# Илиабар

Никита Морозов

В мире, где Истина буквально высекается, а Ложь карается забвением в водах священного озера, один мальчик становится архитектором великого обмана.

Илиабар – империя, где власть зиждется на Зеркальных Табличках и безликих жрецах, чьи маски скрывают нечеловеческую сущность. Здесь сны толкуют как пророчества, отчеты переписывают кровью, а за малейшую провинность стирают лицо, оставляя лишь гладкую, безвольную поверхность.

Гаммалу, проданный в храмовое рабство, с детства знает, что официальная история его мира – ложь. Но он и не подозревает, насколько глубоко простирается обман.

Его жизнь – это опасная игра с системой, где цена ошибки – собственная личность, а награда – власть над самим понятием Истины. Но в мире, где каждый – пешка в чужой игре, а дворцовые перевороты творятся шепотом, можно ли остаться человеком? И что страшнее: быть поглощенным системой или самому стать тем, кто ее перепишет?

> "Ложь не отличается от правды ничем, кроме того, что не является ею."

> Станислав Ежи Лец

> "Истина существует; только ложь изобретается."

> Жорж Брак

## Пролог

Не верьте этим табличкам. Особенно первой. Она лжет. Вся она – от полированного обсидиана до последнего высеченного глифа – это изощренная, утонченная ложь. И я, Гаммалу, её неумелый архитектор.

Табличка эта хранится в Башне Шепота, принятая лишь после седьмой правки – из-за стремительной и неожиданной смены власти в Илиабаре. Впрочем, на моей короткой памяти любая смена власти в Илиабаре была стремительной и неожиданной.

Новым Ликам всегда нужны новые мифы. Я предоставил им сказку, основанную на адайской легенде, которую нашел в Ложном Архиве.

Официальная версия, та, что высечена на стекле, гласит следующее. Дед нынешнего Повелителя Порядка, Шахрама, увидел сон. Сон истолковали, подтвердили Предсказанием на пепле, и жрецы, внезапно прозрев, объявили его древним и предвечным. Во сне открылось: ребенок от брака его сына и дочери царя соседней страны станет тем, кто солжет дважды, и следующим Ликом Истины.

Царь, движимый «понятными соображениями», приблизил невестку. Ребенок родился. Дед, человек практичный, приказал слуге искупать его в Урриме. Тот выкрал младенца, но, услышав плач, дрогнул. Оставил дитя в роще, надеясь, что его найдут землепашцы. И исчез.

И его нашли. Вырастили в бедности. Мальчик, Шахрам, с семи лет вообразил себя царем. Командовал деревенскими детьми, устраивал потешные казни и увеселял себя иными способами. Однажды он встретил сына местного чиновника с прекрасным луком. «Всё твое – мое. Отдай лук. Так хочу я, так хочет Асма», – заявил он монотонным, безжизненным голосом. Да, прямо так. Почему никто из взрослых не провел необходимую воспитательную беседу в деревенском стиле, история обходит стороной.

Сына чиновника избили. Его отец потребовал царского суда. Царь Илиабара, Хасис, в Зале тысячи колонн (тогда еще без мозаик, прославляющих его же будущую жертву), велел привести приёмных родителей. Под давлением Лика Истины крестьянин признался: ребенок был подброшен в пеленке с вышитым знаком – Солнцем, пронзенным двумя стрелами. Знаком царского дома.

«Истина открылась! – возвестил Хасис. – Отныне имя отрока – Шахрам, ибо он изрёк Ложь как Истину».

Крестьянина наградили землёй. Чиновника заставили принять волю богов. Справедливость восторжествовала. Предсказание начало сбываться.

Вот она, Истина, высеченная на камне. Очень красивая, аккуратная и знакомая.

Но истина – это не то, что высекают. Истина – это то, что остаётся в зазорах между глифами, в царапинах на камне, в молчании после последнего слова.

Истина в том, что сны не «истолковывают». Предсказание на пепле – это не божественное откровение, а химическая реакция и договорённость между жрецами. «Воля богов» – додумывайте сами.

Истина в том, что слуга, «сердце которого не ожесточилось», скорее всего, был отравлен через час после своего «исчезновения». Или же он был истинным отцом этого ребенка? При Императорском Театре и не такое случается. Если бы я был автором пьес, а не скромным писцом…

Ребёнка нашла не добрая крестьянка, а бездетная пара, чей собственный ребенок умер накануне от лихорадки. Они увидели в этом знак.

Истина в том, что мальчик не «вообразил» себя царём. Он помнил. Осколки памяти: запах кандала, блеск металла, ощущение высоты. Его игра была не бредом, а репетицией. Телом, которое тоскует по трону, как калека тоскует по утраченной конечности.

А суд? Ах, великий суд под бездонными сводами! Театр, где все роли были расписаны заранее. Хасис уже знал, кем является мальчик. Ему нужен был лишь публичный повод, зрелище для усмирения толпы и укрепления собственной власти. Он не открывал Истину, но инсценировал ее.

Эта табличка – не летопись. Это – первый кирпич в фундаменте мифа, в создании которого мне выпала участь участвовать.

Я лгу, высекая эту Истину на камне. Но именно эта ложь и является высшей правдой этого двора, этой империи, этих башен, упирающихся в небо.

Тот, кто лжёт дважды, приведёт и истину, и ложь к пьедесталу. Но на пьедестале всегда оказывается лишь один из них. И у него нет Лика. Только идеально отполированная, зеркальная поверхность, в которой каждый видит то, что хочет увидеть.

Начинается дождь. Вода стекает по стенам Башни Шепота, смывая пыль с новых табличек. Скоро и моя первая работа станет гладкой и нечитаемой. Истина и ложь сольются в одно – в историю.

А я приступаю к следующей табличке.

## Глава 1. Блаженство функции

Цафан стояла посреди амбара, разглядывая убогое зрелище, открывшееся ей. Потом, спустя долгие мгновения, начала неспешно снимать украшения, бережно складывая их на загаженном полу. Те с жалобным звяканьем сложились в кучу, доходившую до её щиколотки, и печально сверкали в розовых и красных всполохах бури, с ненавистью стучавшей в окна.

Затем она взялась за ворот платья, обнажившись по пояс. Я попытался отвернуть взгляд, но не смог.

В проеме двери за её спиной из темноты возникла мужская фигура в синей гаунаке. Вазар. Его шагов не было слышно за ревом ветра. Рядом с ним высветилась Мелит. Она держала таблички. В её восхищенных глазах я увидел блеск слез – как в тот день, когда она рассказывала мне легенду об Энмере.

Вазар молча взял футляры из рук Мелит, зашел в амбар и отсек старшую сестру дверью, как отсекают ножом кусок порченого мяса.

Положив футляры с табличками у ног Верховной Жрицы, он ловко опустился на колени и, отведя руки назад, прикоснулся лбом к полу. Поверхность маски гулко ударилась о твердую поверхность.

– Да пребудет с тобой чистота Истоков Хетту, Мать Кандазара! Да не иссякнет Кровь Письма в жилах Дерев!

Кончики пальцев Цафан сложились вместе, затем развелись в стороны.

– Да проявится… Воля Порядка в… Чернилах и Речи. Встань.

Вазар послушался, и его грузное тело поднялось столь же проворно. Достав платок из складок одеяния, он быстро протер серо-коричневое пятно, отпечатавшееся на его Лике.

– Печать Соли под… Илиабаром еще сильна… Торопись.

