# Фабрика-19

Деннис Гловер

Однажды целый город проснулся от звука, который никто не слышал на протяжении уже двух поколений: от фабричного гудка.

Что ты почувствуешь, оказавшись в прошлом? В мире, где нет разрывающегося от сообщений телефона, информационного шума, думскроллинга и страха, что технологии тебя заменят. Похоже на мечту, правда?

Именно так считал экстравагантный миллиардер Дандас Фоссетт, когда решил создать идеальный мир – без интернета, социальных сетей и бесконечного потребления. Он строит Фабрику-19 – закрытый город, в котором время остановилось в 1948 году. Фоссетт бросает вызов технологиям и приглашает всех, чьи рабочие места были уничтожены Amazon, Uber и Airbnb дать отпор единственным возможным способом: жить так, как будто интернет никогда не был изобретен.

И хотя Фабрика-19 выглядит как утопия, не обернется ли она кошмаром? Что окажется страшнее – будущее или прошлое, к которому нас хотят вернуть?

В тексте упоминаются социальные сети Facebook и/или Instagram (организации, запрещённые на территории РФ).

Meta Platforms Inc. признана экстремистской организацией на территории РФ.

# Деннис Гловер. Фабрика–19

Dennis Glover

Factory 19

* * *

© Dennis Glover, 2020

This edition published by arrangement with Black Inc., an imprint of SCHWARTZ BOOKS PTY LTD and Synopsis Literary Agency

© Деннис Гловер, 2025

© Сергей Карпов, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Строки

* * *

> Посвящается всем Ненужным

> Уважаемый сэр/мадам

> ПРЕДЛОЖЕНИЕ ДЛЯ ПУБЛИКАЦИИ


> Пожалуйста, примите копию моего романа «Фабрика–19». Учитывая известность событий, на которых он основан, тема не требует объяснений.

> Роман напечатан на старой (но содержавшейся в хорошем состоянии) пишущей машинке – «Ремингтон Портабл № 3». Местами копия может быть блеклой, но я проверил, что все экземпляры читаемы, хотя изредка вносил правки от руки. Обратите внимание, что я писал «исторически», соблюдая терминологию и правила грамматики, принятые на самой фабрике. Там, где они не очевидны, объяснение приводится в сносках. Гендерные термины даются так, как применялись на Фабрике–19; если сочтете нужным, можете с чистой совестью их обновить. В мои планы не входит отпугнуть молодое поколение читателей.

> Если вы откажетесь от публикации, прошу вернуть копию в приложенном конверте с надписанным адресом. Заранее прошу прощения, если отправка будет неудобной из-за формата бумаги «фулскап».


> Ваш

> Пол Ричи


> P. S. Вспомнился еще один момент. Фабрики господствовали в нашем мире больше столетия, но пропали в один миг. Поэтому некоторым читателям описанный здесь мир может показаться незнакомым и порой трудным для понимания. Им может быть полезно сначала ознакомиться с приложением. Поняв, «почему», они поймут и «как».

## Предисловие

Все началось, когда Дандасу Фоссетту стало скучно делать деньги, с чего, очевидно, начинаются многие проблемы миллиардеров. Судьба назначила мне рассказать его историю, что иронично, ведь узнал я о нем одним из последних. Впрочем, я наравне со всеми остальными считал Дэ Эфа, как мы все его звали, одним из самых выдающихся людей в истории. Никогда не забуду, что он сказал, когда я впервые его увидел. Свой знаменитый лозунг – вы наверняка его слышали. Тот, что подарил новую надежду всем младше тридцати пяти, кто не знал, что такое настоящий труд или какой может быть полноценная жизнь:


Я видел прошлое – и оно работает!


Для сотен миллионов обездоленных по всему миру это было первой фразой из нового евангелия свободы.

Что за человек скажет так о прошлом? И кто он – консерватор? Радикал? Революционер? Я до сих пор не могу определиться, хоть и был к нему ближе кого угодно, не считая его столь же прославленной жены. Чтобы найти ответ, сперва нужно попытаться вернуться мыслями в то время и задуматься, как его изумительная идея перекроила наше понимание мира. Теперь вспомнили, как все категории вроде «левых» и «правых», «богатых» и «бедных» вдруг потеряли смысл? И считалось только, за будущее ты или за прошлое, за оковы или свободу, с Дандасом Фоссеттом или против него? Возможно, это и есть его истинное наследие: он помог нам взглянуть на свободу совершенно по-новому.

Почему Дэ Эфу вообще стало скучно? Ответ – избыток успеха. Он умел делать деньги – я имею в виду, умел как никто. Продолжай он в том же духе – и, нисколько не сомневаюсь, стал бы богатейшим человеком на планете. Он был в ряду тех, кто очень рано научился извлекать прибыль из интернета, – другие, если вспомните, извлекали только клики да просмотры и пропали в первых банкротствах доткомов[1]. Он пошел в азартные игры. Не буду вдаваться в подробности – я плавал и в школьной математике, не мне их объяснить, – но его синдикат зарабатывал каждую неделю миллионы от ставок на скачки, что на тот момент не облагалось налогами в Австралии, где и происходили все эти события. Так он быстро стал самым богатым человеком на острове-штате Тасмания (конечно, до появления Дэ Эфа планка там была невысокой), его родном – здесь он рос гениальным, но одиноким сыном заводских рабочих в приятном социальном пригороде: в Америке такие называют «проджект», а в Англии – «эстейт». Скоро он заработал столько, что мог делать все, что пожелает, а желал он примерно того же, что и любой богач: купить личный самолет и коллекционировать любовниц и египетские древности.

Его миллионы превратились в миллиарды благодаря алгоритму, раскусившему государственные лотереи всего мира. Это из-за Дэ Эфа их больше не существует, но в то время они иногда выплачивали и сотни миллионов. Его синдикат выиграл во всех за неделю, а потом и в следующую, и в послеследующую, и Дэ Эф быстро вошел в пятерку самых богатых людей на планете. Российские лотереи ожидаемо платить отказались, но и без них он встал в одном ряду с Биллом Гейтсом, Марком Цукербергом, Илоном Маском, Джеффом Безосом, Сергеем Брином и другими. И тут уж – прямо как они, когда стали мультимиллиардерами, – он занялся тем, что хотел на самом деле.

Чтобы понять, почему он сделал именно то, что сделал, а не, скажем, послал экспедицию на Марс или не нашел лекарство от малярии, надо помнить, что его всерьез интересовало искусство. Не самый обычный интерес для математика, но и Дэ Эф все-таки и не самый обычный человек. И он приобрел заброшенный промышленный участок на широком мысе у гавани города Хобарта и прокопал там запутанную сеть туннелей и бункеров, куда можно было попасть только через люк на парковке, так создав самую скандальную художественную галерею на свете. Он окрестил ее Галереей будущего искусства, но для мира она стала просто ГБИ.

Темой ГБИ стали недостатки настоящего. Всему, что хоть чем-то напоминало о будущем или высокомерно воротило нос от современной морали, находилось почетное место в подземных галереях. Чем наглее нарушались существующие традиции эстетики и вкуса, тем лучше. В этой самозабвенной гонке за эпатажем одна инсталляция была возмутительнее другой. Как тут забыть «Пропал один наш самолет»? В беспилотный суперджамбо посадили сотни плавучих манекенов и пустили летать, пока не закончилось топливо, и его падение снимал собственноручно Дэ Эф из второго самолета с личным пилотом (который еще появится в нашей истории). Людям предложили награду в 10 тысяч долларов за возвращение в ГБИ манекенов, которых выбросит на берег, и еще 10 миллионов – тому, кто рассчитает место падения вплоть до квадратного километра. Мировые СМИ месяцами только об этом и говорили, а 10 миллионов, как известно читателям, дожидаются хозяина по сей день. Дэ Эф утверждал, что это настоящее произведение искусства; многие другие, особенно родственники жертв авиакрушений, не торопились соглашаться.

Все гадали, что Дандас выкинет дальше. Однажды утром они прочитали, что в ГБИ выставлен «Здоровяк» – невероятно реалистичный двухметровый член, якобы сделанный из человеческих хрящей и кожи, который каждый час эрегирует и эякулирует сперму, пожертвованную посетителями. (Мужчины за каждый взнос получали скидку на вход.) Католические епископы, конечно, бурно возмущались, чего Дэ Эф и добивался.

После этого какое-то время страницы светских новостей пестрели кричащими статьями об очередной инсталляции – «Звездные гости», зрелищный званый вечер для бездомных Хобарта, нашедших золотой билет под тарелкой супа в приюте, который спонсировал Дэ Эф. Репортажи о приеме, где столы ломились от бесплатного кокаина и в клетках под потолком висели голые стриптизерши, спровоцировали местные демонстрации с требованием закрыть ГБИ, что, естественно, только усилило интерес к ней.

Ничего удивительного, что скоро ГБИ стала Меккой для избранной 0,1 процента. Дэ Эф построил восьмизвездочный отель для главных имен Голливуда, Болливуда и королевств Персидского залива. (Джордж Клуни, по слухам, во время широко освещавшегося приезда не раз внес свою лепту в инсталляцию «Здоровяк» – по крайней мере, так писали в таблоидах.) Экономика Тасмании, отставшая от континентальных штатов Австралии на несколько поколений, бурно процветала, ее население разрасталось, пока туда съезжалась молодежь всего мира, задирая цены на недвижимость. Представители Коммунистической партии Китая тут же скупили лучшие прибрежные участки. Неминуемо открылись магазины «Прада» и «Ламборгини». Тасмания, говорили всюду, после двухсот лет сравнительной нищеты и отсталости наконец «догоняет».

Хватало и критиков. Многие предупреждали о хрупкости экономического бума, замешанного на современном искусстве, но их никто не слушал.

Все то время Дэ Эф старательно поддерживал таинственный образ. Он редко покидал свое подземное Занаду. Мир его видел разве что на трапе личного самолета – в костюме в яркий горошек от его друга Дэмьена Херста. Порой нет-нет, но проскакивал репортаж – например, о том его знаменитом ужине для Клэр Фой, Эммы Стоун, Мартина Шина, Мадонны и нового, либерального папы римского. Так Дэ Эф уже скоро приобрел статус едва ли не бога. Последний слух того времени – что он влюбился в кого-то, чья эксцентричность не уступала его собственной, хотя имя этого человека не разглашалось.

Казалось, психоделический загул будет длиться вечно. И скорее всего, Дэ Эфу денег на это вполне хватало. И тут однажды ранним утром посетители, стоявшие с ночи в очереди, чтобы опередить остальных, обнаружили, что люк в ГБИ заперт на замок и украшен запиской:

> СПАСИБО, ЧТО НАСЛАЖДАЛИСЬ МОИМИ ПРОИЗВЕДЕНИЯМИ.

> А ТЕПЕРЬ ВАЛИТЕ!

Сперва все решили, что это величайший творческий гамбит Дэ Эфа. Закрытая галерея, естественно, была ультимативным произведением и самым крутым заявлением о современном искусстве. Мир по-прежнему съезжался и торчал перед приклеенным к люку клочком бумаги, будто тот преобразится во что-то волшебное. Готов спорить, люди в очередях мнили себя очередной инсталляцией – и в самом деле, фотографии толп побывали во всех дорогих арт-журналах. (Признаем: если ставить на желание любителя искусства считаться знатоком, не прогадаешь.) Но дни перетекали в недели, недели – в месяцы, и все осознали, что ГБИ правда закрылась навсегда.

Экономика штата рухнула вмиг.

## 1

Из жизни Дандаса Фоссетта до этого момента и так получается поразительная история – но именно то, что будет дальше, делает ее такой смачно невероятной. А чтобы объяснить, как в нее затесался именно я и даже оказался рассказчиком, надо рассказать о новой главе в истории медицины.

У меня был нервный срыв. Надо признать, довольно необычный и впечатляющий.

Те, кто следил тогда за партийной политикой, догадается о его причине, когда я назову имя своего начальника: премьер-министр Икс, тот самый, чей кабинет бил мировые рекорды по кадровой текучке[2]. После того как от переработки слег его уже четвертый автор речей за год, я получил работу.

Тут я немного забегаю вперед, поэтому, наверное, лучше отмотаем на пять лет назад, когда все действительно началось: утро моего первого дня работы в Парламенте.

Тогда я был типичным выпускником аспирантуры – тут я имею в виду, что был вынужден пойти на работу, которая мне не нравилась, чтобы не загнуться от голода. В моем случае это значило стать ассистентом одного из амбициозных членов парламента того сорта, кому суждены: 1) пост министра, 2) карьера на политическом ток-шоу, 3) звание главы новой маргинальной партии, 4) тюрьма. Наверняка вы таких себе представляете. Пожалуй, могло быть и хуже: меня все-таки не занесло в службу поддержки страховой компании или в продажи тарифов для смартфонов, как многих моих современников из академических кругов.

В свое первое утро я не успел проработать и пятнадцати минут и еще не запомнил имя нового начальника, как зазвонил телефон. Звонила охранница с одного из множества входов парламента. Оказывается, надо было кого-то встретить.

– Говорят, им назначено.

– Кто это?

Охранница со стуком отложила трубку и раздраженно выкрикнула кому-то нечленораздельный вопрос. Мне запомнилась ее интонация, потому что наша охрана славилась тем, как трудно ее вывести из себя. Послышался приглушенный ответ, и она снова взяла трубку.

– Бобби Беллчамбер.

– Ладно, я за ним спущусь.

Я записал на стикере имя, которое мне ничего не говорило, и показал начальнику. Как только он его увидел, сразу бросился за дверь, будто я показал надпись «бубонная чума».

– Иди и займись, – сказал он. Задержавшись в дверях, одной ногой уже в коридоре, он бросил мне маленькую коробку. – Ах да, твой телефон. Это от твоего предшественника, так что все уже настроено. Не расставайся с ним даже во сне. Я позвоню, когда понадобишься.

Довольно типичный для нас диалог. Слугу народа всегда ждал кто-нибудь важный.

Внизу я показал стикер с именем охраннице. Она направила меня в приемную и пожелала удачи – и такого сочувствия я точно не ожидал. Оказалось, это был день открытых слушаний, то есть здание быстро наводнялось толпой одержимых, за которыми надо присматривать, пока не подойдет их очередь выступить перед многострадальными комитетами парламента и сената. Опасаясь, что теперь я – что-то среднее между экскурсоводом и медбратом в психушке, я поискал глазами этого Бобби Беллчамбера.

Сперва все, что я увидел из-за бетонной колонны, – начищенные кеды из голубой кожи, с плоской подошвой, которые ассоциируются с боулингом. Над ними – гольфы, очевидно женские, а никакого не Роберта Беллчамбера. Огибая колонну, я поднимал взгляд все выше. Джинсовый комбинезон с нагрудником, рубашка с цветочным узором и фиолетовая синтетическая куртка с молнией и надписью «Милуоки» на левой стороне груди. Под серебристо-светлым коротким париком проглядывали рыжие волосы, а еще у нее были глянцевая оранжевая помада и блестки на щеках. Рядом стоял футляр с рисунком роликовых коньков, под которыми были вытиснены золотые инициалы «Б. Б.». Я еще раз окинул ее взглядом.

– Это вы… Бобби Беллчамбер?

Она медленно подняла глаза, вынула изо рта жвачку и приклеила за ухо.

– Мои придурки-родители хотели мальчика. Ну так что, где тут девушку угостят «колой» с картошкой фри?

Американка. Совершенно не то, чего я ожидал, и я сбился с мысли.

– Э-э, если честно, я даже не знаю, где тут столовая для сотрудников. Я приступил к работе всего двадцать минут назад, а в этом здании еще попробуй разберись.

Она раздраженно простонала.

Мы поспрашивали и все-таки нашли столовую, где постояли в очереди и выбрали стол с краю. Глядя, как она хлещет «колу» и уминает картошку, я заметил и ее удостоверение на шнурке. Под именем, в строке «Организация или компания», говорилось: «КоВоМиЛю».

– Ну и кого вы мелете?

– Это значит, что я представляю Комитет по воздействию микроволн на людей.

– А они воздействуют?

– Мы против мобильников. – Она сунула в рот еще одну картофелину. – Мобильников, смартфонов – неважно. На эту тему будет слушание твоего начальника – безопасность мобильных телефонов. Он тебе не сказал? Я выступаю как свидетель-эксперт.

Из-за странности происходящего мне и в голову не пришло спросить, зачем она здесь.

– А какое отношение микроволны имеют к…

Она снова прожгла меня взглядом.

– Видишь картошку? – Она подняла один кусочек, с отвращением глядя, как тот вяло свисает в ее пальцах, и поболтала им в воздухе. – Как видишь, ее не жарили, а грели в микроволновке.

