# Полюс – 1

Роман Сопотов

В конце XX века советская наука открыла разлом на Кольском полуострове.

Энергия, что хлынула из глубин аномалии «Полюс-1», спасла рушащийся Союз – и исказила саму природу человека.

Возникли новые расы. Новая экономика. Новые войны.

На границе Санитарно-Охранной Зоны не стихают столкновения: корпорации, культы и правительства борются за контроль над тем, что не принадлежит никому из них.

Чтобы удержать границы и тайны Санитарной зоны, был создан спецотряд «Прометей» – научная и боевая элита Советских Социалистических Государств, способная пройти там, где гибнут армии. Люди зовут их демонами. Иногда – с восхищением.

Чаще – со страхом.

## Пролог

> Кольский полуостров, главный зал НИИ «Полюс-1»

> 25 декабря 2074 года

> 03:47


Она застыла на коленях. Сердце советской науки – главный зал НИИ «Полюс-1» – было вывернуто наизнанку. Искры с порванных кабелей дёргались в такт её собственным судорогам, отражаясь в глазах, налитых слезами и яростью. Яростью на саму себя.

Иссиня-чёрные волосы, мокрые от слёз и пота, прилипли к щекам, измазанным копотью и тёмно-багровыми брызгами. Рукав некогда стильного кожаного болеро, отороченного неоново-фиолетовой нитью – её личным вызовом уставу «Прометея», – свисал клочьями, обнажая бледную, покрытую ссадинами и царапинами кожу предплечья. Кожаные штаны, ещё утром лоснившиеся глянцем, теперь были матовыми от пыли и грязи. Из прорех на бёдрах, будто из ножевых ран, медленно сочилась кровь, тёмными ручьями стекая по грязной коже. Её сапоги на шпильках – оружие и статусный символ в одном лице – больше не мерцали угрожающим фиолетовым ритмом. Агонизирующая подсветка сапог отбрасывала на пол судорожные тени.

Каждый её вдох был скован хриплым, сдавленным рыданием, будто комок жжёного пластика встал в горле.

– Прости меня…

Едва слышный выдох затерялся в гудящем хаосе зала. Её пальцы, дрожа, коснулись светлых волос сестры, безжизненно раскинувшейся у неё на коленях.

Это была её ошибка. Её провал. Крест, к которому она сама пригвоздила тех, кто ей доверял. Который ей теперь нести.

– Я подвела тебя… всех… вас…

Ответом на сожаление служила лишь неподвижная фигура, чьё, словно отлитое из воска, лицо озаряли кровавые блики. Они исходили от единственного источника света в этом аду – гигантского, нестабильного портала, окружённого мерцающими, впитывающими энергию алыми кристаллами, растущими прямо из бетонного пола, что разорвал положенный десятки лет назад кафель. Детище советского техногенного величия – символ объединения республик и рывка в будущее – билось в агонии, выплёскивая ничем не сдерживаемую энергию ядовитыми потоками, напоминающими щупальца древнего зверя, что, наконец, вырвался на свободу после заточения, длившегося почти век. Каждый разряд бил по остаткам сдерживающей клети, добивая и без того уже мёртвую конструкцию, что ещё недавно питала энергией Союз ценой заточения этого монстра.

И тут до неё донеслось… нет, не звук. Не сразу. Сначала – ощущение. Ощущение присутствия. Чужого, тяжёлого, давящего. Секунду спустя сознание уловило шаги – неровные, словно к ней подкрадывался раненый и жаждущий реванша зверь. Шаги, под тяжестью которых осколки стекла на кафеле не скрипели, а превращались в мелкую пыль.

Но Анастасия Игатова, лейтенант, чьё имя когда-то вселяло страх в сердца врагов союзных государств, оставалась глуха. Её мир сузился до бледного лица сестры, из уголка губ которой текла тоненькая струйка крови. И до всепоглощающего чувства вины. Боль отчаяния впивалась в виски стальными когтями, затуманивая периферийное зрение.

Осознание наступило запоздало – в тот самый миг, когда тёплое, почти живое дуло пистолета упёрлось ей в затылок. Металл, ещё не остывший после недавних выстрелов, жёг кожу куда сильнее, чем любая искра.

Искажённый повреждённым войскодером механический голос пророкотал над ней, сидящей на коленях – холодный и безэмоциональный, как приговор:

– Хватит ныть, Игатова.

## Глава 1

> Москва, проспект Вернадского

> 29 октября 2074 года

> 06:14


– Нет! – голос Анастасии прозвучал как щелчок взведённого курка. Один точный выстрел в основание любого возражения.

– Но я же могу помочь, я ведь…

– Какая именно буква в слове «нет» тебе непонятна?! – рявкнула она на младшую сестру снова, и в этом крике сквозил не гнев, но сдавленная паника, словно осевшая на языке стальная пыль.

Этот спор стал их еженедельным ритуалом, который медленно разрушал всё хорошее, что оставалось между ними. Светлана, с её проснувшимся мутировавшим под влиянием кристаллов Сребро геном, доставшимся от деда – легендарного учёного Льва Игатова, – рвалась в бой. В её мире восемнадцатилетие открывало двери не только в бары и подпольные клубы, но и в мясорубку операций СОЗ, которые Настя знала слишком хорошо – и пыталась эти двери наглухо заварить, зная истинную цену билета в один конец.

– Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? – её вопрос повис в воздухе, пока она отточенным движением вкладывала в подмышечную кобуру тяжёлый электромагнитный пистолет. Холод металла прижался к рёбрам, став ещё одной частью её брони. – Мало похорон я посетила за эти пять лет, думаешь?

– Но мы другие, мы же… – Света отступила в проём кухни; её плечо прижалось к косяку, поза – вызов, но в глазах – надлом.

– Да «мы» можем быть хоть кем, автоматная очередь разницы не видит! Всё, разговор окончен, – жёсткой, отработанной скороговоркой, как мантру отсечения, произнесла Настя, набрасывая своё чёрное кожаное болеро, где фиолетовые неоновые нити пульсировали в такт её учащённому сердцебиению. Она подошла, положила руки на плечи сестры, пытаясь пробить стену её юношеского максимализма. Неоновая подошва её высоких сапог вспыхивала при каждом шаге. – Ты и так нам помогаешь, – слова стали мягче, но в них проступала стальная жила приказа. – Продолжай закрывать дыры в системе безопасности. Ты же наш лучший технарь.

– Я могу больше… я могу научиться и быть как ты… – попыталась вставить Света, но её мысль была грубо обрублена быстрым, сухим поцелуем в щёку – жестом, призванным заглушить протест.

– Можешь, я знаю. Ты можешь куда больше, – уголки губ Насти дрогнули в подобии улыбки. – Потому ты и не должна быть мной.

Дверь захлопнулась за ней с громким звуком. И тут же, на секунду, приоткрылась снова, образовав щель, в которую пролез последний шёпот:

– Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.

– Да-да-да, а чего я хочу – плевать… – прошипела Светлана, как только дверь снова закрылась.

Её сжатый кулак со всей силы обрушился на стену. И на миг – всего на миг – её глаза поглотила абсолютная, бездонная, вбирающая в себя весь свет тьма – как предвестник той самой силы, которую она так отчаянно хотела выпустить наружу.

С выдохом её гнев сменился холодным, методичным принятием.

– Ладно, не может же она вечно спорить, – вновь прошептала Света в пустоту и направилась к себе в комнату.

Убранство было словно манифестом беспорядка, подросткового бунта и техногенного отчуждения: горы одежды, неубранная годами постель, разобранный дрон на столе у окна, которого Света ласково звала Кешей – в попытках превратить устройство наблюдения в домашнюю зверюшку. И на стене – выведенное неоновой краской слово «Демоны», словно жаргонное название отряда её сестры «Прометей» было её талисманом и надеждой. Ярко-оранжевый корпус терминала возле деталей дрона мерцал, как единственный живой организм в этом хаосе, заливая комнату тёплым свечением и перебивая неоновые вывески государственных корпораций, что через пламенные лозунги сулили личный статус и доступ к дефициту.

Она рухнула в кресло, на спинке которого висело оранжевое худи с длинными рукавами и капюшоном, которое Света любила натягивать на голову при каждом выходе на улицу. Пальцы уже порхали по клавиатуре, разблокируя систему. Пароль был введён рефлекторно, без участия сознания.

– Дыры латать – так дыры латать, – шёпот слился с гулом кулеров. – Может, я ещё и чего интересного в этих дырах отыщу…

Экран ожил, заливая её лицо сиянием данных. Её ярко-голубые глаза, отражающие экран, сузились. Взгляд стал острым, как скальпель.


***


Морозный октябрьский воздух Москвы впивался в кожу, словно сотня стальных игл, атакующих открытые участки тела. Анастасия вышла из подъезда, и первое, что встретило её, – это не свет утра, а колючий холод, щипавший нос и щёки с отточенной жестокостью.

«Да что с этой девчонкой не так?» – мысль прошила чёрной молнией сознание девушки, пока её пальцы, движимые мышечной памятью, прочерчивали на полупрозрачном экране карманного ЭВМ чёткий, отработанный маршрут. – «Сама же видела, в какие мясорубки превращаются наши операции. Видела пустые стулья в столовой, рыдающих на похоронах жён, мужей, детей… И ничему не научилась. Ни-че-му».


