошептал он, и его голос дрожал. – Вот так я хочу забывать обо всей той боли.

И я поняла, что готова была стать его лекарством. Его новой гонкой. Его вечным движением вперед, даже если это движение будет разбивать меня в клочья.

На следующий день я пришла на его тренировку. Воздух на трассе был привычно раскаленным и густым от рева моторов, но сегодня он казался мне особенно напряженным. Я устроилась на своем привычном месте на трибуне, рядом

с командой. Серега, его лучший друг и механик, что-то увлеченно объяснял мне про новую систему охлаждения, я кивала, стараясь уловить суть, но мысли были далеко.

К нам подошел Костя, один из пилотов юношеского состава. Парень с открытым, добродушным лицом и копной светлых волос.


– Привет, Лера! – он улыбнулся мне своей солнечной улыбкой и уселся рядом, развалившись на скамейке. – Как настроение? Не скучно у нас?


– Да нет, все очень интересно, – улыбнулась я в ответ, отвлекаясь от рассказа Сереги.


– А то! – Костя оживился. – Слушай, а ты на концерт «Химеры» в субботу идешь? Говорят, билеты уже почти раскупили…

Он что-то рассказывал о группе, о том, как его друг играет на бас-гитаре,

и я слушала, кивая, из вежливости задавая вопросы. Он был милым, безобидным,

и его внимание было приятным отвлечением от постоянного напряжения.

И тут я почувствовала это. Не глазами. Спиной. Острое, колючее ощущение

чьего-то пристального, тяжелого взгляда. Я обернулась.

Матвей стоял у своего болида. Он только что заехал на пит-стоп, механики бросились к машине, но он уже вылез из кокпита, снял шлем и смотрел.

Прямо на нас. Вернее, на Костю. Его лицо было абсолютно непроницаемой маской под темными очками, но все его тело было напряжено, как струна. Из его позы,

из сжатых кулаков, из того, как он застыл на месте, словно хищник перед прыжком, исходила такая волна немой, холодной ярости, что у меня по коже побежали мурашки.

Он не подошел. Он нацелился. Короткими, резкими шагами он пересек пит-лейн, отбрасывая на ходу вопросы механиков. Он подошел вплотную к Косте, полностью игнорируя мое присутствие. Воздух вокруг него буквально вибрировал

от сдерживаемой агрессии.

– Тебе тут чего надо? – его голос был тихим, низким, без единой нотки дружелюбия. Металлическим, как скрежет тормозных дисков. Он стоял так близко, что Костя инстинктивно откинулся назад.

– Да так, болтаем, – смущенно улыбнулся Костя, пытаясь сохранить небрежность, но его улыбка получилась нервной. – Ты же занят…


– Я все вижу, – перебил его Матвей, и его голос стал еще тише, еще опаснее.

Он не повышал тон, но каждое слово било точно в цель. – Иди, займись делом. Найди себе свою трассу.

В его словах была не просто злость. В них была территориальность. Глухая, животная ревность, не терпящая никаких конкурентов на своей земле.

И в этот момент его «землей» была я.

Костя пожал плечами, неуверенно улыбнулся мне – извиняюще, растерянно —

и ретировался, стараясь не выглядеть испуганным, но не очень получалось.

Матвей проводил его взглядом – долгим, тяжелым, безжалостным – потом резко развернулся и ушел обратно к своей машине, не сказав мне ни слова,

не посмотрев на меня.

Я сидела, чувствуя, как горит лицо от смеси стыда, неловкости и… странного, щемящего возбуждения. Его дикость, его неконтролируемость пугали и одновременно притягивали с магнетической силой.

Серега, наблюдавший за всей сценой, тяжело вздохнул.


– Не обращай внимания. Он просто… после гонки всегда как вареный. Нервный. Всегда себя так ведет.


– Это не нервы, – прошептала я, все еще чувствуя на себе жгучий след его взгляда. – Это что-то другое.

Это была не просто ревность. Это было заявление. Предупреждение.

Для него я уже была его. Его собственностью. Его призом. Его территорией.

И любое посягательство на нее он готов был сметать с пути с той же безжалостностью,

с какой обходил соперников на трассе.

И часть меня, та самая, дикая и неразумная, была от этого в восторге.

Вечер застал нас на той же заброшенной взлетной полосе. Тренировка давно закончилась, ребята разъехались, оставив после себя лишь тишину и следы шин

на асфальте. Мы остались одни в багровом свете заката, который заливал все вокруг кроваво-золотым сиянием.

Он нашел меня у старого ангара, прислонившейся к ржавой стене и пытающейся привести в порядок дрожащие руки. Он подошел не сразу. Сначала остановился

в нескольких метрах, изучая меня своим тяжелым, пронзительным взглядом.

Его лицо было все еще напряженным, черты заострены остатками адреналина

и чем-то еще… чем-то темным и голодным.

– Лера, – его голос прозвучал хрипло, сорвано. Он сделал шаг вперед, потом еще один, пока он оказался так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло

и легкую дрожь в его руках. Он не извинялся. Не оправдывался. Он смотрел

на меня с такой страстью, что перехватывало дыхание. – Я не могу по-другому.