Цафан медленно опустилась на колени перед табличками. Обнаженная кожа её спины мерцала во вспышках молний, как влажный камень. Пальцы дрожали, когда она коснулась первой пластины.

«Смотри», – шепнул мне чей-то голос в голове.

Вазар замер за её спиной, его Лик был обращен к табличкам. Воздух в амбаре сгустился, стал вязким, как воды Рукава Забвения. Каждая вспышка за окном отбрасывала теперь не свет, а тени: гигантские, искаженные силуэты мешков с зерном, которых здесь никогда не было, плясали по стенам. Так оживали призраки наших лживых отчетов.

Цафан начала шептать.

– От седьмого эрибтума… зерно ячменя… меры полные… хранилище крепко…

С каждым словом на поверхности зеркальных табличек происходило преображение. Темное стекло шевелилось. Отражение амбара, видимое минуту назад, начало расплываться, как картина, смытая дождем. На его месте проступали четкие контуры аккуратных стеллажей, тугих мешков, гор чистого зерна. Порядок Истины начал заменять хаос Лжи.

Но цена…

Первая капля упала на табличку. Тонкая струйка чёрным потоком пересекла бледную спину Цафан, стекая из-под края её маски там, где фарфоровый Лик впивался в кожу висков.

От того места, где руки жрицы соприкасались с полом, пошла зыбкая волна.

В углах амбара, где валялись кучи гнилого зерна, воздух вдруг глухо схлопнулся. Сладковатый запах плесени сменился сухим, пыльным ароматом спелого колоса. На моих глазах слипшиеся черные комья начали распрямляться. Они темнели, высыхали, обретая форму чистых, золотистых зерен. Но в то же время я видел, как сквозь них просвечивала поверхность грязного щербатого пола.

Цафан закашлялась. Это был хриплый, надрывный звук, будто рвут ткань. Она прижала руку к маске, там, где безгубая щель Лика уже была заполнена алым пузырящимся месивом. Когда она убрала руку, на темном стекле таблички остался черный отпечаток. След углублялся.

То же ледяное жжение, что ползло по моему ожоговому Следу, теперь впилось в виски, одновременно с пульсацией крови у Цафан. Сила Лика связывала их. И, возможно, связывала со мной – свидетелем.

– …хранится… в надлежащем порядке… по воле… – голос жрицы прервался. Спина её выгнулась дугой. Она рухнула вперед, всем телом накрыв таблички. Стекло треснуло с резким влажным звуком, поставив небрежным росчерком точку.

Только рев бури за окном и мерный стук крови в висках. Накидку Вазара, как листву на неподвижном древнем дереве, рвал сквозняк. Цафан не двигалась. Черные подтеки растекались по полу, смешиваясь с мышиным пометом и фантомным зерном.

Потом Вазар, встрепенувшись, шагнул вперед. Его движения были нечеловечески плавными. Он поднял безжизненное тело жрицы. Лик Цафан, фарфоровый, испещренный каллиграфией, был покрыт паутиной трещин. Сквозь них сочились кровь и что-то белесое. Он бережно, почти нежно, положил её на бок, с хлюпаньем оторвав от разбитых табличек. Потом достал из складок своей синей гаунаки небольшой мешочек из грубой ткани. Соль.

Он густо посыпал солью черное пятно на полу, поверх разбитых табличек, поверх фантомного зерна. Потом посыпал солью руки Цафан, её окровавленную спину, треснувший Лик. Шепот его голоса был еле слышен сквозь вой ветра:

– Ложь стерта. Истина зафиксирована. Цена уплачена. Да будет забвение.

Лишь сейчас до меня дошло, что вот так, в считанные мгновения, оборвалась чья-то жизнь.

Вазар повернул свою золотую маску в мою сторону. Мне показалось, или слепые прорези его Лика смотрели прямо на меня, сквозь мрак и груды зерна? Он отвернулся и взял тело Цафан на руки – его обыкновенно прямая спина прогнулась – и понес к выходу, ступая по соли, крови и призракам зерна. Дверь открылась, впустив порыв ветра и песок, и захлопнулась за ним.

Я остался один. Запах крови, соли и кандаловой смолы стоял в воздухе. Ожоговый След на щеке пылал ледяным огнем. Я смотрел на соль, смешанную с кровью и грязью на полу. На разбитые осколки, в которых тускло отражалось мое лицо – искаженное ужасом и каким-то новым, холодным пониманием.

Истина пожирала своих жрецов. Истина была ложью, а порядок – хаосом, одетым в яркие одежды. А я был опарышем, зарывшимся в числе многих в гниющие раны тела Амату.

Зерна скрипели под медленной поступью. Я подошел к тускло сверкающему осколку, что лежал рядом с бесхозными драгоценностями. Но не они интересовали меня, а фарфоровый черепок, отколовшийся от маски жрицы. В нем была прорезь в форме глаза. Мною двигало опасливое любопытство, когда я приложил его к лицу.

Чувство правильности, охватившее меня тогда, в подвале э-дуба, когда я закончил ложные отчеты, накрыло меня теплом тысячекратно. Пальцы ног свело судорогой экстаза, которого я не испытывал никогда в жизни, по позвоночнику разлилась горячая волна блаженства. Шум песка, который горстями кидала в окна буря, превратился в бессмысленный шепот, пространство амбара умчалось на многие лиги. Гаммалу, перестав существовать, растворился в этом драгоценном черепке фарфора. Кусочек Лика выпал из руки, и я вернулся в собственное тело, как будто разом преодолел бесконечно длинный узкий тоннель.

Дрожащей рукой я снова подобрал осколок и положил его себе за пазуху.

Хоть век опарыша и короткий, и ему тоже нужно сполна насытиться прежде, чем умереть.

## Глава 2. Благословенны семьи

Даже сейчас сложно установить, какое событие в итоге привело меня, хоть и на короткое время, в Императорский Театр.

Нужно особым образом провиниться перед высшими силами, чтобы заслужить подобную милость, и с самого детства меня не покидало ощущение, что именно так оно и есть.

Оглядываясь на прошлое, могу предположить, что этот момент наступил в один ясный и прохладный весенний день.

Мать разбудила меня утром раньше обычного. Рассвет еще не наступил, и каменные стены уже отдали почти всё накопленное за день тепло, перестав потрескивать.

Из распахнутых круглых окон, куда залетала поднятая утренними ветрами пыль, тянуло разнотравьем, и к этому аромату подмешивался трудноопределимый, чисто илиабарский соленый запах, насквозь пропитывавший одежду и волосы.

Мы последовали всем положенным ритуалам. Совершив омовение в водах реки Хетту, мы воскурили дымные смолы в комнате памяти, где поклонились табличкам предков. Таблички отца среди них не было.

В нише голосов я нашептал содержание обрывков своего сновидения. Это было нетрудно, потому что сон мне приснился причудливый.

«Мне явилась зубастая рыба, в пасти которой плясала женщина с лицом из тумана; и парящий в воздухе дымчато-зеленый змей, который обратился к неизвестной женщине со словами: «То, что так нужно мне и так дорого тебе, обречено на гибель»», – начал я нашептывать.

Толкование сна я предоставил жрецам, но сам образ оставил на душе тягостный след. Когда я спросил у матери, почему она сегодня ничего не прошептала в нишу голосов, та ответила: «Сегодня, Гаммалу, ко мне не приходили сны».

Лишь теперь я понимаю, почему к ней не приходили сны, но тогда ее ответ показался мне абсолютно естественным.