«Автомобиль: Москвич-5555 “Стрекоза”. Государственный регистрационный номер: 8704НС. Время ожидания: ~15 минут»


Высветилось на экране кислотно-зелёным шрифтом. Девушка швырнула свою «Звезду-М» в карман болеро с таким видом, будто хоронила очередную проблему. Пальцы холода пробрались под одежду, заставив мышцы спины судорожно сжаться. Рефлекторно, почти с агрессией, она ударила костяшками пальцев по термобраслету на запястье. Тело обдало волной искусственного тепла, словно изнутри ввели дозу жидкого солнца. Как бы Настя ни презирала свою работу в «Сфере», отрицать плюсы было глупо – доступ к прототипам, которые превращали ежедневную рутину вроде ожидания такси в нечто сносное.

Хотя «презирала» – не то слово… Ей нравилось помогать – и людям здесь, и мутантам за границей СОЗ. Единственное, что её пугало и заставляло ненавидеть саму себя, – цена, измерявшаяся жизнями солдат, выполнявших её приказы. Приказы, которые она имела право отдавать благодаря должности, доставшейся от деда. И которую она чуть не потеряла из-за отца.

Пальцы нащупали в другом кармане спасительную, чуть помятую пачку «Беломора». Потёртая стальная зажигалка – наследство Льва Игатова – ответила скупым чирком кремния. Первая затяжка обожгла лёгкие, став едким бальзамом для израненных нервов. Она откинулась на холодную бетонную стену, позволив векам сомкнуться, и выдохнула сизый дым, пытаясь вместе с ним выплюнуть и ком тревоги, застрявший в горле. Даже сквозь сомкнутые веки её глаза прожигал неон, не давая отвлечься от навязчивых мыслей.

«ПОМОЖЕМ ИНТЕГРАЦИИ НОВЫХ НАРОДОВ ВМЕСТЕ!» – гласила гигантская голограмма, самая яркая среди бесконечного рекламного неона, плывущая в сером, подёрнутом смогом небе между вершинами сталинских высоток. Под ней парила троица иконок: девушка-воркша с фигурой тяжелоатлета и багровой, будто обожжённой кожей; приземистый греблин цвета болотной тины; и долговязый лиец цвета полированной меди с неестественно-фиалковыми глазами. Два мутанта, некогда бывших людьми – продукт Энергетического Выброса на Кольском. И пришелец из другого мира, если верить легендам лийцев.

«Почти восемьдесят лет, как “помогают”…» – горькая усмешка вырвалась вместе с клубом дыма. Её взгляд проводил бесшумный аэромобиль патрульной службы, скользнувший над рекламным щитом. – «Вот бы их и правда интегрировали, а не использовали как пушечное мясо, сражающееся за корпоративный капитал в странах третьего мира с подачи НАТОвцев. Хотя… они сами на это подписываются».

Выброс произошёл в 1991 году – в день, когда Советский Союз должен был прекратить своё существование. Одиннадцать долгих лет потребовалось, чтобы человечество осознало масштаб проблемы, а не пыталось лишь извлечь выгоду из катастрофы неудачного эксперимента Эдуарда Белова, друга её деда.

Первый поток, хлынувший из Санитарно-Охранной Зоны в 2002-м, был самым кровавым уроком. Люди тогда не горели желанием принимать «гостей», особенно после провала миротворческой миссии ООН «Белый Хлад», что едва не похоронила хрупкий альянс между ССГ и Древом Красноокой – первой коммуной разумных мутантов, которую собрала загадочная Карина. Женщина с кожей белее снега, с нестареющей, пугающей красотой, бросавшей вызов самому времени. И глазами – теми самыми глазами цвета артериальной крови, что Настя видела в первый и последний раз ещё ребёнком, когда отец их познакомил.

Раздумья прервал скрип шин. К тротуару, пыхтя, подкатила «Стрекоза» цвета утренней слякоти. Из окна высунулось лицо водителя, испещрённое морщинами, как карта былых маршрутов.

– Доброе утро, девушка! Вы такси заказывали? – голос у него был сиплый, но добродушный, голос из почти что забытого прошлого.

Настя выдавила улыбку – профессиональную и безжизненную.

– Доброе. Да. – Она скользнула на заднее сиденье, наблюдая, как он тыкает толстыми пальцами во встроенный в бортовую панель потёртый сенсорный экран, отмечая посадку.

– Ого, «Сфера»! – старик присвистнул, снимая машину с ручника. – Давненько таких заказов не было! Работаете там? И как у нас дела, страна в безопасности?

– Можете спать спокойно, – голос Анастасии звучал ровно, отработанной скороговоркой, от которой в горле вставал привкус желчи. – Никаких проблем в СОЗ не наблюдается.

– Это хорошо. А то, помнится, когда я был мелким ещё…

Настя слушала его воспоминания вполуха, кивая в такт покачиваниям машины. Её лицо было маской вежливого внимания, но внутри, словно на заблокированной частоте, эхом звучала её же собственная – отработанная, гулкая, пустая – ложь:

«Никаких проблем в СОЗ не наблюдается».


***


> Окраина Петрозаводска, близ КПрП СОЗ №16

> 29 октября 2074 года

> 12:59


«Цок. Цок. Цок.»

Острые каблуки Татьяны Вихровой высекали из бетонного пола призрачные искры. Они отбивали чёткий, неумолимый ритм, заглушаемый лишь гудящей тишиной общежития на окраине Петрозаводска. Воздух был спёртым и холодным, пахнувшим пылью, поражённой плесенью, и тоской. Тусклые лампы дневного света, встроенные в потолок, мигали аритмичным, нервным светом, отбрасывая на облезшие стены прыгающие тени. Всё вокруг тонуло в больнично-зелёном свете.

«439», «440», «441», «442»…

Её внутренний монолог был таким же размеренным и безжалостным, как и её шаги. Взгляд холодных синих глаз скользил по пронумерованным дверям, подсвеченным дешёвыми неоновыми трубками, чьё угасающее свечение напоминало фосфоресцирующий трупный свет.

«446», «447»…

Когда-то это пятиэтажное типовое здание должно было стать домом для «интегрируемых рас» – мутантов, порождённых Выбросом. Теперь это был перевалочный пункт для отбросов и контрабандистов, охотников за удачей в Санитарно-Охранной Зоне. Незаконный промысел высоко ценился на чёрных рынках прозападных корпоративных держав. Мутировавшая флора СОЗ могла стать как лекарством, так и орудием устранения в бесконечной войне за капитал.

«449», «450»…

Конечно, и в СССР корпорации пытались отжать как можно больше власти у правительства, особенно после того, как им удалось подмять под себя часть госаппарата, например энергетики. Но ЦК, пока что, умудрялось не давать их жадности разгуляться полностью внутри Союзных Республик и перенаправлять её на ослабление конкурентов на рынках остального мира.

«451».

Татьяна остановилась. Резкость её движений сменилась внезапной, абсолютной статикой. Из-под балахона, напоминающего стилизованное кимоно, донёсся тихий звон – кунай на её поясе звякнул, когда она повернулась к двери.

Девушка не стала стучать. Резким движением она толкнула дверь, и та с скрипом отворилась, впуская её.

Комната была погружена в полумрак, освещённый лишь одинокой лампой под потолком, от которой на стены падала жёлтая, уставшая тень. На краю односпальной кровати, справа, сидел мужчина. Его торс был обнажён, открывая ландшафт изуродованной плоти – левая половина тела представляла собой паутину багровых рубцов и обожжённой кожи. Его пальцы, будто автономные механизмы, с отточенной, методичной точностью ввинчивали в затворную раму калиброванную пружину. Это был старый «Макаров» его отца, модифицированный под современный электромагнитный патрон. Гравировка на его корпусе стёрта до блеска в местах частого касания. Пистолет лежал в разобранном виде, как ритуальный труп.

– А тебя, я смотрю, вопросы конспирации вообще не волнуют? – её голос прозвучал резко, разрезая гнетущую тишину.

– Твои шаги я отличу от чьих угодно, – холодно ответил Николай. – А уж чужак точно не успеет даже руку поднять.

Татьяна фыркнула, стянув с себя балахон и бросив его на свою кровать напротив. Под ним оказался плотный, облегающий тело костюм из чёрного как смоль нановолокна, инкрустированный кристаллами Сребро, мерцавшими тусклым зелёным светом.

– Чужак эту дверь вынесет с косяком, а за ней последуют и твои мозги. Прямо вот на эту стену. Впрочем… – она усмехнулась, переводя взгляд на сводного по отцовской линии брата. – Никаких несовместимых с жизнью травм тебе нанесено не будет.

– У тебя получилось? – прозвучал голос Николая; он, проигнорировав её язвительность, поднял на сестру взгляд. Его левый глаз был покрыт бельмом катаракты, мертвенно-белым на фоне обугленной кожи. Когда-то чёрный, как уголь, теперь он был слепым и безжизненным.

