# Тихоня с изъяном

Теона Рэй

В один день я лишилась мужа и крыши над головой, а на руках у меня теперь маленькая девочка. Спасая чужого ребенка от разъяренной толпы, я сбежала в город. Приведу в порядок брошенную усадьбу, добуду пропитание и помогу местным беспризорникам.

Но если бы я знала, чья дочь моя подопечная! Вместе нам предстоит пережить немало невзгод, ну а меня… ждет настоящая любовь.

_________

Легкое фэнтези для вечернего чтения с чашкой чая. КНИГА 1

## ГЛАВА 1

Соседи вершили самосуд над беззащитной старухой на глазах ее маленькой воспитанницы.

Мужики бросали горящие поленья через забор в уже объятую пламенем избу. Бабы голосили, подбадривали мужей, но трусливо держались поодаль. Все, кроме одной: Нинка тыкала острым концом заточенной палки между штакетинами, стараясь попасть в девочку, рыдающую за щербатым забором.

Спасать ее не спешили, более того – надеялись удержать вблизи огня как можно дольше, а там, глядишь, и сгорит, как старуха, не придется самим руки марать.

Столб огня вырвался из крыши, облизал черные балки. Вспыхнула кровля, затрещали стекла.

– Чтоб тебя твоя же нечисть сожрала! – выкрикнул кто-то, злорадствуя.

– За окнами смотрите, за окнами! Вылезет же старая!

– Нинка! – позвала скотница Зинка, когда Нина сделала шаг еще ближе к забору. – Не подходи к ней!

Это она про маленькую Тоню. Девчонка прижимала к груди толстую черную тетрадь, заливалась слезами, но с места не сходила. Так я и застала ее – цепляющуюся за куст жимолости, трясущуюся от страха.

Я прорвалась через толпу, отпихнула с дороги старшего пацаненка Нины, влетела в распахнутую калитку и ринулась к девочке. Нинка заверещала и принялась тыкать своим деревянным оружием с утроенной силой. Я опередила ее всего на мгновение – схватила Тоню и дернула на себя, и тут же острый конец палки вонзился в куст жимолости.

Как случилось так, что спокойным летним утром началась расправа с моей соседкой, я еще не осознавала.

Вот только что я ставила на плиту молоко для каши, попутно чистила картошку и планировала после завтрака отправиться на мельницу. Закончилась мука, а муж просил пирогов.

Солнце встало из-за горизонта, и день обещал быть обычным…

А вот я уже слышу гул голосов, чую запах дыма, до моих ушей доносится душераздирающий плач Матрениной воспитанницы, а сама Матрена, запертая в доме, высунулась в форточку и умоляет Тоню бежать.

Тоня не побежала: испугалась.

– Идем-ка отсюда. – Я вытерла слезящиеся от дыма глаза, поудобнее взяла ребенка.

– Куда намылилась? – рявкнула Нинка, угрожая палкой теперь мне. – Отпусти девчонку, иначе и тебе достанется!

За спиной с треском обвалился навес над крыльцом. Тоня взвизгнула, обхватила мою шею ручками. Кожу опалило жаром от громадного костра, в который превратилась изба Матрены.

Мужики разобрались с главной «проблемой» деревни и ушли, оставив своих жен решать судьбу второй «проблемы» – пятилетней Тони.

– Ты с ней разговаривать удумала? – кричал Нинке кто-то из толпы. – Забери у нее выродка!

Я в панике еще крепче прижала к себе девочку, раздумывая, в какую сторону рвануть. До дома доберусь быстро, ну а там мне не посмеют навредить: Степан полоумных бабищ на порог не пустит.

Отнимать ребенка силой Нинка и не думала: боялась. Вращала безумными глазами, наступала, держа перед собой палку, но драку за дитя затевать не рискнула. Боялась не меня – Тоню. Со мной-то она бы в два счета расправилась.

Пора было решаться хоть на что-то. Терпеть жар становилось невозможно, я уже почти ничего не видела перед собой из-за густого черного дыма…

Я кинулась в левую сторону – там ни души, и пусть трава по колено, зато выгадаю немного времени. Тоня в любое другое время оттягивала бы мне руки и я бы путалась в подоле платья, но страх за ребенка придавал мне сил.

Слышался гвалт, топот – бегут, за нами бегут! Мне осталось завернуть за огород, перескочить овраг, и окажусь в своем дворе. Только бы Степка никуда не ушел за это время, он мне нужен сейчас как никогда!

Запыхавшись, я ввалилась в дом, опустила Тоню на пол и дернула засов в паз. Тут же на дверь обрушился град ударов.

– Отдай дите по-хорошему! – Нинкин голос. Она проворнее остальных, догнала меня быстрее всех. – Аглая, выпроводи девчонку, и тебя никто не тронет!

Бешеное биение сердца отдавалось в ушах набатом, раздраженные дымом глаза не переставали слезиться. Тоня больше не ревела, уселась на лавку и не мигая смотрела на дверь. Нинка все требовала выпустить Тоню, а потом ее голос потонул в десятках других голосов.

– Я ничего не сделала! – громко шептала малышка. – Они это из-за Буренки, да? Из-за пропавшей Буренки? Бабушка говорила, что… А бабуля в избе осталась!

– Посиди здесь. – Я судорожно погладила девочку по голове, успокаивая, и в два прыжка достигла комнаты, где спал мой муж. – Степка!

Степан не шелохнулся, но издал какой-то нечленораздельный звук. Он выпил с утра. Если точнее, то еще вчерашним утром, потом днем и вечером, и поднобрался сегодняшним утром.

– Степа!

На громкий зов у самого уха муж отреагировал. Подскочил, завертел головой.

– Че орешь-то, дура? – проворчал он, намереваясь снова лечь, но услышал с улицы шум. – Что там?

Я не сдержала слез: накатило. Сбивчиво поведала мужу о том, что произошло. Он староста и должен помочь! Да, мы оба знали, что однажды деревенские не выдержат и придут к Матрене, но ребенка-то за что мучить!

– Они требуют отдать им Тоню. – Я умоляюще сложила руки на груди, взглядом поторапливая Степку. – Выйди к ним, ну же! Матрену заживо сожгли, и Тоньку собирались!

Степан недовольно поморщился, почесал шею. Ему нужно всего лишь выглянуть на улицу и шугануть всех, чтобы бабы разбежались по домам.

– Девчонку вытолкни и запрись, – зевая, сказал он. – На мельницу сходила?

– Как это – вытолкни? Степка? Они же Тоню… Да что угодно могут сделать!

– Всю жизнь ее стеречь собираешься? Свои дети пойдут, не до нее будет. Да и кто знает, чему ее старуха успела научить, а? Мелкая-то мелкая, да только сама Матрена в том же возрасте соседнюю деревню извела.

– Туда пришла оспа.

Я зачем-то стала оправдывать соседку, еще не веря, что Степан отказался мне помогать.

– А оспу кто наслал? То-то же. Давай-ка, Тоню вон из избы и накрой стол. Жрать хочу.

Он улегся, накрылся шкурой и сонно пробормотал:

– Тоню оставишь – вылетишь на улицу вместе с ней. Не хватало мне еще разборок с соседями.

Гарь с улицы проникла в щели и наполнила весь дом, пока я в растерянности собирала вещи в корзину. Не понимая, что делаю и куда мы пойдем, я даже не смотрела, что складывала. Кажется, какое-то платье и одну пару обуви, краюху вчерашнего хлеба, крынку молока и нож.

С корзиной в руках я встала посреди кухни, недоуменно обвела ее взглядом. Я прожила в этом доме семь лет. Вот за этим столом ела, а вон той шкурой укрывалась зимними ночами, забравшись на печь. В шкафу стоит красивая глиняная посуда, которую я изготовила в качестве своего же приданого: круглой сироте не приходилось надеяться на чью-нибудь помощь.

В комнате спит мужчина, которому я всю жизнь должна быть благодарна за то, что женился на мне.

Тоня подняла на меня покрасневшие глаза. Я смотрела в них и видела себя: маленькую девочку, рано оставшуюся сиротой и натерпевшуюся унижений, побоев.

Да, мне повезло, что Степан на мне женился, и я наверняка была бы счастлива с ним всю оставшуюся жизнь. Высокий, статный, пусть не симпатичный на лицо, но и не урод. И добрый иногда, но чаще – справедливый. За ним такие красавицы увивались, а выбрал он меня!

– Тонь… – Я говорила негромко, чтобы не разбудить мужа и не подзадоривать притихших за дверью соседок: они наверняка подслушивали. – Мы сейчас вылезем в окно и побежим быстро-быстро, хорошо? Ты сможешь?

Тоня поджала губы, кивнула.

– Давай твою тетрадочку в мешок положим?

Она замотала головой, в глазах снова вспыхнул пропавший было страх.

Пока мы бежали через поля, я думала только о том, как увести ребенка подальше. Деревенские никогда ее не любили, а как подросла – стали побаиваться. Да только страх перед девчонкой для взрослых, сильных людей – позорное чувство. Так страх перешел в ненависть, а ненависть вылилась в преступление.

Сколько помню, Матренину избу деревенские обходили стороной, а когда старуха бывала в деревне, даже обычно смелые мужики предпочитали не попадаться ей по дороге. Многие, если не все, ждали ее смерти как избавления от напастей, которые она, по их мнению, насылала. И почти дождались: возраст старухи приближался к той отметке, за которой жизнь в любой момент может оборваться. Но почти шесть лет назад у Матрены появилась сначала беременная незнакомка, а потом новорожденная Тоня, и деревенские сами нарекли ее преемницей. Даже я в это поверила, но, в отличие от остальных, не боялась.

Всякое о Матрене говорили – и с нечистой силой она спуталась, и у Темных помощи просит. Иначе откуда бы старухе, не имеющей ни детей, ни внуков, взять дорогие вещи? Ни у кого из местных ничего не просила, а погляди-ка – и еда была, и приемыш ходил не в обносках каких-то, а в хороших платьях. Зимой, пока другие дети лазали по сугробам в дырявых валенках да в вязаных шалях вместо теплых тулупов, Тоня щеголяла в новеньком роскошном пальто, каких в деревне сроду не видывали…

Тоня шагала с трудом, пыхтела и постоянно останавливалась, да и я уже едва волочила ноги, когда день сменился ночью. Зажглись яркие звезды, воздух стал холоднее. Тут-то я и вспомнила, что не прихватила никакой теплой одежды.

А еще вдруг поняла, что вернуться домой уже не получится. И не потому, что мы далеко ушли, а потому, что Степан меня назад не примет. Он ведь сказал: прогонит, если оставлю Тоню.

– Тетя Аглая, – заговорила Тоня дрожащим голоском. – Ты иди назад, я дальше сама.

Казалось бы – простые слова. Но они так резанули по сердцу, что я без сил опустилась на дорогу и привлекла к себе ребенка, только чтобы она меня почувствовала и знала, что не одна! Я и сама когда-то давным-давно, оставшись без родителей, мечтала стать кому-то любимой, как другие дети. Мыкалась по дворам – то у одних поживу, то у других. Не из жалости меня к себе принимали, а когда кому-то нужны были еще одни рабочие руки, посылали меня из дома в дом.

А мне хотелось ласки хоть от кого-то!

– Я не оставлю тебя одну, – прошептала я чужому ребенку, которого толком не знала.

Так, время от времени болтала с ней, если у огорода встречу. В другое-то время Степан не позволял мне к Матрене и Тоне приближаться – просил не позорить его. Даже не просил, требовал.

Разумом я понимала, что по-хорошему мне бы нужно вернуться. Показать Тоньке дорогу до города и уйти. Но сердце противилось.

Погоню мы услышали не сразу, а когда до моих ушей донесся топот копыт, прятаться было уже поздно, да и негде: вокруг поля и ни одной рощицы.

Я заметалась, схватила Тоню за руку и вопреки здравомыслию рванула с ней в поле.

– Здесь они! – Хриплый бас совсем рядом вспугнул какую-то зверушку в траве, а следом мельник уже тише добавил: – Аглая, к Степке в телегу иди. Мы тут сами справимся… с этой.

## ГЛАВА 2

Я дернулась влево, вправо, застыла на месте. Одной рукой стискивала ручку корзины, другой – плечо Тони. Зашуганная всего за одно утро девочка дрожала и всхлипывала, искренне не понимая, почему все эти дядьки и тетки сотворили такое с ее бабушкой и гонятся за ней.

Мельник Иван, здоровый сильный мужик, мог бы с легкостью оттолкнуть меня, забрать Тоню и… Не хочу думать, что собираются с ней сделать. Утопить – в лучшем случае. Но он стоял в нескольких шагах от нас, нервно тряс хлыстом и все время оборачивался – где-то там, чуть поодаль, в телеге сидел мой муж.

– Аглая! – Нарочито ласковым голосом мельник выдернул меня из оцепенения, и я шагнула назад, подальше от него. – Девчонка тебя заколдовала, понимаешь? Уведет в болото, сгинешь!

– Я ничего не к-колдовала-а-а! – заревела Тоня.

Иван и ухом не повел.

– Отойди от нее, иначе силой заберу, и Степка противиться не станет!

– Че ты с ней церемонишься? – гаркнул Степан из темноты. – Время только зря тянешь, а она колдовства наведет, сам не заметишь, как пойдешь за нею!

От бессилия я чуть не взвыла. Бороться с двумя мужиками – бессмысленное дело, да даже с одним! Но девочка так отчаянно впивалась в мою ногу пальцами, так горько плакала, что я думала только о ней.