– Что? Рычать на людей, которые со мной разговаривают? – вырвалось у меня, но в голосе не было прежней обиды. Был только странный, сжимающий живот трепет.

– Нет. Чувствовать, что ты – мое. – Он сказал это просто, без пафоса.

Как констатацию факта. Как закон физики. – Там, на трассе, все построено на территориальности. Ты метишь свою полосу, свой асфальт, свой поворот.

И я… – он замялся, его взгляд скользнул по моим губам, по шее, заставляя кожу гореть. – Я не могу выключить это в себе. Когда я вижу, что кто-то посягает

на мое… на тебя… во мне просто щелкает. Я должен дать отпор. Пометить территорию. Это инстинкт. Глупый, животный, но я с ним ничего не могу поделать.

Его рука поднялась и коснулась моего лица. Большой палец грубо, почти болезненно провел по моей нижней губе, и по всему телу пробежала электрическая волна. В его глазах бушевала буря – ярость, желание, собственичество.

– Я не твоя собственность, – прошептала я, но это звучало как слабый протест, почти мольба.

– Я знаю, – он наклонился так близко, что его губы почти касались моих.

Его дыхание было горячим и прерывистым. – Но позволь мне иногда притворяться, что это не так. Ради моего душевного спокойствия.

Он не стал ждать ответа. Его губы нашли мои – не нежно, не исследующе,

а жадно, требовательно. Это был поцелуй-захват, поцелуй-заявление. В нем не было вопросов, только голодные, властные ответы. Его язык грубо вторгся в мой рот, ведя себя не как гость, а как хозяин, исследуя, забирая, помечая.

Вкус его был диким – смесью пота, адреналина и чего-то неуловимо мужского,

что сводило с ума.

Я вцепилась ему в плечи, чувствуя, как под тонкой тканью футболки играют твердые, напряженные мышцы. Его руки скользнули вниз, обхватили мои бедра

и с силой прижали меня к себе. Я почувствовала его желание – твердое, уверенное, пугающее и невероятно возбуждающее – через тонкую ткань наших одежд.

Он оторвался от моих губ, его поцелуи переместились на шею, на ключицу, оставляя на коже влажные, горячие следы. Он дышал тяжело, прерывисто,

и каждый его выдох обжигал меня.

– Ты не представляешь… – он прошептал мне в кожу, кусая и целуя ее. – Что ты со мной делаешь. Я вижу, как он на тебя смотрит… и во мне все переворачивается. Хочется ломать, крушить… и заявить на весь мир, что ты моя. Только моя.

Его слова были грубыми, первобытными, но они заставляли что-то таить глубоко внутри, разливая по жилам жидкий, томный огонь. Его руки скользнули под мою майку, и его шершавые, горячие ладони прикоснулись к обнаженной коже на спине. Я вздрогнула и издала тихий стон, который, казалось, только разжег его

еще сильнее.

Он прижал меня к холодной, шершавой стене ангара, и контраст между его жаром и холодом металла заставил меня очнуться. Я положила ладонь ему на грудь, чувствуя бешеный стук его сердца.

– Матвей… стой… – выдохнула я, но это прозвучало как поощрение.

Он замер, прижав лоб к стене рядом с моей головой, его тело все еще напряжено, дрожа от сдерживаемого желания.


– Видишь? – он прошептал с горькой усмешкой. – Даже мой контроль не идеален, когда дело касается тебя. Ты… ты моя самая сложная трасса. И самая желанная.

Он отступил на шаг, провел рукой по лицу, пытаясь взять себя в руки. Его взгляд был томным, полным обещаний и той самой дикой, неконтролируемой страсти, которая одновременно пугала и манила.

– Пойдем, – сказал он хрипло, протягивая мне руку. – Пока я не сделал чего-нибудь, о чем мы оба пожалеем.

Я молча вложила свою руку в его. Она все еще дрожала. Как и все мое тело.

Он был гонщиком. И его любовь была такой же – стремительной, опасной, безоговорочной и всепоглощающей. И я, как та самая трасса, должна была либо принять его правила, либо уйти с его пути.

В тот вечер, глядя в его горящие глаза и чувствуя на губах вкус его поцелуя,

я приняла.


Запись в дневнике Леры.

Он сказал сегодня: «Боль от поражения горче любой физической».

И я поняла, что он живет в мире, где шкала чувств смещена.

Где боль измеряется не синяками, а пустотой внутри.

Где любовь – это не романтика, а инстинкт гонщика, который метит свою трассу.

Грубо, без спроса, без права обгона.

Сегодня, после тренировки, он прижал меня к стене. Его руки были грубыми, его поцелуй – властным и требовательным. Он говорил дикие, первобытные вещи о том, что я его, что он хочет заявить на весь мир

о своем праве на меня. И я… Боже, я не испугалась. Я завелась.

Во мне все сжалось в тугой, сладкий комок от его прикосновений, от его голоса, хриплого от желания. Мое тело откликалось на его каждое движение, на каждое слово, как на команду к старту.