Я вдруг понял, почему сбежал мой новый начальник.

– Не понял?

– Знаешь, как работает микроволновка?

– Закрываешь и нажимаешь на кнопку.

– Она пропускает через еду волны высокочастотной энергии со скоростью света. То же самое делает твой мобильник, пока ты держишь его у уха. Это мини-излучатель электромагнитной радиации. Может, послабее микроволновки, но принцип тот же.

Я гадал, что услышу дальше. Может, она вечный двигатель изобрела.

– А ты как думал, почему у тебя нагревается ухо от долгого разговора? Почему болит голова, когда долго шепчешь ласки своей подружке. – Она помолчала. – Прости, твоей мамке. – Она наконец проглотила вялую картофелину. – Мобильник, по сути, то же самое, что и приборы, которые убивают опухоли. Эта штуковина, – она взяла коробку с моим телефоном, – прожаривает тебе башку.

– То есть у тебя нет смартфона?

– А я что, похожа на психопатку?

Я промолчал.

Она отпила «колу» и демонстративно оглядела многолюдную столовую. Все сидели в наушниках и таращились в экраны в своих руках.

– И тебе это все не кажется странным?

Я огляделся. Вроде бы нормально.

– Да ты глянь на них. Ни одного разговора. Вообще. Прислушайся, – она понизила голос до шепота, чуть наклонила голову, показывая на соседний столик: – Тишина. Это же хренова столовая, она для того и придумана, чтобы болтать, жаловаться на начальников, флиртовать, быть человеком. – Она откинулась на спинку и крикнула во все горло: – Эй! Я прямо сейчас раздеваюсь перед своим парнем! – Никакой реакции. – Уже встала раком!

Кое-кто потрудился с любопытством оторваться от смартфонов, но большинство и бровью не повели. Подошла поближе охранница и что-то пробормотала в рацию на воротнике. Из-за угла появился второй охранник и присмотрелся к нам.

– А я тебе о чем?

Эту сцену я наблюдал уже тысячи раз: целые толпы физически находятся рядом, но разумом – где-то далеко. Но впервые это показалось, ну, чуточку странновато.

– Везде и сразу, – сказала она, будто читая мои мысли.

– Но нигде в любой момент, – ответил я, машинально договаривая ранее популярный слоган кого-то из Бигтеха. Потом изобразил отсутствие интереса. – Сидят себе с телефонами и сидят. Могли бы и книжки читать.

– Они, строго говоря, уже не люди, – сказала она. – Компьютерный мир перепрошил им мозги. Думает за них.

– Зомби? – саркастично спросил я.

– Зомби. А неплохо. Начинаешь соображать. Они не мыслят – как минимум не так, как мыслили наши родители. Просто фильтруют и разменивают информацию, заражаясь при этом раком мозга. – Она смерила их еще одним злобным взглядом. – Дебилы. Ты хоть знаешь, сколько человек сбивают каждый год, пока они переходят дорогу, написывая кому-то в мессенджерах?

– Рак мозга? Серьезно?

– Ага.

– Мы бы знали, – сказал я, покосившись на коробку на столе. – Такое не скроешь.

– Как умер Тедди Кеннеди[3]?

– Понятия не имею.

– Глиома. Это рак мозга и есть. Он считай что провел двадцать пять лет с мобильным, примотанным к башке. А то и сразу двумя, как вон у той.

Я обернулся и увидел женщину, которая как будто вела два разговора одновременно, со смартфоном у каждого уха.

– Только один пример, и наверняка там точно не знают, в чем причина.

– Тогда Джон Маккейн.

– Ну ладно, два. И что?

– Оба баллотировались в президенты. Совпадение?

– Не особо. Тедди даже выборы в партии не выиграл.

– А ты почитай мелкий шрифт на своем телефоне. Дай-ка сюда.

Она схватила коробку, неловко открыла, вывалила трубку на стол, будто какого-то паразита, и достала маленькую глянцевую инструкцию.

– Вот пожалуйста, – сказала она, пролистав. – «Не подносите к уху ближе чем на четыре сантиметра». Как думаешь, вдруг они знают что-то, чего не знаем мы?

– Да стандартный дисклеймер.

Она презрительно рассмеялась.

– Даже просто находясь в этом здании, мы маринуемся в море электромагнитной радиации, для которой наши тела не приспособлены. Не терпится уже вырваться отсюда куда-нибудь без вайфая. Его надо запретить.

– Еще и вайфай запретить?

Я вдруг понял ее костюм. Фанатка ностальгии. Их иногда показывали по телевизору – как они покупают одежду, машины и мебель только из конкретной эпохи. Будто амиши, но без религии. Они просто не понимали, что такое их четкое чувство стиля на самом деле: симптом нераспознанного психического расстройства.

– Боже! Ты правда живешь в пятидесятых, да?

Она протянула руку, чтобы я потрогал куртку.

– Пощупай. Давай! Настоящий акрил с нейлоном из пятидесятых. Такое больше не купишь.

– И ты все вот это – о микроволнах, вайфае, Тедди Кеннеди и Джоне Маккейне – расскажешь на слушании?

– Особенно о Кеннеди и Маккейне. Погибшие политики! Всегда надо взывать к шкурному интересу.

– Чтобы люди отказались от смартфонов? Не дождешься. Уж поверь.

– Избавиться от мобильников на самом деле довольно просто, если знаешь как.

– Неужто?

– А ты наблюдай. – Она взяла мой телефон двумя пальцами, словно он радиоактивный, и уронила – с плеском – в свою наполовину полную кружку «колы». – И нет телефона.

– Мне его только сегодня выдали!

И тут он зазвонил. Кружка завибрировала, черная жидкость вспенилась, потекла на стол. Я выудил липкую трубку и – держа в четырех сантиметрах от уха – ответил. Это был начальник. Бобби пришло время выступать.

Я передал ее сотрудникам и остался смотреть представление.

* * *

Через двадцать минут Бобби Беллчамбер, поливавшую оскорблениями членов парламента, сенаторов и лоббистов, выволокли из зала охранники. Уже трудно вспомнить, что именно я тогда чувствовал. Вряд ли я принял ее за какую-нибудь идеалистку – скорее, просто фанатичную луддитку. Но из-за того, как нервно посмеивались лоббисты, я задумался: вдруг в ее словах есть зерно истины? Все же знают, что лоббистам платят, чтобы они скрывали правду.

Видеозапись ее изгнания попала в вечерние новости, и еще пару дней я хвастался знакомством с ней, но скоро все растворилось в мешанине политического мира, и я о ней забыл. А она совершенно выпала из общественной жизни, хотя, уверен, однажды поздно вечером я все-таки видел ее в музыкальной передаче, на заднем фоне, барабанщицей в женской ретро-рок-группе в стиле пятидесятых. За этим исключением я о ней больше не вспоминал на протяжении пяти лет, вплоть до моих последних суток в парламенте. Забавно, как можно переплестись судьбами с тем, кого почти не знаешь.

В тот день я вернулся в свой жилкомплекс около 22:30 – на работе у премьер-министра Икс это еще считалось рано. Проблемы начались, когда я сунул ключ в замок. К моей досаде, он не вошел. В коридоре было темно, пришлось включить фонарик на телефоне. Похоже, кто-то залил в скважину суперклей. Вот сволочь.

Я позвонил хозяйке, сдававшей квартиру через «Эйрбнб», но наткнулся на автоответчик. Оставил сообщение, списал все на подростковое хулиганство и вздохнул, смиряясь с очередной ночью на матрасе на полу офиса. «Очередной», потому что ночевка в офисе – обычное дело для подчиненных премьер-министра Икс из-за его привычки требовать новые речи или доклады себе на стол к шести утра. А я-то мечтал о роскоши сна в собственной постели и уже запланировал по этому поводу бокальчик вердельо и серию «Короны» (ту, где принц Чарльз заражается коронавирусом). Вдруг я со злостью осознал, что меня лишают единственного мгновения отдыха, возможно, на ближайшие две недели. Я яростно тыкал в телефон, вызывая «Убер» обратно до офиса.

Глядя на приложение, я почувствовал мелкую судорогу на левой стороне лица. Ничего необычного – как правило, это происходило во время стресса, раз-два в неделю. Тогда я обратил внимание только потому, что это был уже второй или третий раз за день, выдавшийся довольно тяжелым. Я проработал четырнадцать с половиной часов над речью, которую премьер-министр Икс планировал на следующий день. Она касалась закрытия угольной шахты – мы его, естественно, приветствовали из-за сокращения выбросов парникового газа. О судьбе шахтеров мы почти и не вспоминали. Я отправил черновик, которым мы перекидывались целый день, около десяти ночи, и, когда не получил в следующие двадцать пять минут ответ, а начальник сказал, что премьер уже отправился домой, рискнул сбежать из офиса. Может, он прочитал и всем доволен, думал я с беспечным оптимизмом, навеянным усталостью.

На полпути в парламент мы остановились, как я было подумал, на светофоре. Я не смотрел в окно – отвлекся, отвечая на полдесятка писем, пришедших после того, как я уехал домой. Тут я услышал грохот – как будто деревом по металлу. Я вскинул глаза: банда женщин в балаклавах колотила по такси клюшками для крикета. Я услышал звон стекла, когда нам разбили фары.

Водитель достал из-под сиденья монтировку, которую, видимо, держал под рукой в целях самообороны. Отпер дверь и выскочил, размахивая железякой. Нападавшие рассеялись во тьме, кто-то бросился в ближайшие кусты. Водитель погнался за ними, а я вышел из машины оценить ущерб. Под погнутым дворником я нашел визитку. На ней шрифтом в стиле старомодной печатной машинки было написано всего одно слово: «Ненужные».

Подождав водителя еще пару минут, пока он, видимо, гонялся за нападавшими, я махнул рукой и остановил проезжающее такси. Когда я объяснил водительнице, что произошло, она улыбнулась. «Неужели, сэр?» – вот и все, что она ответила.

В темном офисе я застал коллег, смотревших на диване телевизор. На большом плоском экране мерцал коллаж изображений – инциденты, происходившие одновременно по всему миру. Камеры видеонаблюдения запечатлели тысячи случаев, когда люди в балаклавах – прямо как те, на кого я только что наткнулся, – заливали клеем замки в квартирах, сдававшихся через «Эйрбнб», или били машины каршеринга. В одном клипе несколько фургонов доставки заблокировали беспилотный грузовик, и он дергался взад-вперед, как лев в клетке. Перед станциями поездов и метро выстраивались длинные очереди – пассажиры не могли воспользоваться картами «Ойстер» или кредитками, потому что кто-то закрасил считывающие панели. Как и кассы самообслуживания в сотнях супермаркетов.

Снова появился ведущий, объявивший о неожиданном развитии событий: только что в студию доставили упакованную в коричневую бумагу кассету ВХС, якобы от организаторов всемирных протестов, и ее покажут зрителям.

На пленке, снятой в каком-то подвале, женщина стояла перед табличкой с той же надписью, что и на карточке на лобовом стекле моего такси. На ней тоже была балаклава. Женщина вскинула сжатый кулак в старомодном салюте леваков и произнесла с американским акцентом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь. Вам нечего терять, кроме своих смартфонов».

Этого хватило, чтобы я узнал Бобби Беллчамбер.


Следующее, что я помню, – как проснулся на полу от нападения телефона. Видимо, я лег вскоре после полуночи и ненадолго погрузился в самые мрачные глубины снов, а телефон, который мне велели никогда не выключать, провибрировал по всему столу и болезненно свалился мне на лицо. Мне снилось, что я в отпуске, дрыхну в пляжном бунгало рядом с горой книжек, слушаю волны. Телефон, наверное, прозвенел еще десяток раз, когда я наконец очнулся, нашарил его в темноте и свайпнул.

– С добрым утром, принцесса! – Это был глава администрации, уже минимум полчаса принимавший звонки от премьера. – Планы меняются. Он хочет отменить речь о шахте и высказаться об этой группе Ненужных. Хочет сказать, что они – угроза нашему жизненному укладу. Тема – «современные террористы». Посмотрим… – Я слышал, как он считает. – Всего-то двадцать семь главных пунктов и пятнадцать подпунктов. Я тебе скину. Он требует черновик на столе к шести.

И повесил трубку. Я услышал сигнал электронной почты.

Потихоньку зарождалась моя ежедневная головная боль от изнеможения. Я провел руками по сальным волосам, облачился в мятую одежду, которую сложил на стул, и отправился на кухню. В темном отражении окна я увидел, как левая сторона лица снова невольно дернулась. Я впервые увидел это собственными глазами – вспомнились старые документалки о контуженных солдатах Первой мировой войны. С кофе я приполз обратно к столу, надеясь, что никто не заметит, если тик повторится снова.

Моя почта уже заполнялась письмами. К этому времени с уютного офисного пола поднялись и другие работники и начали рыть разные факты и цифры. Премьер скинул еще тринадцать тезисов – в тринадцати отдельных письмах, и каждое порождало отдельную переписку, пока наши эксперты подкидывали очередную статистику или цитату для подкрепления своих доводов. Я начал мысленно желать всякое нехорошее изобретателям компьютерных сетей. И когда мы свернули не туда? Написание речей – это когда расхаживаешь со стаканом скотча и надиктовываешь курящей стенографистке по имени типа миссис Бутройд, а я сижу тут, в темной комнате, пока мою сетчатку, будто лазеры, прожигают светящиеся инструкции на электронной почте. Слишком уставший, чтобы возмущаться, я послушно скопировал предсказуемый перечень «возможностей», «вызовов», «затрат», «выхлопов», «позитивных результатов» и тезисов в черновик, отправил и приготовился к новой порции.

Видимо, я заснул, потому что проснулся в 8:25 лицом на клавиатуре, с отпечатавшимися на лбу кнопками. В открытом черновике накопилось, наверное, полмиллиона дефисов. Офис кишел людьми, и я потер лицо, чтобы никто не заметил, что оно смахивает на шахматную доску.

Тогда-то я и попытался вспомнить, что конкретно говорила Бобби Беллчамбер на том слушании комитета парламента пять лет назад. Вспоминать в моем изможденном состоянии было непросто, но в голове мелькало что-то насчет Бигтеха, который захватывает мир, перепрошивая нам мозги, чтобы они работали, как компьютеры – алгоритмически, – и постоянно лишая нас сил переработкой, чтобы отнять даже надежду на сопротивление. Я осознал, что она права. Я уже был не спичрайтером – я был скорее запрограммированной машиной, созданной конвертировать данные в наборы слов, часто совершенно лишенные литературной ценности, смысла, а местами – и логики. Теперь я даже критиковал движение, с которым был согласен в глубоких закоулках разума.

Эти болезненные пунктирные мысли прервал очередной сигнал. Почту уже захлестнула новая волна правок и таблиц. Премьер полностью переосмыслил концепцию и требовал от экспертов нарыть больше фактов. Я почувствовал, как лицо свело так, как еще никогда не сводило.

Десять часов, а письма все шли и шли потоком. К двум с речью все еще не определились, и премьер позвал меня смотреть час вопросов в парламенте из ложи консультантов – подозреваю, просто хотел проследить, что я работаю. Он сам сидел там, сочиняя что-то в ноутбуке, и каждую пару минут мне падало очередное письмо с предложениями.

Только когда прошли пятнадцать минут без правок, я наконец почувствовал, как приподнимается десятитонная бетонная плита, давившая на мозг. Все мои мысли занял сон. Такой прекрасный. Я неосмотрительно позволил мыслям забежать вперед, в фантазию о том, как упаду на диван – с миской здорового овощного салата, ускользающим от меня бокалом вердельо и серией «Короны». Я расслабленно откинулся на спинку парламентской скамьи и был почти что счастлив. Нереалистичная глупость, конечно же, – мечта, которую, знал я уже тогда, жестоко развеют. Пока какой-то министр за трибуной вгонял в сон, бубня новые предостережения насчет Ненужных – «угроза экономической продуктивности, враги инновации, самодовольные элитисты», – я задремал. И, видимо, всхрапнул, потому что меня толкнул коллега и я увидел, как на меня неодобрительно хмурится спикер. Я сонно взглянул на премьера – он яростно строчил на ноутбуке, затем оглянулся на меня через левое плечо и ткнул в тачпад с безошибочно узнаваемым удовлетворением человека, нажавшего «отправить».

У меня свело все лицо. Обычно судороги были единичными, но теперь они не прекращались. Коллеги косились на меня с испугом.