Таня скривила губы в гримасе, уселась на кровать и, порывшись в кармане балахона, извлекла оттуда несколько миниатюрных накопителей, завёрнутых в шуршащий чёрный пакет. С грацией хищницы, чьё каждое движение таит угрозу, она швырнула свёрток на кровать к брату.

– Всё, что смогла выцарапать из серверов «Сферы». Но, как я и предупреждала, мы опоздали: у них появился новый технарь. Латает дыры быстрее, чем я их нахожу. Интересно, откуда они его выкопали… В базах инфы на него – ноль, словно за ним кто-то подчищает.

– Главное, чтобы там была зацепка по Ковалевским, – не отрываясь от сборки пистолета, пробормотал Николай.

– Да когда ты уже перестанешь на них зацикливаться? – взорвалась Таня, вскакивая с кровати. – Отец провалил операцию, это его одержимость всё похерила! Из-за него Олю найти не могут уже столько…

Николай резко поднял голову; его единственный живой глаз сузился.

– Да, «Прометей» всё ещё ищет её, – бросила она, отвечая на его немой вопрос.

– А мы найдём.

– Найдём? – Таня с силой пнула ножку кровати, отчего та проскрежетала по полу, и девушка принялась ходить кругами по комнате. – Госкорпорация не может найти человека, а мы найдём? Как? Пешочком прошерстим весь Союз? – голос Тани сорвался на крик, и горло тут же сжалось спазмом, заставив её сглотнуть ком ярости. – Без Оли это просто цифровой мусор! – выкрикнула Таня. – Ты же видел архив бабки Ковалевской! Это не шифр, это… генетический пазл. И все кусочки разбросаны по её кровной линии. Угадай, кто последний в этой цепи? Или мне подсказать? Ты действительно думаешь, «Прометей» не расшифровал бы уже данные? Зачем вообще они изображают бурную видимость её поисков? Ах да, я и забыла… – Таня остановилась напротив брата. – Они же Демоны. Сидят и потирают лапки, тратя кучу ресурсов, лишь бы насолить чете Вихровых, лишь бы их обмануть! Да они бы давно уже пустили разработки Ковалевской в дело!

– Заткнись, – сказал он; его голос не повысился, но в нём зазвенела сталь, перерубающая любые возражения. – Я прекрасно знаю, на что способны эти ублюдки из «Прометея». И я каждый день напоминаю себе об этом, глядя в зеркало. Они всегда бьют в спину. – Он уставился на сестру; взгляд его единственного живого глаза был пустым и остекленевшим, будто он смотрел сквозь неё на тот самый огонь, что жёг его изнутри.

Татьяна лишь махнула рукой и откинулась на скрипучую койку, закрыв глаза. Этот спор был старым и бесплодным. Она смотрела на его искажённое яростью лицо и не видела в нём мальчика из той утопии, что пыталась построить их бабка. Всё это сгорело в том же огне, что оставило шрамы на его коже. Она с силой сжала веки, пытаясь выдавить образ подруги и наставника, вечно чем-то занятой Ольги Ковалевской, и её место заняла Настя – такая же обожжённая, как и её брат, только изнутри.

Коля видел лишь один путь – узкий и выжженный, как шрам на его коже. А Таня? Таня не видела в Насте предателя, лишь ещё одну обожжённую душу в этой вечной войне. Но спорить с братом было всё равно, что водить лезвием по его рубцам. Бесполезно. Больно. И не ему одному.

## Глава 2

> Москва, проспект Вернадского

> 29 октября 2074 года

> 11:12


Усталость, обволакивающая, как техногенный смог, обрушилась на Свету, едва она откинулась в кресле. Очередной бессмысленный спор с сестрой с утра пораньше вызвал тошнотворную волну досады. И будто в насмешку, на сеть «Прометея» обрушился шквал.

Атаки случались и раньше. Но эта была иной – животной, безразборной, слепой в своей ярости. Кто-то на том конце провода вывернул наизнанку весь свой арсенал, не целясь, просто пытаясь разодрать электронные заслоны в клочья.

«Скорее, группа, – промелькнуло у неё. – Один человек не может быть настолько… разносторонне опасен».

Кое-что, конечно, утекло. Но Свету это волновало меньше всего. Те, кто украл данные по Объединённым лабораториям Ковалевской, всё равно упрутся в глухую стену. Под конец жизни Виктория Ковалевская, великий учёный и жертва собственного гения, зашифровала все архивы ключ-паролем, сгенерированным на основе её уникального, мутировавшего генома. Взломать это было всё равно что подделать отпечаток души.

«М-да… – мысленно выдохнула Света, прикрывая веки, под которыми плясали остаточные изображения строк кода. – Призраки прошлого настигают в самый идиотский момент».

Желудок предательски заурчал, напоминая о пропущенном завтраке. Со вздохом она поднялась и, волоча ноги, направилась на кухню. Дверца холодильника открылась с тихим щелчком, обнажив стерильно белые, сияющие и пустые внутренности. Там было настолько пусто, что можно было бы констатировать факт добровольного ухода из жизни последней мыши.

– Вот же ж… – прошипела она, захлопывая дверцу. – Два сапога пара. Что Настя не может закупиться, что я вечно забываю. Пока желудок революцию не объявит.

Решение пришло мгновенно. Развернувшись со скоростью, которая могла бы посоревноваться с рефлексами её сестры, Света ринулась обратно в комнату и схватила своё оранжевое худи – личный скафандр от окружающей действительности. Голод, в отличие от абстрактных призраков прошлого, был тираном куда более осязаемым, и с ним нужно было разобраться.

Улица встретила её не объятиями, а плевком ледяной воды в лицо. Не снег – тот самый, из старых фильмов и бабушкиных сказок, – а всё тот же вечный ливень, подаренный человечеству Кольской аномалией в 1991-м. В тот самый день, когда Советский Союз должен был умереть, но вместо этого получил второе дыхание – в виде энергетического монополизма и климатической язвы на всей планете.

И на такой коллапс социалистическая держава отреагировала, на удивление, очень по-капиталистически: тотальным кризисом и взлётом цен.

«Ну конечно, именно сегодня, – мысленно рыкнула Света, кутаясь в капюшон. – Красота».

Её путь пролегал мимо огромного, светящегося даже в сером дневном свете голографического билборда. На нём улыбающиеся колхозницы в прозрачных дождевиках собирали неестественно яркие овощи под залитым искусственным солнцем куполом агрокомбината «Северный-1». Слоган гласил:

«СВОЁ, РОДНОЕ, СОЮЗНОЕ! Наше сельское хозяйство не знает кризисов!»

«Знает, ещё как знает, – ядовито подумала Света, ускоряя шаг. – Особенно когда паёк "комбинированный №3"стоит, как крыло дрона».

Чуть дальше, на торце хрущёвки, плакат постарее, но не менее яркий, восхвалял другую победу:

«ЭНЕРГИЯ БУДУЩЕГО – УЖЕ СЕГОДНЯ! Портал "Полюс-1"– свет и тепло наших домов!»

На рисунке стилизованный луч энергии из портала вписывался в серп и молот.

Именно эти два образа – насильственное изобилие и техногенное величие – и определяли жизнь.

Пшеница, рожь, как и остальная древняя агрокультурная братия, всё это стало дефицитом. Но Союз, ставший энергетическим гигантом благодаря «насосам», качающим энергию из самого сердца аномалии, не сдался. С привычным для ЦК размахом он вбухал миллиарды в те самые агрокомбинаты за Полярным кругом и синти-фермы, где еду для народа растили под люминесцентными лампами, как показывали на том билборде. Только вот на выходе получался не яркий овощ, а серая масса – такая же питательная, как и безвкусная.

«Вырастили, блин, безвкусную синтетику за полсотни рублей, – скептически хмыкнула она про себя, подныривая под навес над тротуаром. Вода с него лилась сплошной завесой. – На энергию из портала цены бы так не задирали ещё…»

Пробежка до круглосуточного «СоюзПита» превратилась в спринтерский забег с препятствиями. Она виртуозно петляла между лужами, похожими на мини-озёра, и чуть не поскользнулась на намёрзшей на асфальте ледяной корке. Какой-то дед в прорезиненном плаще – с виду ветеран ещё тех, первых энергетических войн – стоял под крышей и с тоской смотрел в хмурое небо, держась металлической рукой за стену.

– Держись, дед! – крикнула ему Света на бегу, не сбавляя темпа. – Говорят, в Антарктиде бананы уже вызревают! Может, и до нас дойдёт!

Она не услышала ответа, но ей почудилось, что он фыркнул.

Ворвавшись под слабо мигающий неон вывески «СоюзПит», она отряхнулась, как мокрая собака, скинула капюшон и тут же уставилась на витрину.

– Серёга, ты как с такими ценами людей не боишься? – громко возмутилась она, увидев за прилавком знакомого парня. – «Борщ синти-мясной» – двадцать пять рублей! Да за эти деньги он сам должен меня до дома донести!

Сергей вздрогнул и выпрямился, как по стойке «смирно». Увидев её, его лицо озарилось – не глупой улыбкой, а каким-то незаслуженно тёплым, внимательным выражением, от которого у Светы внутри всё ёкнуло со смешанным чувством досады и чего-то ещё, в чём она сама боялась признаться.