Он был опасен. Неконтролируем. Его ревность была не милой и трогательной, а темной, животной, всепоглощающей. И самая ужасная правда в том, что это возбуждало меня до потери пульса. Возбуждала его сила, его дикость, его абсолютная, безоговорочная уверенность

в том, что я принадлежу ему.

Я подписала контракт, даже не прочитав правил. Я согласилась быть

его трассой. Его территорией. Его болью и его победой.

И теперь я не просто боюсь за него. Я боюсь за себя. Потому что я хочу этого.

Хочу его дикости, его собственности, его голодных рук на своей коже.

Я хочу, чтобы он сломал меня и собрал заново, как он чинит свою гоночную машину.

Открытие: я больше не знаю, где заканчивается его одержимость скоростью и начинается одержимость мной. И меня это не просто пугает. Меня это заводит до чертиков. До потери сознания.

До готовности отдать ему все, что он захочет взять.

## Глава 3: Идеальный круг

Воздух был натянут, как струна, готовясь лопнуть от напряжения. Солнце, достигшее зенита, превращало трибуны в раскаленную сковородку, но я не чувствовала ни жары, ни дискомфорта. Весь мир сузился до круга трассы и синего болида с номером «13».

Он выкатился на трассу. Не вырвался, не ринулся в бой, именно выкатился.

Словно сама трасса ждала его, затаив дыхание. В его движениях за рулем не было привычной агрессии, того зверя, рвущегося с цепи. Была хищная, почти медитативная концентрация. Он не вел машину – он дирижировал ею, а она послушно откликалась на каждое малейшее движение его рук, на каждый импульс его воли.

Я впилась ногтями в ладони, даже не осознавая этого. Во рту пересохло.

Я не молилась. Я просто смотрела, вбирая в себя каждый вираж, каждый наклон, каждый рев мотора, который звучал не как ярость, а как песня. Чистая, совершенная песня скорости и точности.

Он входил в повороты не борясь, а растворяясь в них. Казалось, не шины цеплялись за асфальт, а сам асфальт подставлялся под него, помогая, ведя

его к совершенству. В его движении была какая-то неземная, почти божественная грация. Это был не заезд. Это был танец. Смертельно опасный, безумно красивый танец на грани возможного.

И когда он пересек финишную черту, на табло вспыхнуло время.

Не просто лучшее время дня. Новое рекордное время. Абсолют.

Наступила та самая, оглушительная тишина, которая громче любого грома.

Тишина перед бурей. Сердце в груди замерло, отказываясь верить.

А потом мир взорвался.

Но я не слышала оглушительного рева трибун, не видела вскакивающих с мест людей. Я видела только его. Как он медленно, почти торжественно катился

по пит-лейн, как его рука в перчатке поднялась в немом, благодарственном приветствии трассе. И как его шлем повернулся в мою сторону. Через щель

в визоре я не видела его глаз, но я знала – он смотрит прямо на меня. И в этот миг, сквозь пыль, шум и всеобщее безумие, мне показалось, что он улыбается. Только мне. Будто говорил: «Видишь? Это для нас. Это для тебя».

И что-то внутри меня оборвалось и взлетело одновременно. Комок подкатил

к горлу, а по щекам потекли предательские, горячие слезы. Я даже не заметила, когда начала плакать. От гордости. От восторга. От осознания, что я только что стала свидетелем не просто победы. Я увидела чудо. Его чудо.

Трибуны бушевали вокруг меня, но их восторженный гул доносился как сквозь толщу воды – приглушенно, расплывчато. Я стояла, прислонившись к холодной металлической стойке, и пыталась унять дрожь в коленях. Слезы на моих щеках высыхали почти мгновенно на раскаленном воздухе, оставляя после себя лишь стянутость кожи и соленый привкус на губах. Внутри все переворачивалось

от переизбытка чувств – гордости, изумления, какой-то щемящей нежности.

И тут я увидела его отца.

Игорь Викторович обычно напоминал утес – непробиваемый, холодный, вечно ощетинившийся критикой и недовольством. Но сейчас с ним происходила метаморфоза. Его осанка, всегда идеально прямая, чуть расслабилась. Сжатые обычно в тугой узел губы разомкнулись, растягиваясь в непривычную, немного неловкую улыбку. Но главное – это были его глаза. Обычно холодные и оценивающие, сейчас они светились редким, почти человеческим теплом.

В них читалось не просто удовлетворение от результата, а глубокая, неподдельная гордость.

Он подошел к Матвею, который только что выбрался из кокпита, и вместо привычного похлопывания по плечу или сухого кивка, он… обнял его.

Коротко, по-мужски, но это был объятие. Сердце мое сжалось от неожиданности.

– Хорошая работа, сынок, – его голос, обычно металлический и резкий, сейчас звучал на удивление мягко, почти нежно. Он отступил на шаг, держа Матвея за плечи, и смотрел ему прямо в глаза. – Почти идеально. Всего одна сотая в третьем секторе, но это уже придирки. Сегодня… сегодня ты был великолепен.

По-настоящему.