И пожалуйста: жуткий сигнал моего ноутбука. С бессознательной покорностью я открыл сообщение. «Планы меняются. Удаляем текущий черновик. Новая тема: „Ненужные“ как угроза финансовой стабильности. Новый черновик к пяти. 15 пунктов. № 1…»

До второго я уже не дошел. В голове взорвался электрический шторм – так это позже назвали врачи. Я словно попал внутрь полицейской сирены – между ушами все вопило, где-то за глазами все сверкало. Я издал низкий измученный стон – как мне потом скажут, будто собака, проглотившая отравленную приманку. Со всех сторон ко мне поворачивались головы. Когда спикер призвал к порядку, я закричал. Это был долгий и жалобный полуплач-полувопль. Затем я выпрыгнул из ложи, приземлился на пол и попер на премьера, вопя во всю глотку: «Дай мне поспать, мразь, дай мне поспать!» Грохнул ноутбуком перед ним, а потом метнул его, как фрисби, в кресло спикера. Он пролетел мимо, врезался в стену и разбился вдребезги, после чего меня опрокинули на пол охранники, скрутив на зеленом ковре, а палата объявила перерыв. Скоро меня привязали ремнями к носилкам и утащили в поджидающую скорую, которую до больницы преследовали фургоны и вертолет телерепортеров.

Уже через несколько часов съемка развирусилась и я стал посмешищем для всего мира.

Ну или сперва. Поначалу люди смеялись, но немного погодя смех затих. Случилось удивительное: многие встали на мою сторону. Могу только догадываться: видимо, этот случай затронул какое-то глубинное разочарование – то, что технологические корпорации и большие руководители подавляли, а мой припадок наконец высвободил. Сначала большинство приняло меня за сумасшедшего, но уже скоро кое-кто заговорил, что я жертва бездушного начальника и что в таких условиях рано или поздно сломается любой нормальный работник. Офис премьера возражал, заявляя, будто я не умею планировать время и выполнять рутинные задания в рабочие часы, часто сдаю черновики речей только после полуночи.

Подключились психологи и другие эксперты по поведению, но они не пролили свет на произошедшее. Комментаторы обсуждали, как технологии стирают прежние границы между работой и отдыхом, порождают всеобщее ощущение усталости. Мой случай, говорили они, всего лишь радикальный пример. Предлагались обычные методики: добровольный отказ от технологий вне рабочего времени, приложения, которые помогают офисным работникам реже заглядывать в почту, мощная рекламная кампания соцсетей. Ничего нового.

Затем небольшая группа технологических скептиков стала публиковать в тех газетах, что еще существовали, скандальные статьи. Они обратили внимание на любопытный момент: мой гнев в парламенте был направлен не на премьера, а на ноутбук. Может, в нем проблема и есть. Неужели, задавались они вопросом, мы уже миновали порог – опасную точку, после которой командовать начинают технологии, перекраивая нашу жизнь и общество так, как разработчики и представить себе не могли? И не только на рабочем месте, заявляли они, – во всей жизни. Как и Бобби Беллчамбер пять лет назад, они утверждали, что цифровые технологии и производящие их компании стали хозяевами, а мы – их рабами. Раскопали и ее одиозное выступление перед комитетом и привели цитаты.

Сперва от них отмахнулись, как от ненормальных, но понемногу их идея закрепилась. На мою болезнь валили все подряд – от упадка газет до проблем современного, основанного на технологиях школьного образования и даже пагубного для демократии распространения расовой ненависти и ультраправых идей в интернете. Может, задумались люди, мой приступ приведет к реальным мерам, человеческому сопротивлению, выходу из цифровой клетки, которую мы ненароком построили сами для себя.

Все это я узнал уже потом. Я был не в том состоянии, чтобы следить за дебатами, разве что по отдельным статьям в бумажных газетах. Мне запомнился снимок из одной такой статьи, я даже сохранил вырезку. Там была большая демонстрация в Нью-Йорке в поддержку Ненужных. Тысячный марш, транспаранты с надписями «ЗАПРЕТИТЬ КОМПЬЮТЕР» и «СВОБОДУ ПОЛУ РИЧИ».

Меня подняли на стяги глобального антитехнологического лобби. Оказалось, не одна Бобби Беллчамбер отвергала технологические компании за то, что они делают с миром. Ненужные разрослись до движения, а она стала его признанным представителем.

Правительство между тем определило меня в лучшую лечебницу страны под надежную охрану. На носу были выборы, и властям не хотелось, чтобы я проболтался о том, что на самом деле творится в офисе премьера. Ко мне сумела проскользнуть пара журналистов, притворившись уборщиками или медсестрами, но я еще не мог говорить, и скоро оставили эти попытки. Как я узнал позже, мои приверженцы опасались, что меня могут «заказать».

В лечебнице врачи и психологи засучили рукава. Со всего света слетелись специалисты по цифровым фобиям, меня тыкали и ощупывали, подключали электроды и подвергали тестам на стресс, чтобы найти источник проблемы. Однажды, после того как я спрятался под койкой, когда у медсестры зазвонил телефон, они попробовали экспериментальное лечение: привязали меня к стулу в комнате, оформленной под кабинет политика. На столе рядом оставили разные электронные устройства – смартфоны, «айпады», ноутбуки, настольные ПК, даже КПК, – и те случайным образом звонили и сигналили, пока мою реакцию измеряли, наблюдая из-за одностороннего окна. (Сперва поставили цифровые камеры, но меня от них прошиб пот.) Чередовали рингтоны, экспериментировали с громкостью, яркостью и силой вибрации, выясняя, не решат или не сгладят ли мою проблему внешние изменения. Не решили и не сгладили. Меня трясло даже при виде факса.

Одной специалистке пришла светлая идея. Она поставила передо мной старомодный телефон – с наборным диском и механическим звонком, – и мне развязали руки. Когда он зазвонил, я, к собственному удивлению и удивлению всех окружающих, смог ответить.

В следующие дни меня окружали всевозможные обыденные устройства. Кипели чайники, играли радиоприемники, обдавали жаром фены. Оказалось, радикальную реакцию вызывают только приборы с цифровыми компонентами – даже маленькими чипами, бесшумными и невидимыми. Например, старенькая стиральная машина, с механическими дисками настройки и таймером, могла проработать от начала до конца, а я и бровью не вел. Но стоило включить новую модель с панелями данных, как напряжение возвращалось. Тот же результат наблюдался на старых и новых холодильниках. Ученые обошли все антикварные лавки в округе и построили для меня целую комнату с доцифровыми мебелью, бытовой техникой и развлекательными устройствами. Я даже смотрел запись парламентской речи премьера Икс на ВХС – и хоть бы хны. В конце концов они убедились: ежедневный психологический стресс тут ни при чем.

Диагноз произвел в мире эффект разорвавшейся бомбы. У меня нашли первый подтвержденный случай так называемой цифровой тревожности – ЦТ, – которую в СМИ неизбежно прозвали «смартфон-шоком». Голос подали тысячи, заявляя, что страдают от того же, и стоимость страховок для работодателей взлетела до небес. Обозреватели только об этом и говорили. Молодые комментаторы призывали страдающих ЦТ без стыда принять свою аналоговую ориентацию. Возникли лоббисты, требующие перемен – например, введения городских нецифровых пространств и возвращения таксофонов в основных пешеходных зонах. Предприимчивые юристы предлагали пострадавшим подавать коллективные иски. Что иронично, движение получило собственный хештег: #антихештег. Ко мне обратились литературные агенты, предлагая купить права на мою историю. Особенно народ возмутился, когда основатель одной из крупнейших ПО-компаний признался, что не разрешает собственным детям пользоваться своими продуктами и записал их в частную школу, где запрещены вайфай и мобильные.

Недолгое славное время казалось, будто мое несчастье породило глобальную кампанию и та вот-вот чего-то добьется. Но скоро все предсказуемо заглохло. Люди быстро забыли о цифровой тревожности. Жизнь пошла своим чередом.

А мое существование в особой палате оставалось нелегким испытанием. Шли месяцы, но я никак не мог вернуться к норме. Всякий раз, когда до выздоровления вроде бы оставался один шаг, происходил рецидив. Никто не знал почему, хотя ответ все это время был очевиден: как и университеты, медицинские учреждения уже давно зависели от технологических корпораций. Где-то на заднем плане вечно что-то звонило или сигналило, или пищали экраны с бегущими линиями, собиравшие медицинские данные для исследователей, фармкомпаний и страховщиков здоровья. Эту фоновую цифровую активность не заглушишь полностью, сколько слоев обоев в моих комнатах ни клей. Я чувствовал себя отравленным, словно токсины разлиты в самом воздухе. Для восстановления меня пришлось перевести в этакое медицинское затворничество, подальше от зоны приема интернета и мобильных.

И скоро подыскалось подходящее место – заброшенный склад на острове Бруни, на юго-восточном окончании последней остановки перед Антарктидой: в Тасмании. Там, среди заводных механических часов, AM-FM-радио, виниловых пластинок, видеопроигрывателя, книг и печатного еженедельника, который привозили из-за границы, мой разум постепенно шел на поправку. Словно солдат, вернувшийся с войны, я все еще видел время от времени кошмары. Например, пинал во сне загоняющие меня в угол роботы-пылесосы. Но простая терапия в виде дедовского образа жизни творила чудеса. И через три года в безопасности – пропущу этот практически пустой период, чтобы пощадить читателя, – я был готов, хоть и с опаской, вернуться в цивилизацию. Но я все еще не мог жить в цифровой экономике, и вместо того, чтобы отправить меня в современный город, меня отправили в Хобарт.

Пока не обиделись жители этого славного города, ныне оправляющегося от всех произошедших с тех пор неприятностей, поясню, что я тут имею в виду.

Когда Дандас Фоссетт закрыл ГБИ, городская экономика рухнула, как «Конкорд» с пустыми баками. Упадок, который в течение десятилетий разрушал некогда великие промышленные города мира, растерзал Хобарт за несколько месяцев. Смирившись с фактом, что ГБИ никогда не откроется вновь, владельцы бизнесов заколотили лавочки и двинулись в аэропорт, по дороге сворачивая только в банк, чтобы сдать ключи от своей ипотечной, переоцененной и теперь не стоящей и гроша недвижимости. Опустели торговые районы, а потом и целые спальные пригороды. Чиновники Коммунистической партии Китая нашли себе другой город, чтобы отмывать деньги. То и дело отправлялись рейсы на Большую землю – какое-то время только они и поддерживали экономику штата. Но стоило всем гостям пропасть, авиалинии закрылись и людям пришлось пользоваться паромом. Скоро обанкротился и он, и тогда в самых тяжелых случаях приходилось обращаться за помощью к военно-воздушным силам.

После этого единственным легким путем с острова оставался частный самолет. Его мог себе позволить лишь Дандас Фоссетт, а он скрылся без следа.

Разваливалась инфраструктура, широкополосная связь сбоила так, что стала бесполезной, сервисы электронной оплаты не работали, а поскольку бумажные деньги практически вышли из обращения, зародилась этакая обновленная бартерная экономика. Скоро люди научились выживать, и немного погодя там остались только те, кому нравился этот мир – простой и тихий, как во времена до того, как все испортила ГБИ.

И этот новый Хобарт без технологий и стресса был мне в самый раз.

## 2

День, когда все изменилось, начинался примерно как и все остальные. Я проснулся от звонка механического будильника, позавтракал хлопьями, которые на что-то выменял, и несколько часов работал за столиком у окна во вращающемся ресторане, медленно двигавшимся над моей комнатой в квартале соцжилья.

Вы, наверное, уже догадались, где я поселился, – старое казино. После банкротства из-за Великого тасманского кризиса его выкупил за гроши кооператив и сдавал маленькие и немодные номера тем, кому требовалось социальное жилье. Людям вроде меня.

Казино, как известно, стояло на скалистом утесе над рекой, и сверху – оно было всего в семнадцать этажей, но все равно самым высоким зданием в округе, – виднелся как на ладони весь город. В основном этим я и занимался: наблюдал, как медленно вращается мир.

От меня ждали книгу о моем нервном срыве. (Вот чем тогда занимались многие молодые люди – писали книги о себе и своих проблемах.) Мне дали приличный аванс, но серьезно, что я такого мог сказать о своем коротком злоключении, чего не узнаешь за пять минут на «Ютубе»? Я был жертвой, а о жертвах интересных книг не бывает. Очевидно, должно было произойти еще что-нибудь драматическое, чтобы утяжелить рукопись. А в Хобарте после ГБИ писать было не о чем.

Пока не прибыл корабль.


В сюжете еще появится кое-кто из моих соседей, а парочка из них, конечно, и вовсе прославятся. Так позвольте их представить.

Ресторан стал импровизированным клубом под названием «Местечко Арта» – в честь домовладельца. Раньше Арт работал на сборке автомобилей, но его сократили, когда пять-шесть лет назад закрылся последний автозавод в стране. Потом автомобили собирались только роботами в странах вроде Филиппин и Японии.

Арт снял помещение на свое выходное пособие, потому что, как он рассказывал, он уже останавливался в этом казино много лет назад – и оно до сих пор ни капли не изменилось. Это не преувеличение. На ресторан не тратили ни доллара как минимум лет сорок, и Арта это устраивало. Прикрученные к стенам телевизоры были из эпохи до плоских экранов – он сказал, что оставил их из-за слухов, будто скоро на остров вернется аналоговая трансляция. А все цифровое, вроде машин, отнявших у него работу, стало для Арта заклятым врагом.

Его любовь ко временам детства распространялась даже на блюда в ресторане. В тот вечер меню, насколько я помню, было типичным: «Рыбные палочки с картофельным пюре – 3,95 доллара, наличными или бартером». Рацион менялся в зависимости от того, на что Арту удавалось выторговать пиво, которое он варил в подсобке. То отбивные и фасоль, то колбаски и фасоль; порой закатывали пир из стейков и консервированного горошка, за чем следовал десерт – консервированные персики и фруктовый торт. «Местечко Арта» существовало не только вне мировой сети, но и вне времени.

Как и его завсегдатаи. Мы были замененными, устаревшими, больше не нужными миру. И я говорю вполне буквально.

Барни служил штурманом на торговце и, по его уверениям, мастерски владел компасом, картой, визиром и секстантом. Читал карты как нечего делать. Барни обожал моряцкую жизнь и все еще считал себя скорее в увольнении на берегу, чем на пенсии, дожидаясь следующего судна. Фуражка словно приросла к его голове, и, уверен, он надеялся, что однажды во вращающийся ресторан войдет капитан и возьмет его старшим штурманом. Но правда в том, что его уже много лет назад заменили глобальные технологии геолокации. Между Барни и спутниковой навигационной системой хватало различий, и, пожалуй, самое очевидное – спутнику, чтобы сказать, где ты находишься, не нужно полбутылки скотча каждый день. Никто не знал, что случилось раньше – алкоголизм Барни или его замена на GPS, – но это и неважно. У него имелся собственный стул у окна, откуда он сообщал о погоде, и к вечеру он обычно уже был в стельку.

Фримен, бывший банкир, приходил каждый день с таким видом, будто брился тупым лезвием, в лохмотьях от когда-то дорогого костюма и с побитым чемоданом со старыми номерами «Экономиста», которые присылал бывший коллега с Большой земли, когда на Хобарт отправляли контейнеры. Карьеру он начинал математиком в Кембридже – это иронично, учитывая, что с ним случилось, ведь в этом колледже изобрели современный компьютер, – но, купившись на фантастические зарплаты, в начале девяностых устроился количественным аналитиком в большой нью-йоркский банк. Думаю, ему просто нравилось работать с числами, что на самом деле редко выпадает одаренным математикам. И он был хорош. Его таблицы славились своей сложностью – на самом деле такой сложностью, что только он и мог их правильно прочитать, благодаря чему и пережил волны арестов и сокращений, превращавших фондовую биржу банка в ряды компьютерных серверов. Его друзей в розничном секторе тоже постепенно вытесняли автоматизированные кассы. Казалось, только Фримен поистине незаменим – пока и его не выпроводили из здания, установив взамен очередную новую программу.

Последним завсегдатаем была профессор Джоан Харкорт, или просто Проф. Проф – думаю, ей было около сорока пяти – читала университетские лекции по экономике; предположительно, последняя кейнсианка на кафедре. Студенты ее любили, а ее скандальная критика экономической политики правительства приобрела немалую популярность у читателей еженедельной колонки в левацкой газете. Поэтому ее увольнение стало сюрпризом; официальная причина: университет приобрел у Гарвардского университета огромный открытый онлайн-курс по макроэкономике, а также разработанный «Гуглом» алгоритм проверки экзаменов и сочинений. В паре эти инновации обслуживали студентов куда быстрее и дешевле любого человека. Когда загнулась и газета, Проф в итоге попала к нам.