Затем мать сказала, что сегодня нас ждет путь до Кандазары. Этот величественный храмовый комплекс, состоявший из множества построек, располагался на берегу правого притока Хетту, в далекой части города, куда редко заходили случайно. Мысль о том, что я увижу это знаменитое место, вызвала восторг и интерес. Через жрецов Кандазары собираются все налоги империи, с ними заключаются государственные контракты, в их стенах отливаются Печати. Они – центр знания, за их кирпичными стенами куются кадры для государственной службы. И если служение берет с тебя страшную плату, помни, что тебе воздастся.

– А зачем мы туда идем? – спросил я. – Какие у нас могут быть дела со жрецами?

– На нас пал След позора, Гаммалу, – ответила она, поправив холщовую сумку, перекинутую через туловище; ней лежало что-то тяжелое. – Чтобы избавиться от него, нам нужно очиститься.

Ее ответ оказался мне совсем непонятен. Как можно очиститься от ростовщиков, ломившихся в двери нашего дома?

Духота, сменившая утреннюю прохладу, заставляла нас искать спасения в глубоких тенях илиабарских домов. К полудню и мое любопытство выгорело в этом пекле.

– Мама, – сказал я, – я очень хочу увидеть Кандазару, но можно завтра? Или в другой день, когда спадет жара.

– Нет, Гаммалу, нельзя – ответила мать. Ее глаза, окруженные темными кругами, смотрели мимо меня, на ярко-бирюзовую стену за моей спиной, залитую солнечным светом. – Держи лучше бурдюк, попей воды.

Отпив воды, я продолжил настаивать на своем.

– А почему нельзя?

– От твоих вопросов жара никуда не денется, Гаммалу. Половина пути уже пройдена.

И мы пошли дальше. Именно тогда внутри меня начало расти невнятное чувство, ранее неведомое. Словно раскаленные змеи зашевелились у меня в груди. И чем дальше мы шли, а мать хранила молчание, не поясняя своих противоречивых слов, тем сильнее оно росло. Зачем нужно было брать меня с собой? Ради чего мы идем туда – очиститься или получить помощь?

Тяготы дальнейшего пути несколько смягчились, когда показался правый рукав Хетту. С противоположного берега, терявшегося за горизонтом, потянул легкий ветер. Вода дала омыть пыль с волос и лица. Наконец, мы достигли стены, чья тень подарила нам прохладу и отдых задолго до того, как мы к ней подошли.

Тут же мне стало ясно, что мы вступили в обитель богатства и власти. Стена вздымалась на восемь утту, ее кирпич был покрыт синей глазурью и украшен мозаиками высотой во множество человеческих ростов. В стену были врезаны ворота из зеркального песчаника, богато украшенные изображениями даэвов. Вон скорпион с человеческой головой, а вот – крылатый змей с львиными лапами, попирающий лжеца, распростертого на земле.

Верх ворот, терявшийся в вышине, венчало треугольное навершие. Стена бесконечно тянулась во все стороны, и, казалось, была готова придавить нас с мамой в любой момент.

Когда мы подошли ко входу, нас остановил жрец. Лицо его скрывала простая золотая маска, а на правой руке было выжжено клеймо с символом Асмы, бога Истины – семь лучей, расходящихся от ключа, заключенного в круг.

– Приветствую тебя, женщина!

Мать почтительно прикрыла глаза ладонями. Я последовал ее примеру.

– Здравствуй, служитель Ликов! – ответила она на приветствие с легкой улыбкой, опуская руки. – Рада видеть тебя в этот день, как и во все последующие! Скажи, не откажут ли нам у врат храма? Я привела сына, зовут его Гаммалу.

Взгляд золотой маски обратился ко мне.

– Как ты прекрасно знаешь, в этот день и в этот час всякий, нуждающийся в помощи, имеет право входа в это место. Я покажу тебе дорогу.

Он открыл ворота, приложив маску к их зернистой поверхности, и те бесшумно распахнулись, несмотря на чудовищную тяжесть. За аркой раскинулся целый город, утопающий в садах. В центре возвышалась гигантская платформа из кирпича, ступенями поднимавшаяся к небу, словно искусственная священная гора, окруженная постройками разной высоты и формы. От центра расходилось семь аллей. Сперва я испугался, подумав, что нам нужно туда, но служитель Ликов указал на невысокое здание, в десяти минутах ходьбы.

– Вам туда. По этой аллее дойдете до нужного места. Обратитесь к Вазару; он знает, как помочь.

Сказав это, он повернулся и пошел обратно к воротам. Что-то в его осанке показалось мне странным. Будто видишь вдали человеческую фигуру, а подойдя близко, понимаешь – это статуя. И улыбка на лице матери исчезла вслед за ушедшим жрецом.

– Мама, – в голосе проступила тревога. – Откуда знает он, к кому нам нужно? Ведь ты даже не назвала своего имени.

– Достаточно ему было понять, что я пришла сюда за помощью. Других причин и быть не могло.

На всем пути по аллее, усаженной цветами, привезенными со всех концов империи, нам не встретился никто.

– Нам к Вазару, – сказала она другому служителю внутри того здания, куда нас привели. Тот медленно подметал гранитный пол. На нем была такая же маска, как у первого жреца. Мне показалось, что это тот же человек, так похожи были их голоса и манера держать себя.

– Вазар в третьей комнате налево, – ответил тот, не задавая вопросов. – Узнаете ее по открытой двери.

Переступив порог, мы увидели почти пустую комнату, резко контрастировавшую с роскошью этого места. Единственным ярким пятном был грузный жрец в синей накидке, сидевший за каменным столом. Слышался лишь стук резца, высекавшего, несомненно, мудрые слова на каменной плите, тяжелое, с хрипом, дыхание и тихий звон каменной крошки, отскакивающей от его маски.

– Вазар? – тихо спросила мать.

– Слушаю, женщина.

Слегка улыбнувшись, мать заговорила уже увереннее, изложив цель визита.

– Если ты этого хочешь, я не могу отказать, – в голосе Вазара не появилось ни капли интереса. – Цену нашей помощи ты знаешь.

Затем, взглянув на меня:

– Мальчик, наверное, устал с дороги. Не будем обременять его неприятными разговорами. Пока мы обсуждаем условия нашей помощи, предлагаю накормить и напоить его, и, – он втянул воздух сквозь щели маски, – смыть с него дорожную пыль.

Мне показалось, что последние слова были сказаны специально, чтобы меня оскорбить, но предложение еды обрадовало.

– Да, у моего сына хороший аппетит.

– По нему не скажешь, женщина.

Я неуверенно заулыбался. Мне показалось, что напряженная тональность разговора немного разрядилась и жрец просто пошутил. Но мать поджала губы и с ненавистью посмотрела на Вазара.

Я охотно позволил увести себя прислужнику, которого жрец вызвал, постучав перстнем по серебряной пластине на столе.

Мать бросилась ко мне, когда я был уже у двери, и, снова прикрыв мне глаза руками, беззвучно поцеловала в макушку. Взглянув в ее лицо, я увидел все то же отрешенное выражение. Клубок раскаленных змей в моей груди зашевелился еще сильнее, и предвкушение еды быстро сменилось все тем же тягостным чувством.

Меня отвели в небольшую пустую комнату с каменным столом посередине. Прислужник принес мне пахнущую пряностями бобовую похлебку серого цвета, щедро заправленную сливками и маслом, три ячменные лепешки и стакан разбавленного пива.