Матвей стоял, слегка подавшись вперед, все еще дыша глубоко и часто после адреналинового всплеска. Он кивал, автоматически отвечая на технические вопросы отца о настройках и данных телеметрии, но его взгляд был стеклянным, отсутствующим. Он физически был здесь, но его сознание, его душа все еще носились по трассе на запредельной скорости.

И вдруг его взгляд зацепился за меня. Стеклянная пелена в его глазах рассеялась, уступив место осознанности. Что-то дрогнуло в глубине его взгляда – облегчение, признательность, та самая уязвимость, которую он показывал только мне.

Он едва заметно мотнул головой в мою сторону – безмолвное, но кричащее «подожди меня». Это был наш секретный знак, наш беззвучный договор.

И я кивнула, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Я видела, как маска идеального пилота, сына, проекта – все эти тяжелые доспехи – потихоньку сползает с него, как только его отец отвернулся, чтобы пожать руку очередному важному человеку в дорогом костюме.

В этот миг я поняла, что столкнулась с редчайшим явлением – счастливым Игорем Викторовичем. И это зрелище было почти таким же потрясающим, как идеальный круг его сына. Почти. Потому что ничто не могло сравниться с тем взглядом, который Матвей только что бросил мне – взглядом, в котором он был не чемпионом, а просто человеком, жаждущим разделить свой триумф

с единственным, кто видел его настоящим.

Солнце уже почти коснулось края земли, залив автодром густыми, бархатистыми сумерками. Воздух остыл, наполнившись запахом нагретого за день асфальта, полевых цветов и далекого дыма. Я стояла посреди трассы, на самой ее черной, идеально ровной сердцевине, и ждала. Внутри все еще трепетало от дневного триумфа, от его взгляда, от немого обещания, застрявшего в горле.

И вот он появился. Не бежал, не шел – плыл по трассе, темный силуэт на фоне багряного заката. Без гоночного комбинезона, в простой футболке, прилипшей к спине, он казался проще, реальнее, но от этого не менее величественным.

Он нес с собой тихую, сконцентрированную энергию только что пережитого пика.

Он не сказал ни слова, просто остановился передо мной. Его глаза в сумерках казались бездонными, и в них плавали отсветы заката и что-то еще – тихое, незнакомое спокойствие.

– Прости, что заставил ждать, – его голос был хриплым от напряжения и счастья.


– Стоило того, – мой собственный голос прозвучал тише шепота. – Ты был… не от мира сего.

Он улыбнулся – медленной, усталой, но самой настоящей улыбкой, которая заставляла щемить сердце. Он протянул руку, и я вложила свою в его —

без колебаний, как что-то само собой разумеющееся.

– Пойдем, – сказал он просто, и повел меня за собой, на самый центр стартовой прямой.

Он отпустил мою руку, достал телефон, и через секунду тихая, меланхоличная мелодия поплыла в вечернем воздухе, смешиваясь с биением нашего сердца.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде читалась какая-то нерешительность, несвойственная ему робость.

– Танцуешь? – спросил он, и в его голосе прозвучала легкая, счастливая усталость.


– Посреди трассы? – рассмеялась я, чувствуя, как глупею от счастья.


– Именно посреди трассы, – он уже обнял меня за талию, его руки легли

на мою спину уверенно, но нежно.

И мы закружились. Медленно, неловко, под звуки музыки и нашего собственного дыхания. Он не умел танцевать, да и я тоже. Мы просто шагали, покачивались, прижимаясь друг к другу, и это было идеально. Он держал меня так крепко,

так надежно, словно я была самой хрупкой и ценной вещью на свете. Его щека касалась моей, его дыхание было ровным и спокойным, и от этого простого прикосновения по всему телу бежали мурашки.

– Спасибо, – его шепот был горячим у меня у уха.


– За что? Я ничего не сделала.


– Ты была здесь. – Он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд был серьезным, почти торжественным. – Знаешь, на трассе есть такое понятие – «точка опоры». – Он сделал паузу, собираясь с мыслями. – Та самая, единственная точка, вокруг которой строится весь поворот, все движение.

Без нее – ты в кювете. С ней – ты король. – Он замолчал, его пальцы непроизвольно сжали мой бок, прижимая меня еще ближе. – Так вот.

Ты – моя точка опоры. Не там, на трассе. Здесь. В жизни. Ты та единственная,

кто не дает мне сорваться в самый важный момент.

Он говорил это без пафоса, просто, искренне, и каждое слово вонзалось мне прямо в сердце, отнимая дыхание. Я была не его вдохновением, не его музой.

Я была его фундаментом. Его необходимой частью. Без которой все рухнет.

Я не смогла вымолвить ни слова. Я просто смотрела на него, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются предательские слезы. Он видел это, и его взгляд смягчился. Он не стал ждать ответа. Он просто притянул меня к себе и поцеловал.

Это был не страстный, голодный поцелуй, как тогда у ангара. Это был медленный, глубокий, бесконечно благодарный поцелуй. Поцелуй-обещание. Поцелуй-признание. Его губы были мягкими и чуть шершавыми, они двигались в такт музыке, говоря со мной на языке, понятном только нам двоим. В этом поцелуе была вся нежность, на которую он был способен, все доверие, которое он так редко кому-либо отдавал. Это был поцелуй человека, который нашел свой дом.