И нам подходило «Местечко Арта». В основном мы коротали время, слушая радиостанцию классического рока, которую непререкаемо включал Арт, и обсуждая, что творится внизу, глядя в бинокль, который передавали со столика на столик.

Самое лучшее в работе во вращающейся башне – каждый раз, когда оторвешься от пустой страницы, увидишь что-то новенькое. То полицейская машина патрулирует заколоченные торговые ряды в поисках наркодилеров; то пожар, устроенный сквоттерами в заброшенном доме; а то, например, неподвижные краны в пустой гавани. Время от времени видишь, как мощный речной прилив срывает с якоря ржавеющий заброшенный корабль и прибивает к пилону моста. Может, упадочному городу недоставало драмы, но все-таки что-то да отвлекало от монотонности жизни.

В день, когда прибыл корабль, мы обсуждали свои обычные темы. А их было всего две: местонахождение Дандаса Фоссетта и коноплянки. Барни особенно увлекала первая.

– Я слыхал, Дэ Эфа видели в Египте, он покупал там антиквариат, – сказал Барни, нарушая долгое молчание, когда мы обозревали вращающийся город. – Ему всегда нравились фараоны.

– Мне говорили, он живет в Антарктиде на мясе морских котиков, – сказал Фримен.

Местонахождение Фоссетта стало неисчерпаемым источником гаданий с тех пор, как его личный самолет пропал с небес города. Несмотря на весь ущерб, что он причинил тасманской экономике, здесь еще жила наивная вера, что однажды он явится и исправит наше житье. Большой процент оставшегося в Хобарте населения, снизившегося до всего нескольких тысяч, каждое воскресное утро слушал вместе с Барни проповеди местного архиепископа, просившего Бога вернуть нам Дандаса.

Арт, скептически относившийся к заслугам Фоссетта, не горел желанием поддерживать этот разговор.

– Кому еще налить? – спросил он, делая радио погромче.

Барни поднял руку.

– Видимо, записать на твой счет?

– Так точно.

Пока Арт ходил за виски для Барни, мы услышали за окнами слабый и необычный звук. Мы уже привыкли к пустым и безмолвным небесам, поэтому, естественно, заинтересовались. Это было непохоже ни на один самолет, что мы слышали. Рокотало, будто в старом военном фильме.

– Кольцевой двигатель, – сказала Проф. – Не иначе.

Мы увидели над гаванью старенький серебристый самолет, направлявшийся к аэропорту.

Проф подошла к стойке.

– Двойной джин, Арт, – сказала она, любуясь на него через очки в роговой оправе, но была проигнорирована. Арт целиком сосредоточился на машине, рыскавшей на встречном ветру.

– Это DC–3, Арт. Построен в Америке. Из тридцатых. Это, знаешь, ли, моя тема, – сказала она. – Эпоха Кейнса.

– Ну и что он тогда делает в Хобарте в 2022 году?

– Этого я тебе, Арт, сказать не могу, но знаю, что для «Куантаса»[4] он староват.

Барни отрыгнул, глядя на самолет. На его лице возникла улыбка.

– Я же говорил, что он вернется, – сказал он.

– О, дай угадаю, – хмыкнул Арт. – Фоссетт!

– На этом старом корыте? – сказал Фримен. – Дэ Эф может купить любой самолет. Глупости говоришь.

– Он нас еще удивит. Этим Дэ Эф и занимается – удивляет людей.

Разговоры о Дэ Эфе, как обычно, разозлили Арта. Он просто терпеть не мог его легенду. В основном из-за связи ГБИ с теми, кого он звал «лощеными позерами» от мира глобальных технологий и винил во всех своих разочарованиях последних десяти лет. Об этом с ним лучше было даже не заговаривать.

– Вы, блин, можете говорить хоть о чем-нибудь другом? Дандас Фоссетт то, Дандас Фоссетт се… – Он сопроводил свою вспышку жеманной жестикуляцией. – Если никто не сменит тему, я закрываю бар пораньше.

– Двойной джин, – повторила Проф, чувствуя себя забытой.

Мы продолжили пить и не думали о самолете. Через минуту кто-то крикнул:

– Коноплянки, на десять часов.

Все похватали бинокли и посмотрели налево вниз. С улицы в витрину глядела босоногая и загорелая парочка. У них были дредлоки, почти вся их одежда – из конопли. У девушки в переноске на спине сидел маленький ребенок. Такие люди время от времени попадались на глаза и стали поводом для бурных дискуссий о возвращении в обширные леса штата уклада охотников и собирателей. В текущей экономической ситуации многие считали это вполне правдоподобным. Но сообщения о встречах с лесным народом так разнились, что большинство разумных людей относились к ним так же, как к сообщениям об НЛО – тоже известного в Тасмании явления.

– Говорят, они когда-то протестовали против вырубки, но так и остались в лесу размножаться, – сказал Фримен, – как первые люди. Питаются корешками и ягодами.

– Я ставлю на пещеры, – сказал Барни. – Кто будет жить на дереве, на всех ветрах, когда можно уютно греться у костерка да жарить себе валлаби? И пить мед.

– И не то чтобы это было что-то неслыханное для этих краев, – сказал Фримен. – Пока вы сюда не заявились. Бесплатная еда, никакой арендной платы, шей одежду сам. Оно и правильно, если вдуматься.

– Говорят, им для счастливой жизни хватало трех часов работы в неделю, – поддакнул Барни.

– Уже на три часа больше, чем у любого из вас, – заметил Арт.

Всего этого я уже успел наслушаться. Скучая, я обозревал медленно двигавшуюся передо мной панораму. Поэтому и заметил корабль раньше других.

– А вот это не каждый день увидишь, – сказал я.

Вверх по реке, по направлению к городу, пробиралось чудовищное серое судно с потеками красноватой ржавчины и черной смазки на корпусе. Из труб росло огромное облако маслянистого черного дыма. Корабль казался большим даже с семнадцатого этажа. Когда он поравнялся с нами, могучая носовая волна шлепнула по прибрежным скалам так, что по нашей выпивке пробежала рябь. Тут мне пришло в голову, что однажды я уже видел такой корабль – в музее Сан-Франциско. Было в нем что-то отчетливо, если можно так выразиться, нематематическое – я имею в виду, когда видно, что проектировал человек, а не компьютер. Мы уже отвыкли от несовершенного внешнего вида. Хотя его посадка была низкой, намекая на полную загрузку, на палубах контейнеров не было – только много предметов разных форм под брезентом цвета хаки между восьми массивных кранов. На флагштоке висел большой белый флаг с синим числом «19».

Мы наблюдали за продвижением корабля, выгибая шеи из-за вращения зала. Наконец пришлось встать и медленно пойти против вращения, чтобы не упустить странное судно из виду.

Барни, бывший матрос, заявил будничным тоном:

– Это «Либерти». Рвота ведрами, как говаривал мой дед. Качка как на аттракционе.

– Твой дед?

– Да, это корабль сороковых.

Мы провожали судно взглядами до самого города. И удивились, когда оно не обратило внимания на гавань и продолжило путь вверх по реке.

Вернулся рокот над головой. Тот самый древний самолет, который мы уже видели. Я навел на него бинокль и в этот раз заметил, что и у него, как на флаге корабля, на фюзеляже и крыльях было синей краской нарисовано «19».

Теперь на него смотрели все. Он развернулся к нам и прошел метрах в пятидесяти на высоте ресторана. Я услышал, как чей-то бинокль со стуком упал на стол.

– Глазам не верю, – воскликнула Проф. – Мне только что помахали из кабины. Готова поклясться, что это… – она опасливо покосилась на Арта, – Дандас Фоссетт.

– Я же говорил, – сказал Барни. – Дандас вернулся.

Наконец корабль исчез за городом, но, судя по валившему из его труб дыму, могло быть только одно место, куда он направлялся, – бывшая ГБИ.

Через два дня, когда он возвращался вниз по реке в океан, мы заметили, что его посадка стала куда выше. Барни объяснил, что он освободился от большого груза и шел пустым. Мы понятия не имели, о чем говорит появление корабля, но сомнений не осталось: Дандас Фоссетт снова здесь, как все и предсказывали.


Так продолжалось весь остаток лета и следующие месяцы. Каждую пару недель корабль типа «Либерти» возвращался с полным грузом, разгружался и снова выходил в океан. Мы всякий раз смотрели как завороженные – признаться, больше заняться-то было нечем. Мы научились угадывать груз. Иногда на палубах стояли старые автомобили – по словам Проф, грузовики «студебеккер» и пара джипов. Затем они сменились чем-то вроде больших стальных балок и паллет с кирпичами. По прикидкам Барни, корабль перевозил по 10 тысяч тонн груза. Естественно, обсуждали мы только это, но правдоподобных теорий набрали немного. Например, оставалось загадкой, откуда приходит корабль. По времени отсутствия Барни рассчитал, что, по всей видимости, с Восточного побережья США. Стал привычным зрелищем и DC–3 на бреющем полете над городом, и уже мало кто сомневался, что в нем летает Дандас Фоссетт.

После третьей или четвертой ходки – когда корабль привез, как мы поняли, пассажиров – поднялся стук молотков. В угрюмом городе посреди экономического упадка шум беспрепятственно разлетался над водой и в холмы, разнося надежду красноречивее любой проповеди.

Старая ГБИ была практически скрыта от взгляда – мы мало что видели даже с семнадцатого этажа. Но через пару недель грохота различили, как над заслонявшими вид холмами что-то поднимается. Это был массивный саркофаг – как тот, что поставили на взорвавшийся реактор в Чернобыле. Должно быть, так они хотели скрыть от мира то, что там происходило. И у них получилось, потому что за следующий год наружу не просочилось ни единой подробности. Никто из строителей не появлялся из высокого комплекса – разве что на корабле, – и мы так и не узнали, кто они. Единственное, что покидало стройплощадку, – это шум: выстрелы клепальных молотков и вибрации коперов, чередующиеся гул и стук. По ночам в наши квартиры падали тени от охранных прожекторов, на стенах и потолках плясали синие, белые и желтые отсветы сварочной дуги, словно молнии грядущей бури. Вместе со всем городом мы затаили дыхание.

Новости о загадке разошлись по стране, а потом и по миру. Уже скоро в небе роились дроны, пытаясь снять, что там затеял Дэ Эф, но так ничего и не добились. Были репортажи о том, что по ночам дроны отстреливают трассирующими пулями и беспилотные машины падают на почти пустые городские улицы. Не смогли подобраться даже «Гугл Мэпс».

Мы предположили, что под гигантским покровом обретает форму какая-то невероятная конструкция. По словам Проф, единственная сравнимая по масштабу стройка, столько же державшаяся в тайне, – это Манхэттенский проект, и то о нем в конце концов узнал даже Сталин. Только потом я понял, почему мир ничего не выяснил. Строительство велось вне всех сетей – независимо не только от общественных коммуникаций, но и интернета. Нигде нельзя было найти ни единого килобайта достоверной информации.

Последовали месяцы сварки и грохота. Пришла и ушла осень, зима перетекла в весну, и снова наступило лето. Минул почти год, а никто по-прежнему не имел ни малейшего понятия, что там творится. Очевидно, в итоге нам раскроют нечто грандиозное, но люди поняли, что ждать еще долго, и тогда стук стал белым шумом, на который просто не обращали внимания. Мировые СМИ заскучали. Разъехались новостные бригады, прихватив с собой дроны. Стало ясно: что бы там ни делал Дандас Фоссетт, торопиться он не собирался.

Неизбежно развеялась эсхатологическая атмосфера и рассосались толпы прихожан – хотя Барни по-прежнему ходил на службу каждое воскресенье. Гадания местных становились все обыденнее. Новый музей? Может, склад? А то и новый торговый центр – но тогда в него придется завозить и покупателей, раз на острове теперь немного людей с деньгами. В конце концов большая часть оставшегося населения Хобарта пришла к выводу, что это очередное безумство Дандаса Фоссетта, обреченное закончиться ничем. Как же они ошибались.

* * *

Летом 2024-го – спустя два года после того, как впервые показался корабль, – я проснулся и обнаружил, что мне пришло письмо. Настоящее, из тех, которые в бумажных конвертах и кладутся в почтовый ящик – правда, в моем случае просунули в щель под дверью. В конверте лежала белая карточка, на которой было напечатано старомодным шрифтом:

> ЕСТЬ ВАКАНСИИ

> ТРЕБУЮТСЯ РАБОТНИКИ

> ЛЮБЫЕ СПЕЦИАЛЬНОСТИ

> По прибытии покажите эту карточку в отделе кадров.

Я тут же понес ее в столовую, где обнаружил, что такую получили все жильцы. Судя по услышанным разговорам, большинство подозревало, что их пособия по безработице отзовут и «эти сволочи в Канберре» заставят их искать работу, которой не существует. Но тут появилась Проф и сообщила, что видела, как конверты доставлял почтальон на древнем красном фургоне, будто у Почтальона Пэта из мультика.

– Вы ничего не заметили на конверте? – спросила она, доставая свой. На нем стояла марка с профилем короля Георга VI. Цена: 2½ пенса. «Читайте водяной знак».

Я выхватил у нее конверт. Водяной знак был размытым и размазанным, но насколько я мог разобрать, он гласил: «1 марта 1948 года».

– Это от Дандаса Фоссетта, – сказала она. – Наверняка.

Что он затеял?

На следующий день нас ждал новый сюрприз. Когда я собирался в столовую на завтрак, раздался стук в дверь. Сейчас это, пожалуй, может показаться необычным – ведь больше никто не стучится, как минимум не предупредив сперва в мессенджере, правда же? – но в нашей высотке это было житейским делом.

Я открыл дверь, ожидая увидеть соседа, но увидел мальчишку, которому не было и пятнадцати, в форме, как мне сперва показалось, гостиничного посыльного. Синяя шерсть, жакет на пуговицах, кюлоты, заправленные в ботинки высотой по голени, маленькая фуражка с козырьком, как у полицейского. Он что-то достал из кожаной сумки и протянул мне.

– Телеграмма, сэр.

– Прошу прощения?

Он сунул конверт мне в руку. Тот был из грубой коричневой бумаги и намного меньше пришедшего вчера. Без марки, зато в прозрачное окошко я разглядел «П. Ричи, доктор философии».

Мальчик стоял в дверях, глядя на меня с ожиданием. Я не сразу сообразил, что он ждет чаевые.

– Я принимаю только наличные, сэр, – сказал он.

Я нашел кошелек и отдал пару монет. Похоже, это его удовлетворило. Затем он развернулся и скрылся за поворотом узкого кругового коридора.

– Эй, а ты кто? – крикнул я запоздало вслед. – Кто это рассылает?

Но его уже и след простыл.

Я аккуратно вскрыл конверт ножом и нашел листок с красной шапкой ТЕЛЕГРАММА. Ниже была вклеена телеграфная лента:

> ОТВЕТЬТЕ НА ЗОВ ТЧК

И снова я отнес странное послание в ресторан, где уже начали собираться остальные с телеграммами в руках.

Было и еще кое-что необычное. Чего-то не хватало.

– Шум, – сказал Арт. – Он прекратился.

И он был прав. Шум стройки так долго был частью нашей жизни, что мы уже перестали его замечать. Но сейчас стояла полная тишина.

Проф посмотрела в бинокль на ГБИ. Огромный бетонный шатер пропал.

– Что видишь? – спросил я.

– Дым мешает, но это похоже… на трубы.

– Трубы? – переспросил Арт. – Ты уверена?

– Сам посмотри.

И тогда мы услышали сирену.

Совсем не цифровые сигналы, какие можно слышать сегодня. Этот звук был неровным. В нем чуть ли не чувствовалась его материальность, словно его принес ветер из огромных мехов. Что-то в странной гармонии, нестройности говорило, что ее произвел человек. Это был первый намек на то, что скоро все стороны нашей жизни очень и очень сильно изменятся.

– Такие сирены стояли на кораблях, – сказал Барни, – чтобы предупреждать об опасности в тумане. Это паровой свисток.

– Нет, – сказал Арт, опустив бинокль. – Это фабричный свисток.

– С чего вдруг…

– А вы не поняли? Это может значить только одно, – сказал Арт.

– Что?

– Работа, дурачье, работа. Что еще значит фабрика? Тысячи рабочих мест. Настоящих. На производстве настоящих вещей. Как в былые времена. – Арт вышел из-за стойки и вдруг решительно направился к лифту.

– Арт, – окликнул я, – ты куда?

– К себе, за карточкой. – На его лице мелькнула широкая улыбка – а он был не из тех, кто улыбается. – Дандас Фоссетт предлагает нам работу.

Фримен погнался за ним, следом – Проф и Барни. Затем к лифту поспешили и остальные.