– Света! Привет! – он засеменил на месте, беспомощно отирая руки о засаленный фартук. – Это… это не мы, это свыше план спускают. Сам в шоке. Но для тебя… я всегда могу найти что-то посвежее.

«Очередная его блажь, – тут же отрезала себя Света мысленно. – Сейчас не до этого. Совсем не до этого».

Она уже собралась заказать две сосиски в тесте, но перед этим рефлекторно глянула на баланс в карманном ЭВМ. Цифры заставили её поморщиться.

«А, точно…»

Те новые конденсаторы для Кеши. Настя, конечно, принесла бы денег, но признаваться, на что она спускает половину своей зарплаты, ей не хотелось. Не до нравоучений.

– Ладно… – вздохнула она, меняя план на ходу. – Давай тогда один «борщ синти-мясной» и одну сосиску в тесте.

Сергей на секунду замер, его взгляд скользнул от экрана с заказом к ней, но промолчал. Он лишь кивнул и принялся собирать заказ.

– Как дела-то? Давно не заходила. Всё в своих… цифрах? – спросил он, стараясь заполнить паузу.

– Ага, – буркнула Света, избегая его взгляда и наблюдая за потоками воды за стеклом. – Сижу, дыры в защите латаю.

– Здорово, – с неподдельным, хоть и наивным восхищением произнёс он, протягивая ей пакет. – У тебя всегда всё получается.

«Всё, да не всё, – горько мелькнуло у неё в голове, пока она прикладывала карманный ЭВМ к терминалу для оплаты. – Ни черта у меня не получается, Серёж».

– Спасибо. Не болей тут. И там тоже не болей.

– Ага… Заходи, если что!

Его голос прозвучал чуть тоскливо, но Света уже была на выходе, сжимая в руке тёплый, хоть и отдающий химической тоской, обед. Мысли о хакерской атаке, о сестре, о пустом холодильнике и о том дурацком, предательском тепле в глазах Сергея смешались в один сплошной комок. Не злости на этот раз, а тяжёлой, невысказанной усталости. И где-то на задворках сознания, за всем этим шумом, тихо скреблась мысль: а что, если эта атака была не слепой яростью, а прикрытием? Прикрытием для чего-то одного, маленького и очень важного, что она могла пропустить?

Вот с чем разбираться надо. А все эти взгляды и вздохи… пусть подождут. До лучших времён. Если они, конечно, настанут.


***


> Зал совещаний, НИИ «Сфера», Голицыно-2

> 29 октября 2074 года

> 16:07


– …Следовательно, поскольку ни одна из посланных групп не вернулась, я настаиваю на прекращении попыток исследования аномалии живыми силами, – голос Марии Яцевой был холоден и точен, как скальпель на столе патологоанатома. Он рассекал спёртый воздух зала, насквозь пропитанный запахом старого пластика, дерева и страха перед принятием решений. – Все ресурсы следует перенаправить на дистанционное изучение природы излучения, исходящего из эпицентра – аномалии «Полюс-1». Что касается неподтверждённых слухов о возвращении Эдуарда Белова из портала… Их невозможно проверить. Сам объект недоступен для опроса, а документы о его, предполагаемо, настоящей личности – «Эдвине Блэке» – утеряны.

«Конечно, недоступен, – вспыхнуло в сознании Анастасии, словно сигнал тревоги, пока она слушала доклад. – Нестареющий дед растворился в дымке почти полвека назад, прихватив с собой все ответы».

– Генетика лийцев радикально отличается от человеческой. И даже это не гарантирует им безопасность. Все восемь исследовательских миссий с их добровольцами также закончились безрезультатно. Никто не вернулся.

– Природу излучения изучили ещё ваши предшественники, товарищ Яцева, – раздался механический скрежет, выдававший голос министра обороны Жаркова. Его голографическое изображение, проецируемое потолочным устройством, сидело за столом как живое. Лицо было искажено не столько гримасой раздражения, сколько грубыми оптическими аугментациями. – А тот факт, что группы не возвращаются, лишь подтверждает наличие внешней угрозы. Мы не можем позволить себе игнорировать это.

– Будьте реалистом, Анатолий Сергеевич, – отмахнулся советник по энергетике Утробов. Его голограмма сидела рядом и мерцала, словно от дурного соединения. – За восемьдесят лет эта «угроза» так и не проявила себя…

– Вам мало пяти лет непрекращающихся терактов так называемого культа Астарот по всем границам СОЗ?! – вспылил Жарков. Его пиксельное лицо на мгновение поплыло, распадаясь на помехи, а голос, передаваемый динамиками под столом, исказился металлическим скрежетом. – Если вы так переживаете за свою зону влияния, попереживайте и об убытках, которые они несут!

– Культ Астарот – это миф, порождённый истерией и дешёвой прессой! – парировал Утробов.

Яцева едва заметно закатила глаза, бросив взгляд на Анастасию. Её тёмно-красные радужки говорили красноречивее любых слов: «Опять они за своё. Цирк с конями.»

– Товарищи!

Анастасия поднялась с места. Её движение было резким, словно сработала спусковая пружина. Кулак, сжатый в комок ярости и фрустрации, она с силой – и неестественной для обычного человека скоростью – обрушила на полированную столешницу. За миг до удара костяшки пальцев окутала фиолетовая дымка – сгусток чистой энергии, тут же исчезнувший, будто впитавшийся в лёгкую паутинку трещин, оставшихся на матовой поверхности. Голограммы корпоративных чиновников вздрогнули и покрылись рябью, их цифровые лики исказились в немой гримасе помех.

– Предлагаю вернуться к повестке! Я поддерживаю предложение Яцевой. Мы не можем позволить себе терять больше людей. Сколько ещё жизней нужно отправить в мясорубку, чтобы в ЦК это наконец дошло? Тридцать? Сорок? Или все сто сорок?

– Не забывайтесь, Игатова! – ярость Жаркова теперь была целиком направлена на неё. – То, что ваш дед на пару с Беловым собрали свой преобразователь, не даёт вам права…

– Это право дают мне семьдесят девять писем с соболезнованиями, товарищ министр, – её голос стал тише, но в нём зазвенела сталь. Каждое слово было отчеканено, как патрон. – И то, что в этих похоронках не стояло ни вашей фамилии, ни чьей-либо ещё из ЦК.

Она сделала паузу, и когда заговорила вновь, её голос стал низким, шипящим, будто у змеи, готовой вцепиться в глотку. Это был звук предельной усталости – от повторения одного и того же.

– Я готова подписать приказ на ещё одну группу. Возглавьте её лично, товарищ министр. Или, если возраст не позволяет, пусть ваши дети займут это место. В первом ряду. Рядом с призраками тех, кого я уже отправила в эту мясорубку. Уверена, они будут рады такой компании.

Взгляд немигающих зелёных глаз, холодный и острый, казалось, прожигал дыру в полупрозрачных фигурах чиновников.

– А что до преобразователя… Если бы не мой, как вы изволили выразиться, «дед на пару с Беловым», вам бы не пришлось считать убытки от террористических атак возле границы СОЗ. Потому что не было бы и астрономической прибыли от портальной энергии, не так ли? Так что не читайте мне лекций о моих правах.

Она села, откинувшись на спинку кресла. Со стороны это выглядело как спокойствие, но под столом её пальцы всё ещё дрожали, разряжая остатки адреналина. Возражений не последовало – только гул проекторов и тягостное молчание.

– Потому я настаиваю на своём, – продолжила Настя. Голос её вновь обрёл стальной, оперативный тон. – Отдел товарища Яцевой переводится в режим лабораторных работ. Подробное исследование излучения, кристаллов «Сребро» и проблемы отторжения аугментаций на их основе – наш приоритет. Мой отдел займётся полевым сбором информации в СОЗ. Я не верю, что мы единственные, кто пытался пройти по ту сторону портала. Этот культ… правдивы ли слухи о них или нет, но террористические атаки – реальны, и с ними нужно покончить.


***


> Кольская СОЗ, «Древо Памяти»

> 29 октября 2074 года

> 18:15


Карина стояла неподвижно под сенью Древа – исполина с корой цвета запёкшейся крови и листьями, белыми, словно саван, сотканный из света. Очередной каприз Санитарной Зоны. Но в отличие от других её чудовищ, пожиравших плоть и рассудок, это место дарило покой. Тишина здесь была не пустотой, а густой, тёплой субстанцией, будто воздух сам хранил воспоминания.

Пальцы Карины, длинные и бледные, скользнули по узору на коре – замысловатому сплетению линий, дублировавшему шрам на её груди. Давящая мигрень, неделями грызшая виски, наконец отступила. Она впервые за день позволила себе вдохнуть – медленно, до конца.

– Как вы, госпожа?

Голос прозвучал не извне, а будто возник из самой тишины. Элеонора – лийка с кожей полированной меди и белыми, как лунный свет, волосами – стояла в нескольких шагах. Её глаза цвета морской волны смотрели настороженно, но мягко.

– В последнее время вы выглядите измотанной.

– Подаренные годы берут своё, Элеонора, – ответила Карина, не оборачиваясь. В её голосе звучала усталость, застывшая во времени.