Иван чертыхнулся, перекрестился для пущей смелости и потянулся к Тоне.

– Отпусти нас, – выдохнула я, отступая еще. – Мы далеко уйдем, и Тони в деревне вы больше не увидите.

– Мы-то от зла избавимся, а другие? Куда ты ее поведешь?

Объяснять ему, что Тоня никакое не зло и точно не преемница старой ведьмы, было незачем. Он ни за что не поверит, да и в деревне все давным-давно перестали меня слушать. Я постоянно пыталась доказать невиновность ребенка с таким же усердием, с каким в своем детстве искала тепла по соседям.

Иван схватил Тоню за локоть, девочка заголосила и задергалась, вырвалась из моей руки. На нее сыпались ругательства мельника, из телеги доносилось: «Поторапливайся!»

Не раздумывая, я вытащила нож из корзины и с размаху вонзила лезвие в ногу Ивана. Тот заорал еще громче, когда Тоня, изловчившись, впилась зубами в его руку.

Мы припустили по полю со всей скоростью, на какую были способны. Мельник не сумеет догнать, Степан тоже не станет: он Тоню как огня боится. А даже если решит кинуться за нами, то телега по заросшему гречихой полю не проедет. Разве что по тропе, да мы нарочно держались от нее подальше.

– Скорее, Тонечка! – умоляла я ребенка и тянула ее, тянула.

Девочка спотыкалась, падала, сбила колени и локти, но, даже падая, прижимала к груди тетрадь. Хваталась за меня одной рукой, когда нужно было бы помогать себе двумя – видно, тетрадочка эта очень важна для нее.

Сколько мы так неслись, не знаю, но сдались у ручья, когда небо посветлело. Рухнули наземь, не сговариваясь, подползли к чистой ледяной воде и принялись жадно пить. Усталость накатила с такой силой, что, возникни возле нас Степка или Иван, мы бы позволили им схватить нас.

Я перевернулась на спину, перевела дыхание. Прислушалась: ни цокота, ни голосов, только множество сверчков поют на все лады.

– Полежим немного, – сказала я, устремляя взгляд в рассветное небо.

Тоня промолчала.


До Клещина, ближайшего к деревне городка, добрались наутро. От голода сводило желудок, и сейчас бы пригодилась та краюха хлеба, что я прихватила из дома, да только корзина осталась в поле. Вспомнила я и крынку молока, так необходимого сейчас, и тут разум прояснился.

Нам некуда идти, негде ночевать, нечего есть, и единственный способ не протянуть с голоду ноги – побираться. Мне-то не привыкать, меня в детстве отправляли с цыганятами в соседние деревушки клянчить милостыню, а вот Тоня, выросшая в достатке, на такое не способна. Да и не позволю я ей унижаться.

Тоня грустно смотрела на запылившиеся туфли со сбитыми носами.

Помню, как она всего седмицу назад бежала ко мне по тропинке между нашими огородами, держа в руках эти самые туфли, и счастливо смеялась.

– Смотри, тетя Аглая! Смотри, что мне бабушка подарила! Какие они красивые, правда?

Девочка, не знавшая ни дня нищеты, радовалась всему подряд: новеньким платьям, косынкам, украшениям. Но она радовалась и самым простым вещам, вроде глянувшего из-за туч солнца, распустившегося одуванчика, кролика, забредшего в огород из леса. Жизнерадостная, светлая, невероятно милая девчушка была обречена на счастье из-за старухи, которая ее приютила, но и на несчастья в будущем – из-за нее же.

Правда, я надеялась, что ее жизнь изменится в худшую сторону в возрасте, когда Тоня сумеет сама противостоять нападкам соседей. Еще я верила, что Тоня уедет из деревни, пойдет учиться и устроится совсем иначе. Я не видела в ней преемницы ведьмы, не видела, и все тут!

В городские ворота въехал груженый караван, и поднялся шум. Горластые торговцы оповещали жителей о своем приезде, горожане радовались: не каждый сезон сюда прибывали заморские товары. Судя по красно-золотым росписям на телегах – с востока.

Меня и воровать в детстве научили, но я не собиралась пользоваться этим умением. Не при Тоне точно. Мы вошли через ворота, протиснулись через толпу на оживленной улице к площади, а отсюда вдоль по длинной улочке на окраину. Повсюду витали самые разные запахи: помоев и цветущих деревьев, кислятины и в то же время свежей выпечки. Откуда-то донесся аппетитный аромат жареного мяса, вызывающий слюну.

У единственного каменного здания – остальные были сплошь из дерева – расположился мясник. За его спиной виднелся вход в мясную лавку, а прямо у выхода он жарил на вертеле молодого поросенка. Люди проходили мимо него, только один пожилой мужчина в поношенных штанах и залатанной рубахе остановился.

– Ноги почем отдашь?

Хмурый мясник одарил его презрительным взглядом.

– Пять медяков.

– А уши?

– Три.

– А хвост?

– Ты брать будешь? Если нет, то уходи, – не выдержал мясник.

Мужчина выудил из кармана и со вздохом подбросил на ладони две монеты. Мясник ухмыльнулся.

Продал ли он хотя бы хвост, я не узнала, мы с Тоней двинулись дальше. Я питала надежду попросить у мясника кусочек мяса для ребенка, но стало ясно, что незачем и спрашивать. Грубый он и неприветливый, вряд ли его растрогает голодная девочка. Таких, как она, тут пруд-пруди, не кормить же ему всех подряд.

Тоня, на счастье, не жаловалась на усталость и есть пока не просила. Я вела ее за собой за руку, сама не знаю куда.

В этом городке я бывала однажды, не так давно, и с тех пор здесь ничего не изменилось. Мельник Иван брал меня с собой на ярмарку несколько лет назад. Иван был хорошим другом моего мужа и не стал отказывать в просьбе Степки, посадил меня в телегу, довез до города, оставил на площади, а как стемнело, там же и забрал. Я успела осмотреть почти все улицы, заглянуть во множество лавок – просто заглянуть, за неимением денег – и даже прогуляться во фруктовые сады заброшенной старой усадьбы, что находилась за городской стеной.

Народу там была тьма! В самый сезон, когда поспевали яблоки…

Меня осенило.

– Тонь, – позвала я еле слышно: силы кончились. – Нам нужно еще немного пройти, ладно?

Молчаливая Тоня потопала за мной назад, к воротам.

До фруктовых садов мы добрались быстро. Здесь повсюду, докуда хватало взора, виднелись… ямы из-под выкорчеванных плодовых деревьев. Остались только несколько сосен, ива да потерявшиеся в зарослях бурьяна ягодные кусты. Наивно было полагать, что яблони и груши никто не приберет к рукам. Они были ничьими, а значит, взять мог кто угодно.

Усадьба пропавшей без вести графской семьи Давыдовых, двухэтажное каменное строение с множеством окон, одиноко возвышалась над садом, некогда ухоженным и красивым. Увитая плющом, она почти сливалась с местностью, пустые глазницы окон взирали на запущенные окрестности с немым укором. Бросили ее лет десять назад, мне Степка рассказывал – с тех пор никто в ней не поселился. Злым местом ее нарекли особо опасливые и не стремились к ней приближаться, а бесстрашные повытаскивали все хоть мало-мальски ценное. Оставалось ли вообще там что-то ценное – неизвестно, но поговаривали, что Давыдовы бежали ночью налегке.

От тропинок ни следа, так что пробирались мы с Тоней по пояс в траве. Попутно наелись малины до икоты, но сытости не было. Пить хотелось страшно, есть – еще больше.

– Чей это дворец? – спросила Тоня.

Она, прищурившись, наблюдала, как я пытаюсь отворить прикипевшую дверь. Заржавели петли, покосилась сама дверь, не сдвинуть. Я плюнула и двинулась к окнам.

– Это не дворец, – ответила я, подтягиваясь на подоконнике.

В прихожей только голые стены да толстый слой пыли на полу. Даже крепления для канделябров воры сняли.

– Усадьба графа Давыдова. Я и сама о нем мало что знаю, но он точно не был императором и дворцом не владел.

– Что такое усадьба?

Представления не имею. Но Тоне я не стала признаваться в неосведомленности. Для меня все одно: дворцы, поместья, имения, усадьбы. Никакого различия между ними я не видела, разве что разницу в размерах да названиях. Дворцы-то часто рассматривала на картинках и знала, что в них живут императоры – властелины мира, даже мельком увидеть их простой деревенщине можно было не мечтать.

– Вот сейчас залезем и посмотрим, что такое усадьба, – сказала я Тоне.

Залезать пришлось в прямом смысле – через окно. Потом я попробую сделать что-нибудь с дверью, а сейчас никаких сил нет. Хочется лечь и уснуть. Я бы так и поступила, если не бы голодное урчание в животе у ребенка. Можно было попросить ее потерпеть некоторое время, отдохнуть, а после мы бы нашли еды, хоть какой-нибудь, но я вспомнила свои голодные – не дни, годы! – и, сцепив зубы, решила вернуться в город. Угнетающее чувство слабости и тошноты преследовало меня всю жизнь даже в воспоминаниях.

Тоне было страшно оставаться одной в большом, пустом доме. Я провела ее по первому этажу, показала все комнаты, заверила, что сюда никто не придет. Ведь и правда не придет. Воровать больше нечего, а простой горожанин в «проклятую» усадьбу не сунется.

Повсюду пыль, мусор, обломки досок, рваные пожелтевшие газеты прошлых лет. Но пустых бутылок не видно, значит, пьяницы здесь тоже не собирались. А что еще нужно для ночевки? Спокойствие и крыша над головой, и знать, что никто не тюкнет по затылку, пока спишь.

Тоня уселась на широкий подоконник в самой дальней от выхода комнате и сказала, что подождет меня на этом самом месте. Я вылезла из окна здесь же, спрыгнула в траву и напоследок помахала девочке.

Сердце беспокойно забилось, как если бы мы прощались навсегда. Нехорошее чувство, пугающее. Впрочем, я объяснила его себе волнением из-за того, что собиралась выпрашивать еду у какого-нибудь торговца. На худой конец – взять без спроса. Попросить работу – не выход. Отработать придется до глубокой ночи, где бы то ни было, а деньги могут и не отдать. Есть хотелось уже сегодня, сейчас.

Потом устроюсь уборщицей или прачкой, а может, сиделкой кто возьмет, тогда вернусь к обворованному мною человеку и отдам ему не один, а два пирожка. Попрошу прощения, объяснюсь, и он меня обязательно поймет и простит.

И я старалась не думать, что работы без рекомендации мне не найти. Это были страшные мысли, означающие голод и бездомную жизнь, а мне сейчас нужно было хоть немножко надежды.

Я срезала путь: в городской стене была лазейка сразу в конце приусадебной территории. Легко проникла через проем и осмотрелась.

Домишки стояли вплотную друг к другу. Где-то одноэтажные, где-то двухэтажные. Последние предназначались под жилые комнатушки, они не принадлежали целиком какой-нибудь одной семье. Об этом мне, опять же, рассказывал Степка: он гордился тем, какой у нас большой дом. Мол, и кухня есть, и комната, и прихожая. А во дворе даже баня имелась! По его словам, в городе живут далеко не в такой роскоши, как жили мы в деревне.

Шумные дети бегали по дороге, не опасаясь попасть под лошадь. Возничие проносились с ругательствами, громыхали колеса повозок, дети с хохотом пытались ущипнуть коней. Бесстрашные или глупые? Это с какой стороны посмотреть.

Я юркнула за угол, прислушалась – из переулка донесся уставший голос:

– Пироги, печенья, пряники по медяку за штуку!

Торговец – парнишка лет пятнадцати – лениво прохаживался вдоль домов, кричал в распахнутые форточки:

– Пироги, пряники, печенья!

Он придерживал руками повешенный на шею лоток, полный пирожков и пряников. Те лежали вперемешку, только печенья ютились в отдельном кульке в углу лотка.

Я прошла мимо. В центре торговцы повеселее, может, и подобрее. Сжалятся, поди.

Восточный караван распределился по площади. Мужчины в ярких шароварах и белоснежных рубахах устанавливали шатры, другие – расставляли столы и тут же раскладывали товар: мешки со специями, рулоны разнообразных тканей, посуду. Чего только не было! Женщины беспокойно крутились рядом с ними, толкались, просили кто кувшин, а кто специй.

Мое внимание привлек мужчина в форме городового. Да не один – они разошлись по всей площади и заговаривали с людьми, получали в ответ отрицательные мотания головами и шли дальше.

– Девочка пропала, – донеслось до меня. – Пяти лет, белобрысая, тощая. Во что одета – неизвестно. С ней женщина должна быть.

Первой мыслью было: «Степка к городовым пошел!»

Да только ни меня, ни Тоню никто из деревни не стал бы искать. Тем более Степка! Муж не любил меня, это только влюбленные своих пропавших жен ищут, а этому все равно. Ваньке тоже ни я, ни Тоня не сдались – ушли, и черт с нами. Главное, что в деревне теперь будет покой и порядок.

Покоя и порядка не будет, но это уже дело другое.

– Кто ищет? – Свой голос я услышала словно со стороны.

Городовой обернулся ко мне, глянул в бумагу, что держал в руках, и ответил:

– Петр Иваныч и Марфа Никитична. Дочь у них пропала. Видели, может? Белобрысая, тощая, Тоней звать.

Я замотала головой, испуганно вытаращив глаза. Никаких Петров и Марф я в жизни не встречала, а вот Тоня… Да мало ли одинаковых имен? То-то же, сколько еще таких Тонь существует. И родителей у моей Тони нет: отец неизвестно кто и неизвестно где, а мать умерла при родах в доме моей соседки Матрены.