Через пятнадцать минут все мы стояли на небольшом причале рядом с башней. Арт шел к каменным ступенькам, спускающимся к катеру Барни, на котором тот якобы ходил на рыбалку. Заскочил на катер, вошел в рубку и завел двигатель, выпустив в небо облако грязно-черного углерода, затем взревел им пару раз, словно ему не терпелось отправиться.

– Ну? – сказал он. – Кто со мной?

Мы стояли и переглядывались. Первым на борт заскочил Барни, свалившись на палубу. Затем – Проф, за ней, после недолгих колебаний, Фримен. Двигатель закашлялся, но оправился.

Я единственный из нашей компании остался на причале. Все смотрели на меня. Арт перекричал шум двигателя:

– Едешь или нет?

Я машинально обернулся к башне, к вращающемуся ресторану. Признаться, моя жизнь здесь была довольно ничтожной и бесславной, но в моем состоянии ничтожность меня даже привлекала. Я был только рад не замечать остальной мир.

Впрочем, конечно, от меня все еще ждали книгу.

– Едешь или нет? – снова крикнул он.

Я почувствовал, как ноги несут меня к башне, к ее успокаивающей уверенности.

– Ну? Последний шанс!

– Если остаешься, отдай швартовы, – сказала Проф.

Я колебался.

– Ну тогда отдавай швартовы.

Я повернулся и размотал веревку с кнехта. Снова прозвучала сирена – долгий плачущий зов, но какой судьбе навстречу – того я не знал. Не помню, чтобы принимал сознательное решение, но помню стук, с которым мои ноги приземлились на палубу. Катер отошел от причала. Это было безумие. Просто безумие.

## 3

Барни перегнулся над планширем и опустошил желудок в море.

– Сколько лет уже не выходил в океан, – сказал он, утирая рот. – Отвык, видать.

– Да мы еще от берега не отошли, – сказал Арт, увеличивая обороты.

Я оглядел нашу команду: заводской рабочий без завода, пьяный штурман без корабля, университетский лектор без студентов, банкир без денег и я – писатель, которому не о чем писать. Никто из нас не мог выжить в современном мире, все пошли на зов неведомого будущего, толком и не задумываясь. Меня охватила легкая паника, и тик, так и не прошедший полностью, вернулся с удвоенной силой. Если бы я мог уговорить Арта развернуться, уговорил бы.

Когда мы вышли на сталкивающиеся течения, качка стала сильнее. Пятно на горизонте начало обретать форму. Я прищурился, но оно, окутанное туманом, не торопилось раскрывать свои секреты.

Когда мы приблизились, вид загородила надстройка ржавеющего «Либерти» – мы увидели их сразу несколько, – которого тянул чумазый буксир. Арт умудрился обойти их, расталкивая разнообразный мусор, болтавшийся в мрачных тенях на воде: стеклянную бутылку с пробкой, древний спасжилет, деревянную балку. Неподалеку от катера покачивалось тело утонувшей кошки. Через просвет в тумане я разглядел, как по канату на деревянную стойку забирается водяная крыса.

Мы подошли к причалу в поисках, где пришвартоваться. Над ним, загораживая вид, росли дощатые склады. Сочетание смога и старой потемневшей древесины лишало все вокруг цвета, придавало безжизненный, черно-белый вид.

– Прямо как «В порту», – пробормотала Проф. Взглянула на меня. – Это фильм про сороковые.

Катер стукнулся в кранцы из старых покрышек, от которых несло гнилой резиной.

– Швартуй, Пол! – крикнул Арт.

Я понял, что так и не выпустил веревку из рук, но ни малейшего понятия не имел, что с ней делать.

– Дай сюда, – рявкнул он. – Лезь по лестнице.

Я двинулся по ржавой лестнице на причал, казавшийся одновременно и старым, и только что построенным, – как искусственно состаренные промышленные интерьеры в модных кафешках. Было время отлива, из-за этого причал оказался еще выше – забираться пришлось долго, не зная, что ждет наверху.

Поднявшись, я ступил в маслянистую лужу и поднял взгляд. Внезапно через туман прорвалось солнце, и я отшатнулся, чуть не свалившись в воду. Я не мог поверить своим глазам.

Прежде чем как сказать, что я увидел, надо сказать, как я это увидел: в «Кодахроме». Дандас Фоссетт – а мы сразу поняли, что только знаменитый Дэ Эф способен воплотить нечто настолько ошеломительно творческое, – сумел наложить на современность эффект цветной пленки сороковых. Это был штрих гения. Он осознал кое-что критически важное: чтобы изменить реальность, сперва надо изменить восприятие реальности. Позже я узнал, что эту идею он подхватил много лет назад, еще студентом, когда читал наискосок философа Джорджа Беркли. (Типичный пример мышления Дэ Эфа – всегда видеть потенциал в идеях, которые не заметили все остальные.) Эффекта он добился подбором краски, кирпича и металла, их взаимодействием со светом. Тут много химии и геометрии, даже не буду пытаться объяснить; я и сам дошел совсем не сразу. Пока достаточно сказать, что сработало блестяще.

Мы все представляем прошлое мрачнее, серее и чумазее, чем настоящее, ведь правда? Иногда даже черно-белым, как в старом кино, – и этот фокус Дэ Эф провернул с нами, когда мы еще подплывали к причалу. Но он знал, что все не так просто. Прошлое не мрачнее, а ярче – потому что цвета, которыми мы пользуемся сейчас, со временем неуловимо менялись и больше не похожи на те, что были семьдесят лет назад. Синий тогда и правда был синее, красный – краснее, желтый – желтее, и даже серый… ну, серее, прямо как в «Кодахроме». (Знаю, что не стоит это поощрять, но если хотите понять, о чем я говорю, то погуглите World War II Kodachrome photos – «кодахромные снимки Второй мировой войны».) Даже немногие старые промышленные вещи, умудрившиеся не растерять свой цвет, простояв забытыми десятки лет под пыльным брезентом в гаражах и сараях, поблекли настолько, что мы и не вспоминаем, как они выглядели новыми. Если честно, мы только догадываемся. Тогда и химический состав красок был другим, отчего они казались насыщеннее, кремовее, пышнее. В эмалевую покраску машин, казалось, хоть ныряй, и тогда выпускали оттенки, каких уже не найдешь: темно-коричневые, оливково-зеленые, бежевые и то, что раньше называлось «утиное яйцо», – сине-зеленый.

Стройка Дэ Эфа словно вышла из голливудского фильма сороковых, когда цвет был химическим, а не цифровым. После того как со старых кирпичей отскоблили копоть лет, они обрели реальную глубину; можно было увидеть их первоначальный внешний вид – современный для своей эпохи. Этой изощренной оптической иллюзией Дэ Эф пытался нам что-то сказать: прошлое теперь снова настоящее – новое, сияющее и волнующее. Но лучше ли настоящего? Думаю, не раскрою большой секрет, если скажу, что так считал сам Дэ Эф. По самой меньшей мере он ожидал, что мы будем относиться к прошлому с уважением, которого оно заслуживает. Позаимствую его прием и предложу читателю эксперимент: если хотите представить мою историю, представляйте ее с этого момента в «Техниколоре» – это версия «Кодахрома» из старых голливудских картин. Летний день, торжественно проступающий из угрюмых пучин зимы. Вот как нам все предстало, когда мы встали на причале и подняли глаза.

А вот что мы видели: там, где когда-то находился люк ГБИ, теперь высился комплекс гигантских зданий – тех, чье название вряд ли знают многие из тех, кто младше тридцати. Зданий, что всего пару десятилетий назад господствовали по всей планете. Они выглядели величественно и совершенно неуязвимо – и все же испарились меньше чем за поколение. При их виде тут же вспоминались динозавры.

А если точнее, перед нами стоял огромный фабричный комплекс.

И помните: все – в сочном «Техниколоре». В голове не укладывалось. По сей день зрелище тех зданий (они никуда не делись, и сомневаюсь, что кто-то удосужится их снести) наполняет меня благоговением. Мы оторопели от смелости масштаба – такого, что приходилось запрокидывать голову, чтобы взглядом охватить здания целиком.

За следующие два года, когда разворачивалась эта история, участок еще расширялся и значительно достраивался, но позвольте попробовать описать оригинал. Основой фабрики были три длинных прямоугольных корпуса вокруг центральной площади, где-то сто на сто метров, выходившей туда, где стоял я, – на причал. Кто был в Венеции на пьяцце Сан-Марко, выходящей на канал, поймет, о чем я говорю.

Фабричное здание слева было самым осознанно модернистским из трех. Симметричное, с каждой стороны – по двадцать соборных окон, обрамленных краснокирпичными столбами метров тридцати в высоту. Каждое окно состояло из тысяч маленьких стеклянных листов в металлических рамах. Еще больше стекла – в аккуратной крыше. Позже я понял, что проект задумывался так, чтобы пропускать внутрь максимум естественного света, как в средневековых библиотеках. По размерам здание равнялось городскому кварталу. Воистину махина.

Здание по центру я тут же принял за администрацию. Тоже из красного кирпича, но с неоклассическим фасадом, и по центру высилась башня с часами, уходившая на несколько этажей в небо.

И все же самое поразительное и гаргантюанское здание замыкало площадь справа. Когда я говорю «здание», имею в виду не единую постройку – скорее комплекс из нескольких зданий, каждое размером с футбольное поле, все соединялись в разных местах пересекающимися конвейерами. Вдоль верхних этажей шли слои труб, ведущих, как я потом узнал, к огромной электростанции позади. На множестве крыш были натыканы антенны и водонапорные башни, решетки и трубы, пускавшие в воздух клубы пара. Над ними высились четыре высоких цилиндрических трубы, достававших до небес и распространявших тот самый сладковатый, терпкий, угольный запах, который скоро стал казаться совершенно естественным.

Между четырьмя трубами висели три билборда минимум двадцати метров в высоту. Несмотря на размер, на каждом был всего один символ крупным и довольно элегантным синим шрифтом. Вместе на них читалось «Ф–1–9». Мы не знали, что это значит. Тогда мы еще не знали ничего; только что видим нечто из других времен. Возникло странное ощущение, словно меня забросили в иной мир, одновременно знакомый и совершенно неведомый.

Из башни с часами справа от нас вырвался поток дыма – и снова зазвучал свисток. Тогда я и заметил еще одну табличку, на башне. Надпись на ней тоже была шрифтом, который я не видел много лет. Там значилось просто: «Фабрика–19».

– Я же говорил, – сказал позади меня Арт. – Фабрика. Дандас Фоссетт отгрохал нам фабрику.

– Мы здесь, Дандас! – крикнул Барни. – Мы здесь!

Мы были не одни. Прибыло как будто население всего города и теперь кишело на широком пространстве у причала. Учитывая, что все успешные люди покинули Хобарт уже давно, здесь мог остаться один-единственный тип: отставшие от экономических перемен, чьи навыки – а то и умонастроения – не пригодились на Большой земле. Бывшие заводские рабочие, кассиры супермаркетов, менеджеры среднего звена, таксисты, ученые; другими словами, люди вроде Арта, Барни, Проф, Фримена и меня. Ненужные.

Паровой свисток издал еще три коротких сигнала, и, словно подчиняясь какой-то генетической памяти, толпа пошла на звук, возбужденно переговариваясь, как дети в первый день учебного года. Неведомые силы запросто могли вести их на смерть в этом таинственном комплексе с дымящимися трубами и охраной в униформе – в конце концов, исторические прецеденты есть, – но им было все равно.

Когда мы влились в толпу, моих друзей быстро оттащило вперед и я потерял их из виду. Меня несли против воли, бросали и толкали локтями сотни быстро движущихся людей. Но даже тогда я еще мог повернуть назад: наш маленький катер стоял пришвартованный к причалу, высотка никуда не делась.

Я решил поотстать, чтобы заскочить на борт и сбежать, если события приобретут зловещий оборот. А пока следовал за толпой до башни с часами – мимо красочных рядов легковушек, фургонов и грузовиков, словно из клуба винтажных автомобилей. На деревянных столбах с треском ожили металлические рупоры. Толпа остановилась и подождала, пока что-нибудь произойдет.

На середине башни открылось окно, кто-то вышел на балкон. Человек был высоким и худым, с прилизанными светлыми волосами, уложенными с пробором посередине и аккуратно подстриженными над ушами. Я заметил и ухоженные тонкие усики. На нем были мешковатые фланелевые брюки со стрелками и подворотами – как я их потом привык называть, «оксфордские мешки», – светло-серая рубашка вроде бы из тяжелого хлопка, коричневый шерстяной блейзер с носовым платком в кармашке и светло-коричневый шерстяной галстук, чуть-чуть не достающий до брюк на подтяжках. Общее впечатление – словно это школьник-переросток в неподходящей форме.

Даже с добрых сорока пяти метров я разглядел ошеломительный, узнаваемый голубой оттенок его глаз. Я услышал, как Барни, видимо стоявший неподалеку, воскликнул:

– Дандас Фоссетт, помереть не встать.

И правда. Дандас Фоссетт вернулся.

Он вышел вперед и два раза стукнул по хромированному микрофону, свисающему с козырька балкона. Раздался пронзительный визг, и многие зажали уши руками. Затем он заговорил.

– Дамы и господа, добро пожаловать на Фабрику-Мир, в котором вы жили раньше.

Его акцент вызывал в мыслях английские частные школы высшего класса – что, конечно, не вязалось с Дандасом Фоссеттом. Из-за металлического эффекта динамиков его голос казался каким-то старинным.

Раздались разрозненные аплодисменты.

– Спасибо, спасибо.

Какое-то время он молчал, и публика начала перешептываться. Я не понимал, намеренная это пауза или он действительно нервничает перед микрофоном. Заметил, как он подсмотрел в страницы в руках – судя по краям, их вырвали из стенографического блокнота.

– Я пригласил вас не для того, чтобы предложить новое будущее.

– Уж надеемся! – крикнул кто-то.

– Подозреваю, это будущее вам предлагали уже много раз, но вы его так и не получили.

– О, еще как получили, Дандас, – крикнул кто-то еще. – Оно называется «Убер».

Поднялся шум, из которого иногда вырывались отдельные слова: «Эйрбнб», «Беспилотные машины», «Нулевые контракты»[5], «Спотифай». Это был хор недовольства. Один мужчина – должно быть, бывший музыкант – встретился со мной взглядом и сказал:

– Ноль запятая ноль ноль один цент за прослушивание пьесы, вот сколько мне платили. Ноль запятая ноль ноль один. Прослушали тебя семьсот раз – заработал семь долларов.

Как и остальных, его искреннее злила сама мысль о будущем, которое ему когда-то обещали.

Фоссетт подождал, пока они успокоятся.

– Вместо будущего я предлагаю вам новое прошлое.

– Другое дело, – сказал музыкант. – Надеюсь, с винилом.

– Наконец-то кто-то дело говорит! – воскликнула женщина. – Прошлое хотя бы работало.

Люди вокруг энергично закивали.

Фоссетт простер перед собой руки.

– Однажды мы были великим обществом – и мы станем им снова.

– Верно! – Раздались шумные аплодисменты. Фоссетт дал им пару секунд, потом придвинулся к микрофону, чтобы продолжить громче.

– Я видел прошлое… – Он помолчал, оглядывая толпу – может, гадая, какой эффект произведут его слова. Кто знает? – И оно работает.

«Я видел прошлое – и оно работает!» Истинный гений.

– Итак, кто хочет работу?

– Настоящую? – крикнул кто-то. – Чтоб надолго?

– Да.

– С оплатой за сверхурочные и отпусками?

– Даже с больничными, – ответил Фоссетт.

– А профсоюз? – выкрикнул кто-то рядом. Я узнал по голосу Арта.

– И заводской магазин, – сказал Фоссетт. Публика взорвалась от ликования.

– Где подписать?

– Здесь, – сказал Фоссетт, отступая в окно, закрывшееся за ним.

Под балконом и табличкой «Вакансии» со стуком раскрылись окошки, как билетные кассы у футбольного стадиона. Они были размечены A – F, G – N, O – S и T – Z. Сперва люди только смотрели на это странное зрелище. Потом бросились, чтобы встать первыми в очереди. И снова я остался позади, один.

По динамикам женский голос зачитывал указания.

– Выстраивайтесь по фамилиям. Пожалуйста, соблюдайте порядок в очереди. Уважение к другим – принцип Фабрики–19.

Что мне оставалось, кроме как направиться к окошку O – S?

Только через сорок пять минут я добрался до клерка. На нем был козырек, закрывавший глаза от круглой лампы без абажура на потолке. Мешковатые рукава стягивались на бицепсах и запястьях резинками. Он вставил в блестящую черную пишмашинку свежий печатный бланк и поднял взгляд.