Молчание снова наполнило пространство. Лишь белые листья шептали над головой – как эхо ещё не наступившего будущего.

– Я принесла то, о чём вы просили, – наконец сказала Элеонора.

– «Прометей» не против твоих визитов? – Карина повернулась. Её глаза, алые, как свежая кровь, встретились с глазами девушки.

– Мария и Анастасия не просто не против. Они настаивают. Кажется… для них это важно.

– Важно… – губы Карины дрогнули в тени улыбки. – Однако сами, за все эти годы, так и не нашли времени навестить старую знакомую своих предков.

– Вы знаете их обстоятельства, госпожа, – мягко, но со сталью в голосе ответила лийка.

– Конечно, знаю. – Взгляд Карины потускнел, утонул в прошлом. – Четыре семьи: Игатовы, Вихровы, Ковалевские, Яцевы… вместе строили будущее, пытаясь спасти умирающий мир. Но благие намерения…

– Всего не предугадать, – тихо сказала Элеонора.

Карина кивнула в сторону поселения. Над частоколом, увенчанным колючими проводами, поднимались клубы пара, а внизу кипела жизнь. Мускулистые ворки и греблины трудились бок о бок: одни раскалывали брёвна, другие ворочали бочки с провизией. Женщины, краснокожие и серозелёные, хлопотали у печей-каменок. В воздухе стоял густой аромат дыма и сладких трав, перемешанный с запахом жареного мяса.

– Готовитесь к празднику? – спросила Элеонора.

– Для них – праздник. Для меня – ритуал выживания, – ровно ответила Карина. – Потому я и просила доставить посылку сегодня.

Они подошли к её дому – такому же бревенчатому, как остальные, но от него веяло особой, почти сакральной тишиной. У калитки стояла коробка из карбона с логотипом «Прометея» – стилизованной рукой, сжимающей факел.

Карина задержала взгляд на символе.

– Никогда не понимала, почему Лев выбрал именно это имя, – прошептала она. – Прометей даровал людям огонь. А не агонию, что пришла вместе с ним.

– Благие намерения, госпожа, – тихо напомнила Элеонора.

– Да… сказала же, – с горечью усмехнулась Карина и подняла коробку. – Задержишься? Дети скучали по своим «урокам истории».

– Конечно, – улыбнулась лийка.

– Тогда пойдём. Отдохнёшь с дороги, – голос Карины стал мягче. – И, может, всё же попробуешь звать меня просто по имени. Разница у нас уже не столь велика.

Изморозь хрустела под каблуками, как хрупкие кости мелких тварей. Из распахнутой двери дохнуло теплом и паром.

– Я… не знаю, К-Карина, – запнулась Элеонора, преодолевая привычную дистанцию. – Ты всегда была достойна почтения. Немногие смогли бы выковать народ из хаоса.

– Как и немногие способны вырастить из детей титанов, – тихо ответила Карина.

– Не уверена, что справилась, – грусть мелькнула в голосе лийки. Она подошла к печи и привычно занялась чаем. Ритуал, переживший десятилетия, и которому она научилась лишь в 1989, когда приехала из Америки в разваливающийся Советский Союз.

– Ты дала им честь, долг, достоинство, – сказала Карина твёрдо. – А то, что мир превратил это в оружие, – не твоя вина. Это вина того, кто умеет играть с чистыми сердцами.

– Олю так и не нашли, – тихо произнесла Элеонора.

– Знаю, милая. – Взгляд Карины затуманился. – Искала и я. После погрома в её корпорации… она исчезла. Словно её и не было.

Чайник взвыл, нарушая тишину. Элеонора разлила кипяток по старинным чашкам.

– Спасибо, – сказала Карина, делая глоток. На мраморных губах дрогнула едва заметная улыбка. – Они выросли сильными. Пусть дороги их разошлись, пусть стали врагами, – но не согнулись. Это твоя заслуга.

– Не этого я хотела…

– Людьми легко играть. Нам просто не повезло, что наш старый друг стал в этом виртуозом.

– Вы всё ещё считаете, что Белов…? – голос Элеоноры дрогнул.

Карина молчала.

«Братец… мой дорогой братец, – холодно прошептала мысль. – Ты подарил мне вечную жизнь в аду. Ты сжёг свой мир и построил на пепле этот.»

Никто не должен был знать, что американец Эдвин Блэк, советский учёный Эдуард Белов – её брат. Что именно он, в 1991-м, даровал ей вечную молодость и вечный голод, а человечеству – новую энергию. Эта тайна была её проклятием и щитом.

Карина отставила чашку и поднялась. В её руке блеснуло лезвие. Один плавный взмах – и картонные печати «Прометея» разошлись. Из коробки она достала прозрачный пакет, наполненный густой алой субстанцией. Не лекарство. Не артефакт. Еда. Единственное, что могло утолить голод, вложенный в неё братом.

Карина посмотрела на содержимое. Тёмные глаза сливались с цветом крови.

– Ублюдок… – тихо прошептала она. – Ублюдок, сотворивший со мной это.

## Глава 3

> Лабораторный комплекс, НИИ «Сфера», Голицыно-2

> 29 октября 2074 года

> 19:56


Стекло, сталь и вымороженный воздух – таким был мир внутри «Сферы».

Коридоры института напоминали аорты живого организма, по которым текла стерильная энергия света. Люминесцентные лампы гудели под потолком, отражаясь в безупречно отполированных полах, где даже шаг казался преступлением против порядка.

За прозрачными стенами лабораторий, как диковинные рыбы в аквариуме, двигались учёные. В одних кабинетах мужчины и женщины в белоснежных халатах – таких же безликих, как и они сами, – обменивались короткими, рублеными фразами, синхронно занося данные в терминалы. В других – сосредоточенные, словно юные фанатики, вскрывали плоть свежих прототипов: кибернетических имплантов, что так и не прижились в человеческих телах; пульсирующего энергией «Сребро» оружия; и более прозаичных, но жизненно необходимых в поле приборов.

Одним из них был термобраслет на запястье Насти – её личный карманный костёр в этом холодном, вечно-дождливом мире.

Конечно, Голицынский филиал не мог сравниться с экспериментальными мощностями Ленинградского отделения «Сферы», но здесь шёл процесс не менее важный – тестирование. Там рождались идеи. Здесь – проверялась жизнь.

– Я уже на пределе, честно, – голос Анастасии прозвучал приглушённо, но в нём звенел металл. – Этим корпоративным червям… Выдать бы по «калашу» девяносто седьмой модели да отправить на Валдай. Пусть от банд мутантов город чистят – глядишь, и отчёты их станут короче, а содержание – ближе к реальности.

– Этих-то? – Мария Яцева коротко хмыкнула. Её глаза, с тёмно-красными, как запёкшаяся кровь, радужками, скользнули по Насте. – Разве что Жарков ещё помнит, с какого конца автомат держать. А вот Утробов… уверена, при виде первого аугментированного ворка после Австралии он не вспомнит даже собственный пароль от корпоративной сети.

– В гробу я видала всю эту бюрократическую карусель, – выдохнула Анастасия, остановившись перед дверью с табличкой:


84. ВЕДУЩИЙ ИНЖЕНЕР. ЯЦЕВА МАРИЯ АРТЁМОВНА.


Усталость накатывала волной, тяжёлой и липкой, обещая утянуть на дно.

– Так, хватит себя накручивать, – Мария толкнула дверь, жестом приглашая подругу внутрь. – Тебе нужно передышку. Может, со Светкой в Крым махнёте? Говорят, на Новый год там что-то эдакое готовят.

– Не до отдыха, Маш, – губы Насти дрогнули в подобии улыбки: тусклой, как гаснущая неоновая вывеска. Она ценила эту заботу, как слепой ценит луч солнца – чувствуя тепло, но не видя света. – Эти взрывы… Детский дом в Сыктывкаре. Слышала?

– Слышала, – Мария опустилась за стол, заваленный чертежами и отчётами. Её пальцы коснулись стопки бумаг, но не подняли их. – Элеонора рассказывала. Тебе надо было видеть её в тот день.

Перед внутренним взором Насти всплыло лицо лийки – Элеоноры. Кожа, словно полированная медь, спокойная улыбка, которую они знали с детства. Она, души не чаявшая в каждом ребёнке, будто в собственном.

Как она могла пережить это, не сломавшись?

– Как она вообще держится? – спросила Настя, опускаясь на старый кожаный диван. Вопрос был риторическим – таких вопросов в этом мире было слишком много.

– А она и не сломается, – Мария покачала головой. – Её сила в этом. Она умеет превращать боль в свет. Вера, сочувствие – это её щит. Всегда был.– Она улыбнулась уголками губ. – Помнишь, как и в нас, когда способности начали просыпаться?

– Ага, – Настя бросила на неё взгляд, в котором теплилась тень старой, почти забытой теплоты. – Ты же тогда всё время меня подначивала. Так и норовила ввязаться в потасовку.

– Ну а что? – глаза Марии блеснули озорными искрами. – Надо было понять, где предел моей регенерации. А ты, со своей скоростью, была идеальным испытательным стендом. – Она тихо рассмеялась. – Признай, тебе ведь нравилось. Выпустить пар. Почувствовать себя живой.