Разволновавшись, я не могла собраться с мыслями. Покружила по площади, понаблюдала за городовыми – стражи порядка подходили практически к каждому человеку и даже к детям.

Обязательно нужно будет поговорить с Тоней, может, она что расскажет. Не хотелось думать, что ищут именно ее. Что я знала о той беременной незнакомке, которую приютила у себя Матрена? Ровным счетом ничего, даже имени. Женщина жила у нее до родов не очень долго, потом умерла, а Матрена спустя несколько дней вышла из дома с кричащим кульком на руках, постояла на крыльцо какое-то время – давала ребенку подышать свежим воздухом. Или колдовала, как знать…

Могло ли быть такое, что та женщина не умерла? Съехала поди темной ночью, замуж вышла, а теперь вдруг вспомнила, что у нее есть дочь. Похороны Матрена устраивала одна, никто той незнакомки после ее смерти и не видел.

Даже в моих мыслях все это звучало ужасно глупо. С Тоней поговорить все-таки придется.

## ГЛАВА 3

Пустой желудок напомнил о себе громким урчанием, и я переключилась на то, зачем и пришла сюда, – на поиск еды.

Отовсюду доносились аппетитные запахи, уличная еда продавалась на каждом шагу. На решетке над костром шкворчали жирные колбаски, рядом на столе были разложены мясные и фруктовые пирожки, чуть правее, ближе к выходу с площади, молочник выкатил и установил бочку со сливками.

– Сливки, творог! – кричал молочник.

– Пирожки, колбаски! – перебивал его другой торговец.

Зазывающие народ торговцы сводили меня с ума. Я жадно облизывала взглядом их товары и понимала, что не имею права своровать. Не по соображениям совести, вовсе нет – а из безопасности. Площадь заполонена городовыми, и если они поймают меня на воровстве, то запрут за решеткой на несколько дней уж точно. Тогда Тоня останется одна, а этого нельзя было допустить.

– Прошу прощения, дяденька. – Я состроила жалобное лицо для продавца пирожков и колбасок, как когда-то в детстве, совсем забыв, что мне давно не семь. – Могу ли я… Вы не дали бы мне пирожок в долг? Всего один! Мой ребенок не ел уже сутки.

– Сгинь отсюда, – рыкнул торговец.

В груди вспыхнула обида и… стыд. Раньше мне никогда не было стыдно за попрошайничество – приучили заниматься этим, когда я еще говорила-то с трудом.

С премерзким чувством, словно меня водой из грязной лужи окатили, я непроизвольно сжалась и отошла от столов. Растерянно обвела глазами весь торговый ряд, столкнулась взглядом с недовольным молочником и отвернулась от него.

– Эй, красавица!

Я отыскала глазами окликнувшего – восточный мужчина говорил с сильным акцентом, но достаточно понятно для меня. Он по-доброму улыбался, обнажив белоснежные зубы.

– Подойди-ка, – попросил он, когда я его заметила.

Перед ним на столах лежали яркие… яркое что-то. Невиданные ранее лакомства, скорее всего, сладости. На сладкое совсем не тянуло, да и ребенка таким не накормить.

– Меня Хусейном звать, а как твое имя?

– Аг… – Я осеклась, вспомнив про неизвестную мне пропавшую Тоню. Если ищут мою, то и мое имя наверняка всплывет, так что придумаю себе новое, специально для Хусейна. – Агриппина.

– Слышал я, – сказал мужчина, когда я приблизилась к нему, – дитя голодает?

– Нас мой муж из дому выгнал, – солгала я. – Не дал взять ни денег, ни вещей. Я обычно не клянчу, но сегодня вынуждена…

– Эй. – Он улыбнулся еще шире, черные глаза превратились в узкие щелочки. – Не оправдывайся. Муж твой – дурак. Разве можно такую женщину из дому гнать? Давай-ка выбирай, что по душе!

Отказаться бы, да куда там! Не в том я положении, чтобы выбирать. Незнакомец предлагал помощь с искренней теплотой, но я не расслабилась. Так мало в моей жизни было доброты, что я совсем забыла, каково это – когда кто-то помогает бескорыстно, во всем мне виделся подвох.

На нас заинтересованно поглядывали покупатели. Женщины цокали: «Ишь ты, какая!», мужчины с неодобрением косились, явно размышляя, как мне придется расплачиваться за товар.

Может, они вовсе ни о чем не думали, а мне привиделось это на их лицах.

Я ткнула пальцем в гору коричневых камушков на лотке:

– Что это?

Хусейн засуетился, тут же, не объясняя, принялся накладывать эти камушки совком в бумажный кулек.

– Орехи в шоколаде, – сказал он наконец. Отложил кулек в сторонку, двинулся вдоль стола: – Лукум яблочный, апельсиновый, персиковый, абрикосовый. В сахаре, с медом, с орехами. Тебе какой? Не стесняйся, красавица!

Со вздохом я указала на зеленые кубики лукума, и они точно так же, как орехи, оказались в кульке. Я больше ничего не просила, но рядом с Хусейном росла горка кульков – он сам выбирал, что положить мне.

– А мне на пробу дашь? – вклинилась пышная женщина, отпихнув меня локтем в сторону. – У меня тоже дети дома, пятеро, между прочим!

– Э-э-эх, красавица-а-а, – нараспев произнес торговец, покачав головой. – Ну не могу я весь товар раздать!

К пышной женщине под руку пролезла тощая, с рыбьими глазами. Одетая плохонько, но чисто.

– А я вчера купила вот эти орехи, – начала тыкать она пальцем в лоток, – а они сплошь червивые!

На девушку с недоумением уставились все, даже я: торговцы только сегодня приехали.

– Орехи не могут быть червивыми, дура, – зашипел на нее какой-то мужчина, внезапно появившись из-за моей спины. – Пойдем отсюда, быстро.

Хусейн сложил все кульки в другой, большой, и отдал мне. Я с благодарностью приняла подарок, прижала к груди.

– Ты не думай, – сказал он, понизив голос, – я не за что-то даю, а так просто. В моей стране принято помогать женщинам, а чтоб кто-то жену с детьми из дому выгнал, и речи быть не может. Иди, красавица, иди.

И я ушла с охапкой сладостей. Тоня порадуется, точно знаю, но одними орехами да лукумом сыт не будешь.

Я вернулась на ту улицу, где бродил торговец пирожками и пряниками. Он все еще был там, его голос сделался тише, походка более ленивой.

– Пирожки-и-и, – почти ныл он в окна. – Пря-а-аники.

– На лукум обменяешь? – Я перегородила ему дорогу.

Парнишка захлопал глазами, уставился на куль в моих руках.

– На что?

Да знала бы я!

– Сладость такая, восточная. Лукум, а еще есть орехи в шоколаде.

Он посмотрел на свой лоток, все еще полный. Вздохнул, стянул ремни с шеи.

– Давай.

– Э, нет! Все я тебе не отдам. Скажем, кулек лукума и еще один – орехов в обмен на пирожки. Пряники и печенья мне не нужны.

– Ладно.

Торговец вернул ремни на место, покрутил шеей: затекла.

В усадьбу я практически бежала. Довольная, торопилась скорее обрадовать Тоню – еды раздобыла, сладкого, да еще и не задержалась! Этот день уже не мог стать лучше.

Чертыхнулась, вспомнив, что воды нет. Сомневаюсь, что усадебный колодец не пересох – а если так, то придется снова куда-то идти.

Ноги почти не держали. Шутка ли – сутки без сна и еды, без воды. Но сильнее всего выбил из колеи испуг, когда нас догнали Степка с Иваном. Хорошо, что отстали, не кинулись следом. Правда, страшно еще из-за ранения, которое я нанесла Ивану. Вдруг пойдет к городовым, пожалуется на меня? Лезвие вошло в его ногу до рукоятки, рана глубокая, как бы кровью не истек.

А если истек и помер?!

В окно я залезла не с первого раза: трясущиеся руки дважды срывались, я падала, звала Тоню. Она обещала ждать меня на подоконнике, а ее нет даже в этой комнате!

Впрочем, дети не способны усидеть на месте. Наивно было полагать, что она проведет без движения хоть сколько-то.

– Тонь! – Мой крик разнесся по комнате, коридору, утонул где-то в прихожей и вернулся гулким эхом. – Я вернулась!

Послышался шорох в коридоре, я двинулась туда. Что-то серое юркнуло мне под ноги и унеслось в гору хлама – крыса, поняла я, заметив длинный хвост. Ну ничего, грызунов я не боюсь, а вот Тоня могла испугаться и спрятаться.

Усадьба, по моим меркам, громадная – в нее бы поместилось несколько домов наподобие того, в котором я жила со Степаном.

Я обошла весь первый этаж, заглянула во все пустые помещения неизвестного назначения. Единственное, я поняла, где именно находится кухня – в ней часть угла занимала громадная печь. А еще комната с большим медным тазом посредине – он был приварен к полу, и его воры утащить не сумели. Кажется, этот таз правильно называть купелью или как-то еще в этом роде. Надо бы разузнать название. Не лохань ведь?

– Тоня-а-а!

Я звала девочку несколько раз. Надеялась, что она меня просто не слышит! Спряталась где-нибудь в чулане, докуда звуки не доносятся. Но я осмотрела весь дом, Тони нигде не было, и вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

Нет, городовые не могли найти ее, и никто другой наверняка тоже. Ушла сама? Что, если решила вернуться в деревню к бабушке? Тоня совсем маленькая, она, поди, и не поняла, что… бабушки-то больше нет. Она даже не знает, что Матрена ей не родная.

Всего на миг, но в голове появилась мысль: «Зря я испортила себе жизнь, решив спасти чужое дитя». Хотя я ничего не решала: я была обязана увести ее от обозлившихся соседей, да и любой другой на моем месте поступил бы точно так же.

«Ну и кто же? – заржал внутренний голос. – Только ты и пожалела пигалицу, остальные готовы были ее порвать».

– Тоня! – во всю мощь легких заорала я, из глаз брызнули слезы.

Вокруг – ни души, только ямы, кусты и заросшая бурьяном гигантская приусадебная территория с болотом и лесом у горизонта.

Недолго думая, я кинулась к болоту. Ну не верила я, что Тоня захотела вернуться в деревню: ее там достаточно сильно напугали, чтобы она этого не сделала.

## ГЛАВА 4

На территории усадьбы обнаружился колодец. И, хоть моя голова была занята мыслями о приемыше, я не могла не обрадоваться находке. Проверять, есть ли в колодце вода и чист ли он, буду потом.

С холма я осмотрела поляну перед городской стеной – пусто. До леса и болота добиралась бегом, петляя по саду: вдруг Тоня где-то здесь? Трава высокая, спрятаться несложно. Но от кого прятаться-то? Неужели я ошибалась, когда предположила, что усадьбу не навещают бродяги?

Все домыслы вылетели из головы, когда в траве мелькнуло ярко-оранжевое пятно Тониного платья. Девочка сосредоточенно водила пальцем в раскрытой тетради, поглядывала перед собой и вновь возвращалась взглядом к записям. Она умеет читать? Наверняка умеет – Матрена была женщиной умной, насколько я знала, и воспитанницу, скорее всего, обучила.

– Ты чего ушла-то? – пожурила я девочку, с облегчением вздохнув. – Я так испугалась! Вернулась, а тебя нет. Вот что я должна была думать?

Тоня закрыла тетрадь, прижала к груди.

– А бабушка к нам придет?

Тоня пропустила мой вопрос мимо ушей, а я не стала настаивать на ответе. Ребенку не хватает близкого человека, с которым она провела все пять лет своей жизни, несложно догадаться какие чувства ее одолевают.

Что сказать ей? Солгать, обнадежить или лучше сразу объяснить? Сообщу, что бабушки больше нет, – расстроится, заплачет. Скажу, что бабушка придет, но позже – заставлю ее напрасно ждать.

– Я знаю, что она умерла, – проговорила Тоня спокойным голосом. – Бабуля попросила меня бежать в Ломарево, да только я не знала, где это. Еще испугалась тех людей с палками, они бы меня догнали. Бабушка сказала не верить им, а если понадобится помощь, то просить только у тебя. Она хотела, чтобы ты проводила меня в Ломарево. Где это?

Тоня подняла на меня грустный взгляд, носком туфли ковырнула земляную кочку. Она больше не беспокоилась о чистоте обуви.

– Недалеко отсюда, – ответила я. – Помнишь, прошлым летом у нас в деревне был праздник? Это из Ломарева невесту привезли, свадьбу гуляли.

– Мне бабуля разрешила посмотреть из окна, – кивнула Тоня. – Так ты проводишь меня?

– Тебя там кто-то ждет? К кому отвести?

– Нет, никто. Бабуля сказала, кто-нибудь приютит.

К горлу подступил ком, я откашлялась. «Кто-нибудь приютит!» Матрена выжила из ума? Знала ведь, как я слонялась из дома в дом, как днями единственным моим развлечением было пасти уток, а вечерами, бывало, не пускали в дом к ужину, потому что «своим детям еды не хватает, еще эту привечать!»

Она такой жизни хотела для своей воспитанницы?

В печальных глазах Тони не было ни вопросов, ни надежды, ни просьбы. Рассеянным взглядом она проводила перелетевшую с цветка на цветок бабочку и сказала:

– Мне не хочется с тобой расставаться, тетя Аглая. Ты пойдешь со мной? Тебя ведь тоже прогнали.