И этим домом была я.

Когда мы разъединились, было уже почти темно. На небе зажигались первые звезды, отражаясь в его глазах, которые смотрели на меня с таким обожанием,

что я готова была расплавиться.

– Я сегодня… я не боялся, – признался он тихо, его лоб касался моего. – В том повороте, где обычно сводит живот от страха… я подумал о тебе. О том, что ты ждешь меня здесь. И… отпустило. Просто отпустило. Я вошел в него чисто. Идеально.

Он смотрел на меня с таким изумлением, будто сам не мог поверить в это открытие. Будто я подарила ему не просто любовь, а настоящий, работающий инструмент против его демонов.

– Я всегда буду ждать, – выдохнула я, наконец найдя голос. – Всегда, Матвей. Куда бы ты ни мчался, я всегда буду здесь. Твоей точкой опоры.

Он не сказал больше ни слова. Он просто притянул меня к себе вновь, и его объятие было крепче любых слов. Мы стояли так, посреди пустой трассы, под начинающимся звездным небом, и весь мир состоял только из нас двоих. Из его сердца, бьющегося о мою грудь, и из тихого, абсолютного счастья, которое было страшнее и прекраснее любой скорости.

Он проводил меня до самого подъезда. Мы шли молча, но это молчание было насыщенным, густым, как мед. Наши пальцы были сплетены, и его большой палец время от времени проводил по моей коже – легкое, почти невесомое движение, которое заставляло мое сердце биться чаще. Казалось, даже воздух между нами вибрировал от невысказанных слов и пережитого вместе чуда.

У двери подъезда он остановился. Фонарь бросал на его лицо желтоватый свет, делая тени под глазами глубже, а черты – резче и в то же время беззащитнее.

Он не стал целовать меня на прощание. Вместо этого он притянул к себе, обнял так крепко, что ребра затрещали, и вдохнул запах моих волн, словно пытаясь вобрать в себя частичку этого вечера, этого спокойствия.

– До завтра, моя точка опоры, – прошептал он мне в волосы, и его голос дрожал от какой-то невероятной, смиренной нежности.

Он отпустил меня, сделал шаг назад. Его глаза еще раз скользнули по моему лицу, словно фотографируя, запоминая этот момент. Потом он развернулся и зашагал прочь, не оборачиваясь, растворившись в синей мгле наступающей ночи.

Я поднялась в свою комнату на цыпочках, будто боясь спугнуть хрупкое счастье, витавшее во мне пузырем. Не включая свет, я подошла к окну. Он уже исчез.

Но я все еще чувствовала на своей спине тепло его ладоней, на своих губах – прикосновение его губ, а в ушах – эхо его слов: «точка опоры».

Я села за стол, и рука сама потянулась к старой, потрепанной тетради. В свете уличного фонаря, падавшем на страницы, я стала выводить буквы. Слова лились сами, обжигающие и честные, выворачивающие душу наизнанку.


Запись в дневнике Леры.

«Сегодня он был идеальным. И он назвал меня своей «точкой опоры».

Раньше мне казалось, что я просто зритель на его трибуне. Болельщица. Та, кто восхищается, переживает, ждет. А оказалось…

Оказалось, что я – часть его трассы. Та самая, без которой весь его безумный, скоростной мир рухнет. Я – его фундамент. Не песня, которая вдохновляет, а земля под ногами. Не мечта, к которой

он устремляется, а реальность, к которой он возвращается.

Это так страшно. Страшнее, чем его гнев, его ревность, его дикая, животная страсть, потому что это – ответственность.

Абсолютная и всепоглощающая. Если он сорвется, если ему будет больно, если он упадет и разобьется – это будет и моя вина, потому что я не удержала. Не поддержала. Не выдержала его веса.

Оказалась ненадежной.

Когда он сказал это, поцеловал меня так нежно и посмотрел такими глазами, полными абсолютного доверия, у меня внутри все перевернулось. Я поняла, что его любовь – это не только цветы и поцелуи в закате. Это договор. Договор на всю жизнь. Где я – его тихая гавань. Его тыл. Его единственное место силы, где он может быть

не «Железным Орловым», а просто Матвеем. Уставшим, напуганным, уязвимым мальчиком.

И я хочу быть для него этой гаванью. Больше всего на свете.

Я готова принять на себя весь его вес, всю его боль, всех его демонов.

Готова стать для него тем самым якорем, который удержит его самый быстрый и самый неуправляемый корабль в самой страшной буре.

Но, Боже… Как же я боюсь. Боюсь, что моей любви не хватит.

Боюсь, что я окажусь слабой. Боюсь, что однажды он придет ко мне с такой болью, которую я не смогу исцелить. И он перестанет верить.

В меня. В нас. В то, что у него вообще есть это тихое место, куда можно вернуться.

Открытие: любовь – это не про полет. Это про то, чтобы оставаться на земле, когда тот, кого любишь, парит в небесах или падает в пропасть. Это про то, чтобы быть сильным для двоих, когда у него силы заканчиваются. Это самый страшный и самый прекрасный договор, который я когда-либо заключала.