– Вот этим я и займусь, – Настя подняла глаза, и в них промелькнул огонь. – Когда найду каждого ублюдка, причастного к этим взрывам. По одному.

– Как там Света? – Мария осторожно сменила тему. Её голос стал мягче, но в нём всё ещё звучала тревога.

– Хах. Всё рвётся в бой, – Настя откинулась на спинку дивана, уставившись в стерильный потолок. – Слишком уж она на нас похожа. В её возрасте мы тоже не умели ждать.

– На тебя, – поправила Мария. – Это ты всегда бросалась в пекло с голыми руками. А я предпочитала сначала просчитать, а потом взорвать с безопасного расстояния.

– Может, и на меня. Потому я и не хочу, чтобы она повторила мои ошибки. Ещё одна такая же «я» – и «Прометей» не выдержит. Система уже трещит по швам.

– Но учить её всё равно надо, Насть, – Мария подошла ближе, остановилась, скрестив руки на груди. В её позе чувствовалась решимость защитницы. – Вспомни, чем всё закончилось с Колей.

– Давай не будем, – голос Анастасии стал плоским и острым, как лезвие. – Свою дорогу он выбрал сам.

– Его на неё толкнул отец, – тихо, но с нажимом сказала Мария. – Он запретил Коле учиться контролировать свой дар. А ты сейчас делаешь то же самое со Светой. – Она опустилась рядом, плечом к плечу. – Пойми, может, именно она сможет сделать «Прометей» лучше. Не разрушить, а исцелить.

Настя долго молчала.

Тишина в лаборатории была вязкой, как густой гель из охлаждённых полимеров. За стеклом кто-то переговаривался, стрекотали терминалы, тихо вибрировал воздух.


***


> Аэропорт Петрозаводска

> 29 октября 2074 года

> 23:12


– Ещё раз: почему мы не арендовали автобус? – голос Татьяны дрожал не столько от ветра, сколько от раздражения. Пальцы судорожно сжимали край балахона, пытаясь спасти тело от пронизывающего до костей холода. – И с чего ты взял, что этому старику можно доверять?

Николай покачал головой. Его единственный живой глаз, тусклый и внимательный, словно радар, прошёлся по обшивке самолёта, отмечая каждую новую вмятину и ржавую полосу.

– Потому что твоя боязнь высоты не стоит потерянного времени, – произнёс он устало, но с привычной стальной твёрдостью. – И прекрати сомневаться в Степаныче. Он ни разу нас не подводил.

– Он – нет, – буркнула Таня, смерив взглядом потрёпанный АН-19, чья обшивка была исчерчена подтёками окислов. – А вот его агрегат когда-нибудь подведёт.

– Так, родственнички! – раздался прокуренный, удивительно грубый для такого щуплого тела голос пилота. – Двигайте тушками внутрь! До Ленинграда – как до Луны, а нам ещё засветло надо добраться.

– Опять чудеса на виражах устраивать собрался? – прищурилась Таня.

– Куда там, молодуха! – с хриплым смехом ответил он. – После твоего визга в прошлый раз у меня иллюминаторы лопаться начали! Глянь – аж паутиной пошли!

Громко хохоча, Степаныч, хромая, направился к самолёту. Протез его ноги коротко зашипел – будто выдохнул старый механический зверь, измученный войной и временем.

От этого звука Татьяна поёжилась.

– Если бы под слоем грязи эти трещины вообще разглядеть можно было, Покрышкин недоделанный, – пробормотала она себе под нос, кутаясь плотнее. Её пальцы непроизвольно скользнули к рукояткам кунай – словно к единственному якорю в нарастающем хаосе.

На долю секунды зелёные кристаллы на её предплечьях вспыхнули слабой пульсацией, отзываясь живым, встревоженным биением.

– Не нуди, – отрезал Коля, подхватывая сумку. – Степаныч три кампании прошёл. Австралия, Судан, Китайско-Японская мясорубка – и из каждой выбрался.

Говорит, в Судане на нём сам черт летал. Так что и нас довезёт.

– Угу, выбрался, – пробурчала Таня, шагая за ним. – А самолётик свой, небось, из той мясорубки и пригнал. На память.

Николай тяжело вздохнул, поправляя ремень снаряжения на плече.

Они поднялись по трапу в тесный, пахнущий гарью и металлом фюзеляж.

Внутри было душно и спёрто, воздух густой, как пыльная вата. Металл стен хранил запах старого страха – будто в швах корпуса всё ещё шептались призраки прошлых боёв.

Единственной «роскошью» оставался камуфляж «Сова», выцветший, но когда-то гордо блестевший под прожекторами ангаров.

– Ты снарягу-то проверил? – спросила Таня, устраиваясь на жёстком сиденье, обитом потёртым кожзамом. Тот был холоден и липок от конденсата.

– Да, – коротко ответил Николай.

– Ты не «дакай». Проверь ещё раз.

– Всё в порядке. «Лезвию» можно доверять, – бросил он, садясь рядом.

«"Лезвию"можно доверять. Последние слова, высеченные на надгробии идиота… – саркастическая мысль пронеслась в голове Тани. – Он всегда думает кулаками и старыми обидами. А мне потом расхлёбывать.»

– Бандам никогда нельзя доверять, Коля! – процедила она. – Греблины впарят тебе хоть декабрьский ливень, если учуют деньги. А «Прометей» всегда платит.

– Хватит параноить.

– Проверь. Ещё. Раз, – отчеканила Таня.

Самолёт, на удивление бесшумный для такой развалюхи, тронулся по полосе. Корпус задрожал, словно старик в лихорадке.

– Я не хочу, чтобы из-за пары гнилых проводов мне мозги поджарило прямо посреди подвала «Сферы». И я очень надеюсь, что твой «информатор» нас не кинул.

Где-то в глубине фюзеляжа с сухим треском оторвалась очередная заклёпка.


***


> Москва, проспект Вернадского

> 30 октября 2074 года

> 01:01


«Приду рано, ты ещё спать будешь.»


Тишина в квартире была густой и вязкой, как холодный дым. Её нарушал лишь навязчивый гул неоновой вывески за окном, отбрасывающей на стены синеватые, похожие на синяки, тени.

Анастасия стояла на кухне, вглядываясь в записку, зажатую между пальцев. Бумага была смята – будто её долго сжимали в кулаке, пытаясь выжать хоть каплю утешения из этих беззаботных слов.

– Опять в «Гарпию», небось, попёрлась, – голос сорвался на хриплый шёпот, адресованный призракам этой пустой квартиры. – Гнездо цифровых крыс…

Ирония, горькая и острая, как разряд с обнажённого провода, впилась в грудь. Настя до смерти ненавидела эти вылазки Светы в подпольный клуб маргиналов. Но это был её якорь. Единственная ниточка, за которую можно было держаться, зная, где сестра проводит ночи, пока она сама пыталась хоть немного удержать страну от сползания в хаос.

Она зажмурилась, прижав костяшки пальцев к векам. Под закрытыми глазами плясали остаточные изображения – сводки о терактах, списки пропавших, голограммы чиновников с их стеклянными глазами.

Ад, отлитый в форму служебных документов.

Полночь она провела в своём кабинете в «Сфере», вгрызаясь в отчёты, и всё, чего добилась, – ещё более глубокого погружения в трясину собственного бессилия.

С чего начать поиски призрака? Как догнать ветер?

Она швырнула контейнер в микроволновку. Агрегат встретил синтетическую еду безжизненным писком – как робот на посту, слишком уставший, чтобы даже притвориться живым.

«Ладно, Игатова, давай по полочкам,» – мысль ударила по сознанию привычной, выученной жёсткостью.

«Все взрывы произошли за пределами СОЗ. При том, что эти ублюдки из культа трубят на каждом углу, что они – её плоть и кровь.»

Настя опустилась на стул, позволив спине сгорбиться под тяжестью дня. Пластик застонал под ней тонким визгом.

«Связей с бандами нет. Отрицают. С нами – тем более, уже бы вычислили. Со складов…» – она мысленно прошла по бесконечным рядам арсенала «Прометея». – «…ни одной пули, ни грамма взрывчатки не ушло в песок. Всё чисто.»

Писк микроволновки прозвучал, как выстрел. Настя машинально достала контейнер.

Изнутри поднимался пар – запах чего-то, что лишь отдалённо, на уровне трагической пародии, напоминало борщ.

Она ткнула ложкой в багровую жижу, пытаясь отыскать кусочки синт-мяса, чья текстура напоминала не то обугленные обрезки ковра, не то высушенную кожу старого протеза.

«Значит, спонсор. Пришлый.» – ложка звякнула о дно. – «Кто-то со стороны щедро оплачивает их весёлую деятельность.»

Контейнер с глухим стуком лег на стол. В горле поднимался тяжёлый ком осознания.

«Со стороны…» – это словосочетание повисло в воздухе, обрастая ледяными шипами. Оно означало одно из двух: либо старые «друзья» из ООН снова затеяли подковёрную возню – и взрывы всего лишь прелюдия к чему-то большему. Либо… либо это та самая тень, что шевелится в самых глубоких, не картографированных глотках СОЗ.