– Прогнали, – подтвердила я, даже не думая говорить правду. Незачем Тоне знать, почему я ушла из дому. – А тебе не нравится эта усадьба? Мы могли бы остаться здесь жить. Спать, правда, пока не на чем, но я что-нибудь придумаю, хорошо?

– Хорошо. – Девочка равнодушно пожала плечами.

По пути к усадьбе я осмотрела колодец более внимательно – на мое счастье, и лебедка сохранилась в целости, и вода была. Цепь со скрипом размоталась, ведерко плюхнулось в воду и вернулось наверх наполовину полным.

Пока Тоня с аппетитом поглощала пирожки, сидя на подоконнике, я пробовала сладости, не чувствуя их вкуса, – все раздумывала, как дальше жить.

Выживать в трудных условиях я, кажется, умела, но раньше все было как-то проще. Кто пустит переночевать – дает лавку и кусок хлеба, пусть и черствого. Наутро говорили, что сделать в качестве платы за ночлег: отвести скотину на пастбище или уток к пруду, а кто-то просил в хлеву почистить. Все понятно и просто… Но что делать теперь? Не могу же я проситься к людям на ночевку и предлагать им помощь по дому. Или могу?

Правильным выходом было отвести Тоню в Ломарево, а самой вернуться к Степану. Я тут же прогоняла эту мысль: впервые вырвавшись из-под надзора мужа, я уже не хотела к нему возвращаться.

Можно, конечно, найти приют и попросить их взять Тоню к себе, а самой пойти к ним на работу за еду и крышу над головой. Так девочка будет под моим присмотром, голодать нам не придется, и спать будем не на голом полу.

Я прожевала сладкий орех в шоколаде, запила водой – чистой, надо сказать. Зря боялась, что за годы колодец засорился.

Что я знаю о городе? Степан рассказывал многое: он несколько лет был подмастерьем у местного сапожника, но потом его отец помер и Степка вернулся в деревню, чтобы занять место старосты. Все его рассказы всегда сводились к воспоминаниям о тех годах и начинались со слов:

– А вот в городе…

Дальше следовала длинная история, одна из тех, что всем кажутся выдуманными. Я же с интересом слушала о ярмарках, карточных играх, гулянках. Степан говорил, что однажды приезжал сам император и прямо из окна кареты разбрасывал горстями золото. У Степки не было никакого объяснения, почему он не собрал хотя бы несколько золотых монет, и на вопрос об этом он замолкал.

«А вот в городе, – послышался в моей голове голос мужа, – сиротам не нужно побираться. Они живут в приюте до совершеннолетия, а после идут в городское управление и оформляют на себя любой брошенный дом с условием, что приведут его в порядок. Правда, продать его они не могут, но и зачем продавать? Живи да живи…»

Если Степан не лгал насчет этого, завтра я попробую попросить в управлении какой-нибудь дом. Усадьбу-то вряд ли позволят взять себе, слишком она роскошная для сирот. А как было бы здорово! Сама усадьба пустая и без стекол в окнах, что, конечно, плохо. Но сколько земли вокруг! Да если ее возделать и засадить овощами, то всю зиму можно не думать о пропитании – хватит и нам с Тоней, и на продажу останется. Со следующего года, разумеется, в этом-то я уже ничего не успею вырастить.

Я дождалась, когда Тоня утолит голод, чтобы расспросить ее о Петре и Марфе.

– Ты когда-нибудь слышала о Петре Иваныче и Марфе Никитичне?

Девочка нахмурилась.

– Нет, а кто это?

– Да я и сама не знаю. Говорят, дочь у них пропала. Не бери в голову.

Не слышала, значит. Переживать не о чем, как я и думала – те люди просто потеряли своего ребенка, которого зовут так же, как мою Тоню. Но что-то мешало мне в это поверить, внутреннее чутье не позволяло расслабиться.

Мы с Тоней после позднего завтрака натаскали воды в купель, заполнили ее доверху и собрались помыть пол хотя бы в той комнате, в которой планировали спать. Она была небольшой, но комфортной и относительно безопасной: на второй этаж с улицы так просто не залезть – стена снаружи гладкая, а окно узкое. На двери, ведущей не в коридор, а в другую комнату, имелся тяжелый засов. К тому же здесь у стены был широкий топчан, и лежать на нем даже без перины куда удобнее, чем на голом полу.

В доме нашлись рваные занавески, которые я пустила на тряпки, грубая щетка, и в мешке – немного щелока. При внимательном обыске кладовых я вытащила в один из коридоров колотый с одного краю кувшин, добротную лохань, топор, железную кружку и огниво. Последнему обрадовалась особенно сильно: вечерами в конце лета уже прохладно, и будет нелишним растопить камин, чтобы согреться. А дров полно: до леса рукой подать, топор есть. Нам для камина много топлива не нужно, и пропажу одного-двух сухих деревьев городское управление даже не заметит. Если они вообще следят за лесом, раз он усадьбе принадлежит. А принадлежит ли? Надо бы разузнать.

Дощатый пол не блестел, но и ноги к нему уже не прилипали. Подоконник я протерла мокрой тряпкой, оконный проем прикрыла дырявой занавеской.

Тоня старалась помогать мне с уборкой, но одной рукой у нее не получалось даже тряпку выжать. Вторая была занята – держала тетрадь.

– Что это? – спросила я как будто невзначай и кивнула на тетрадь. Мы уже уселись на топчан, любуясь плодами своих трудов – чистым полом.

– Бабуля сказала – это мой подарок.

– Можно посмотреть?

Тоня замерла на миг, а потом кивнула.

Я раскрыла тетрадку и, ожидаемо, ничего не поняла. Читать я не умела, обучить меня грамоте никто не стремился. После замужества я просила об этом Степана, а он все отмахивался: мол, к чему тебе уметь читать, детей вон рожай. Так я и грамоте не выучилась, и дети не получались. Семь лет семейной жизни строились вокруг надежды на потомство и постоянных попыток им обзавестись, но время шло, а ничего не выходило.

Я смущенно улыбнулась Тоне и вернула ей Матренин подарок.

– Не умею я читать, – призналась я нехотя. Стыдно было.

– А меня бабуля научила, только я все равно ничего не понимаю. Она говорила, что здесь, – Тоня погладила обложку, – хранится многое, и теперь оно мое и я должна это беречь. Я не знаю что, но бабуля сказала, что когда вырасту, то пойму. А когда я вырасту?

Невинный вопрос заставил меня рассмеяться, Тоня тоже заулыбалась, принялась болтать ногами в воздухе. Именно так должны вести себя дети – весело и беззаботно.

Мы договорились надежно спрятать тетрадку – Тоня отказывалась выпускать ее из рук, но потом сдалась. Я подковырнула дощечку в полу, положила Матренин подарок в ямку и вернула дощечку на место, надеясь только, что Матрена подарила эту тетрадь Тоне не перед самой смертью. Ведьмой она была, все об этом знают, а у умирающих ведьм ничего нельзя брать: проклятие на себя навлечешь.

Солнце было еще высоко, когда мы отправились в город. Мне не хватило терпения дождаться следующего дня, да и к чему тратить время? Зайдем в городское управление, спросим насчет приватизации какого-нибудь домишки и, может быть, сумеем выпросить ежемесячное довольствие на ребенка. Степан не раз говорил, что мастер, у которого он учился, каждый месяц накрывал роскошный стол из продуктов, выделенных управлением для его маленького сына. Правда, в рассказах Степки о довольствии фигурировали такие продукты, как копченые поросята, соленая рыба, овощи и фрукты. В такое даже я не верила, но сейчас надеялась получить хотя бы крупы и муку.

Помня о городовых на площади, я провела Тоню незамеченной по узким улицам. Городское управление, на счастье, оказалось еще открыто, и нас вскоре приняли.

В просторном кабинете за массивным столом восседала в кресле пухлая дама. Она смотрела на нас, поджав губы, и долго молчала, прежде чем ответить на мой вопрос о доме.

– Свободного жилья нет. – Голос ее скрипел, как та цепь в колодце. – Думаете, вы одни тут такие, нуждающиеся? Да у меня таких, как вы, дюжина в неделю!

– Усадьба Давыдовых, – пробормотала я жалобно. – Говорят, ее давно бросили. Поймите вы, нам жить негде!

– Чем докажете?

– Что доказать? – не поняла я.

– Ну, что жить негде. – Она откинулась в кресле, сложила руки на груди. – Думаете, раз бездомные, то вам тут же жилье положено? Справку из приюта на девчонку принесите, запрос подайте и ждите ответа. Все, идите. – Женщина махнула рукой и устало поморщилась. – Усадьбу им подавай, придумали же!

Я не знала, хочется мне с ней поругаться или умолять о помощи. А помогут ли слова мольбы? Руганью тоже ничего не выпросить. Тоня потянула меня за руку к выходу, ей не нравился громкий голос неприятной женщины, и она спешила поскорее покинуть кабинет.

Мои планы рушились, будущее казалось беспросветным, а проблемы решались не так легко, как я думала. В деревне все проще – даже никому не нужную сироту не оставят на ночь на улице, пустят если не в дом, то в сени. А здесь что? Один только торговец пожалел…

Тоню выхватили из моих рук, стоило нам выйти на улицу, так стремительно, что я и не сообразила, как это произошло. Она закричала и своим криком выдернула меня из угнетающих размышлений. Городовые, толпа у входа в здание, рыдающая пара стариков – все это промелькнуло перед моими глазами и не сразу обрело форму.

– Да точно она! – галдел народ. – Волосы светлые, тощая, молодая женщина с ней!

– Это ваша дочь? – спрашивал городовой у старика и старухи.

Те непонимающе переглянулись, будто спрашивая друг у друга: «Она?», и одновременно кивнули.

– Дочка! – Старуха кинулась к замершей от страха Тоне.

– Подождите-ка! – Я протиснулась к ним, потянула Тоню к себе, защищая. – Нет у нее мамы, умерла она!

– Она не моя мама! – взвизгнула малышка, указывая на плачущую женщину.

– Да что же ты такое говоришь? – Притворство в голосе и взгляде старухи невозможно было не увидеть, но заметила это только я. – Тонечка? Дитя совсем растерялось! Тоня, ты прости нас, прости, что ругали и ты задумала сбежать! Клянемся, больше не будем!

– Значит, так, – выступил вперед один из городовых. – Дочь ваша? Забирайте. А вы расходитесь! – Последнее он крикнул в шумящую толпу.

Тоню пытались отцепить от меня, она со всей силы хваталась за мою ногу, визжала, я держала ее за руки. Я с трудом соображала, что происходит, но отчетливо видела ужас на лице ребенка. Мне удалось отпихнуть женщину – Марфу, судя по всему, – однако Петр вдруг понял, что пора помогать жене, и бросился ей на помощь.

## ГЛАВА 5

Требование городовых разойтись никто не выполнил, зеваки продолжали окружать нас и спорить, кто же все-таки лжет: пятилетний ребенок или пожилая пара, которая выглядела, между прочим, не так уж плохо – на пьяниц они не походили, на нищих тоже не особо. Петр был тощим, в самом что ни на есть деревенском одеянии – высоких сапогах, цветной рубахе и широких штанах. На вид ему лет шестьдесят, и если он мог быть отцом девочки, то его супруга матерью – вряд ли. Глаза Марфы были выцветшими от времени, тощие загорелые руки меленько подрагивали, спина гнулась к земле. И ей не меньше шестидесяти, ну или же работа в поле сделала эту женщину похожей на старуху.

– Да какая она вам дочь! – заорала я, перекрикивая гомон. Заозиралась по сторонам в поисках городовых, но их и след простыл. – Тоня, Тонечка – ты видела этих людей раньше?

– Нет! – Ребенок упирался ногами в землю, пока Петр тянул девочку к себе. – Моя мама умерла давно!

Марфа причитала, заламывала руки, возбуждала толпу:

– Мы виноваты в том, что наругали ее за шалость! Теперь она нас и знать не хочет!

– Еще бы ребенка слушать! – возмутился какой-то усатый мужчина.

– Вот именно! – поддакнула стоящая рядом с ним женщина. – Да если б мы детей слушали, все бы прахом пошло. Ведите ее домой да выпорите хорошенько, чтоб впредь неповадно было сбегать!

Меня бросало то в жар, то в холод. Тоню забирали незнакомцы, горожане были на их стороне, и я ничего не могла поделать. Тоня плакала, вырывалась, укусила Петра за руку, а тот только поморщился – родной отец наверняка отвесил бы оплеуху.

В судорожных размышлениях я кинулась вслед за ними, догнала и преградила дорогу.

– Подождите! – Я облизнула пересохшие губы, восстанавливая дыхание. Марфа нахмурилась, Петр подхватил Тоню на руки. Она, увидев меня, перестала сопротивляться, насупилась и притихла. – Верните мне Тоню. Мы с вами знаем, что никакие вы ей не родители, и если не хотите разбирательств с городовыми – а я отправлюсь к ним немедленно и расскажу правду, – то позволите мне ее забрать. Я с ней рядом жила, и если понадобится, отведу городовых в деревню, где жители подтвердят, что Тоня из моей деревни! Вас они никогда в глаза не видели, я уверена. Тоня – воспитанница Матрены, моей бывшей соседки. Она родилась в ее доме и прожила в нем все время до вчерашнего дня, и ни о каких Петре и Марфе даже не слышала! Разве вам хочется объясняться с законниками?

Старики обменялись настороженными взглядами.