Через некоторое время, тщательно подобрав последним куском лепешки остатки похлебки, я начал оглядываться, но прислужник уже ушел.

Соскучившись, через некоторое время я попытался выйти на поиски матери. Но дверь оказалась заперта. На стук никто не отозвался. Комната начала погружаться во тьму.


## Глава 3. Искажение


Теперь, когда известно, как я оказался в Кандазаре, настало время рассказать, что меня сюда привело.

Я родился не в храме, но недалеко от Трех Башен, там, где стены уже не служили защитой, а просто сдерживали пыль. На улице, где я провел свое детство, сейчас живет только ветер – и память.

Мой отец был офицером храмовых поставок, и благодаря этому какое-то время нам вполне жилось благополучно, пока однажды, в порыве беспечности, он не взял деньги в долг у ростовщической конторы под залог имущества под баснословный процент.

Несколько лет отец все больше увязал в кабале, беря новые займы, пока вообще не осталось ростовщиков, готовых дать ему в долг.

Часто вечерами отец водил меня на берег озера, расположенного в центре Илиабара – в место, где сливаются три рукава реки Хетту. В последний раз, когда мы там оказались, начинался сезон жатвы. Удушающая жара еще держалась, но ночи становились всё холоднее, и над зеркальной гладью Уррима стелился золотистый ковер тумана.

Сладкие запахи ночи перебивали смрад дня, а свет, падавший с вершин трех Башен, ложился конусами на водную гладь. Если лечь щекой на каменистый берег и на миг забыть, где верх, а где низ, то очень сложно было отличить, где настоящий Илиабар, а где – его отражение.

Отец избрал окончательный способ избавления от тревог и печалей этого мира, совершив омовение на том самом берегу, в зеркальном Урриме. Не могу сказать, что я чувствовал тогда по поводу поступка отца.

Умом я понимал, что ему было страшно, и мера его отчаяния и стыда должна была быть велика. Но тогда мое сердце молчало. После этого его имя больше не упоминалось в нашем доме.

Моя мать была молчаливой и грустной женщиной.

Еще тише и печальнее она стала после того, как отец заснул в Песках. Помню, она всегда за меня тревожилась – когда я играл на улице, ее лицо нередко показывалось в окне нашего дома.

Если я забирался в другую часть улицы, невидную из окна, у нее тотчас находилось дело за пределами дома – разговор с соседями на крыльце, уход за нашим маленьким садом.

Она верила, что честную жизнь можно прожить, следуя Истине.

Но как в это верить, если лгали даже колодцы в нашем квартале: сверху казались глубокими, а в действительности были мелки, как наши надежды?

Омовение в Урриме избавило от долгов лишь моего отца, но не его семью.

Стоимости заложенного имущества не хватило бы и на сотую долю накопившегося долга. Перед матерью стоял выбор: либо в невольники пойдут все, либо только один.

Нельзя сказать, что выбор был очень тяжелым. Не она одна оказалась в таком положении, и о множестве подобных историй я узнал, обучаясь в храмовой школе. Давление налогов и ненасытная жадность ростовщиков стали одной из причин того, что уже тогда империя начала шататься.

Очень немногие были готовы добровольно принять храмовое рабство, и не всякий родитель готов был отдать ребенка на эту участь. Поэтому в Кандазаре охотно выкупали детей со всех концов империи. Отчаявшиеся родители знали, что ребенку обеспечат кров и стакан муки в день. «Благословенны семьи, приносящие детей своих в жертву богам», – так поется в одном из гимнов.

***

Медленно открыв глаза и посмотрев сквозь нагретое стекло на занимающийся рассвет, я отвернулся к стене.

Каждое утро я просыпался в одно и то же время, совершал ритуалы, нашептывал свои сновидения в нишу голоса – те, что помнил, – и уходил из каморки, в которой меня поселили, чтобы втайне от других детей побыть в темном углу сада.

«Будь ты проклята», – говорил я лозам в саду, складывающимся в лицо мамы – и знакомое, и незнакомое одновременно. – «Отправляйся туда же, куда и отец!».

В одно такое утро надо мной послышался голос.

– Гаммалу?

Лицо стоявшего передо мной младшего брата показалось смутно знакомым. На вид ему было лет пятнадцать.

– Не узнал? Ну, не глупи. Это я, Бардия.

Несколько долгих мгновений потребовалось, чтобы вытянуть это имя из памяти. Я быстро утер слезы.

– Бардия? Ты что тут делаешь? Тебя тоже… отправили? Я думал, ты давно с родителями уехал, – в моем голосе смешались удивление и радость от неожиданной встречи.

Родители Бардии, с которым мы иногда играли в мяч на нашей улице, уехали давно, еще в месяц хеттумаш. Ежегодный разлив реки тогда затопил многие дома. Семье Бардии не повезло, их хлипкий деревянный дом унесло грязным потоком.

– Уехали. Да, но не так, как ты думаешь.

Помолчав какое-то время, он добавил:

– Что ж, я здесь по той же причине, что и ты.

– Меня продали, – мои сжатые кулаки почти свело судорогой.

Бардия кивнул.

– У меня, думаю, тоже продать было нечего, кроме меня. Твоя мама… что с ней?

– Ростовщики. А твой отец? Ты ведь знаешь… Он говорил, что найдет что-то получше для вас.

– Он нашел. Только не для всех нас, – Бардия отвернулся от изгороди с памятными лозами, на которой начали проступать размытые лица. – Как бы то ни было, Гаммалу, ты еще мал. Привыкнешь. Быстрее меня. Не расстраивайся.

Я не знал, что ответить, как это часто со мной бывало.

– Учеба, – решил я заполнить затянувшуюся паузу. – Она так и не началась. Никто ничего не говорит.

– Она уже началась, – во взгляде Бардии читалась жалость. Он повернул голову в сторону э-дуба. – Скажут, когда сочтут нужным. А если не сочтут… – он пожал плечами. – Прости, Гаммалу, но меня ждут. До встречи.

– До встречи, Бардия. Как тебя найти? – вопрос был задан в спину.

– Еще увидимся, – ровным голосом ответил он, не оборачиваясь.

Я проводил его разочарованным взглядом. Так завершился мой самый долгий разговор за последние дни.

***

И действительно, я начал привыкать к этому равнодушному месту и его порядкам. В э-дуба царила тихая и размеренная жизнь, отличная от привычной городской суеты. В здании, куда меня поселили, жили в основном дети, Безликие прислужники, приносившие мне в комнату еду и питье, и наставники-жрецы, носившие Лик Учителя, иногда встречавшиеся мне в гулких коридорах.

Кто жил в соседних комнатах, я не знал. Иногда я слышал приглушенные голоса из-за стены у своей кровати, но старался выходить в такое время, когда все еще спали. Одиночество мое было отчасти добровольным.

Меня поселили в одну комнату с юношей по имени Ардуш, старше меня года на три. Видел я его редко, только по вечерам, когда он возвращался в нашу каморку.

За прошедшую неделю он ни разу не обратился ко мне первым, на все вопросы отвечал односложно. Один раз, когда он переодевался перед отходом ко сну, я заметил на его предплечье свежий след от глубокого ожога круглой формы.

– Как так получилось? – задал я вопрос, показывая на его руку. – Вчера его еще не было.

Ардуш обернулся, потом, резко повернув голову в сторону окна, ответил:

– Печать обжигает тех, кто не учится. Сам скоро узнаешь и перестанешь задавать глупые вопросы.