– Фамилия?

– Ричи.

– Имя?

– Пол.

– Год рождения?

– 1989-й.

– Образование?

– Доктор исторических наук.

– Семейное положение?

– Не женат.

– «Никогда не состоял в браке» или «в разводе»? – последнее слово он выговорил осторожно, будто врач, справляющийся насчет венерического заболевания.

– А об этом еще спрашивают?

– У нас – спрашивают, сэр. Значит, «никогда не состоял в браке»?

– Да.

– Профессия?

– Спичрайтер. – Я помялся. – Бывший.

Он посмотрел на меня, словно что-то припоминая.

Затем достал бланк из машинки, попросил подписать перьевой ручкой, привязанной к столу, и вложил подписанный документ в манильский конверт на высокой стопке. Вручил мне карточку с номером и словами «белый воротничок, администрация», показал на главный вход.

– Белая дверь, – сказал он. Когда я сдвинулся с места, он меня окликнул: – Прошу прощения, сэр. Вы сказали, вас зовут доктор Пол Ричи?

Бесславное прошлое нагнало меня и здесь.

– Да, но я предпочитаю «мистер».

– Подождите секундочку. – Он поднял тяжелую на вид бакелитовую трубку телефона и нажал на рычаг. Я расслышал голос с другого конца. – Нашел для вас одного, – сказал он и повесил трубку. Попросил вернуть карточку, достал штемпельную подушечку и снял резиновый штемпель из ряда на крючках вдоль окна. Поставил печать.

– Отдадите секретарше, – сказал он, возвращая карточку. Теперь на ней был треугольник с надписью: «СЕКЦИЯ ТРИ».


– Раздевайтесь, господа, – сказала медсестра в светло-голубом платье, фартуке и чепце, напоминавшем укороченный головной убор монашки. Я стоял в коридоре, ждал в новой очереди. Вдоль нее ходила медсестра, раздавая нам белые халаты.

Когда пришел мой черед, врач в твидовом костюме-тройке «Харрис», с опасно свисающей с губ сигаретой, попросил встать на механические весы и взял меня за яйца. «Покашляйте», – приказал он, потом врезал по колену молоточком, приложил стетоскоп к груди и попросил глубоко дышать, читая буквы на стене. Неужели врачи так еще делают, удивлялся я.

– А-К работе годен. Ваша карточка, пожалуйста.

Когда он ее увидел, на его лице появилось выражение коллекционера марок, только что нашедшего редкий типографский изъян. Он выдвинул ящик и достал что-то вроде пластинки на 78 оборотов. Сняв бумажный конверт, положил на граммофон в шкафчике из лакированного дерева, включил и опустил иглу. После потрескивания болтающийся и вращающийся диск издал звон мобильного телефона, затем – ряд извещений о текстовых сообщениях и письмах. Я поморщился, невольно отшатнулся к двери.

– Занимательно. Весьма занимательно. – Он настрочил на моей карточке нечто неразборчивое – хоть что-то с годами не меняется. – Следующий!

И снова очередь. Наконец дойдя до стойки, я расписался за сверток коричневой бумаги, в котором обнаружил: семь комплектов белых трусов и носков, пять носовых платков, три светло-голубых и две белых рубашки, тяжелый шерстяной серый костюм с федорой, вручную раскрашенный шелковый платок, туфли-оксфорды, серебряный портсигар и связку ключей с биркой «Квартира 7, квартал руководства». Меня направили к ряду раздевалок, и там, за тяжелой шторкой, я облачился в новую одежду. В зеркале передо мной вдруг предстал мой дедушка. Другие выходили в комбинезонах, кепках и ботинках со стальными мысками разных сочетаний и расцветок – видимо, в соответствии со своим новым родом занятий. В чужом открытом свертке я подглядел жестяную коробку для обедов.

Выходя из раздевалок, я заметил, как за углом исчез Арт в сером халате и с папкой-планшетом в руках.

Несколько очередей и короткую стрижу спустя – «колледжную», как они ее назвали, из времен, когда мысль, что студент университета может позволить себе визит в парикмахерскую, еще не повергала в смех, – я сидел на неудобном диване с покрытием из винила в приемной, полной мужчин в костюмах. Стены украшались плакатами в рамках, стилизованными под акварельные рекламы путешествий из тридцатых и сороковых, – вы их знаете: с идеализированным летним городком под надписью типа «ПОЛЮБУЙТЕСЬ ПИК-ДИСТРИКТОМ». Я зацепился взглядом за один. Типичный, но изображал залитую солнцем фабрику с завитками дыма из высоких труб, отбрасывавших тени на ряды террас[6] веселенького вида. «ЖИВИТЕ И РАБОТАЙТЕ НА ФАБРИКЕ–19» – было написано на нем. По сей день, ностальгически вспоминая Фабрику–19, я вижу именно это: ее совершенство, ее уют, обещание бесконечного удовлетворения жизнью.

Я взял зачитанный журнал, напечатанный кривовато, на незнакомой полуглянцевой бумаге. Пролистнул рекламы седанов «бьюик», пылесосов «Дженерал Электрик» и сигарет «Лакки Страйк». На одной женщина в юбке и вязаном свитере поверх бюстгальтера-пули улыбалась перед холодильником, полным бутылок кока-колы. «Покупайте „Кельвинатор“ для счастливого дома» – гласила подпись.

Где-то зазвонил телефон, и вышла секретарша, прической и манерами напоминавшая Типпи Хедрен[7].

– Мистер Ричи, прошу за мной.

Вошли мы, как мне сперва показалось, в музей. Вы наверняка не раз видели такое на школьных экскурсиях – ряд диорам за канатом, с табличками типа «Как жили и работали наши дедушки и бабушки» или «Жизнь во время Блица». Помещение делилось на ряды загончиков из трехметровых гипсокартонных перегородок и матового стекла, с табличками на каждой двери: «Мистер Смит», «Мистер Джонс», «Мисс Патель» и так далее. Словно стародавняя, но при этом более продуманная версия открытой планировки – в том смысле, что коллег все-таки слышно, но хотя бы не видно. С потолка в каждую кабинку опускались трубки диаметром примерно вдвое у́же современных банок из-под газировки. Я увидел, как из одной в проволочный лоток на рабочем столе упал металлический контейнер. «Типпи», видимо, уловила мое удивление.

– Мы это называем пневматической почтой.

Стены были серыми, навесной потолок с медленно вращающимися вентиляторами – в светло-коричневых пятнах от сигаретного дыма, что поднимался из каждой кабинки: очевидно, здесь работали уже несколько месяцев. Запах – смесь чернил, резины, пота, сигарет и масла для волос. Я слышал «щелк-щелк-щелк-динь» пишущих машинок и далекий шорох наборного диска телефона.

Мимо прошел подросток в белой рубашке с короткими рукавами и галстуке-бабочке, толкая металлическую тележку со стопками папок.

– Доброе утро, мисс О'Брайен, – сказал он.

– И тебе доброе утро, Дэйви, – ответила она. – Твоя мать сегодня на работе?

– Да.

– Его мать работает у мистера Фоссетта, – сказала «Типпи». – Пристроила своего мальчика на первую в жизни работу. Кто знает – вдруг однажды станет хозяином всей фабрики.

Мы прошли по линолеуму – черным плиткам в красных и серебряных точках, поскрипывающим под ногами. За металлическим столом перед дверью из матового стекла сидела секретарша с пилкой для ногтей. Услышав нас, она прервалась и подняла взгляд.

– Это мистер Ричи, – сказала «Типпи».

Секретарша нажала кнопку на своем столе и назвала мое имя.

– Можете войти. Вас ожидают.

На двери золотыми буквами было написано «Руководство». Я вошел и увидел Дандаса Фоссетта за столом, заставленным телефонами, лампами, подставками для ручек и всякими тяжелыми предметами, чьих названий я не знал. Громко жужжал вентилятор, поднимая края страниц в нескольких стопках, прижатых стеклянными пресс-папье. На ветерке заметно болталась голая лампочка, свисающая на длинном проводе. Пока Фоссетт выбивал о каблук трубку, на стол выпал один из цилиндров, что я видел ранее. Он развинтил его, вынул свернутый листок, разгладил и бегло просмотрел. Я понял, что это тот самый бланк, который я заполнял час назад.

– А, доктор… – Он глянул на страницу: – …Ричи? – и протянул руку. – Дандас Фоссетт. Очень приятно познакомиться.

Я не сразу взял руку. Не мог отвести глаз от его стола.

– Но, но… здесь нет компьютера.

Наверное, не самые обычные слова при первой встрече, но они сами сорвались с губ. Казалось просто невообразимым, чтобы менеджер или начальник – или кем здесь считался этот чудак Дандас Фоссетт – работал без компьютера на столе. Как можно обойтись без него в принципе?

Он не ответил, но наблюдал, как я осматриваю стол и остальную обстановку кабинета.

– Замечательно, не правда ли? – сказал он, постучав по серой эмали столешницы. – Мы нашли этот комплект в старых заброшенных казармах неподалеку. Сначала думали, придется делать все самостоятельно. Боюсь, производство бакелита – утраченное искусство. Реакцию фенола и формальдегида чертовски трудно воспроизвести без специально обученных химиков, а их, конечно, сегодня днем с огнем не найдешь. В современных университетах учат только бизнесу.

Меня отвлек звук – это женщина прочистила горло. Она лежала на мягкой честерфилдке в углу, с длинным мундштуком в губах. Серое облегающее платье, высоко уложенные рыжие волосы и знакомое лицо…

– Позвольте вам представить миссис Фоссетт.

– О, Данди, – произнесла она голосом с американским акцентом, – к чему эти формальности. Мы же не в 1890-х. – Она повернулась ко мне. – Зови меня Бобби. Вообще-то нам всем стоит обращаться друг к другу по имени.

– Бобби Беллчамбер. Я помню.

– Теперь – Бобби Фоссетт. – Она протянула левую руку, показывая кольцо. Любопытный жест, сам по себе словно из забытых времен.

С нашей последней встречи она заметно изменилась. Конечно, она стала старше на несколько лет, но изменения казались глубже. Из-за одежды, прически, макияжа и манер она словно стала зрелой и умудренной не по годам – как люди из прошлых поколений будто перескакивали из юности в средний возраст, как только женились или надевали свой первый костюм. Укреплялось это ощущение и тем, что она, очевидно, стала курить.

– А я-то думал, что с тобой сталось, – сказал я.

– А я думала о тебе. Пока, конечно, о тебе не стали кричать во всех газетах.

«Во всех газетах». Очередное выражение, которое больше не услышишь.

– О твоем смартфон-шоке.

– А, – сказал я. – Значит, вы знаете. Наверное, мне лучше сразу уйти, чтобы не тратить ваше время…

– Уйти? Ты шутишь? – сказала она. – Ты для нас идеально подходишь. Просто идеально.

– Хрестоматийная третья секция, – сказал Фоссетт с видом коллекционера, увидевшего диковинку. Он заметил, что я ничего не понимаю. – Третья секция. Совершенно не приспособленные к цифровым технологиям. Ты настоящая находка. Настоящая.

– Откуда вы знаете, что я не вылечился?

– От этого нельзя вылечиться, не до конца, – сказала Бобби. Ее тон намекал, что это вопрос решенный.

Из коридора послышалось позвякивание посуды.

– Как удачно, – сказал Фоссетт. – Самое время для второго завтрака.

Вошла низенькая женщина в голубом кринолиновом комбинезоне и в сетке для волос, толкая тележку с металлическим чайником, фарфоровыми чашками, накрытым сеточкой кувшином молока и подносом с пирожными.

– Чем угостите сегодня, миссис Эйч? – спросил Фоссетт, потирая ладони.

– Ламингтоны, сэр. Сама испекла.

(Неужели тут все говорят с комичным английским акцентом, подумал я.)

– Превосходно, просто превосходно. Тебе с сахаром, Пол? – спросил – или, вернее, констатировал – Фоссетт. – Пирожные миссис Гамильтон – лучше не бывает. Она у нас бывшая победительница соревнований Ассоциации женщин сельской местности. Печет в собственной духовке «Ага». Настоящей, угольной, не той паршивой репродукции с вентиляторами из девяностых. – Он протянул мне поднос. – Прошу, пробуй.

Когда я укусил, Фоссетт и Бобби подались ко мне с серьезным видом в ожидании вердикта. Миссис Гамильтон стояла, как ждущий похвалы лабрадор. Я понятия не имел, что сказать. Они ожидающе кивнули. И тут на ум пришла старая телереклама.

– Твердые, влажные и удивительно легкие. Могу честно сказать: это лучший ламингтон, что я ел.

Облегчение на их лицах было неподдельным.

– Мы ждали мнения со стороны. Видишь ли, мы собираемся пускать их в производство, – сказал Фоссетт. – «Домашнее угощение миссис Гамильтон», с ее фотографией на пачке, с роялти от каждой продажи. Скоро уже не будешь развозить чай, верно, старушка?

Миссис Гамильтон улыбнулась. Наполнила нам чашки и оставила чайник и ламингтоны, после чего отправилась дальше по коридору. Фоссетт запил изрядный кусок чаем, собирая крошки с пиджака.

– Слушайте, что тут происходит? – спросил я.

– Второй завтрак, – ответил Фоссетт, словно это все объясняло. Я молча уставился в ответ.

– Утренний чай.

– Да нет, я обо всем. О Фабрике–19 или как это называется.

– А разве не очевидно?

– Да что-то не очень.

– Мы воссоздаем мир, каким он был.

– До того, как его испортили, – походя добавила Бобби, словно о том, что мир испортили, и спорить нечего.

– Кто его испортил?

Фоссетт снова сделал большой укус.

– Думаю, ты знаешь ответ получше других, Пол.

Бобби доела и поставила блюдце.

– Управленческие консультанты, экономисты и Бигтех, – начала перечислять она. – «Маккинси», «Фридман», «Прайсуотерхаускуперс». Гейтс, Джобс, Брин, Пейдж, Безос, Маск. Вся их чертова банда.

– Фабрику, конечно, придумала Бобби. Чистый гений.

– Ты разве не понял? – спросила она. – Мы отвергаем все. Все, что принесла оцифровка. Не только бесполезные гаджеты и софт, но и надзор, менеджеризм, технократическую политику, одержимость продуктивностью, гиг-экономику, весь дурацкий взгляд на мир через призму цифр. Человечество, стандартизированное и конвертированное ради алгоритма! Все то, что загнало тебя в дурку.

– Санаторий.

– Как пожелаешь. И вообще, скушай еще ламингтон, – сказал Фоссетт и сам взял один. – Таких больше не делают.

– Мы хотим показать, что до компьютеров жизнь была лучше и люди могут справиться и без них, – сказала Бобби.

Я вспомнил DC–3, корабль типа «Либерти», винтажные наряды.

– Костюмы, декорации, – сказал я, взяв в руки и разглядывая канцелярский нож с ручкой из слоновой кости. – Открываете очередной музей? Как Галерея будущего искусства, только теперь на тему прошлого?

– Костюмы? Декорации? – Бобби пригладила свое платье и поправила пиджак. – Это не музей.

– Тогда что?

– Ну, я думала, уж это очевидно. Новое сообщество. В лучшем времени для жизни.

– Тысяча девятьсот сорок восьмой, – гордо объявил Фоссетт. – Март тысяча девятьсот сорок восьмого, если точнее.

– Сороковые? – спросил я. – Но в нашу последнюю встречу, Бобби, ты была одета, будто снимаешься в «Счастливых днях», и выступала против смартфонов.

– Смартфон, – сказала она, – просто ручной компьютер. Теперь я понимаю, что мы должны уничтожить саму идею компьютера, то есть вернуться в прошлое еще на несколько лет раньше. – Она подошла к Фоссетту и взяла его за руку. – Уже многие хотели избавиться от компьютеров.

– В основном ненормальные, – сказал Фоссетт, с теплом глядя на нее. – Реконструкторы. Одержимые.

– Они не могли выйти на масштаб, необходимый для успеха. Только встретившись с Данди, я поняла, что мы правда можем. Можем построить такое большое и внушительное альтернативное сообщество, что его заметит весь мир – и поймет, что мы правы: раньше жизнь была лучше и им не нужен компьютер.

– Знаешь, до встречи с Бобби, – сказал Фоссетт, – мне и в голову не приходило, что я могу отключить свой смартфон. А теперь я собираюсь отключить весь интернет.

Сказал просто. Без фанфар. Только констатация голого факта. Он собирался отключить интернет и поставить с ног на голову мир, каким мы его знаем.

– Жить в лучшие времена возможно. Надо только попытаться, – добавила Бобби.