– Нас никто не предупреждал, что у девчонки нянька есть, – прохрипел Петр испуганно и отпустил Тоню на дорогу. Ребенок кинулся ко мне, прижался к ногам. – Марфа, слышишь? Ты эту кашу заварила, тебе и расхлебывать.

– Можно подумать, ты был против! – Марфа побледнела, руки задрожали еще сильнее. На меня она глянула мельком и пробормотала: – Не наша она, забирайте.

Меня словно ледяной водой окатило. Страшно представить, что могло случиться, не догони я их!

– Вы преступники, – выдохнула я ошарашенно. – Вы детей похищаете!

– Тише! – рыкнул Петр. – Никого мы не похищаем. Нам заплатили, сказали подать заявление на розыск якобы нашей дочери, а потом приютить девчонку до ее совершеннолетия. Ну или пока мы не помрем. Обещали каждый месяц денег давать! Да не смотрите вы так, мы хорошие люди, но кто ж от заработка откажется? И Тоню мы бы любили, своих-то детей нет.

Марфа тихонько заскулила, спрятала глаза в землю. Перепугалась и она, и супруг ее – не ожидали, что у Тони есть заступница.

Злость во мне утихла. Передо мной стояли старики, позарившиеся на деньги, а никакие не преступники. Поняв, что их можно не бояться, я расслабилась.

– Я не пойду к городовым, – пообещала я, – если вы расскажете, кто заплатил.

– Марфа, отдай ей деньги, – с нажимом проговорил Петр.

Его супруга завозилась в кармане платья, выудила на свет мешочек и быстро сунула его мне в руки.

– Ничего не знаем, – сказала старуха. – Нас это больше не касается. Вот тут все деньги… Нескольких серебряных не хватает, но потом вернем сразу же, как только найдем. Возьмем в долг или заработаем, но отдадим! Только не ходите к городовым, прошу вас. – Марфа поджала сморщенные губы, подбородок затрясся. – И этот… Тот, кто попросил нас… Он вас отыщет, и сами с ним договаривайтесь. Мы зря согласились, зря!

– Пойдем отсюда. – Петр схватил жену за локоть. – Наговоришь сейчас!

Они оставили меня совершенно растерянную. Я сжала мешочек в руках, нащупала в нем монеты и глянула на Тоню.

– Бабушке такой же приносили, – сказала она, все еще изо всех сил прижимаясь ко мне, будто боялась, что ее снова заберут. – Там монетки? Бабуля их складывала в сундук, нам деньги не нужны были.

– Почему? – шепнула я: от волнения голос сел.

– А у нас все было. Бабушка говорила, что зайчик из леса приходит и приносит мне подарки. Только он редко приходил, и почему-то всегда, когда я уже спала. Один раз я пыталась не заснуть, очень пыталась, но все равно уснула и не увидела его.

Зайчик, значит… Я тяжело сглотнула, по спине пробежали мурашки. Кем бы ни был тот, кто платит за приют для Тони старикам, мне он спасибо не скажет. Я, можно сказать, выкрала Тоню у… Не у Матрены, но у Петра и Марфы. Этот «зайчик» заплатил им, попросил найти Тоню, а когда он принесет подарки или денег, то Тони не обнаружит.

Я даже оглянулась в надежде, что пожилая пара еще не ушла, но их не было видно. Стало совсем страшно. Все происходящее походило на дурной сон, и я ущипнула себя за руку, чтобы убедиться, что не сплю.

– Тонь, тебе бабушка говорила что-нибудь о… ну, не знаю… о зайчике или о твоей маме?

– О маме, – кивнула Тоня. – Мама умерла, когда я родилась, но у меня есть папа. Еще она сказала, что, когда я вырасту, он меня заберет. Только ты, тетя Аглая, никому не говори об этом, хорошо? Мне бабушка запретила рассказывать.

Я опустилась на корточки, осмотрелась: улица пуста, но из окна дома, что находился слева, выглядывал мальчишка лет пятнадцати.

В мешочке лежало несколько медяков и серебряных – небольшая сумма, но как плата за приют для ребенка очень даже внушительная. Вряд ли Петр или Марфа когда-либо видели такие деньги. Мне ли не знать – самый зажиточный человек в моей деревне был мой муж, и то мы никогда не получали и серебрушки в месяц. То ли деревенские жадничали и собирали кто сколько даст, то ли все старосты так зарабатывают. Меня Степан в денежные вопросы не посвящал.

Мешочек я спрятала под платье, надеясь, что никто не заметил в нем деньги, пока я перебирала их. Не хотелось бы стать жертвой вора по дороге домой или привести вора в усадьбу – проследит, а ночью ограбит. Такое бывает в городах, Степка часто об этом упоминал.

Тоня совсем успокоилась, когда мы вернулись в усадьбу – окольными тропами, вдоль стены, чтобы никто нас не увидел. В комнате, где уже хранилась Тонина тетрадь, я спрятала и деньги – взяла из мешочка только одну монету, самую крупную, рассчитывая купить завтра продуктов и необходимых вещей. Может быть, даже на матрас и подушку хватит.

Тоня заснула довольно скоро, а я еще долго сидела на топчане будто в тумане. Что станет теперь с Марфой и Петром, когда тот человек узнает о пропаже ребенка? Может быть, они сумеют убедить его, что Тоню просто не нашли? Но ведь денег у них теперь тоже нет… Значит, они скажут ему, кто забрал ребенка, и он придет ко мне. Ну да, точно, Марфа ведь сказала: «Он вас отыщет».

Тонин отец, не иначе. Но плохой отец, раз его дочь живет не пойми где, не пойми с кем. Как он убедил Матрену оставить себе девочку? На деньги она не падкая, да и из жалости Тоню бы не взяла: не было в той старухе ни капли жалости к кому бы то ни было. Все, в чем ее обвиняли деревенские, отчасти правда – и падение скота, и засохший урожай, и ливни, из-за которых несколько лет назад ни у кого картошка не уродилась. Матрена вредила людям, а помогать не спешила, за что и поплатилась.

Или он не убеждал? Мама Тони сама пришла, я ее видела. Зимой это было, в морозную ночь, и я тогда решила, что женщина ищет ночлега. Даже хотела к нам в дом позвать, да не успела: Матрена ее встретила.

Я легла рядом с Тоней, прислушалась к мерному дыханию. Потерла виски, чувствуя, как начинает болеть голова от разрывающих ее мыслей.

Кто он, этот «зайчик»? Лучше бы поскорее с ним встретиться: мне просто необходимо выяснить, чьего ребенка я спасла и тем самым навлекла неприятностей на свою голову.

Прошло всего чуть больше суток с тех пор, как мы с Тоней оказались на улице, но по ощущениям казалось, что целая жизнь, и в этой новой жизни мы были совсем одни. Мы – и неизвестный покровитель девочки, чье незримое присутствие рядом с нами я теперь чувствовала постоянно. Все думала, как я отреагирую на его появление. Вот он найдет нас, придет и скажет… Что именно?

– Тонь, а что говорила твоя бабушка о том человеке, который приносил деньги? – спросила я утром, когда мы завтракали восточными сладостями. Пирожки за ночь испортились, но что-то мне подсказывало, что они были несвежими уже вчера.

Тоня пыхтела, жуя сразу три кусочка лукума. Проглотив их, ответила:

– Что он очень богатый, а еще знает моего папу.

– Ты не просила бабушку познакомить тебя с ним?

– Бабуля сказала, чтобы я даже не думала о таком. Тот человек приносил деньги, и все.

– А где живет твой папа, она не рассказывала?

Девочка вытерла ладошки одну об другую, покосилась на кулек с орехами и сыто икнула.

– Далеко. Где-то в океане.

– То есть за океаном?

– Бабуля сказала – в океане. На каком-то… Я забыла это слово.

Ответы Тони ничего не прояснили. Об океане я слышала – это вода, и ее так много, что она занимает больше половины нашего мира. Мой мир ограничивался несколькими деревнями и этим городом, так что я даже представить себе не могла, насколько велик тот океан. Но разве люди могут в нем жить? Тоня наверняка все перепутала. Узнать бы как-нибудь о большой воде подробнее! О ней точно написано в книгах, и я впервые пожалела о том, что не умею читать. Раньше мне это было без надобности, и, хоть я просила Степана научить меня, а он отказывал, я ничуть не расстраивалась.

– Ты хорошо читаешь? – спросила я.

– Бабуля хвалила, значит, да.

С помощью Тони мне удастся хотя бы примерно понять, где может жить ее отец. В самом деле – в океане? Да быть такого не может, и я должна в этом убедиться!

Проведя ночь в дороге и почти целый день за уборкой, мы выглядели, мягко сказать, не очень свежо. Прежде чем идти в город, стоило привести себя в порядок, но перед этим нужно было осмотреть постройки на территории. Что, кстати, оказалось совсем не зря – в одной из уличных кладовых, если можно так назвать это просторное помещение, нашлось несколько поленьев и медный таз.

Я развела огонь в камине, согрела воды и помыла Тоню, потом помылась сама. Чистой одежды у нас не было, так что пришлось надеть те же платья.

– Бабушка ни за что не позволила бы мне носить платье в пятнах, – вздохнула Тоня, ковыряя на поясе пятнышко от травы.

– Мы купим тебе еще одно, а это постираем, – пообещала я, мысленно прикидывая, сколько монет нужно будет отдать за новую одежду.

В деревне шитьем занималась Нинка, но с меня и Степана денег она не брала. Она просто ничего не платила старосте в конце месяца, как делали другие, и называла это обменом. Так себе обмен, надо сказать – для меня она шила два платья в год: одно летнее, другое зимнее. Как-то раз, еще в первый год моей семейной жизни со Степаном, Нинка преподнесла мне в дар теплый тулуп, а ее муж – валенки. С тех пор тулуп порядком поизносился, и я хотела попросить сшить для меня новый, но Нинка сказала, что не из чего. Она не солгала: весь материал ушел на тулуп для Степана.

Если в деревне понятно, где добывать одежду, то где ее искать в городе?

Мы с Тоней бродили по улочкам довольно долго. Вообще-то мы планировали купить продуктов и отнести их домой, потом вернуться и найти матрас с подушкой, но Тоня так загорелась новым платьем, что пришлось искать именно его.

Еще я боялась, что кто-нибудь из городовых узнает в девочке ту, кого вчера сдали в руки «родителям», а потому мы держались подальше от многолюдных улиц и площади. Впрочем, опасалась я зря: городовые про Тоню уже и забыли, сделали свое дело и выкинули ребенка из головы. Один прошел мимо нас, не взглянув, другой проводил скучающим взглядом и вернулся к болтовне со старушкой из пекарни.

Тоня читала, что написано на вывесках. Читала не очень бегло, по слогам, но в сравнении с моими способностями к чтению – очень даже хорошо.

– Пекарня. – Она водила пальцем в воздухе, прищурив один глаз. – Мясная лавка, мастерская.

– Может, туда нам и нужно, – предположила я, с сомнением поглядывая на ветхий домишко, в котором располагалась мастерская.

Я не ошиблась: в домике, заваленном разным тряпьем и коробками с пуговицами, лентами, кружевами и еще кучей всякой всячины, нас встретила миловидная женщина, которая представилась швеей. Она сняла с Тони мерки, пообещала изготовить платье к завтрашнему вечеру и денег сразу не взяла, но назвала сумму – пятьдесят медяков.

На пятьдесят медяков мы со Степаном жили не одну неделю: нам хватало на то, чтобы купить дров у Палыча, оплатить взносы, которые Степан называл «налогами», и не голодать до следующей получки. Много раз я спрашивала мужа, не стоит ли и нам завести животинку какую-нибудь, но неизменно получала ответ:

– Зачем? Мы и так можем купить все, что нужно, у соседей. Коровы дохнут, куры пропадают, свиньи сбегают. Пока Матрена жива и скотину изводит, я не рискну потратить ни медяка даже на утку!

Так мы и жили, покупая молоко, яйца, мясо у соседей. Только с каждым годом становилось все сложнее: скотина и правда дохла, и нам отказывали в продуктах, несмотря на двойную цену, которую Степан хотел заплатить. Приходилось ему ездить в Ломарево и закупаться там.

Позавчера померли коровы сразу у пяти семей, а у остальных – птица. Это-то и стало последней каплей в терпении людей и толкнуло деревенских на убийство, в котором они, конечно, никому не признаются. Скажут, Матрена сама виновата: печь открытой оставила, вот дом и загорелся.

Вспоминая все это, я крепко держала Тоню за руку и вела туда, где находилось множество продуктовых лавчонок. Мы купили всего понемногу, чтобы нести было не так тяжело: кусочек мяса, крупы, овощей, соли и сахара, чаю, муки и масла. Хватит на несколько дней, а то и целую неделю можно будет не возвращаться в город, а заняться уборкой в усадьбе.

Дом-то добротный, хоть и с выбитыми стеклами в окнах да покосившейся дверью, но очень уж грязный. Жить в нем, задыхаясь от пыли, не хотелось. Подумав, мы зашли еще в одну лавку и купили для купания душистого мыла, а для уборки порошка, щелока и щетку.

Нагруженная корзинами я и Тоня с небольшим пакетиком сходили в усадьбу, сложили покупки в кухне на печь и вернулись в город на поиски постельного белья и какой-нибудь книги про океаны.

У торговцев на базаре нашлось все, что нужно, вот только с книжками про океаны вышла заминка.

– Так их много же, – жестикулируя, объяснял мне усатый мужчина. – Есть вот про рыб, про водоросли, про острова. А еще вот одна. – Он вытащил из стопки толстых томов один тоненький, в мягкой обложке. – В этой можно почитать о Темном континенте.