А это означало лишь одно.

Пришло время.

Время встретиться с Кариной.

Лично.

Впервые с тех пор, как ей было восемь, и мир умещался в размеры квартиры и дороги до Голицыно-2.

В те времена, когда Пётр Игатов и Дмитрий Вихров ещё стояли по одну сторону баррикад.

## Глава 4

> «Гарпия», Москва, близ Павелецкого вокзала

> 30 октября 2074 года

> 03:42


Дверь захлопнулась за спиной, отсекая какофонию «Гарпии» – оглушительный техно-бит, клубки сизого дыма и неон, впивающийся в сетчатку, как стерильная игла.

Тишина переулка оказалась обманчивой; её нарушали лишь шёпот моросящего дождя и отдалённый гул мегаполиса. Победа в хакерском марафоне оставила на губах Светы едва уловимую тень улыбки.

«Щенки. Думают, кодировка на уровне госбанка – это надёжный заслон. Наша защита “Прометея” сожрала бы их живьём, даже не поперхнувшись.»

Она привычным движением натянула капюшон, превращаясь в безымянный оранжевый силуэт ночи. В кармане худи лежала щепка с выигрышем – солидная сумма, которой хватило бы на пару месяцев техно-апгрейдов для Кеши.

«Настя, конечно, устроит истерику. Опять. Но, чёрт… видеть ворка за терминалом, который когтями клацает по клавишам… Это дорогого стоит.»

– Эй, оранжевая! Не спеши так! – грубый, сиплый голос прорезал сырую мглу, вынырнув из глубины переулка.

Света замерла, не оборачиваясь. Мысли пронеслись с привычной, вымуштрованной скоростью:

«Двое. Сзади. Метрах в десяти. И один – впереди, у выхода из переулка. Блокируют оба пути.»

– Чего, красотка, совсем одна? – произнёс тот, что шёл на неё спереди, постукивая костяшками по металлической бите – почти игрушечной на фоне его ладони, увенчанной дешевыми кибер-усилителями.

«Значит так. Драться – не вариант. Пойду на того, что впереди, ближе к выходу. Сделаю вид, что прорываюсь, потом резко в сторону – между ним и стеной. Они неуклюжие, в узком пространстве запутаются. Потом – бежать. Пускай догоняют.»

– Спасибо, парни, программа знакомств у меня на сегодня перевыполнена, – бросила она. Голос звучал на удивление ровно, адреналин растекался по венам, как жидкий азот. Света шагнула вперёд – навстречу фигуре, перекрывавшей выход.

– Да мы не знакомиться! Купи нам пару ящиков пива – и гуляй себе на здоровье, – вновь раздался голос за спиной, с той показной «дружелюбностью», что пахнет хуже прямой угрозы.

– Ага-ага, ты ж вроде при бабле, – поддакнул напарник. Света почувствовала, как её собственный выдох превратился в белое облачко на фоне их тяжёлого, учащённого дыхания.

«Всё. Хватит. План “Б”. Рывок. Сейчас.»

И она рванула – прямо вперёд, на того, что стоял у выхода. Три быстрых, отточенных шага. Она уже почти проскочила, чувствуя, как воздух свистит в ушах… Как бита ударила её по затылку.

Мир перевернулся. Но не от удара. Нет – от чего-то иного. Все звуки разом оборвались, словно кто-то выдернул штекер из розетки мироздания. Свет фонарей, грязное небо, силуэты громил – всё поплыло, закрутилось и… погасло. Не в глазах. Вокруг.

Она не упала. Она провалилась. Не на мокрый асфальт – в тишину. Абсолютную, бархатную, давящую. В тьму, что была не отсутствием света, а живой, обволакивающей субстанцией. Она стала тенью – частью мокрого асфальта, грязной стены, самой ночи. Её тело будто растворилось, превратившись в сгусток осознания, плывущий в чёрной, безвоздушной реке.

И сквозь эту непроглядную пелену, словно из-за толстого стекла, доносились приглушённые, искажённые голоса:

– Куда она делась?!

– Да не знаю я!

– Ну не в стену же превратилась!

Света рванула вперёд, повинуясь инстинкту выживания, сметающему всё – мысли, страх, боль. Но тень, только что бывшая её укрытием, ожила: холодные, вязкие щупальца тьмы обвили запястья, пытаясь втянуть обратно, в свой безвоздушный омут. Это был не удар, а объятие утопленника, тянущего на дно. И на миг ей почудился в этой тьме сладковатый, гнилостный запах Сребро, смешанный с железным привкусом старой крови.

«Нет!»

Света с силой вырвалась – и мир обрушился обратно: давящий гул города, ледяная влага асфальта, просочившаяся сквозь ткань штанов, и оглушительная реальность, встреченная хриплым вздохом.

Она стояла на коленях. И точно знала, что нужно делать.Она была спокойна. И это спокойствие пугало больше, чем крики громил.

Взгляд упал на осколок бутылки, тускло поблёскивавший в грязи. Мысли опередили действия. Не поднимаясь, почти небрежно, она взяла его и тихо свистнула, привлекая внимание. Лица гопников, секунду назад раздутые от наглости и самоуверенности, исказились чистейшим, животным страхом.

Из её глаз, всё ещё затянутых пеленой непроглядной черноты, сочился пар. Не сизый, не серый – тёмный. Абсолютный. Он стекал по щекам чёрными слезами и растворялся в воздухе с лёгким шипением, контрастируя с оранжевым худи.

И тут она рванула вперёд. Как тень, сорвавшаяся с цепи.

Осколок вошёл в горло первому с отвратительным, чавкающим звуком рвущейся плоти. Не хруст, не звон – именно влажный, мясной звук, отпечатывающийся в памяти. Изо рта парня, вместо крика, вырвалась алая, пенистая струя, беззвучно окрашивающая ночь. Его тело ещё не успело понять, что оно мертво – мышцы, застывшие от ярости, остались в нелепом, почти танцующем положении, когда остриё стекла, кровавое и липкое, уже вырвалось из горла. Оно не сверкало – оно дымилось в холодном воздухе, оставляя за собой тонкий алый след.

Для Светланы время сжалось, превратившись в серию чётких, обезличенных кадров. Она не думала – действовала. Её сознание стало холодным процессором, а тело – идеальным инструментом.

Осколок со скрипом лопающегося хряща и кости вошёл во висок второго. Негромкий, влажный хруст, словно ломают мокрую ветку. Его глаза, секунду назад полные тупого страха, остекленели, превратившись в ничего не видящие пуговицы.

Пируэт. Её тело, лёгкое и невесомое, описало дугу, и пальцы – холодные, как сталь, – сомкнулись на запястье третьего. Не на бите – на руке, что её держала. Кибер-усилитель заскулил под её хваткой, металл прогнулся с коротким визгом. Пальцы гопника разжались сами собой – от страха и невыносимой боли. Бита, эта игрушка для запугивания, с глухим стуком упала на асфальт – чтобы в следующее мгновение оказаться в её руке.

И тогда переулок наполнился не криками боли, а симфонией расплаты. Глухой костяной стук по рёбрам. Приглушённый хлюп по мягким тканям. Сдавленный, переходящий в бульканье вой. Мольбы о пощаде, тонущие в хрусте собственных челюстей.

Она не слышала слов. Только фальшивые ноты в этом хаосе. И её задача была – заглушить их. Один за другим. Методично. Без гнева. С холодной, почти хирургической точностью.

Когда она остановилась, дыхание было ровным. Трое тел лежали в грязных, алых лужах – неподвижные, бесформенные. Тёмный пар больше не струился из глаз. Они снова стали ярко-голубыми.

А лицо, по которому каплями стекала чужая кровь, исказил страх.

«Что я наделала…»


***


> Кремль, Москва

> 30 октября 2074 года

> 05:59


Предрассветная мгла за окнами зала казалась финальным аккордом к этой бесконечной ночи. Сергей Волков, в свои сорок три года – самый молодой глава государства в истории Союза, чувствовал каждую секунду этого восьмичасового марафона.

Вокруг стола из полированного карельского гранита мерцали – как упрёк из прошлого – голограммы глав корпораций-преемниц.

– …и в связи с возросшими эксплуатационными расходами в Санитарно-Охранной Зоне, удорожанием логистики и необходимостью модернизации преобразователей энергии на объекте «Полюс-1», корпорация «ГосЭнерго» вынуждена инициировать поэтапное повышение тарифов для населения на двенадцать процентов, – докладывал Утробов.

Волков, откинувшись в кресле, устало провёл рукой по лицу. На его правом виске, там, где кожа срасталась с карбоновым покрытием импланта, вспыхнула и замерцала тонкая голубая линия. В поле его зрения, прямо на сетчатке, возникли цифры – зелёные столбцы квартальных отчётов «ГосЭнерго», алые графики роста дивидендов.

– Пётр Семёнович, давайте срежем протокольную шелуху, – его голос прозвучал ровно, но в нём слышался лёгкий механический отзвук, будто в гортани работал усилитель. – Вы не «вынуждены». У вас есть выбор: снизить дивиденды акционерам на два целых и четыре десятых процента, урезать бонусы руководящего состава на восемнадцать, выбрать подрядчика дешевле на семь процентов – без потери качества. Но вы выбираете самый простой путь – в карманы пенсионера и рабочего.