– Почему именно март сорок восьмого?

– Так и думал, что ты спросишь. – Фоссетт встал и пролистал документы в металлической картотеке. – В апреле сорок восьмого выпустили первый коммерческий мейнфрейм и учредили корпорацию RAND. Понимаешь ли, до тех пор компьютеры были просто игрушками, обычно – в руках военных. Бомбоприцелы, шифровальные машины и тому подобное. После RAND все пошло под откос. Мы вернемся на месяц раньше, в март, чтобы перестраховаться.

Ну точно – свихнулись. Напрочь.

Фоссетт захлопнул ящик и бросил мне документ.

– Там объясняется все.

Это был десяток страниц формата «фулскап» из грубой волокнистой бумаги, скрепленных ржавеющим зажимом, с текстом, напечатанным светло-голубыми чернилами.

Я принюхался. Когда-то слова, особенно в старых книгах, пахли химикатами, пылью, плесенью, людьми. Эти пахли спиртом.

– Отпечатано на ротаторе, – сказал он. – Удивительно дешевые и эффективные устройства. В сорок восьмом только-только начали появляться примитивные фотостатические устройства. Это не то же самое, но, кажется, нужное будет уже в следующей партии. В общем, там есть все – вся аргументация. В основном писала Бобби.

– Мне всегда проще давались слова, чем цифры, – пояснила она. – И люди – я занимаюсь людьми.

– И вот тут нам нужен твой опыт, Пол, – сказал Фоссетт. – Управление, отчеты, повседневные вопросы, внутренняя администрация. Мы и так перегружены. Для меня материальная постройка прошлого – работа на полную занятость, минимум сорок четыре часа в неделю. А Бобби берет на себя умы и души: культура, идеи, идеология и тому подобное.

– Воссоздание доцифрового мужчины, – сказала она.

– И женщины, конечно же, – сказал Фоссетт, кусая ламингтон.

– Но я никогда в жизни ничем не управлял. Только писал речи.

– Вздор. Тот, кому хватает ума на речи для премьер-министра, легко справится с рутинным администрированием.

Я хотел было возразить: очевидно, он-то спичрайтером никогда не работал.

– Но история не повторяется, – сказал я вместо этого. – Это же все знают.

– Совершенно нелогичное утверждение, – сказала Бобби. – И это еще бабушка надвое сказала. Если что-то случилось раз, значит, если рассуждать логически, ничто не мешает ему случиться и дважды.

– Воспроизводимость – это основа научного метода, – добавил Фоссетт.

– А зная, что пошло не так в первый раз, – продолжила Бобби, – мы справимся со второго. Представь себе повтор тридцатых. Уж мы-то застрелили бы Гитлера, да?

– Наверное, еще в начале двадцатых, – сказал Фоссетт. – Или во время первой войны. Тогда хватало возможностей. К тому же все было бы законно.

– Но я понятия не имею, как управлять фабрикой сороковых.

– Как и мы, – сказала Бобби. – В этом-то вся прелесть. Разве ты не понял? В сороковых мир был проще. Любой с интеллектом выше среднего мог добиться практически чего угодно. Не требовались ни дипломы по менеджменту, ни МВА. Только здравый смысл, пара книжек и метод проб и ошибок.

– Да, – сказал Фоссетт, – мы избавились от семи десятков лет менеджерских усложнений вместе со спутниковыми тарелками, сотовыми вышками и синими оптоволоконными кабелями. Тебе показать?

Я встал, но он жестом попросил сидеть.

– Сперва расправимся с чаем и пирожными. – Он налил себе еще чашку и откинулся на спинку, довольно улыбаясь мне.

– И вот так вы хотите изменить мир? – спросил я. – Вернув… вторые завтраки?

– Во вторых завтраках и есть вся суть, разве нет? Ты же должен понимать?

– Но не понимаю.

– Такой была рабочая жизнь. В гиг-экономике нет места чаю с ламингтонами. Управленческие консультанты уже много лет назад избавились от развозчиц чая вроде миссис Эйч и заменили на торговые автоматы, чтобы увеличить производительность. – Последнее слово он чуть не выплюнул. – Пол, – сказал он умоляюще, – если люди поймут, что в марте сорок восьмого жизнь была лучше, они сделают правильный выбор. Я уверен, – он снова откусил ламингтон и продолжил с набитым ртом, – мы воссоздадим величайшее будущее – и в этот раз оно простоит вечно.

– Прошу прощения?

– В 1948-м жизнь шла в гору. Механический мир – на пике развития. Машины – все еще в подчинении у своих создателей, а не наоборот. Прошли большие войны. Начинался великий век простого человека. Славный тридцатилетний бум.

– Les Trente Glorieuses[8], – сказала Бобби.

– Да, Les Trente Glorieuses, самое чудесное время в истории. Пока не пришли так называемые реформисты и не запороли все.

– Тэтчер, Рейган, Горбачев и прочие, – сказала Бобби. – А потом технологические компании.

– Они закрыли фабрики, прикончили профсоюзы, испортили автомобили, музыку и книги – все. Сделали обывателя невидимкой. Все пропало как по щелчку, – он щелкнул пальцами. – Сегодня хорошая жизнь есть. Завтра – уже нет.

– А как же все то хорошее, что с тех пор появилось? – спросил я.

Бобби непонимающе уставилась на меня. Ей словно и в голову не приходило, что в настоящем есть что-то хорошее.

– Например?

– Права женщин? И меньшинств?

– На Фабрике–19 все равны, – сказал Фоссетт.

– В пределах разумного, – добавила Бобби.

– Пределы разумного, – повторил я. – Это какие?

Она было открыла рот, чтобы уточнить, но Фоссетт ее опередил.

– Думаю, ты сам увидишь, что мы позаботились обо всех, – сказал он, вдруг словно теряя интерес к разговору. – Все есть в той брошюре. Почитай. А нас еще ждут дела. Я должен показать тебе новое рабочее место.

Я сложил распечатку и убрал во внутренний карман.

Он встал, отряхивая крошки.

– Сегодня миссис Эйч превзошла себя.

## 4

Фоссетт распахнул дверь.

– За мной!

Он двинулся по широкому коридору с линолеумовыми полами, мимо клерков, спешивших туда-сюда с пачками документов. Каждые пару метров к нему кто-нибудь подбегал с планшетом за подписью на каком-нибудь важном документе. Меня чуть не снес с ног курьер в кожаном шлеме.

– Чувствуешь? – спросил Фоссетт. – Вращаются шестеренки производства!

Мы миновали несколько открытых дверей, где офисные работники в пиджаках выкрикивали приказы в телефоны и секретарши говорили в примитивные диктофоны. Наконец мы остановились.

– Здесь у нас, – сказал он, – машинописное бюро.

Он открыл дверь. Я видел ряды людей, печатавших на больших пишмашинках. Половина сидела с сигаретами в губах; у другой они тлели в пепельницах. Даже с открытыми окнами и несколькими напольными вентиляторами, жужжащими на полную мощность, в помещении как будто стоял туман. От такого незнакомого ощущения у меня заслезились глаза.

Хотя здесь сидела только дюжина машинистов, за ними тянулись еще не меньше тридцати-сорока пустых рядов. Телескопический эффект низкого потолка создавал ощущение, будто столы уходят в бесконечность. На каждом располагались, слева направо: телефон с дисковым набором, огромная пишущая машинка, промокашка, подставка для ручек и стеклянная пепельница. За столами – тяжелые крутящиеся кресла с виниловой обивкой коричневого цвета. Машинки на пустых столах стояли, накрытые тканью.

Фоссетт похлопал по одной.

– «Ремингтоны», конечно же, – сказал он. – Простите, что прерываю, дамы и господа. Это мистер Ричи. Скоро он завалит вас новой работой.

Одна женщина – на вид лет шестидесяти, но, возможно, моложе – подняла взгляд и спросила:

– Больше сверхурочных?

– Разумеется, – сказал Фоссетт.

– Тогда это очень даже кстати.

– А как поживает карточный каталог для библиотеки?

– Замечательно, мистер Фоссетт, сэр, – ответили ему. – Мы дошли до «Д» – в трех экземплярах.

– Медленно, но верно – вот лучший подход.

Я задержался у стола и поднял степлер. Я не видел таких уже много лет и даже не знал, как им пользоваться.

– Приходится создавать целую канцелярскую сферу с нуля, – сказал Дандас. – Дело непростое, нужно удивительно много тонкости и изобретательности, знаешь ли; мы пока только осваиваемся. Думаю, работы хватит почти на целую вечность.

Мы закрыли дверь и вернулись в коридор.

– А разве это не пустая трата сил?

– Не понимаю.

– Каталоги, система учета, бумажный документооборот. Неужели нет приоритетов поважнее?

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего.

– Напротив. Это самое главное. Только посмотри, сколько мы создаем работы для машинисток. Они замечательно справляются.

– Но всего один настольный компьютер…

– Оставил бы их без работы в мгновение ока. И то же с почтовым отделением. Электронная почта тут же отправит всех на свалку. И что с ними тогда будет? Снова им страдать.

– Зато у нас появится продуктивность.

– Появится у нас безработица, Пол, вот что у нас появится. Безработица и никакой системы учета. Ничего, скоро у нас не останется ни одного пустого стола.

Он повел меня дальше по коридору.

– А вот что считают важным все без исключения.

Фоссетт постучал в дверь с табличкой «Бухгалтерия». Отодвинулась заслонка окошка, раскрывая несколько клерков на стульях перед высокими наклонными столами, где лежали разлинованные гроссбухи формата A3 в кожаных обложках.

– Обновляют конторские книги, – пояснил Фоссетт.

Дежурный отпер дверь и впустил нас. Один клерк мне показался знакомым.

– Фримен? – сказал я. – Это ты?

Его преображение поражало. Он был в аккуратном и качественном костюме-тройке. Темно-синяя ткань в тонкую полоску на вид была из тяжелой шерсти, от которой случается зуд. На столе лежал котелок, поблизости в поставке в форме ноги слона стоял сложенный зонтик. Чисто выбритое лицо, волосы с центральным прибором прилизаны с маслом. Погруженный в работу, Фримен на меня даже не взглянул.

– Большинство работников приступают завтра, – сказал Фоссетт. – У бухгалтерии только сутки, чтобы успеть всех зарегистрировать. – Он взял карандаш и сунул в устройство, прикрученное к верстаку. Повернул несколько раз ручку и вынул карандаш – оценить остроту. – Господа, это мистер Ричи; возможно, новый управляющий фабрики.

– У нас вы получите свой первый аванс за две недели, сэр, – сказал дежурный. Он подошел к ряду конвертов на столе и выбрал один. – Распишитесь здесь, пожалуйста, – сказал он, показывая на перфорированный корешок.

Когда я расписался, он сорвал корешок с конверта и вручил мне зарплату. Затем нас выпроводили, а дверь тут же закрыли и заперли.

– Прошу, – сказал Фоссетт. – Открой.

Я вскрыл конверт и вынул клочок бумаги с аккуратным шрифтом, где-то десять на двадцать сантиметров.

– Что это?

– Чек. Роскошь только для штатных сотрудников.

– Тридцать два фунта?

– Восемьсот с чем-то в год. Не так уж плохо.

– И я могу его обналичить?

– В Банке–19, да. А везучие наемники получают наличность. Так меньше возни. Я покажу. – Он снова постучал в окошко.

– Да, мистер Фоссетт, сэр?

– Покажи нам, пожалуйста, конверт для машинистки.

– Но за все конверты надо расписываться, сэр.

– Уж будь добр.

– Есть же протокол… – Под взглядом Фоссетта мужчина примолк и передал незапечатанный конверт, откуда Фоссетт извлек семь-восемь банкнот и пару старых монет и передал бумажки мне.

– Пощупай.

– Это…

– Бумага, да.

Текстура была грубая, грязноватая.

– Мы рециркулируем настоящие деньги, а не пластмассовый мусор. Фунты, шиллинги, пенсы – быть может, и гинеи с трехпенсовиками, когда доведем производственный процесс до совершенства. Это не так уж просто, как можно подумать. – Он попробовал монету на зуб. – Самое трудное – защита от подделок.

Я пересчитал.

– Восемь фунтов? Всего-то?

– Помни, им платят еженедельно. И если прибавить сверхурочные, будет десять.

– А позволь спросить, сколько получаешь ты?

– Пожалуйста. Шестьдесят четыре фунта за две недели. Никто на Фабрике–19 не получает больше, чем в четыре раза минимального оклада.

И так всюду, куда мы ни заглядывали: лазарет и аптека, магазин спецодежды, типография, раздевалка, парикмахерская и так далее, все – со своими работниками и администрацией. Нигде ни единого предмета, какого нельзя было увидеть в 1948-м. Даже краска, сказал Фоссетт, подлинная – то есть полная свинца.

Обойдя все здание, мы остановились перед главным выходом на площадь. Я все еще не отошел от впечатлений, но чувствовал, что должен что-то сказать своему благонамеренному, хотя и явно чокнутому хозяину, чтобы не показаться грубым.

– Впечатляет, Дандас. Ну что ж, удачи. – Я протянул руку, чтобы распрощаться и смыться отсюда побыстрее.

– Но ты же еще ничего не видел.

– А есть еще?

– Еще? Да это только контора. Следуй за мной.

Так просто меня бы не отпустили.

Мы перешли площадь к чудовищному зданию из кирпича и стекла. На полпути мы миновали группу рабочих, которые вытягивали из люка синий кабель, нарубали и складывали в кузов грузовика.

Фоссетт заметил, как я поглядываю на четыре трубы справа, пускающие еще больше дыма, чем раньше. Солнечные лучи пробивались с трудом.

– Разве не кажется, что они направляют к Богу? – спросил он.

Это было совершенно неожиданно даже от него.

– Знаешь, в Средние века указывать на небеса позволялось только церковным шпилям. Сейчас их заменили небоскребы. – Мы достигли цели. Он уперся плечом в железную дверь и толкнул. – Но в сороковых это были фабрики. – Он уступил дорогу. – После тебя.

Дверь громко хлопнула за спиной, вызвав как будто бесконечное эхо. Я поднял глаза. Мы находились в огромном зале высотой как минимум шесть этажей.

– Площадь фабрики по меньшей мере с три международных поля для крикета. Она из Детройта, – добавил он между прочим.

– Вы скопировали фабрику из Детройта?

– Не скопировал – привез.

Он увидел мое недоумение.

– Ну, она просто стояла там без дела. Городские власти хотели ее снести, вот и…

– Хочешь сказать, что перевез это здание из самого Детройта? Который в Мичигане?

– Купил за доллар плюс стоимость сноса. Оборудование входило в цену. Сборочные линии, рельсы, конвейеры, штамповочные машины, токарные станки – все просто стояло и тихо ржавело, кроме, понятно, свинцовой крыши и медной проводки: их давно разворовали. Ты бы видел, какие граффити нам приходилось отскабливать. Вывезли не меньше сотни тонн битого стекла. Зато теперь она как новенькая, верно? – Он похлопал по трубе, похоже, изолированной асбестом. – Может, узнаешь?

Все и в самом деле выглядело смутно знакомо.

– Один из старых заводов «Фишер Бади». Принадлежал «Дженерал Моторс». Они выпускали «бьюики», «шевроле» и «кадиллаки». Как и здание напротив. Так что можно сказать, они стоили по пятьдесят центов.

Я все еще пытался это осмыслить.

– Я хотел и старый завод бомбардировщиков «Уиллоу Ран», но из него сделали музей. Глупее не придумаешь – музей, когда он может работать.

– И ты перевез все это из Америки?

– Каждый кирпичик пронумерован, отреставрирован, отчищен и поставлен на надлежащее место. Стекло пришлось вставлять новое. Боюсь, вандалы все перебили. Какая жалость. Признаю, перевозить завод из укрепленного бетона сложнее, но мы и с этим справились. Удивительно, чего только не могут хорошие инженеры.

– Зачем?

– Есть такая русская поговорка: «Оптимисты обещают построить настоящее из кирпичей будущего». Мы строим прошлое из кирпичей настоящего. Это намного проще. Красота, а?

На его лице было блаженное выражение человека, который показывает только что купленного Рембрандта. Конечно, у него и этого добра хватало.

Фабрика – красивая? Мои сомнения в его нормальности только укреплялись.

– Это Альберт Кан, знаешь ли, – сказал он так же, как если бы хвастался, что его дом спроектирован Фрэнком Гери или Ллойдом Райтом. Он заметил, что я понятия не имею, о чем он. – Кан – Микеланджело промышленного проектирования. Построил «Хайленд Парк» и «Ривер Руж» для Форда, сталинградский тракторный завод в Советском Союзе и многое другое. Гений.