– О чем? – не поняла я, совершенно растерявшись перед выбором.

– О Темном континенте, – повторил торговец. – Это такая земля в океане, куда человеку не добраться. Корабли исследователей тонут сразу же, стоит только к нему приблизиться!

– Тогда кто же книгу о нем написал, если все тонут?

Мужчина дернул губами, из-за чего усы дрогнули, и сосредоточенно всмотрелся в обложку книги.

– Некий Дин Торн написал, – сказал торговец. – Не нашенский-то, а переводной писатель. Знать не знаю, кто такой. Брать будете?

Я отдала монету и забрала эту тоненькую книжку о неизвестном Темном континенте. Не думаю, что написанное в ней хоть чуточку правда, но как сказка на ночь для Тони – пусть будет. К тому же девочка смотрела на нее горящими от восторга глазами: ее влекло загадочное слово «континент».

## ГЛАВА 6

Информации в книжке оказалось еще меньше, чем я думала, – за счет большого количества картинок. Тоня с удовольствием рассматривала рисунки кораблей на пристани, кораблей в океане и кораблей на фоне черного, как смоль, горизонта. Были и изображения мужчин в красивой белоснежной форме, в фуражках, высоких сапогах. Мужчины улыбались, стоя на фоне все тех же кораблей.

Только просмотрев все, Тоня согласилась почитать. Читать было почти нечего: несколько страниц текста в начале, немного в середине и в конце на последней странице.

Из того, что было написано в книжке, я не поняла ровным счетом ничего. Если точнее, не поняла, зачем автору понадобилось об этом рассказывать. Он две страницы посвятил именам исследователей, которые веками стремились попасть на материк, но ни один из них не вернулся из экспедиции. Автор не был уверен, погибли ли они или достигли континента, столетиями будоражащего умы человечества, и остались на нем. В каждой строчке он намекал, что судьбы всех этих людей до сих пор не известны.

А вот о самом Темном континенте почти ничего не написал. Он предполагал, что на загадочном материке, не пускающем к себе или же, наоборот, не отпускающем исследователей, совершенно точно есть жизнь. Но какая – он не знал.

Сам он ходил в океан на собственном корабле, но до «точки невозврата», что находилась в пучине мглы посреди воды, не добирался. Наблюдал за чернотой издалека, зарисовывал ее, записывал свои ощущения. По его записям можно было понять, что тьма образовывалась посреди океана только ночью, днем же в том месте не было ничего. Совсем ничего, даже волн. Гладкая, будто поверхность зеркала, вода отражала солнце так, что смотреть было больно. Днем автор книжки спал, а ночью вновь выбирался на палубу, устраивался поудобнее и наблюдал, пока не свалится от усталости.

Под одним из рисунков, на котором была изображена та самая Мгла, автор написал, что это «нечто» шевелилось. От него отделился щуп, скользнул по воде и тут же скрылся в естественной, ночной темноте.

– Ты хоть что-нибудь слышала обо всем этом от Матрены? – задумчиво спросила я у Тони.

– Ничегошеньки, но сказка интересная! А что, если там, в океане, и правда живут люди?

Точно не люди, подумала я и вздрогнула при этой мысли. Боюсь представить, что может скрываться в этой… Мгле. Узнать не у кого, прочитать еще что-нибудь о Темном континенте – о котором, в общем-то, в книге ни слова, – негде. Если исследователи погибали или оставались на нем жить, значит, некому было и принести на нашу землю рассказы о той Мгле. Только смельчак Дин Торн, не побоявшийся отправиться в плавание с маленькой командой, сумел хоть что-то зарисовать и записать.

Я открыла книгу в самом конце, откуда Тоня зачитывала мне адрес типографии.

– Прочти, пожалуйста, еще раз.

– Город Кислица, улица Яблоневая, дом номер шесть. Типография «Белка». Автор – Дин Торн, Республика Науру, город Анибар.

Где бы ни была эта республика, нам до нее ни за что не добраться, чтобы пообщаться с автором. Да и не выйдет поговорить: тот торговец сказал, что книгу переводили, значит, он не владеет моим языком, а я не знаю его языка.

– Ну и пусть, – решила я. – Что нам этот Темный континент, верно? Может быть, его вообще не существует, а люди выдумали. Выдумали, поверили и нас хотят заставить в него верить.

Тоня не поддержала моего веселья. Поглаживая корешок книги, она скуксилась, готовая расплакаться.

– Мой папа не там живет?

– Я не знаю, Тонь… Может, у него есть корабль, на котором он приплывает сюда…

Я осеклась, понимая, что это неправда. Дин Торн писал, что ему понадобилось три месяца, чтобы добраться до «точки невозврата», и столько же – чтобы прийти назад. Да, от его Республики Науру, но тем не менее – три месяца! Вряд ли Тонин папа мог приплывать к ней каждый месяц. А сколько еще добираться по суше? Я слышала, что океан далеко-далеко отсюда.

Матрена могла и солгать Тоне. Так часто делают, когда не хотят говорить детям правду о том, что их родители умерли. Со мной-то никто не церемонился, я в свои три года, потеряв из-за оспы и маму, и папу, сразу услышала: «Подохли! Матрене спасибо скажи, этой ведьме старой!»

Но деньги, которые приносил незнакомец Матрене, а потом Петру и Марфе, реальны. Я не понимала, был ли этот человек отцом Тони или каким-нибудь родственником, которому ребенок не нужен, но и обречь девочку на прозябание в нищете ему не хватило совести. Деньги небольшие, но он давал их каждый месяц. К тому же приносил подарки, и подарки не были простыми: у Тони всегда была роскошная одежда и обувь, украшения, различные ленточки, заколочки, кружева и множество игрушек, о которых деревенским детям оставалось только мечтать.

– Я еще почитаю, можно? – спросила Тоня, не желая расставаться с книжкой.

Пока девочка читала, я занялась домом. Помыть его весь за один день было бы невозможно, так что я начала с тех комнат, которые собиралась обжить. Кухня, разумеется, в первую очередь, и на уборку в ней я потратила все время до глубокой ночи.

Зато ужинали мы пусть и на полу, но чистом: я отскребла и отмыла гладкий камень до блеска. В оконный проем заглядывала полная голубая луна, заливала кухню волшебным, сияющим светом. В печи, растопленной найденными на территории сухими ветками и бревнышками, потрескивал огонь.

Мы ели ароматную кашу вприкуску с лукумом прямо из котелка, который купили на выходе из города, возвращаясь домой. Сидели, прижавшись друг к другу, посреди кухни и были почти довольны сложившимися обстоятельствами.

Без мебели, вещей, но с надеждой на счастливое будущее.

– Но это ведь не наш дом, – вдруг сказала Тоня, откладывая ложку. Ложки я соорудила из куска березовой коры. – У нас его заберут, да? Куда мы тогда пойдем?

Каша встала у меня в горле. Я верила, что спустя десять лет никто не заявится в усадьбу и не скажет, что получил ее в наследство, но Тоня вернула меня в реальность. Этот дом считали проклятым, полным неупокоенных душ предыдущих владельцев, поэтому в него совались только днем и только грабители. По моему мнению, призраков не бывает – существуй они, разве мои папа и мама не нашли бы меня? Я была бы только рада увидеть их души!

Конечно, оставался риск, что приедет какой-нибудь наследник, который так же, как и я, в призраков не верит. Даже если он не станет жить в этой усадьбе, он может ее продать. И можно предположить, что наследники пока еще не заявились, потому что они дети, а вот вырастут и обязательно приедут.

– Так куда мы пойдем? – повторила Тоня, глядя на меня сонными глазами. – Нам же больше не придется убегать от злых людей, правда?

Куда я ее привела… Зачем? Почему не отвела в Ломарево, куда ей по совету Матрены следовало пойти? Поселила ребенка в чужом доме, обнадежила, позволила расслабиться. Тоня доверяла мне, и я теперь обязана сделать все, чтобы не подорвать это хрупкое доверие.

– Не придется, – шепнула я неуверенно и тоже отложила ложку.

Есть больше не хотелось. Хотелось заснуть, а утром проснуться в другом, лучшем мире, где у Тони есть родители, а у меня любимый муж. Не Степан. О нем я совсем не думала.

А вот он, как оказалось на следующий день, не забыл ни обо мне, ни о Тоне.

Несмотря на то, что я верила: в усадьбу никто не придет, грабители давно вытащили все подчистую, а бродяги этого места боятся, – мне необходимо было защитить и нас с Тоней, и наши запасы еды. Но как это сделать?

В доме много окон, все не заколотить, да и нечем. Дверь черного входа рабочая, я проверила, а двери главного входа без шума не открыть. Ремонтировать их незачем, пусть так и остаются в роли стены. Комнатка, в которой мы спали, довольно неприметная – в ней можно затаиться, и никто не отыщет. Ну, если кто-то будет искать. Сюда же можно принести продукты, вот только те, что быстро портятся, придется оставить внизу – из кухни в подвал ведет лестница, а там есть холодная кладовая. Молоко и мясо лучше хранить в ней, так надежнее.

Скоро наступит осень. Не успеешь оглянуться, как закончится теплый август и на землю опустятся первые робкие заморозки. Пожухнет трава, с деревьев облетят листья, кусты покроются тонким слоем инея, а в дом поползет прохладный воздух.

Остаться зимовать в этой усадьбе мы можем, только если достаточно утеплим хотя бы свою комнату и ту, смежную, в которой есть камин. Нужно застеклить окна в обеих, на пол постелить коврики для пущего тепла, запастись дровами и шерстяными одеялами. Теплая одежда тоже нужна, и лучше сразу зимняя, чтобы не тратиться зря на осеннюю. Осень короткая, а вот сильные морозы приходят неожиданно быстро, и к их приходу мы рискуем остаться без рукавиц и платков.

Обо всем этом я думала следующим утром, сонно готовя на завтрак кашу с мясом. Пока готовая каша парилась в котелке, я заварила чаю и устроилась с найденной ранее кружкой на подоконнике.

Край солнца только-только показался из-за горизонта, тронул янтарным светом верхушки деревьев. Из кухни открывался вид на восход и главные ворота городской стены. Сейчас они были заперты: слишком рано, а на дороге стояла запряженная в телегу лошадь. Человек нетерпеливо прохаживался от телеги до ворот и обратно. Помню, мы с Иваном тоже ждали некоторое время, когда откроются ворота, прежде чем попасть на ярмарку.

Ничего интересного за окном не происходило, и я вновь погрузилась в размышления о будущем. Страшно признать, но мне нравилась такая жизнь: вдали от деревни, где мне никогда не было места, и в роли мамы, пусть и временной. Степан последние годы злился из-за того, что я никак не могу забеременеть, и я предлагала ему взять кого-нибудь из сирот на воспитание, но он отказывался. Его отказы были грубыми и жесткими, а прооравшись, он уходил к Ивану, напивался в стельку и возвращался домой под утро, а там со всей возможной для пьяного человека прытью пытался «заделать ребенка».

Мне оставалось только терпеть и надеяться, что вскоре я почувствую в себе новую жизнь. Мне и самой хотелось, чтобы наша семья наконец стала настоящей – с шумными детьми, а после – и внуками. Я никогда не думала о том, каким мужем был Степан, потому как лучшего мне было не видать. Но часто размышляла, каким отцом он станет. Верила, что малыш или даже несколько растопят его сердце, он согреется в любви родных детей и мы заживем счастливо.

Но так, как сейчас, даже лучше. Вот только комнаты утеплим, дров заготовим, продуктами запасемся, и можно зимовать. Надеюсь, денег, что я получила от Петра и Марфы, нам хватит.

Неплохо бы найти какую-нибудь работу, хоть какую! На должность сиделки или няни рассчитывать не приходилось: не возьмут меня без рекомендаций. Устроиться уборщицей есть шанс, например, в трактир. Но позволят ли мне взять с собой ребенка? Если нет, то я буду вынуждена оставлять ее дома совсем одну. А даже если разрешат приводить ее на работу, то боюсь представить, чего она там насмотрится. Может, попроситься к кому-нибудь в дом? Не в богатый, конечно.

Помню, Степан рассказывал, что соседка мастера, у которого он учился, служила у богатых господ. Так они, прежде чем позволить ей переступить порог их дома, расспрашивали о ней всех ее друзей и родственников помимо бывших работодателей!

Я отхлебнула чаю, с прищуром глянув на незнакомца у городских ворот. Да, это точно мужчина – крупный, высокий. Он долбил кулаками ворота и возвращался к телеге, беспокойно обходил ее по кругу, шел к воротам и снова стучал. Глупый. Не откроют их, пока солнце полностью не взойдет.

Я не стала дожидаться, когда проснется Тоня, и позавтракала в одиночестве. Дел было множество, так что я продолжила наводить порядок в усадьбе. Пусть мы и живем в одной комнате да на кухне, от пыли стоило избавиться повсюду.

Уборка в умывальной заняла долгое время. Солнце было уже высоко, когда из коридора донесся топот ножек.

– Теть Аглая! – Встревоженный голосок Тони заставил меня броситься к ней. – Теть Аглая!

– Я здесь, – поспешила я поскорее оповестить девочку. – Умывальню чистила, никак не могу справиться с грязью на полу.

Тоня при виде меня не обрадовалась, не успокоилась – нахмурилась еще сильнее. Она спала в платье и с распущенными волосами, да так и выбежала на поиски меня, растрепанная.

– Завтракать пойдем?

Тоня мотнула головой, подбородок задрожал.

– Там дядя Степа, – прошептала она испуганно. – Я в окно увидела, он к дому идет.