– А ты плохо учишься?

– Как и все. Мы все учимся плохо, – последнюю фразу он произнес так тихо, что я не сразу понял ее смысл.

Затем он умылся в Водоносной Чаше, стоявшей у его кровати. Пока с крючковатого носа стекала вода, он шепотом произносил молитву отхода ко сну.

> Пусть Вода Хетту унесёт ложные тени,

> Печать Соли дарует забвение,

> А Сосуд Сна примет лишь Истину мою

> До Дня Взвешивания.

До своего появления в храме я мало знал о том, как устроена его работа. Знал о Ликах и их важности для порядка управления империей. Знал о ритуалах, которым меня научила мать. О том, что Водоносная Чаша нужна для оберега от дурных сновидений, а Сосуд Сна – для хранения снов, считавшихся пророческими. С этими вещами я сталкивался в своей обычной жизни, до э-дуба.

На следующее утро после нашего разговора мне пришлось усвоить первый урок.

***

Не успел я сбросить с себя последние осколки тяжелого сна, как услышал, что дверь в нашу с Ардушем комнату распахнулась. Ожидая встретить своего соседа, я вздрогнул, когда увидел на пороге жреца-наставника. Тот обратился ко мне сквозь прорезь для рта, окантованную изображением цепи:

– Облачение, – палец, указывающий на мешок, лежащий на кровати. – Омовение. Быстро.

Я закрыл глаза в знак почтения, нерешительно кивнул головой, после чего поспешил выполнить приказание (за спиной снова прозвучало строгое: «Быстро!»). Облачившись в накидку из коричневой шерсти, я по привычке своей начал умывать глаза. Он сказал: «Неправильно!», – взял меня за волосы и умыл мне рот.

– Важно не то, что видишь, а что говоришь, – пояснил он.

Пока мы шли по коридору, ни мной, ни им не было проронено ни одного лишнего звука. Только «наверх, налево, налево, наверх», иногда просто жест. Я уже осознал, что наставник, чтобы сберечь слова, может сразу перейти к наказанию.

Мои ноги перестали поспевать за быстрой поступью его шагов, гулко отдававшихся в коридорах э-дуба, когда мы дошли до резной каменной двери в аппендиксе, открывшемся справа от нас. От угла двери до самой стены гранитный пол пересекала глубокая царапина.

Вытянутая фигура наставника остановилась справа от двери. Он постучал отрывисто по серебряной пластине один раз, будто берег силу.

– Вазар, я привел нового ребенка.

За дверью молчали, в коридоре слышалось только тихое гудение, доносившееся из-за окна за нашими спинами.

– Стоять здесь.

Наставник развернулся, – края накидки заструились по полу, как будто хотели его догнать, – и пошел обратно. Заскучав разглядывать контуры царапины на полу, я забыл о данном мне указании, подошел к окну и обнаружил, что оно выходило во внутренний двор э-дуба.

Под тканевой крышей беседки тщательно трудились ученики школы писцов, выстроившиеся в ряды. Работали они за верстаками, на которых лежали пустые таблички. Каждый сосредоточенно трудился своим резцом, выводя нужные знаки на стекле. Таблички едва слышно отзывались тихим гудением и мерцали. Между проходами верстаков виднелась короткая фигура жрицы-наставницы, похожая на выжатый досуха бурдюк.

Движения учеников (все они были старше меня) были очень осторожными. Прежде чем нанести знаки, они долго всматривались в табличку, аккуратно и крепко зажимали резец и точным, быстрым движением наносили знак. Большинство верстаков было покрыто крошкой, яркий блеск которой бросал разноцветные блики на лица учеников. За исключением стола Ардуша, темную макушку которого я разглядел среди прочих. Он сосредоточенно смотрел на вход в э-дуба, из проема которого его жестом подманивал еще один жрец с Ликом Учителя.

Я не успел досмотреть эту сцену. Из дальнего конца коридора послышалось свистящее дыхание. Вазар, очевидно, поднимавшийся по лестнице, на несколько мгновений остановился и что-то недовольно пробормотал себе под нос. Оказавшись в коридоре, он разгладил свою накидку и медленно подошел к двери. Та с рывками и скрежетом открылась.

***

– Возможно, ты слышал о том, что такое Покров Асмы, – начал Вазар, усевшись с противоположной стороны своего стола, уставленного печатями. – Но предположу, что нет.

Он достал из-под стола прямоугольный сверток, обернутый выделанной кожей, аккуратно положил его на стол и развернул. Внутри свертка оказалась зеркальная табличка из доблеска отполированного черного вулканического стекла.

Отражение потолка в ней казалось зыбчатым и дрожащим, несмотря на абсолютно гладкую поверхность. От нее исходил тихий, практически неслышный звон. Осторожно прикоснувшись к ней кончиками пальцев, я увидел, как отражение моей руки начало покрываться паутиной из стеклянных прожилок, и быстро отдернул ее. Вазар почтительно убрал табличку обратно в сверток.

– Перед Истиной должно испытывать трепет и уважение. И, конечно же, осторожность. Именно осторожности я жду от каждого младшего брата, которому в руки вверяется инструмент, на котором держится порядок этого мира. За сохранность каждой зеркальной таблички ты отвечаешь головой. Именно поэтому я провожу этот разговор лично с каждым новым прислужником. Наказание за непослушание будет осуществлено лично мной.

Вазар достал и раскрыл другой сверток, уже поменьше. Табличку, завернутую в холщовую сумку моей матери. Он поставил ее напротив меня так, чтобы я видел собственное мерцающее отражение – растерянные припухшие глаза, сжатый в узкую линию рот, опущенные брови.

Было слышно, как о покрытую копотью поверхность некогда оштукатуренного в белый потолка бьется большое насекомое.

– Время, отпущенное тебе на размышления и примирение, закончилось. Твоя задача, как и других младших братьев, беспрекословно служить интересам империи, как заведено установленным порядком. Каждое утро ты совершаешь все положенные ритуалы, после чего идешь к распорядителю, который говорит, в чем заключается твоя работа. Твой старший брат – Ардуш, ты уже его знаешь.

– А как…

Не слушая меня, Вазар молча взял со стола печать. Открутил крышку чернильницы, которую он взял в вытянутую руку, и обмакнул печать в густые маслянистые чернила, пахнущие кандаловым деревом.

– Подтверждено при Лике и заверено твоей матерью в контракте, Гаммалу, что ты с сегодняшнего дня младший брат Кандазару, – и, аккуратно вдавливая печать в табличку, – и Истина эта скреплена Печатью.

Он с хлюпом оторвал ее от стеклянной поверхности.

Черты моего лица в отражении поплыли нагретым воском.

От точки соприкосновения печати мгновенно лопнула первая трещина – тонкая, бесконечно черная, искрящаяся по краям нездоровым синеватым отблеском. За ней, со скоростью падающего камня, ринулись другие, ветвясь, сплетаясь в паутину, продавливая зеркальную поверхность вовнутрь и выворачивая наружу осколочные грани.

Затем трещины начали бесшумными молниями змеиться по полу, прорастать сквозь потолок, стены, лезвиями насквозь прошили маску Вазара, заполнили собой даже сам вязкий и тусклый воздух. Свет за окном померк, уши нарастающей волной залил невыносимый дребезжащий звон, тянувшийся на бесконечно возвышающейся ноте и заглушавший мой крик. Кожу на груди начало покалывать тысячей ледяных булавок, а во рту вновь возник металлический вяжущий привкус.