И я подписываю его своей кровью. Своим сердцем. Всей собой.


Потому что он – мой идеальный круг. И я готова быть его точкой опоры. До конца».

Я закрыла дневник и прижала ладони к горящим щекам. За окном была тихая, мирная ночь. А у меня внутри бушевал ураган из счастья, страха и огромной, всепоглощающей любви. Я погасила свет и легла в кровать, завернувшись в одеяло. На губах все еще чувствовался вкус его поцелуя,

а в ушах звучал его шепот. Я боялась и трепетала. Но где-то глубоко внутри, под всеми этими страхами, зрела тихая, стальная уверенность. Я справлюсь. Мы справимся, потому что мы – одна команда.

И наш гоночный трек – это жизнь.

## Глава 4: Занос

Воздух на трассе был тяжелым, густым, словно пропитанным надвигающейся бедой. Солнце, еще недавнее яростное и ослепительное, спряталось за рваными, свинцовыми тучами, нависшими низко над землей. Они были похожи на синяки

на теле неба. Давление падало, отчего в висках стучало, а в ушах стоял назойливый, высокий звон. Каждый вдох казался упругим и влажным, будто дышалось не воздухом, а водой.

Я сидела на своем месте, вцепившись пальцами в холодный, облупленный металл ограждения так, что суставы побелели. Внутри все было сжато в один тугой, тревожный узел где-то под грудью. Сегодня что-то было не так. Не просто «не так» – все было неправильно с самого утра.

Матвей на разминке был собранным, но зажатым, как пружина, сжатая до предела. Его улыбка, которую он бросал мне перед выездом, показалась натянутой, искусственной, маской, наброшенной на лицо. А его глаза… В его обычно ясных, сфокусированных глазах читалось странное, лихорадочное возбуждение.

Не та радость полета, что была раньше, а какая-то мрачная, одержимая решимость. Словно он вышел на трассу не побеждать, а сражаться с кем-то невидимым.

С самим собой? С призраком своего отца? С собственными демонами?

Мое предчувствие, то самое, шестое чувство, что всегда меня редко подводило, кричало внутри тихим, но настойчивым голосом: «Останови его. Скажи что-нибудь. Не отпускай». Но я заглушила его. Списала на собственные нервы, на усталость,

на тяжелую атмосферу перед грозой.

И вот он выкатился на трассу. Его болид вырвался из пит-лейн не с привычным рыком мотора, а с каким-то неестественно резким, яростным визгом, от которого по коже побежали мурашки. Он не катился, не чувствовал машину, не сливался с ней воедино – он атаковал асфальт с первой же секунды, будто пытался вырвать

у него победу грубой силой, а не своим хищным, отточенным мастерством.

– Что он делает? – прошептал рядом Серега, его обычно спокойное, уверенное лицо исказилось гримасой беспокойства. Он сжал планшет с телеметрией так,

что треснул экран. – Слишком рано. Слишком агрессивно. Машина холодная, резина не прогрета… Он же… он же себя убьет.

Последние слова повисли в воздухе ледяным облаком. Но Матвей уже не слышал никого. Он мчался, вгрызаясь в повороты со слепой, пугающей яростью. Казалось, он не вел машину, а избивал ее, выжимая из нее последнее, не думая о последствиях, не слыша предупреждающего визга шин, не чувствуя грани.

Я не дышала. Внутри все сжалось в ледяной ком. Каждый его вираж отзывался во мне резкой болью, каждый перегруз – тошнотой. Я видела, как он рискует, как играет с законами физики, и мое сердце замирало, пропуская удар за ударом.

Мои ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы, но я не чувствовала боли. Только всепоглощающий, парализующий страх.

Любовь – это не только восхищение его смелостью. Иногда любовь – это животный ужас от осознания, что твой самый близкий человек сознательно играет в русскую рулетку. И ты сидишь на трибуне и не можешь ничего сделать. Кроме как молча молиться, чтобы в стволе очередной раз оказался пустой патрон.

Но на этот раз я знала – знала каждой клеточкой своего тела – что патрон будет боевым. Он шел на свой коронный поворот. Тот самый, девятый, с коварным слепым апексом и резким сужением на выходе. Тот самый, где он всегда был королем, где всего несколько дней назад он показал то самое идеальное, божественное время. Место его триумфа.

Но сегодня все было иначе. Он несся к нему не как хозяин, вернувшийся владеть своей территорией, а как захватчик, ослепленный яростью. Он вошел в него слишком поздно. Слишком резко. Слишком самоуверенно. Будто бросал вызов

не трассе, а кому-то невидимому – своему отцу, своим демонам, самому себе.

Я видела, как задняя ось его машины пошла в легкий, почти невидимый для неопытного глаза снос. Обычно он ловил такие моменты с инстинктивной, животной гениальностью, исправляя их одним легким, почти незаметным движением руля, едва ли не мыслью.

Но не в этот раз.