Внизу раздался грохот и сразу шаги: Степан перелез через подоконник и спрыгнул на пол.

Меня охватил такой ужас, что я еще несколько мгновений не могла пошевелиться. Но как только шаги послышались на лестнице, я подхватила Тоню на руки и на цыпочках прокралась к комнате, смежной с нашей.

С бешено колотящимся сердцем я опустила Тоню на пол, трясущимися руками сдвинула засов – заперла. Степан был уже на втором этаже, шаги стихли: осматривался.

– Тонь… – Я говорила почти неслышно, одними губами. – Спрячься под топчаном, ладно?

– Он тебя заберет? – так же тихо спросила Тоня. – Ты меня оставишь здесь? Мы же хотели пойти в город, посмотреть на заморских торговцев!

В распахнутых глазах ребенка плескался страх. Вспыхнула и исчезла вера в хорошее. Это уже второе утро за ее короткую жизнь, когда она, только проснувшись, обнаруживала, что ее мечты рухнули.

– Никогда, – шепнула я уверенно. – Я тебя ни за что не брошу. Пойдем вместе?

Тоня вцепилась в мою руку и так же, как я чуть раньше, двинулась к спальне на цыпочках. По пути я успела схватить кочергу. Не бог весть какое оружие, но хоть что-то. Тихо, словно мышки, мы заперли и эту дверь, Тоня залезла под топчан, а я, сжав кочергу обеими руками, села на пол.

Сердце колотилось, из груди рвалось шумное дыхание, из-за чего я почти не слышала шорохов в коридоре. Дышала через нос, медленно выдыхала через рот. Кочерга скользила в вспотевших ладонях.

Степану наверняка кто-то сказал, что мы здесь, и он убедится в этом, если заглянет в кухню. Мы никому не говорили, где живем, но разве сложно это узнать? Я одна, да и вместе с Тоней, ходила от главных ворот до усадьбы по открытой местности.

Тоня тихонько зашуршала под топчаном – наверное, принимала удобную позу. Я нащупала ее одной рукой, второй намертво прилипнув к тяжелому металлу.

Задрожала дверь в соседней комнате, загремел засов. Степан подергал ее и ушел, но вряд ли сдался. Найдет что-нибудь тяжелое или острое – представления не имею, чем и как можно открыть массивную дверь, – и вернется. Или осмотрит другие комнаты и уже тогда поймет, что мы именно здесь.

Тоня возилась, каждый шорох бил по моим натянутым нервам.

– Зайка, – позвала я ее мягким голосом. – Пожалуйста, тише.

Под топчаном раздалось пыхтение, что-то брякнуло и стихло.

В окно нам не выбраться, я специально выбрала комнатку, в которую снаружи по стене не залезть, а значит, и не вылезть. С той стороны гладкий камень, заросли вьюнов дальше, и даже выпрыгнуть не получится – слишком высоко.

Или лучше выйти к нему и поговорить? Он сказал, что прогонит меня, если я выберу Тоню. Я выбрала Тоню и ушла вместе с ней, как он и хотел, так что ему от меня нужно?

Может, отсидеться? Ну не станет Степка ломать дверь, в самом-то деле!

Дверь с грохотом ударилась о стену. Тонина ручка сжалась на моем плече, а я с ужасом смотрела на еще одну, последнюю преграду между мной и Степаном. Он не с добром пришел. Когда приходят с добром, то зовут поговорить у порога или за чаем, а не выламывают косяки!

– Агла-а-ая! – Степка всегда так растягивает буквы в моем имени, когда выпьет. – Я знаю, что ты здесь!

Тяжелые, медленные шаги остановились, что-то заскрипело по полу. Степкино дыхание было шумным и пугающим – я боялась мужа, когда он пьяный.

Тоня пикнула и отползла к стене, зашелестела чем-то. Я почти ее не слышала, сосредоточилась на себе. Если запаникую, то и ребенка подставлю под удар, и себя защитить не сумею. Справиться со Степаном силой не выйдет, придется хитрить. Проблема только в том, что и на хитрость он не поведется.

Я неслышно подошла к окну, выглянула наружу, будто надеялась увидеть там невесть откуда взявшуюся лестницу. Зря я выбрала именно эту комнату для жизни, нужно было заранее продумать все варианты побега. Оправдать себя могу лишь тем, что я никуда бежать не собиралась, да и не сильна в планировании.

– Я выломаю и эту дверь. – Хриплый хохот пустил по моей коже толпу испуганных мурашек. – Открой по-хорошему, Агла-а-ая.

Он знает, что мы здесь. Молчать? Выдать себя сразу?

– Степ… – Я облизнула пересохшие губы. – Я открою.

С трудом, но получилось заставить руки не дрожать так сильно. Я натянула на лицо усталое выражение, постаралась сделать его сонным и тускло улыбнулась. Кочергу оставила в сторонке – положила на топчан и прикрыла одеялом.

– Ты меня разбудил, – как можно невиннее сказала я, распахивая дверь.

Пусть поверит, что я рада его видеть! Пусть думает, что совсем его не боюсь и страдала тут в одиночестве, молила бога, чтобы позволил мне вернуться домой. Увидев меня, такую несчастную, но в то же время счастливую из-за его визита, Степан не сжалится, но и руку не поднимет. Не злить его, главное, не злить…

Я не успела додумать мысль. Увидела только налитые кровью глаза мужа, прежде чем удар кулаком по лицу лишил меня равновесия. Я рухнула на пол, застонав от боли, и Тоня взвизгнула.

– Дрянь какая! – рявкнул Степан, дернув меня вверх. Следующий удар пришелся по другой щеке, но упасть мне муж не позволил – удержал.

– Беги вниз! – крикнула я Тоне, пока Степка и до нее не добрался.

Бледная от ужаса девочка выскочила из-под топчана, ринулась на выход. К груди она прижимала тетрадь. Так вот что брякало – дощечка тайника.

– Опозорить меня удумала?! – рычал муж, обрушивая на меня удары один за другим. – Надо мной вся деревня насмехается, ржут, что баба от меня ушла! Ты, тварь такая, слышишь, что я тебе говорю?!

– Нет же, нет! Не я ушла, ты ведь сам…

– Они старосту нового выбирают!

– Степа! – кричала я, но он не слышал.

Я закрывала лицо ладонями – он бил по пальцам. Я сгибалась, он пинал в бок. Обжигающая, резкая боль вышибала слезы из глаз, заставляла кричать громче, хоть я и старалась сдерживаться, лишь бы не пугать Тоню еще больше.

Он с силой бросил меня на топчан, замахнулся снова, но не ударил. Вопреки решению вести себя уверенно, я, как загнанный в клетку звереныш, отползла в стене и подтянула к груди колени, поскуливая от безысходности. Мне ни за что не вырваться, догонит в два счета. Вспомнила о кочерге, потянулась было за ней, но не решилась взять – Степка вырвет ее за долю мгновения, и хорошо, если не вместе с рукой.

Горели щеки, по виску текла струйка крови из рассеченной брови. Рыдания рвались из горла, соленые слезы щипали разбитые губы.

Чудовищное создание, бывшее моим мужем, разъяренно мерило шагами комнату.

– Значит, так. – Он наклонился надо мной, дыхнул табачной вонью. – Сейчас же пойдешь со мной и в деревне скажешь, что отводила ведьмовское отродье в приют и заплутала. Слышишь?!

– Да. – Я закивала, вытирая щеки лихорадочно трясущимися руками. – Пойду, пойду!

Он может убить, и искать меня никто не станет. Кому какое дело до безродной сироты? О Тоне заботился тот, кто давал денег на ее проживание, моя же жизнь не интересна никому в этом мире.

Степан недоверчиво нахмурился, обнажил зубы и сплюнул на пол.

– Смотри мне, без закидонов!

Тоня спряталась, она умная девочка. Не хватало еще ей попасть под руку Степке, и хоть он ее ни за что и пальцем не тронет, лучше бы ей все же не показываться ему на глаза.

Степан вытолкал меня из комнаты, потащил за собой чуть ли не волоком. Мне приходилось бежать, ноги путались в юбке. Конечно, никуда я с ним не пойду. Я поклялась Тоне, что не брошу ее одну, и обещание выполню. Но у меня было не так много времени на раздумья, как отвязаться от мужа, и я напряженно всматривалась во все, что было по пути. Мне бы что-нибудь тяжелое, что-то, чем можно…

Маленькая фигурка возникла у нижней ступеньки лестницы, когда мы спустились до середины. Теперь я сама впилась пальцами в локоть мужа, наивно надеясь, что сумею его удержать.

– Она ребенок! – пыталась я воззвать к разуму Степана. – Оставь ее, не трогай!

Но его можно было не просить. Он и правда боялся Тоню так же сильно, как я страшилась ночного леса и кладбища, болот и одиночества – смертельно боялся. Правда, так было не всегда, а началось все прошлой зимой…

Степан гулко сглотнул и даже будто протрезвел – туманный взгляд вдруг прояснился. Только тогда я посмотрела вниз и поняла, почему он так растерялся. Тоня держала в руках тетрадь, раскрытую посередине. Сдвинула брови к переносице, сделавшись вовсе не строгой, а еще более забавной, чем обычно, и что-то шептала одними губами.

– Че это отродье делает? Эй, слышь? Ну-ка, сгинь отсюда!

Тоня продолжала читать, Степка начал бледнеть и задыхаться. Его крепкая рука больше меня не удерживала, я без труда вырвалась и бросилась вниз, перепрыгивая через ступеньки. Подскочила к Тоне, и… не рискнула дотронуться до нее: глаза девочки заволокло чернотой.

– Оста… но… ви… ее! – Хрипящий голос мужа прорывался будто из перетянутого удавкой горла.

– Тоня, хватит! – Я притянула к себе ребенка, сминая тетрадь, и в этот момент Степан закашлялся, со свистом втягивая воздух. – Ты что делаешь-то?!

Мне и самой стало не по себе. Я заглядывала в лицо девочки, но в голубых глазках больше не было черноты. Показалось? Мне просто показалось!

– Прости! – Она разревелась, скуксилась, обхватила меня за талию. – Я так за тебя испугалась!

Степан оседал на ступени, теперь уже не бледный, а красный, словно ему и правда передавили шею. Еле шагая, держась за перила, он спустился и рывком нырнул за лестницу, а оттуда на улицу через окно. Да там и остался, поглядывая внутрь: ждал меня.

Я обнимала плачущую Тоню, растерянно хлопая глазами. Что это было сейчас? Я своими глазами видела, как она читала! А потом Степка…

– Бабушка тебя учила чему-то? – спросила я, упрашивая себя не отпрыгнуть от девочки.

– Читать, – сквозь слезы ответила она и уткнулась лицом в мое платье, а я неосознанно дернулась.

– Я же говорил, что она ведьмовское отродье! – гаркнул Степан. – Че ты за дура такая? Неужто думала, что Матрена к себе ребенка просто так возьмет, да еще девчонку? Силу ей передать нужно было, вот и все! Домой поехали, поиграла в мамашку – и хватит.

– Не бросай меня, тетя Аглая! – Тонины всхлипывания превратились в рыдания. – Я больше никогда-никогда так делать не буду!

Боли я больше не чувствовала, дышала через раз и боялась пошевелиться, лишь бы не обидеть Тоню. Когда кто-нибудь в деревне злил Матрену, за этим всегда приходило несчастье.

– Не будешь, – прошептала я срывающимся голосом. – Конечно, я с тобой.

Ведьма, и что с того? Маленькая, неопытная, не умеющая себя сдерживать ведьма. Я мягко отстранилась, взяла ее ладошку в свою руку и натянуто улыбнулась. Никогда не думала, что тоже начну бояться несмышленое дитя.

## ГЛАВА 7

В безмолвной тишине мы простояли долго. Даже Степан не решался влезть с требованиями, только поглядывал через окно то ли опасливо, то ли рассерженно.

– Я в деревню один не вернусь, – сказал он. – Слышишь, Аглая? Там Ваньку в старосты взять хотят, если ты со мной не поедешь, я должности лишусь.

Я поморщилась – бровь обожгло болью. Степан не впервые поднял на меня руку, но никогда раньше не бил в полную силу. Так, ударит слегка, толкнет, чтобы не мешалась, или пихнет в бок негрубо. Было обидно, но не больно. Не так, как сейчас.

– Мне че им сказать? – Степка харкнул на землю, вытер губы рукавом. – Померла Тонька или в приют ты ее сдала? А ты давай-ка, не дури, эту… оставляй здесь или в монастырь веди, там-то точно примут. Не говори им, главное, что у ведьмы она жила.

Тоня ни о чем не просила, давала мне возможность выбрать самой. Шмыгала носом и вытирала мокрое лицо ладошками, пока Степан говорил.

– Я тебя больше и пальцем не трону, слышишь? Прости уж, идиота, разозлила ты меня! Кто б на моем месте не так сделал, а? Баба из дому ушла, позор какой! Ну, погорячился, да и ты сама виновата – какой черт тебя дернул в город-то бежать?

Бровь снова прострелило болью, защипало губы. Я осторожно дотронулась до них, посмотрела на пальцы – кровь.

– Не пойду я с тобой, – ответила я наконец.

Мне не нужно было раздумывать над ответом, я давно решила, что без Степана мне жить даже лучше. Что хорошего с ним было, кроме первого года совместной жизни? До свадьбы со Степаном меня ни во что не ставили, к столу не звали, на праздниках не ждали. Сиротам нигде нет пристанища, от них требуется только одно – поскорее уйти вслед за своими родителями. Почему? Мне неизвестно. Так уж повелось.