Затем, похоже, изнеможденная собственным пронзительным стоном, табличка на столе взорвалась мириадами слепых черных звезд.

## Глава 4. Дыхание обсидиана

Блик на пустом потолке сиял надо мной туманным пятном. Из коридора донеслись чьи-то шаги, следом оборвавшиеся.

– Не ждешь ли ты, что я сам тебя подниму? – послышался голос Вазара.

Спина моя прилипла к полу. Любое движение вызывало сопротивление, словно я плыл сквозь раскаленное стекло.

– Гаммалу, сядь!

Мои ноги и руки подчинились повелению храмового распорядителя. Что-то незримо поменялось в комнате, где мы с ним находились. Синее пятно гаунаки Вазара теперь ничем не отличалось в моих глазах от цвета пропитанных тяжестью стен, окружавших нас.

Мой рот слегка приоткрылся, когда я увидел нетронутую табличку. В ней тоже что-то поменялось. Мои ноги, не отрываясь от пола, двигались в сторону стола. Изображение в табличке оставалось неподвижным.

Из нее на меня пустым рассеянным взглядом смотрел Гаммалу, застывший в покорной позе. Там, где правый край накидки открывал ключицу, виднелся какой-то знак. Я прикоснулся к шее. Узор ключа, словно вдавленный в кожу, отозвался на прикосновение прохладным покалыванием.

Шелковый платок издавал тихий шелест, едва касаясь позолоченных черт Лика. Вазар небрежно бросил кусок ткани, на котором отпечатались черные потеки, и провел ногтем по серебряной пластине, стоявшей на его столе.

Дверь открылась. За ней серой тенью стояла фигура Ардуша. Он вошел в комнату. С каждым шагом его шея сгибалась все ниже, пока он не оказался перед Вазаром. Взгляд его старался избегать поверхности стола.

– Ардуш, забери младшего брата.

***

– Гаммалу, быстрее! Быстрее, тебе сказано!

Шаг мой ускорился.

– Сейчас, еще чуть-чуть! – голос мой дрожал от напряжения.

– Еще чуть-чуть, и кто-то будет наказан!

Руки были скованы ношей. Мысли наполнились воспоминаниями о доме, о потрескивании каменных стен по ночам. Лозы памяти, высаженные вдоль аллеи, складывались в смутный, едва знакомый облик женщины. Шерстяная накидка прилипла к спине, предательская слабость в коленях смешивалась с нестерпимым давлением внизу живота, грозившим обернуться позором.

Коричневые облака над головой подсвечивались снизу розовато-оранжевыми всполохами рассветного солнца. Край стены скрывал горизонт, но над ее кромкой бирюзовая полоска неба плавно переходила в красное свечение. Подняв голову к зениту, я не видел ни стены, ни зданий, окружавших меня – только необъятный купол, где царили тень и свет.

Прошедшие несколько дней слились в один невнятный болезненный сон, преисполненный подобных же ритуалов.

Каждое утро этого сонного бреда начиналось с дороги до правого рукава Хетту – Рукава Свидетельств. Здесь густая тихая вода пахнет старой пылью и сухой глиной, а волны бесшумно омывают стопы, по которым скользят шустрые хеттусы.

Одного из них этим утром мне наконец-то удалось поймать. Блестящие глаза, глубоко утопленные в абсолютно круглую мордочку, внимательно смотрели сквозь меня.

Затем серо-голубой гребенчатый хвост обхватил мою руку, и я резко отшвырнул речного зверька в сторону. Кончики желтовато-оранжевой травы зашевелились, затем в воде послышался приглушенный всплеск.

Всякую табличку, что с утра выдавал распорядитель, полагалось очищать свежей речной водой, набранной в Водоносную Чашу.

Превозмогая назойливое пульсирующее покалывание в пальцах, натирать их куском сухой замшевой тряпки; натирать до безупречного, сияющего блеска в специально отведенном для этой важной работы помещении.

Иногда мое расплывчатое отражение, увиденное краем глаза, казалось, приобретало собственную волю. Его губы начинали быстро проговаривать беззвучные слова, словно издеваясь надо мной.

Впрочем, когда я снова к нему поворачивался, я видел все того же Гаммалу с его опущенной головой.

Тем утром ноги сами волокли меня по аллее, красота которой оставалась незамеченной младшими братьями и сестрами, таскавшими таблички. Сегодня в мешке на плече их лежало семь. Несмотря на их относительно легкий и уже привычный вес, каждый шаг все больше и больше вдавливал меня в сухой гравий дорожки.

– Ардуш, так будет каждый день?

– Еще один глупый вопрос! Если так пойдет дальше, когда-нибудь я не выдержу и отвечу.

Оставалось еще немного, и вот, мы наконец-то вошли в относительную прохладу э-дуба. Я оказался почти последним. За мной молча плелся Бардия.

Его накидка, сидевшая мешком на щуплой фигуре, в области спины пропиталась потом. В глаза бросалась большая родинка на левой щеке, из которой росли два длинных черных волоса.

Я омыл уста, как предписано. Дошел до комнаты распорядителя, у которой стояли в ожидании другие младшие братья. Его вытянутая фигура неподвижно сидела на стуле.

Длинные ладони, обернутые в перчатки, словно жили собственной жизнью и бережно порхали над табличками. Некоторые из них привлекали его интерес. В таком случае он брал со стола два металлических стержня, спаянных у основания, ударял о каменную поверхность стола и ставил рядом. Если табличка начинала петь, то он возвращал ее в сверток.

Если нет, то работа младшего брата признавалась неудовлетворительной.

– Хорошо. В Обсидиановую комнату, – в металлическом голосе почти звучало торжество.

Из двери обозначенной комнаты, находившейся в самых недрах э-дуба, вышел неизвестный мне ученик школы писцов.

Он молча поздоровался с Ардушем, под наблюдением которого я должен был совершать работы с вверенным мне храмовым имуществом. Мой надзиратель последовал за ним в дальний конец коридора.

«Тисия… решением Хасиса… престола. Грядет… с Набуканом… Глупец…», – шелестели обрывки их разговора. Я понял, что они обсуждают последние новости из Трех Башен.

«Глупые сплетники, – подумал я. – Как будто от ваших разговоров что-то поменяется».

– Мы закончим с работой, Ардуш?

Тот молча указал рукой в сторону двери. Я потянул за кольцо и вошел в Обсидиановую комнату.

Затхлый, но в то же время прохладный воздух помещения ударил в ноздри трудноопределимым запахом.

Помещение, похожее на брюхо огромного зверя, открылось передо мной полукругом. К стенам были приставлены лестницы, что тянулись до самого потолка.

Обсидиановая комната была наполнена шорохами шагов, полунамеками непроизнесенных слов, безжизненными голосами табличек, говоривших со мной в тускло освещенном полумраке глянцево-черных стен и полок.

Странно, думал я, доверять такое детям. Но кто же еще станет копаться в этой вечной полутьме, рискуя жизнью за миску похлебки и крышу над головой?

Взрослые жрецы берегли свои глаза и руки для толкования Истины, а черную работу – чистку, переноску, расстановку – сваливали на нас, младших братьев, чьи жизни стоили дешево, как пустынный прах.

Моей задачей было расставить таблички в негласно установленном порядке. Для этого нужно было просто прислушаться к каждой из них, и рука сама знала, к какой полке тянуться.