В этот раз он не словил. Он дернул руль резче, грубее, пытаясь силой, грубой мышечной мощью вернуть контроль над послушной всегда сталью. И это была роковая, непростительная ошибка.

Все произошло за доли секунды, которые растянулись в вечность. Машина, послушная законам физики, а не его ярости, развернулась поперек трассы.

Ее заднюю часть, потерявшую сцепление, выбросило на обочину, как щепку.

Она ударилась о барьер из покрышек с оглушительным, металлическим воплем, который прорезал воздух, заглушая рев других моторов, свист ветра, биение моего сердца. Звук был ужасающим – не просто аварии, а насилия над металлом.

От страшного удара ее отбросило обратно на трассу. Она перевернулась через капот, высекая снопы ослепительных, белых искр, которые на мгновение затмили тусклый свет дня. Казалось, по асфальту прокатился огненный шар.

Она перевернулась еще раз, и еще, ее чертежи разрывались на части с треском ломающихся ребер карбона, и, наконец, замерла на спине, беспомощная и искореженная, как гигантский, поверженный жук. Из-под смятого носа медленно, зловеще пополз первый, предательский дымок.

И тогда воцарилась та самая, ледяная, оглушительная тишина, которая в тысячу раз страшнее любого грома. Тишина, в которой слышен только внутренний вопль души.

Я застыла. Весь мир сузился до размеров перевернутого синего болида, из-под которого уже выползали первые, жадные языки пламени. Они были оранжевыми, почти веселыми, такими несоответствующими ужасу происходящего.

Время не просто замедлилось – оно расползлось, как смола, густое и липкое, затягивая меня в кошмарный сон, из которого нельзя проснуться.

В горле стоял колючий, огромный ком. Я пыталась сделать вдох, но легкие не слушались, сжатые ледяными тисками паники. Кричать? Двигаться? Помочь?

Мои мышцы онемели, превратившись в ватные, предательские пучки. Я была парализована, вкована в свое место на трибуне уродливым, всепоглощающим ужасом.

А внутри поднялся вопль. Немой, оглушительный, разрывающий изнутри.

Он рвался наружу, рвал гортань, бился в висках кровавым адреналином, требовал выхода. Это был вопль всего моего существа, полный такого отчаяния, бессилия и животного страха, что, казалось, он вот-вот материализуется и снесет все вокруг.

«НЕТ! НЕТ! НЕТ! МАТВЕЙ! ВЫБИРАЙСЯ!»

Но снаружи я не издала ни звука. Ни единого звука. Мои губы были сжаты так плотно, что я чувствовала вкус крови на языке. Я просто стояла, вжавшись в ограждение, и смотрела, как огонь, мой самый страшный кошмар, пожирает

его машину. Его жизнь. Все мое будущее.

Мозг отказывался верить. Это не могло происходить на самом деле. Не с ним.

Не после вчерашнего вечера, не после его слов о любви, не после того идеального круга. Это был чудовищный сбой в матрице, ошибка вселенной, которую вот-вот исправят.

Но огонь полыхал все ярче. Черный, удушливый дым пожирал чистое небо.

А он не выбирался. Он не подавал признаков жизни. Не было ни движения,

ни сигнала, ни попытки выбраться из стальной ловушки.

И этот немой, внутренний вопль превратился в нечто иное.

В ледяное, тошнотворное осознание. Это происходило на самом деле.

Прямо сейчас.

И я ничего не могу сделать. Кроме как смотреть и молчать.

Кто-то грубо схватил меня за руку выше локтя, сжал так, что кости хрустнули.

Боль, острая и реальная, на секунду пронзила ледяной панцирь шока.


– Лера! Пошли! Быстро!


Голос Сереги. Его лицо промелькнуло передо мной – белое, искаженное,

с глазами, полными того же самого животного ужаса, что пожирал и меня.

Он тащил меня за собой, срывая с места, и мои ноги, ватные и непослушные, заскользили по бетонным ступеням.

Мы бежали вниз, и мир вокруг был похож на закольцованный кошмар.

Звуки доносились как сквозь толстую, ватную перегородку: приглушенные крики, нарастающий вой сирен пожарных машин, собственное прерывистое, хриплое дыхание. Но внутри моей головы стояла оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая только бешеным стуком сердца, которое колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу.

Мы выскочили к ограждению пит-лейн, но дальше нас не пустила сплошная стена людей в огнеупорных комбинезонах. Я встала на цыпочки, цепляясь пальцами

за холодную сетку ограды, пытаясь разглядеть что-то сквозь густые, едкие клубы черного дыма, которые резали глаза и горло. Каждый вздох обжигал легкие, пахнул гарью и чем-то сладковато-тошнотворным – запахом горящего пластика

и резины.

– Матвей! – это имя вырвалось у меня хриплым, чужим шепотом, больше похожим на стон. – Матвей!

И тогда я увидела их. Двое пожарных, согнувшись, вытаскивали из-под обломков что-то бесформенное. Не его – не моего сильного, живого, улыбающегося Матвея. А его тело. Завернутое в асбестовое одеяло, в бесформенном, обгоревшем комбинезоне. Лицо было скрыто шлемом и кислородной маской, но я узнала

его по хрупкости, по неестественному, обмякшему безволию этой фигуры.