Староста женился на мне, влюбившись в красоту, по его словам. Цветы носил, платья дарил, по дому помогал. Мне соседки завидовали, а я все искала в их восхищенных взглядах насмешку.

Бывало, скотница Зинка упрет руки в бока, разулыбается и спросит:

– И что он в тебе нашел? Бледная, худющая – страсть! Дитя ты такая тощая не выносишь, не родишь, так че зазря на тебе жениться? Околдовала, поди? Ну точно! Неспроста тебя с Матреной видели!

А что я могла ей ответить? Степана я не околдовывала, хотя возможность попросить у Матрены такую настойку у меня была, да она и сама предлагала. Мы с ней не были дружны, но были похожи: обе одинокие. Только она своим одиночеством упивалась, а мне смерть как хотелось с ним покончить. И все же – Степана я не околдовывала.

– Узнают бабы, – продолжала Зинка, – голову с плеч снимут!

Я моргнула, прогоняя воспоминания. Погладила Тоню по волосам, борясь с тревогой в груди. Ничего плохого она мне не сделает, так чего бояться?

– Я не выйду, – повторила я Степану и уставилась на него, не мигая. – Попробуй силой из дома вытащить, если получится – я вся твоя.

Тоня ойкнула, быстро присела и подняла тетрадь. Принялась шуршать страничками, ища нужную ей, но я ее остановила. Степан, увидев это, отпрянул от окна.

– Я деревенским скажу, что женился на тебе не по своей воле. Скажу, ты у Матрены помощи попросила и сама мне в этом призналась.

Я стиснула зубы, мысленно чертыхаясь.

– Так что, идешь? Не выйдешь – пеняй на себя.

Запугать удумал. Меня – ту, что с трех лет выживала, как умела. Голодных дней не сосчитать, сколько раз я, оставаясь ночевать на сеновалах поздней осенью, прощалась с жизнью – тоже. Замерзая, укутывалась в старенький платок, зарывалась в сено и грела себя дыханием, молилась матери и отцу, чтобы спасли. Они спасали, наверное, иначе почему я все еще жива? Туманными утрами вылезала из своего кокона, шла выполнять заданную работу, получала кусок черствого хлеба на целый день и уходила к следующему дому, в котором меня примут. Раз за разом, изо дня в день, из года в год.

Я зацепилась за эту мысль, нахмурилась. Все считали, что Матрена воспитывает Тоню, потому что та осталась никому не нужной сиротой, а значит, Матрена сможет передать ей свой дар. Всем известно: ведьме необходима преемница, и лучше, чтобы она была совсем юной.

Такой была я. И я несколько раз ходила к ней – попрошайничать. Получала тарелку щей, свежего хлеба, а бывало, и кусочек мяса. Матрена торопила меня: «Доедай и уходи», и никогда, ни разу она не заикнулась о том, чтобы я осталась с ней. А ведь могла приютить меня, обучить, передать силу мне… Почему она спустя несколько лет выбрала именно Тоню?

– Уходи! – рявкнула я со злостью, устав его слушать.

Степан почесал нос, снова харкнул и напоследок бросил:

– Сгинешь же, дура!

Может быть, и сгину, главное, без него. Это в первый год после свадьбы он был чутким и внимательным, а после… На его гулянки я закрывала глаза: приходилось. Пьянки стали постоянными и часто проходили в нашем доме. Так же часто его тянуло то к одной, то к другой бабе – думал, что я сплю.

Уйти от него мне бы не хватило решимости, да и куда? Все соседние деревни знают Степку и его жену, меня бы нигде не приняли. Единственным выходом было уйти в монастырь и солгать, что я вдова. В последнее время я думала об этом очень часто, даже почти собралась, но случилось то, что случилось.

Тоня в моих руках вздрогнула, отстранилась и подняла сияющие глаза на меня.

– Ты правда осталась!

– Тонь. – Я присела перед ней на корточки, шумно вздохнула. – Расскажи мне, чему тебя учила бабушка. Только читать или было что-то еще?

– Еще писать. Я писать умею и считать. Это плохо?

– Нет, что ты! А вот эта тетрадь… – Перед внутренним взором возникли затянутые чернотой глаза ребенка, шевелящиеся губы: она зачитывала заклинание. – Что в ней и чья она?

Девочка насупилась, сделала шаг от меня.

– Моя! Бабушка сказала, чтобы я берегла ее. Мне она от мамы осталась, а больше ничего! У меня ничего от мамы больше нет!

От мамы? Не от Матрены, получается…

– Что ты читала там, у лестницы? Это очень важно, Тонь. Ты могла убить моего мужа, понимаешь? Убийство – страшный грех! Так делать нельзя, даже если тебе кажется, что другого выхода нет.

– Он бил тебя. – Тонины губы задрожали, глаза увлажнились. – Я испугалась, что он убьет тебя, как ту женщину!

– Кого? – не поняла я. К горлу подступила тошнота, в голове завертелись обрывки воспоминаний. – Ты что-то видела?

Тоня разревелась. Так горько и надрывно, что я отругала себя за настойчивость. Привлекла ее к себе, обняла хрупкое тельце и зажмурилась.

Прошлой зимой Степан вернулся с охоты. Ему единственному из всей деревни позволили охотиться в нашем лесу, но только зимой и только на птицу. Тем удивительнее было, когда он принес несколько заячьих тушек и сказал, что никто не узнает. Радовался, отмывал руки от крови, все повторял: «Никто не узнает!» Лихорадочный блеск в его глазах я списала на опьянение. Ночью он вскрикнул во сне: «Никто не узнает!», а я посмеялась: если бы глава района поймал Степку за охотой на зайцев, то не видать бы моему мужу свободы лет пять.

По весне в лесу нашли оттаявшее тело Маруси – она пропала перед святками, когда пошла на реку стирать белье. Отправилась она туда почему-то одна, хотя обычно мы ходили гурьбой… Искать ее никто не стал, решили, что в проруби утонула. Помянули, забыли и не вспоминали, пока Степка не принес в деревню весть – Марусю волки задрали, в лесу лежит.

– Что ты видела, Тонечка? – почти жалобно спросила я снова.

– Все, – буркнула она. – Дядя Степа вот сюда ей воткнул палку. – Тоня указала на свою грудь. – По лицу ударил, прям как тебя.

– Это в лесу было?

– Да.

– А ты там что делала одна?

– Заигралась и забрела дальше, чем обычно. – Девочка пожала плечами. – Бабуля позволяла мне гулять в лесу, говорила, что мне там ничего не грозит и заблудиться я не могу. А мне нравилось между деревьями ходить и фигурки лепить из снега. Еще я зайчиков видела, и волка, и птиц разных!

– Степа видел тебя в том лесу?

Тоня отрицательно замотала головой, посмотрела на меня с настороженностью.

– Я потом бабушке рассказала, а она запретила говорить кому-то еще.

– Почему?

– Сказала, что это не наше дело.

Значит, никто так и не узнал об убийстве Маруси. Степан остался безнаказанным, как прямо сейчас – вся деревня. За поджог дома и смерть старушки никого винить не станут, даже если я и Тоня дадим показания. Матрена забыла закрыть заслонку в печи, уголек выпал, изба загорелась, вот и весь сказ. Но Степка… Неужели ему сойдет с рук убийство женщины?

Конечно, сойдет. Столько времени прошло, никто и разбираться не станет.

Думая обо всем этом, я вовсе не хотела бежать к городовым и сообщать им о Марусе или Матрене, в этом не было никакого смысла. Матрена была старой, в ее возрасте устроить случайный пожар – не такая уж редкость. Против Степки мои обвинения ничего не значат: я сбежала от ненавистного мужа и задумала его посадить в тюрьму, чтобы дом остался мне… Так скажут городовые.

Я лишь в очередной раз поняла, что, если со мной что-нибудь случится, никому и дела не будет, а раз так, то придется держать ухо востро. Не хотелось бы внезапно лишиться жизни и даже после смерти остаться в чьих-то воспоминаниях ненужной.

Тоня отнесла тетрадь наверх, спрятала в тайник и прихватила оттуда по моей просьбе самую большую и тяжелую монету. Серебряной нам хватит на многое: первым делом нужно купить посуду, хотя бы по чашке и по кружке, а еще ложки и вилки бы не помешали.

Остальное придется отдать городовому, чтобы он рассказал, где найти Марфу и Петра.


Петр и Марфа Роговы жили недалеко от города в одиноко стоящем доме. Городовой сказал, что у них своя ферма, картофельная плантация, поле, на котором они сеяли рожь, и даже участок леса, где они могли охотиться.

Тем страннее казалось их желание взять к себе чужого ребенка и получать плату за его воспитание. Впрочем, Марфа говорила, что у них нет своих детей, а хотелось бы… Но она говорила и о деньгах: они им нужны.

Пока мы с Тоней ехали к Роговым по дороге, которую указал продажный городовой, я много думала. Что скажу им? О чем попрошу? Почти серебряная ушла в карман наводчику, и как же жалко будет денег, если ни Петр, ни Марфа не станут со мной говорить.

Наконец наемная повозка затормозила у нужного дома. Единственного, точнее. Я попросила извозчика подождать нас и вышла из повозки первой, после вытащила Тоню.

Роговы явно не бедствовали. Их просторный двухэтажный дом окружали яблони, груши, сливы, аккуратно подстриженные кусты и множество клумб с роскошными цветами. Сейчас, в последний месяц лета, все они буйно цвели и умопомрачительно пахли. Пчелки с жужжанием перелетали с одного цветка на другой, кружились над нашими головами. Домашние пчелы – вдалеке я увидела ульи. Значит, помимо полей, леса и фермы, Роговы владеют и пасекой.

Я засомневалась: а стоило ли приезжать? Мне-то казалось, попрошу Марфу рассказать мне о том незнакомце подробнее, если понадобится – припугну или подкуплю. Чтобы подкупить, пришлось бы вернуться в усадьбу и вытащить все деньги из тайника, но теперь это было ни к чему. У людей, обладающих таким богатством, за деньги ничего не выудишь.

Тоня с благоговением осматривалась. Осторожно, боясь навредить, трогала лепесточки разноцветных астр и тихонько вздыхала. Ойкала и жалась ко мне, когда какая-нибудь пчела подлетала к ней слишком близко. Я машинально приобнимала девочку, защищая, и усмехалась, вспоминая, как вот этот маленький ребенок одним только шепотом едва не придушил моего мужа, а потом испугался безобидной пчелки.

На мой нерешительный стук в дверь никто не отозвался. Спустя некоторое время, набравшись смелости, я постучала снова и тогда услышала из приоткрытого окна:

– Марфа, открой!

– У меня руки заняты, молоко убегает!

– А я табурет чиню… Ой, хорошо, сам открою.

Шаркающие шаги остановились у двери, заскрежетал засов, и на пороге появился Петр, одетый в добротный комбинезон. Заляпанный кое-где краской, порванный на коленях, но совсем не заношенный. От него пахло жженым деревом, опилками. Зря я принюхивалась, ни капли алкоголя не учуяла – привыкла видеть деревенских в стельку уже к обеду и Петра ожидала встретить в таком же состоянии.

– Что вы здесь делаете? – Петр поправил очки, глянул на Тоню и снова на меня. – Как вы нас нашли? Вы Тоню вернуть хотите?

– Кто там, Петь?

– Входите. – Хозяин дома отступил, приглашающе махнув рукой, после запер за нами дверь и повел в кухню. – Марфа, тут Тоню привели.

Уютную кухню заливал солнечный свет, проникающий через тончайшие занавески. На сковороде шкворчало сало, в котелке булькала каша. Марфа нарезала овощи такими быстрыми движениями, что морковь моментально превращалась в горку ровных кружочков. Старушка отложила нож, вытерла руки о передник, помешала кашу и только тогда обернулась к нам. Ни капли удивления на лице, лишь немного раздражения – словно она ждала нас, а мы припозднились.

Я совершенно растерянная стояла у порога, приобнимая Тоню. В голове никак не укладывалось, что мы приехали в дом к зажиточным людям, а не к прозябающим в нищете старикам. Даже мелькнула мысль: зря я Тоню у них забрала, со мной она натерпится голода и холода, а у Роговых жила бы ничуть не хуже, чем с Матреной.

– Так вы скажете, зачем пришли? – спросил Петр, заменяя Марфу у стола. Он помыл руки и взялся за нарезку.

– Вернете девочку? – Марфа поправила передник, разгладила его ладонями. Нервничала. – Что же вы молчите? Тонечка, пройди за стол. Петь, налей ей молока и достань печенье… Вон там, сверху в шкафчике.

Слова застряли в горле, вот и молчу. Хотела начать с расспросов о таинственном покровителе, а теперь уже и не знаю. Может быть, Тоне стоит остаться здесь?

– Вы тоже проходите. – Опомнившись, Марфа пригласила и меня. – Садитесь, садитесь!

Я опустилась за стол рядом с Тоней. Петр поставил перед девочкой глиняную кружку с молоком и миску печенья, а мне Марфа налила смородиновый отвар и села напротив.

– У вас красивый дом, – выдавила я.

– Спасибо. – Марфа тепло улыбнулась. – Петя сам строил, каждое бревнышко своими руками укладывал, каждую ставню вырезал. Мы о нем всю жизнь мечтали, и вот, наконец, получилось.

Не в наследство получен, и мечтали всю жизнь. Кем же были Роговы и откуда на них свалилось такое богатство? Не мое дело. Я качнула головой своим мыслям, пригубила отвар.