Я огляделся. В воздухе парили миллионы пылинок, озаренные лучами света из тысяч окон и стеклянной сводчатой крыши, подпертой толстыми железными балками. Мне это напомнило собор – и на миг я понял, откуда у Фоссетта религиозный настрой.

В дальнем конце двигались маленькие группки людей, смешные в сравнении с окружением. В мыслях возник виденный когда-то эскиз Пиранези – давно забытого римского храма, где блуждают муравьи-туристы, словно религиозные паломники. Я видел искры и слышал жужжание пневматических инструментов. Волокли по бетонному полу металлические верстаки – с отвратительным скрежетом, словно великан царапал ногтями по огромной грифельной доске.

– Привыкнешь, – сказал Фоссетт. – Мы еще наносим последние штрихи.

Проходя по цеху, мы миновали рабочих, стоявших у сборочных линий и наблюдавших, как инструкторы делают механические детали. Перед одной группой женщина тыкала указкой в схему разобранной швейной машины. На другом рабочем месте человек в белой куртке демонстрировал новобранцам, как вставлять лампы во что-то вроде старого радиоприемника.

– Мы разбили производственные процессы на простые этапы, – сказал Фоссетт. – Все готово к работе. Завтра на максимальной загрузке здесь будет не протолкнуться.

– Завтра?

Рядом раздался громкий плеск, за ним – общий смех. Из большой цистерны с улыбкой всплыл мужчина. Он насквозь промок в жидкости с запахом пива.

Слева от нас трещали доски, будто кто-то взламывал ящики.

– А! Тебе понравится.

Фоссетт повел меня в угол корпуса, куда пришлось идти несколько минут.

Мы увидели с десяток ящиков длиной с современные грузовые контейнеры, но у́же, в штабелях по два-три. Они были облеплены засохшей грязью. Один вскрывала ломиком женщина. Услышав нас, она остановилась.

– Мисс Уинстенли-Берд, познакомьтесь с мистером Ричи, – формально представил нас Фоссетт.

Из-под голубой пилотской фуражки, неспособной удержать гриву черных кудрей, взглянули темно-карие глаза. Ее фигуру облегал ансамбль из белой рубашки, кожаного бомбера, джодпуров и сапог по колено. Я уже начал привыкать к ощущению, будто попал в старое кино, и мне пришло в голову, что этого эффекта Фоссетт и добивается.

– Можете звать меня мэм.

– Хорошо, мэм. Я Пол.

Они с Фоссеттом рассмеялись.

– Да нет, на самом деле просто Пенелопа.

Пенелопа Уинстенли-Берд. Я о ней, конечно же, слышал. А кто нет?

– Это все форма. Удивительно, как легко люди слушаются человека в форме. – Она подмигнула. – Раньше люди имели уважение к власти.

– Может, тогда люди во власти заслуживали больше уважения, – улыбнулся я в ответ.

– И в самом деле, – сказала она. Заметила, как я стараюсь заглянуть в открытый ящик: – Прошу. Посмотри.

Я заглянул. Там было что-то гладкое и металлическое – фюзеляж самолета, покрашенный в коричневый, темно-зеленый и лазурно-голубой цвета, со сложенными тут же рядом пропеллером и крыльями. Все завернутое во что-то вроде восковой бумаги, в которую моя бабушка складывала дедушке на работу сэндвичи.

– Что! Это же…

– Да, «спитфайры», как они упаковывались на фабрике. А я командую воздушными силами Дандаса.

Воздушные силы? Это уже чересчур.

– Я нашел сто сорок штук в ящиках под старым летным полем в Бирме, – объяснил Фоссетт. – Как новенькие. И естественно, отдал их под командование Пэ У Бэ и назначил ее командиром эскадрильи.

Я вспомнил, что она работала у него пилотом в первые дни ГБИ.

– Видимо, Эскадрилья–19?

– Ну разумеется.

– Но закопанные «спитфайры»? – сказал я. – Это же только легенда. Как риф Лассетера[9].

– Как видишь, нет.

– Какие же сороковые без «спитфайров», а? – сказала Пенелопа. – Без них совсем не то.

– Сейчас на них огромный спрос, – сказал Фоссетт. – «Спитфайр» – новый «Астон-Мартин». Их хочет каждый банкир. Эта партия, когда мы ее соберем, принесет целое состояние на международном рынке. – Он похлопал по машине. – Что может быть лучше эллиптического крыла, а?

– Спроектированы без компьютера, – сказал я, проводя рукой по гладким очертаниям. И поймал себя на том, что восхищаюсь их красотой.

Дандас посмотрел на часы.

– Нам пора.

– До свидания, – сказала мне Пенелопа, снова взявшись за ломик. – Где-то тут наверняка будет и двухместный «спит». Когда соберем – прокачу.

Мы оставили ее и вернулись ко входу, задержавшись у длинного ряда еще не пробитых учетных карт работников.

– Ну вот, Пол, пожалуйста. Все что есть. Все в деле и готовы приступать. Первая смена начинается в 8:Увидимся завтра в моем кабинете ровно в 7:30.

Он снова посмотрел на часы, хлопнул меня по спине и ушел.

Я вдруг остался один в гулком пространстве. Как и любой разумный человек на моем месте, я поскорее направился к выходу. На пороге бросил прощальный взгляд. Блажь очевидного фантазера. У Фоссетта явно припадок маниакальной деятельности и заодно мании величия, а то и что похуже – и выяснять я не собирался. Кому захочется жить в прошлом? Я толкнул тяжелую дверь и вышел на серый и жидкий солнечный свет площади.

А где же все? Видимо, тоже поняли все риски и убрались подальше.

В задымленное небо поднялась стая чаек, спугнутых пролетавшим дроном, – я заметил сразу несколько аппаратов. Что ж, очередной явный тупик. Последние десять лет я тратил жизнь на сплошных визионеров на глиняных ногах: одержимых профессоров, рвущихся к власти политиков, премьер-министра Икс. А теперь меня звали примкнуть к легендарному Дандасу Фоссетту – на ногах из бетона семидесятилетней давности. С сомнительным здравомыслием его жены я уже был знаком не понаслышке. А Пенелопа Уинстенли-Берд – что ж, глаза глазами, но я не собирался торчать тут только ради заведомо недостижимой для меня женщины, к тому же наверняка замужней. На самом деле мне предлагали не более чем жизнь в музее, роль бактерии в чашке Петри промышленных размеров, пока жизнь во внешнем мире идет своим чередом – с семидесятилетней форой.

Незваными вернулись мысли о вращающемся ресторане и ненаписанной книге. Теперь мне было о чем писать. Я представил, как сижу у окна, под лучами солнца, только я и пишмашинка – и больше никто и ничто не отвлекает. Книга была моим шансом, такого может больше и не представиться. «Уходи сейчас, – подумал я, – или оставайся навечно». Я прошел по гулкой площади, спустился в наш пришвартованный катер, нажал на кнопку стартера и каким-то чудом сумел самостоятельно отчалить.

## 5

Двигатель кашлянул три раза и заглох. Датчик топлива показывал ноль. Как я по нему ни стучал, показания не менялись. Из-за скорости местного течения доплыть до дальнего берега было невозможно. Скоро мимо меня пронеслась высотка, потом – мое бывшее обиталище на острове Бруни. Меня уносило в Южный океан, и болтаться мне там по Ревущим сороковым[10], пока не врежусь в айсберг.

Я попробовал смириться с судьбой. Через планширь хлестнула пена, и я застегнул свой удивительно теплый пиджак. Не так уж плохи эти старые шерстяные костюмы. Я достал из кармана чек и задумался, сколько это на нынешние деньги. Возможно, приличная зарплата. Маловато для недвижимости в центре города, ауди, частной школы для детей и двух заграничных отпусков в год, но, может, достаточно для счастья здравомыслящему человеку. С моей текущей точки зрения такая жизнь казалась очень даже счастливой.

Я скомкал чек и хотел уже бросить его в океан, как заметил в небе черную точку. Она становилась больше, ближе. Ко мне летела огромная морская птица. И не просто птица, а, подумал я в каком-то помрачении, птеродактиль – огромный динозавр с длинным поджарым туловищем и хвостом с плавниками, с невероятными крыльями. После всего, что произошло этим утром, казалось вполне возможным очутиться и в Парке юрского периода. Я наблюдал, как это создание скользит и грациозно приземляется на бурную воду, подняв брызги из-под брюха. Услышал, как заглохли двигатели, и наконец понял, что это гидросамолет. Большой черный гидросамолет. Не иначе как из сороковых.

Машина подпрыгивала на волнах, разворачиваясь ко мне, подбираясь как можно ближе, но так, чтобы не нарубить пропеллерами меня вместе с катером в гамбургер с гарниром из деревянной щепы. В кабине отодвинулось окно и показались голова и рука, зовущая к себе. Пенелопа.

Она отключила двигатель и на миг пропала, затем снова показалась уже в прямоугольном люке в корпусе, за кабиной. Она кричала, но ее заглушали ветер и волны. Она сложила руки вместе и изобразила нырок, предлагая плыть к ней.

Я энергично замотал головой.

Она скрылась и снова показалась с буем на веревке, бросила его ко мне. Он упал прямо перед катером.

Выбора не оставалось. Я нырнул и смог за него схватиться. Пенелопа подтащила меня к люку и протянула навстречу руки. Я потянулся одной, второй вцепившись в буй.

И тут от бока гидросамолета срикошетила волна, подхватив буй, и я ушел под воду. Всплыл я уже у поплавка крыла.

– Держись! – перекричала Пенелопа удары волн по металлу. Она скинула кожаную куртку, шлем и сапоги и нырнула. В пару взмахов она уже была рядом. – Теперь отпусти пилон и расслабься.

Я послушался, и она обхватила меня за шею и потянула к люку, прямо как спасатель.

– Забирайся.

Я схватился за край, и она подталкивала меня, придерживая за бедра, пока я подтягивался. Внутри я растекся лужей на полу. Она забралась за мной, закрыла люк и посмотрела на меня. Промокший костюм облепил ее, длинные волны волос лежали на лице. Она убрала их с глаз.

– Морские спасатели спешат на помощь, – улыбнулась она. Протянула руку и помогла мне подняться. По корпусу хлестнула очередная волна и бросила меня на нее. Мы стояли вплотную лицом к лицу, и я снова заметил, какие же у нее большие и глубокие глаза.

– И плавать не умеешь, и качку не переносишь. А летать можешь?

– Не-а.

– Тогда я тебя научу.

– Наверное, я должен сказать спасибо, – ответил я. – За то, что спасла мне жизнь.

– Да уж, в это время года в Антарктиде прохладно. Еще смерть подхватишь.

«Смерть подхватишь». Так говорила моя бабушка. И все же сомневаюсь, что моя бабушка одобрила бы мисс Пенелопу Уинстенли-Берд.

– Кстати об этом, тебе бы переодеться. – Она открыла алюминиевый шкафчик между двумя металлическими переборками и подала мне полотенце и белый комбинезон. – Тут еще сапоги и куртка, но вот, боюсь, нижнего белья нет – по крайней мере, для тебя.

Она начала расстегивать пуговицы. Я старался не смотреть, какая у нее смуглая и гладкая кожа.

– Не обращай внимания, – сказала она, стягивая мокрый комбинезон.

Я отвернулся и постарался сосредоточиться на салоне самолета. Он был желтовато-зеленым, задняя часть отделялась от кабины металлической дверью. Я ненадолго задумался, что за ней, пока выбирался из хлюпающего пиджака. Затем у моих ног тяжело шлепнулась верхняя, а потом и нижняя одежда Пенелопы. Я услышал, как она застегивает комбинезон и куртку.

– Пока переодеваешься, я в кабину, ладно? – сказала она. – Не волнуйся, подглядывать не буду.

Я не забыл осмотреть карманы промокшей одежды, нашел ключ от квартиры, мятый чек – который мне, видимо, все же пригодится – и брошюру Фоссетта. Я разгладил их и выложил просушиться на горячей трубе, рядом с одеждой и обувью. Услышал, как оживают двигатели, и уже через пару минут сидел слева от Пенелопы в таком же белом комбинезоне. Она дала мне кожаный летный шлем и наушники, подключив их к панели перед собой.

– Ну и самолет, – сказал я.

– Летающая лодка, – поправила она. Ее голос звучал в наушниках металлически. – «Каталина».

– Сейчас угадаю: сделан в сороковых?

– Начинаешь соображать, а? Теперь положи руку сюда. – Она взяла мою холодную ладонь и положила сперва на один, потом на другой рычаг на потолке кабины. – Это дроссели. – Она обхватила правой рукой штурвальную колонку, и я почувствовал, как ее теплая левая ладонь давит на мою. – Надо нажать сильнее, – пояснила она.

Двигатели взревели, и большие пропеллеры набрали скорость – с виду как будто слишком близко к нашим головам. Она развернула машину по ветру, продолжая давить на мою руку, и мы ускорились, скача по накатывающим волнам.

– Отсчитывай для меня скорость, – сказала она спокойно, перекрывая растущий рокот надрывающихся двигателей, и кивнула на датчик на панели. – Она указана в узлах.

– Шестьдесят пять… семьдесят… семьдесят пять… – выкрикивал я. Когда дошел до девяноста пяти, летающая лодка оторвалась от воды и мы начали забираться вверх.

– Вот видишь, летать – просто.

После минуты напряженной работы мы снизили нагрузку двигателей и вплыли в пушистые перистые облака над гаванью. Пенелопа повернула штурвальную колонку направо, заходя на круг над Фабрикой–19.

– Ты разве не домой меня везешь?

Она не ответила, но наклонилась к окну.

На земле размер Фабрики–19 меня поразил, но только сверху раскрылся весь масштаб амбиций Дандаса Фоссетта. Его сооружения занимали огромный мыс в форме головы носорога, вдающийся в широкую реку, – расстояние между большим рогом и лбом образовывало гавань, куда этим утром пристал наш катер. Я видел три массивных фабричных корпуса вокруг площади, выходящей на неглубокие воды, откуда сейчас буксир вытягивал «Либерти», взбивая винтами реку в бульон. Я видел целый автопарк студебеккеров – меня удивило, что я уже не называю их про себя «грузовики». Окна на фабричной крыше бликовали от дневного солнца, тут и там из разных труб поднимались дым и пар, как дыхание какого-то живого, энергичного существа. Без шума, заглушенного двигателями летающей лодки, движение внизу приобрело целеустремленность и безмятежность, словно беззвучный вальс. С неба индустриальная эпоха казалась чем-то прекрасным.

Завершив круг, Пенелопа выровняла машину и повела гидросамолет прямо над сушей за мысом. Показала вниз.

– Боббитаун, – сказала она. Я прижал наушники к ушам.

– Что-что?

– Боббитаун. Где будут жить рабочие. Такая у промышленников традиция – называть городки своих рабочих в честь жен или подруг.

# Примечания

1

Пузырь доткомов – экономический пузырь в 1995–2001 годах, когда взлетели акции и количество интернет-компаний, после чего последовали их банкротства. Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

2

По причинам, что скоро станут очевидны, имя скрыто в соответствии с рекомендацией юристов. Прим. авт.

3

Эдвард «Тед» Кеннеди (1932–2009) – сенатор США от штата Массачусетс (1962–2009).

4

Qantas – австралийская авиакомпания.

5

Нулевые контракты, или контракты нулевого часа, – принятые в Великобритании трудовые договоры, по которым у работника нет минимальных рабочих часов – он получает оплату за разовые заказы, когда его вызывает работодатель. С 2015 года такие работники не имеют права числиться в нескольких местах. По этим контрактам работают, например, в «Макдональдсе». Многие, в том числе профсоюзы, считают их эксплуатацией труда.

6

Терраса – вид блокированной застройки, получивший популярность в Великобритании в ходе промышленной революции на рубеже XIX–XX веков.

7

Типпи Хедрен (род. 1930) – американская актриса, прославившаяся в 1960-х.

8

Les Trente Glorieuses – славное тридцатилетие, термин, введенный экономистом Жаном Фурастье для периода 1946–1975 годов, когда по всему миру происходили экономические чудеса, демографические взрывы, воплощались идеи социального государства.

9

Риф Лассетера – австралийская легенда о богатой золотоносной жиле в Центральной Австралии. В 1929 году Гарольд Белл Лассетер утверждал, что нашел ее во время путешествия к приискам в Западной Австралии, но заблудился и не смог отметить на карте. Позже и он сам на собственные средства, и другие старатели пытались ее отыскать, но жила до сих пор остается неуловимой.

10

Ревущие сороковые – морское название региона между 40 и 50 градусами широты.