Он был неподвижен. Совершенно, абсолютно неподвижен.

Мир вокруг завертелся, поплыл, потемнел по краям. Звуки сирен слились в один оглушительный, пронзительный вой. Ноги вдруг стали ватными и перестали держать. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, как холодная тошнота подкатывает к горлу.

– Держись! – Серега подхватил меня, его руки дрожали. – Дыши, Лера, дыши, черт возьми! Жив… Он жив… Слышишь? Жив!

Но в его голосе не было уверенности. Не было надежды. Был только тот же самый, всепоглощающий ужас, что жил теперь и во мне, пропитывая каждую клеточку, каждый вздох. Слово «жив» звучало не как констатация факта, а как отчаянная, никчемная молитва, заклинание против неминуемого. И эта молитва была хуже, чем любой приговор.

Меня отвели в паддок, усадили на какой-то ящик из-под шин. Пахло резиной, маслом и теперь еще – едкой, приторной гарью, которая въелась в одежду,

в волосы, в самое нутро. Кто-то сунул мне в руки бумажный стаканчик с водой.

Я смотрела на него, не понимая, что с ним делать. Мои пальцы не слушались, мелко и часто дрожали, расплескивая ледяную жидкость, которая казалась мне жидким огнем. Я не могла проглотить. Горло было сжато тисками, каждый глоток давился комом дикого, невыплаканного ужаса.

Я смотрела на свои руки – на тонкие, бесполезные пальцы, на водяные капли на коже – и не могла осознать связь между ними и тем, что только что произошло.

В голове стучала только одна мысль, одна, бесконечно повторяющаяся кинолента: его машина, перевернутая, объятая алым, жадным пламенем. И мое молчание. Мое парализующее, предательское молчание.

Я видела, что он не справится. Я чувствовала это каждой клеткой, каждым нервом – острым, холодным предчувствием под ложечкой. Я видела этот роковой вход в поворот, этот слишком резкий, яростный бросок. Его ослепленную ярость.

Его самоубийственную самоуверенность.

И я… я не закричала. Не бросилась вниз, не закричала ему в микрофон,

не остановила. Я позволила ему уйти в тот поворот, словно загипнотизированная его силой, его одержимостью, своей глупой, слепой верой в его неуязвимость.

Теперь этот невысказанный крик горел у меня внутри, как та самая машина.

Он прожигал меня насквозь, оставляя после себя не боль, а страшное, всепоглощающее чувство вины. Это была моя вина. Я могла остановить его.

Я должна была остановить. Не как болельщица. Не как девушка. Как человек, который видит, что другой человек шагает с обрыва.

Любовь – это не только быть точкой опоры в его полете.

Иногда любовь – это закричать «СТОЙ!» прямо в лицо, даже если он не услышит. Даже если он рассердится, оттолкнет, назовет трусихой. Рискуя всем – его гневом, его непониманием, нашей хрупкой идиллией.

Я не закричала. Я промолчала. И мое молчание, мой страх, моя глупая вера стали тем самым факелом, что поджег его машину. Теперь этот огонь горел во мне.

И я знала – он не погаснет никогда.


Запись в дневнике Леры.

Он летел в поворот, а у меня внутри всё оборвалось. Не предчувствие – знание. Чистое, ледяное, как удар током. Каждая клетка кричала: «Слишком поздно! Слишком резко! Останови его!»

Но я онемела. Словно парализованная. Не крик – ком в горле, колючий

и беззвучный.

Глупая мысль: «А вдруг пронесёт? Вдруг он справится, как всегда?»

И этот миг трусости стал роковым.

Теперь внутри – пожар. Не слёзы, не истерика. Тихий, ядовитый огонь, который сжигает изнутри. Чувство вины, которое физически больно.

Я дышу ею, я чувствую её вкус – пепельный и горький.

Я должна была закричать. Должна была броситься к ограждению, закричать так, чтобы перекрыть рёв моторов. Рискнуть всем – его гневом, нашим счастьем, собой. Но я испугалась. Испугалась его реакции больше, чем его гибели. И это предательство по отношению к нему

и к себе теперь будет со мной всегда.

Любовь – это не только поддержка. Это иногда – жёсткость.

Это умение сказать «стоп», когда любимый человек ослеплён и гонится за призраком. Я не смогла. Промолчала. И мое молчание стало соучастием в этой катастрофе.

Даже если он выживет, я никогда не прощу себе этого мига слабости. Этот взгляд на поворот, эту тишину во мне. Я всегда буду помнить:

я могла всё изменить и не сделала ничего.

## Глава 5: Красный флаг

Стеклянные двери отделения реанимации захлопнулись за нами с тихим, безжизненным шипением, словно вход в ад. И адом здесь было не буйство боли,

а ее полная, леденящая противоположность. Антисептическая, вымороженная тишина. Она обрушилась на нас, оглушительная после рева моторов, воплей сирен и собственного безумного сердцебиения, которое все еще колотилось в висках диким, паническим ритмом.