Знакомое ритмичное покалывание пронзило руку, когда я прикоснулся к табличке, лежавшей сверху стопки. На что же оно было похоже, это покалывание? На дыхание. Да, на дыхание. Каждая табличка дышала в своем собственном ритме.

– Давайте мы вас расставим, – разнесся под черным куполом мой голос.

Полки ответили: «ставим, ставим, ставим».

Я медленно обошел зал, пока не почувствовал, что табличка в моей руке тихо отзывается теплом.

– Тебе нужно сюда? Ты уверена? – хорошо, что этот вопрос не слышал Ардуш, ответа которого я начинал побаиваться.

Покалывание усилилось. Я бережно открыл футляр, в который была завернута табличка. Отражение Гаммалу, увиденное краем глаза, смотрело в противоположную сторону.

Первая за сегодня табличка разместилась на среднем ярусе. Воздух приятно завибрировал, когда она встала на свое место. Сзади послышался глухой звук отрывающейся двери. Бардия зашел в зал со своей ношей. В дверном проеме за его спиной я увидел еще одного старшего брата, о чем-то шепчущегося с Ардушем. Неслышный звон, царивший в комнате, приобрел ритм, похожий на смех. Свет ламп на несколько мгновений замерцал болезненно-синим, а тени под потолком получили почти что осязаемую форму.

– Какая холодная, – сказал Бардия, взяв в руки футляр.

Обход продолжался, когда за спиной послышался глухой, влажный треск, сопровождаемый жалобным звуком осколков, разлетающихся по полу. Сдавленный вскрик Бардии был похож на хрип умирающего пса. Его широко раскинутые руки быстро перебирали перекладины лестницы, как лапы хеттуса, встреченного мной на берегу реки этим утром. Уже стоя рядом с загубленным свертком, он в оцепенении вытянул вперед руки и молча смотрел на мертвые осколки сквозь пальцы ладоней. Я оказался ближе и подбежал к нему первым.

– Что случилось? – я тронул Бардию за окаменевшее плечо. – Что случилось? Бардия?

– Уронил.

Воздух вокруг таблички свернулся в мерцающий сгусток, тянущийся в сторону Бардии.

Переборов оцепенение, я быстро выбежал в коридор, где Ардуш, похоже, уже закончил обсуждать расхожие слухи, дошедшие из Императорского Театра. Никого, кроме него, не было видно.

– Ардуш, а где сопровождающий Бардии?

– Гуртан отлучился по нужде.

– Мне нужна твоя помощь, – переборов себя, произнес я.

– Мальчик Гаммалу не может сам подняться по ступенькам? Тебя подсадить?

Не дождавшись ответа, он взял меня за руку и повел до двери.

– Опять? – сухо бросил он, когда увидел Бардию. На его дрожащих руках начали появляться знакомые черные прожилки, только не в отражении, а уже по-настоящему.

– С ним все хорошо? – спросил я.

Ардуш, казалось, был готов расхохотаться.

– Вряд ли, очень вряд ли. В конце коридора подсобка, хватай метлу и ветошь, сколько сможешь, и беги обратно. Чего смотришь?! Быстро!

Бросив быстрый взгляд на Бардию (глаза закатились, руки дрожат), я побежал к выходу из Обсидиановой комнаты. Где же та дверь, про которую говорил Ардуш? Нет, не та. Совсем не та. Может, эта? Да, вот она, та самая.

Во имя Асмы, как же ужасно, что судьба привела меня именно в это место. Чем я так прогневил богов? Вот и метла. Где же ветошь? Какое неожиданное место. Нашел. Хорошо, теперь обратно.

Ардуш аккуратно держал голову Бардии у себя на коленях. Глаза бедолаги смотрели в пустоту потолка. Таблички на полках затаили дыхание.

– Разорви ветошь на полоски и дай мне. Да, она грязная, плевать на это. Теперь подмети осколки.

– Куда?

– Куда-нибудь, где их не будет видно! Живее, живее, Гаммалу! Ветошь!

Куда же подмести осколки? Голова отказывалась думать, но руки сами нашли выход – нижнюю полку справа от меня. Между ней и черным блестящим полом была небольшая щель, куда я замел осколки.

– Остаток таблички туда, – Ардуш заматывал руки Бардии вонючим тряпьем, принесенным из подсобного помещения.

– Слишком толстая, не поместится.

– И правда.

Быстро, небрежно, тряпицей, чтобы не порезаться, он грубо засунул обломок обратно в порванный сверток. Сверток теперь выглядел неестественно бугристым и деформированным, но целым.

– Открой крышку.

– Какую?

– Чаши с водой, ты где-нибудь еще видишь другую крышку?

Я мгновенно послушался. Взяв Бардию на руки, Ардуш отнес его к Чаше с водой, набранной из Рукава свидетельств, и осторожно опустил руки пострадавшего в воду. Затем омыл этой же водой его плечи и лицо.

– Этого достаточно. Теперь ждем. Ты стой в коридоре, всем говори, что в комнате работает Вазар. Если спросят, ты оказался под рукой, и он тебе приказал.

В голове моей даже не возник вопрос, что будет, если в Обсидиановую комнату решит прийти сам распорядитель. Я был рад отгородиться от всего увиденного за глухой черной дверью. Или, что еще лучше, подняться по каменной винтовой лестнице, длинной, как потроха огромного морского зверя, и запереться у себя в комнате, кинуться в кровать и никогда не отворачиваться от стены.

Ноги несли меня по коридору. Мерцающий свет из окон красно-серыми пятнами падал на лицо. Из помещения справа от меня послышались приглушенные голоса. Послышался женский смех. Я резко остановился, затем нырнул в нишу в стене. Из двери высунулась взъерошенная голова Гуртана, привлеченного звуком моих шагов. Он огляделся по сторонам, затем нырнул обратно. Дверь закрылась, послышался звук щеколды.

«Кто-то должен помочь Бардии», – прошептал я.

***

Из-за черной плиты послышались всхлипы, и она отошла в сторону. На лице Ардуша было написано презрение.

– Не кричи.

Он крепко держал Бардию за плечо. По худому лицу, искаженному немой гримасой, из-под тряпки на руке начала расползаться сеть из черных, тонких, как паутина, трещин.

– Кто-нибудь приходил?

– Нет, Бардия был последним.

– Хорошо, молодец.

Ардуш сунул бугристый, перетянутый тряпьем сверток в руки Бардии, чьи пальцы уже плохо слушались.

– Держи. Крепче. Уронишь по дороге – твой След станет твоим саваном раньше Уррима.

Затем, повернувшись ко мне:

– Ты видел, Гаммалу? Он упаковал ее. Плохо упаковал, и она деформировалась в дороге. Понял? Она уже была дефектной, когда он вошел в зал. Или ты думаешь иначе?

После моего молчаливого кивка во рту внезапно возник вяжущий металлический привкус.

– Помоги мне поднять его наверх, дальше я сам.

Когда мы доволокли Бардию до верхней ступеньки, Ардуш запыхавшимся голосом бросил:

– Помнишь, ты спрашивал, так ли будет каждый день?

И расхохотался.

Уже наверху я смотрел, как Бардия, опираясь на плечо Ардуша, волочит ноги по коридору.

Отметину на груди, что появилась в день моего оформления в храмовое рабство, начало покалывать.

«Бардия глупец. Самый настоящий. Как можно быть таким неосторожным?» – тихо прошептал равнодушный голос в моей голове.


## Глава 5. Шепот безличия

– В мешке, предоставленном имперскому аудитору землепашцем Аршандатом из Хаттирата, содержится четыре меры зерна. Сказано при Лике и скреплено Печатью.

Воздух вокруг нас поплыл вязкой рябью, на мгновение сковав пространство зала в дрожащем мираже. Несколько мешков, стоявших рядом со столом среди множества своих собратьев, начали ужиматься в размерах, подобно бурдюку, из которого тонкой струйкой вытекает вода.

– Аррум, это не первый раз, – равнодушное раздражение начало проступать в голосе жрицы, которая вела реестр склада.

– Ничего страшного. Это Аршандату малая расплата.

– Как же будет выглядеть твоя расплата? Очень любопытно! – на шее, там, где маска сливалась с плотью, начали проступать едва видимые язвы.

Происходящее напомнило мне еще об одном случае. Кандазара жила по своим законам, и странности здесь цвели пышным цветом. Всего дюжину дней назад, на излете месяца аришту, я стал свидетелем одного такого события.

Писец Иллум, которому я подносил таблички, явно пересчитал коз, поступивших из деревни. Цифра в отчете всплыла неверная – на три головы меньше истинного стада. Небрежным жестом он прихлопнул глиняную Печать Памяти. Раздался глухой шлепок, и воздух над табличкой на мгновение заплыл, будто масляное пятно на воде.

И тут же из-за плетня загоне послышалось нервное, расслоившееся блеяние – словно два стада кричали в унисон, но чуть вразнобой. Я вскарабкался на шаткую перекладину, чтобы увидеть причину шума. За спиной грязно выругался Иллум.

Картина впилась в память лезвием абсурда. В одном углу загона, под палящим солнцем раннего утра, стояли три козы. Нет, не стояли – они были. Но смотреть на них было мучительно. Глаз цеплялся за очертания – рога, копыта, грубая шерсть, – но стоило попытаться рассмотреть детали, как контуры начинали мерцать, будто сквозь дымку или разогретый воздух над жаровней. Они не двигались, не щипали траву. Просто присутствовали, как выцветшая фреска, наложенная на картину бытия.

В противоположном углу настоящие козы, мясистые и шумные, метались вдоль ограды, отчаянно бодая плетень, пытаясь отдалиться от этих теней. Иллум, выходя из загона, сердито отряхивал полу. Я невольно проследил за его взглядом – и понял, что он смотрит сквозь неподвижную троицу, словно их нет. И тогда я заметил главное: несмотря на солнце, отбрасывающее четкие, черные тени от каждой травинки и от самого писца, под тремя призрачными козами земля оставалась плоской и ярко освещенной. Даже солнечный свет их не видел. Как дыру в полотне мира, затянутую полупрозрачной пленкой.

Работа склада, пол которого был уставлен мешками зерна, продолжалась и представляла собой, казалось бы, вполне обыденное зрелище, похожее на зарисовку из жизни городского рынка. После Обсидиановой комнаты, где таблички шептались как старые друзья, Зал Учета оглушал тишиной, несмотря на деловитый гул человеческой речи. Воздух словно густая медная пыль оседал на языке. Вдоль стен вытянутого помещения было расставлено несколько дюжин столов, за которыми сосредоточенно работали младшие жрецы.

– В архив, – сказала жрица неподвижно стоявшему у стены Безликому. Голова, похожая на расплавленный кусок воска, неспешно повернулась в ее сторону. Следом алебастровые руки плавным движением обхватили стопку табличек.

– Иди с ним, – теперь жрица обратилась ко мне. – После архива проследи, чтобы мешки оказались на складе.

– Мы все сделаем, Служительница Ликов.

– Не сомневаюсь. Идите, – сказано кратко, но таким голосом, что я почувствовал себя прилипшей к ее руке чернильной пиявкой.

Внутри что-то сжалось от очередной словесной пощечины. Так было всякий раз, когда я осмеливался заговорить с младшим чиновником.

Чем дальше я отходил от стола хранительницы склада, тем меньше ощущались давление в висках и тошнотворный привкус лжи. Дышать стало легче, мысли перестали путаться. «Интересно, – думал я, – почему так происходит?»

Безликий, очевидно, знал, что делать, и без надзора с моей стороны. В Зале Учета, где фиксировались прибытие и выдача зерна, было лишь две двери. Одна служила входом, вторая непосредственно вела на складскую пристройку. Та представляла собой длинный спиралевидный коридор без окон, подсвеченный тусклым светом висевших под потолком ламп. Коридор вился внутри приземистой, но широкой кирпичной башни, служившей пристройкой к Залу Учета. Хотя, без сомнения, правильнее было сказать, что Зал Учета служил пристройкой к складской башне.

Я присмотрелся к своему сопровождающему внимательнее.

По прошествии полугода Безликие воспринимались так же, как и все остальные жители храма – покорными непоколебимыми статуями. В начале своей жизни в Кандазаре я притворялся, что их не существует, потому что они напоминали мне об отце и его непостижимом для моего детского разума поступке. Тем не менее, прислужники представляли собой такую же неотъемлемую часть храмовой жизни, как всеслышащие стены, беззаветное служение на благо Илиабара и бездумное предательство.

Босые ступни безвольного спутника бесшумно скользили по плитам. Громче был только ветер, гулявший в башенных коридорах. Темно-бирюзовое полотнище, обернутое вокруг торса и перекинутое через плечо, стягивалось на шее. Оттуда же оно поднималось вверх, туго облегая голову наподобие капюшона и открывая лишь мертвенную серость его… лица. Взгляд мой резко обратился к разглядыванию каменных плит при виде этой насмешки над замыслом богов. Нет, никогда к такому не привыкнуть.

На предпоследнем, шестом ярусе ноги почти перестали меня держать. Безмятежная поступь прислужника оставалась неизменной, несмотря на ощутимый вес обсидиана, который он нес в руках.

– Постой! – крикнул я. Фигура Безликого растворилась за поворотом. Ответа не последовало.

Табличка над дверью в середине коридора седьмого яруса гласила, что в комнате хранится реестр зерна, учтенного Илиабаром в месяц нергалиш. Месяц, когда воздух наполнен запахом зерна и пепла жертвенных костров.

В проеме стоял прислужник. Под хрип моего сбившегося дыхания колени Безликого неслышно опустились на пол. Футляры с табличками оказались на уровне моего лица.

– Сказано было: подождать! – нерешительный пинок в бедро прислужника, после которого последовала уже более уверенная пощечина по лицу. – Кому, как ты думаешь, это было сказано? Ветру?

Растекшиеся по лицу глаза, прикрытые полупрозрачными складками век, оставались такими же безмятежными. От удара кусок ткани сдвинулся, обнажив щеку с темным родимым пятном, из которого торчали два волоска.

Злость сменилась на ужас, затем на жалость, а потом и на стыд.

После долгого молчания я сказал:

– Посторонись, мне надо пройти.

Комната почти по-дружески приветствовала меня шепотом обсидиана.

Тонкая фигура безымянного прислужника осталась стоять за дверью.

Когда я обернулся на дверь, работа была почти окончена. За мгновения до этого из коридора послышался тонкий голос, печально плывший по коридору.

Видела я сон сегодня –
Рыбки-буквы в черной влаге.
Плыли строчкой вдоль по дну,
Шепча: «Девочка, не плачь же!»
Но проснулась – шепчут тени,
Дрожит резец в руке писца,
И кует свой Лик беззвучный
Человек с лицом, но без лица…