– Сергей Иосифович, вы упрощаете, – голограмма Утробова дрогнула. – Речь о стабильности всей энергосистемы! О колоссальной нагрузке…

– О колоссальной прибыли, – Волков мельком взглянул в пустоту, считывая новые данные. Свет на виске вспыхнул ярче. – Сорок семь процентов роста от контрактов с Азией, – его голос, усиленный имплантом, прозвучал громче, заполнив зал. – В том числе пятнадцать – от сделки с «Цзюньцзи» по Поясу Роста, и девять – от фармацевтического контракта с «Вайдьяраджа», подписанных три и четыре месяца назад соответственно. Вы думаете, я не видел отчёты? Я их вижу прямо сейчас. Не считая того, что выучил их наизусть, готовясь к этому совету. В отличие от вас, которые в очередной раз просматривали свежие каталоги яхт. Цены не будут повышены. Они будут снижены – на пять процентов к концу года.

В зале повисло гробовое молчание.

– Сергей Иосифович, вы упускаете стратегический контекст, – вступил Жарков, его голос прозвучал как скрежет брони. – «ГосЭнерго» – ключевой донор оборонных программ. Ослабить его – значит ослабить щит Республик.

Волков медленно повернулся к нему. Свет на виске замигал учащённо, перебирая бюджеты и статьи финансирования.

– А вы каким боком относитесь к энергетике, Алексей Петрович? – его голос, усиленный имплантом, прозвучал громче, заполнив зал. – У каждой корпорации свой бюджет, своя зона ответственности. Или вы предлагаете объединить вас в одну структуру, чтобы вы с Утробовым друг другу глотки за кресло во главе перегрызли? Или, может, мне стоит вообще упразднить эту вашу… вольницу и вернуть вас всех под единое крыло государственного управления – без голограмм, без советов директоров, с одним единственным акционером – народом?

Угроза, чёткая и недвусмысленная, повисла в воздухе. Жарков, побагровев, откинулся в кресле.

Не давая никому опомниться, Волков резко сменил мишень. На его сетчатке замелькали новые цифры, а свет на виске вновь замигал, словно бешено колотящееся сердце.

– Переходим к продовольственной безопасности. Татьяна Викторовна, – он обратился к голограмме женщины с жёстким, аскетичным лицом. – Объясните, почему при росте производства синтетического белка на пятнадцать целых и три десятых процента стоимость пайков выросла на восемь?

Министр продкорпорации не смутилась.

– Инфляция, Сергей Иосифович. Удорожание логистики. И… операционные издержки распределения.

– «Операционные издержки», – Волков усмехнулся, и в этом звуке не было ничего, кроме усталости и горечи. На его сетчатке высветились фрагменты доклада ревизионной комиссии. – Это что, новый термин для «карманных расходов» ваших региональных управляющих? Я вижу отчёт. Вот, например, «надбавка за риск» в размере трёх процентов при перевозке крупы через Урал. Или «логистическая премия» – два процента за доставку в Норильск, хотя тарифы «ТрансСОЗ» за последний год не менялись. – Он встал, опёршись ладонями о стол. – Это прекращается. Сегодня.

Его фигура – молодая и резкая – контрастировала с тяжеловесной обстановкой зала. Свет на виске горел теперь ровным, неумолимым светом.

– Вы все сидите в своих виртуальных крепостях. Думаете, что ваша пирушка будет длиться вечно. А за окном, тем временем, рушится мир. Мир, который вы должны были строить! Вы смотрите на графики прибыли, а я читаю сводки о взрывах в детских домах! Вы считаете проценты, а я – пустые кастрюли в рабочих семьях!

Он обвёл взглядом мерцающие голограммы, и его голос зазвенел сталью:

– Реформа, которую нам оставили предшественники, была попыткой спасти экономику, адаптироваться. Но вы превратили её в оружие против собственного народа. Вы ведёте себя как колониальные администраторы на завоёванной территории, а не как слуги государства. Или вы забыли, что ваши лицензии, ваши монополии, ваши преференции – не с неба упали? Их вам выдало государство. И государство же может их забрать.

Волков выдержал паузу, давая словам впитаться. Свет на виске и изображение на сетчатке погасли. Он отключил интерфейс. Теперь говорил только глава государства.

– У вас есть выбор. Лично у каждого из вас. Либо вы к концу года находите резервы для снижения цен и повышения качества жизни, либо я найду тех, кто сможет управлять вашими активами без подобных «операционных издержек». И поверьте, кандидаты уже выстраиваются в очередь.

Он сел. Молчание чиновников стало его тактической победой. Но, откидываясь на спинку кресла, Сергей Волков чувствовал лишь тяжкий груз. Он выиграл битву, но война с системой, пожирающей саму себя, только начиналась. И цена поражения в ней была куда выше, чем в любом отчёте, который мог бы вывести его имплант. Который загорелся снова, осветив сетчатку новыми столбиками данных.

– Далее. Вы хотели высказаться, товарищ Жарков? Высказывайтесь. Но по теме террористических атак на границе СОЗ.


***


> Москва, проспект Вернадского

> 30 октября 2074 года

> 05:37


Ключ повернулся в замке с оглушительным скрежетом – словно кто-то вскрывал склеп. Анастасия, уже одетая в чёрную униформу «Прометея», застёгивала на запястье термобраслет, когда дверь распахнулась.

– И где это тебя носило до половины шестого? – её голос прозвучал жёстко, натянуто, как струна. Она не обернулась, глядя в голографическое зеркало в прихожей, где отражалась её собственная усталость. – Лучше бы в комнате у себя прибралась, а не по помойкам вроде «Гарпии»…

Она оборвала себя на полуслове. В отражении она увидела сестру.

Светлана стояла в дверном проёме, залитая бледным светом утра. Неподвижная, как привидение. Её оранжевое худи было в грязных разводах; на руках и щеках засохли тёмные, почти чёрные пятна. Но не это заставило Настино сердце сжаться в ледяной ком. Это были глаза. Глаза, в которых плавала абсолютная, бездонная пустота – словно она только что выглянула в открытый космос и увидела там ничто.

– Свет… – имя сорвалось с губ Насти шёпотом.

Она резко развернулась. Все упрёки, вся усталость – всё испарилось, смытое ледяной волной адреналина. Она подошла к сестре; её пальцы, привыкшие сжимать рукоятку пистолета, дрогнули.

– Что случилось? – голос Насти стал тише. – Свет, не молчи.

Света попыталась что-то сказать, но из её горла вырвался лишь сдавленный, хриплый звук. Она замотала головой, её пальцы судорожно сжали края худи. Слёз не было – был лишь пустой, ничего не видящий взгляд.

«Боже правый… она в ступоре. Полном. Видала таких – после первого боя.»

– Ты ранена? – Настя схватила сестру за подбородок, быстро осматривая лицо, шею, руки. Ни порезов, ни ссадин. Только чужая кровь, засохшая на коже и одежде. Много крови.

– Они… они подошли… – Света выдавила, запинаясь. – А я… я просто… исчезла. А потом всё как… в тумане… чёрном тумане…

Настя замолчала, впитывая каждое слово. Её взгляд упал на руки сестры. Под тёмными пятнами она увидела царапины – не от ножа, а словно от песка или асфальта.

– Всё, достаточно, – твёрдо сказала Настя, отпуская её. – Пойдём.

Она почти силой притащила Свету в ванную, усадила на краешек ванны, включила воду. Тёплая струя смывала багровые разводы, обнажая смертельную бледность кожи сестры. Настя, движениями отточенными и резкими, счищала грязь и кровь ватным диском. Её лицо было каменной маской, но внутри всё кричало.

Она вытерла лицо Светы полотенцем, затем встала и принесла из комнаты сестры чистую одежду – простые чёрные штаны и серый свитер.

– Дай сюда своё худи, – приказала она.

Света молча, с покорностью робота, стянула с себя оранжевую ткань, из кармана которой на кафельный пол выпала щепка с каплями крови. Настя свернула одежду в тугой комок и засунула в мусорный пакет. Вещественное доказательство. Его придётся утилизировать в «Сфере».

Она смотрела, как Света дрожащими руками натягивала на себя свитер, и в голове с болезненной ясностью всплыли слова Маши:

«Вспомни, что стало с Колей».

Ошибка Вихрова. Друга их отца. Человека, который всегда хотел больше, чем имел. Он запретил Элеоноре и «Прометею» приближаться к его детям – как раз когда Коле стукнуло восемнадцать…

«Коля усиливает себя. Но каждый раз платит за это частичкой своей плоти – шрамами, которые не заживают. Таня чувствует технологии на тактильном уровне, видит коды как физические объекты. Им бы научиться контролировать это… но их отец предпочёл заточить их в четырёх стенах. И ради чего? Чтобы подыграть своим амбициям? Ну вот и получили то, что получили. Одержимого калеку и хакера-анархистку.»

А их с Машей… учили. Сначала Элеонора, потом инструкторы «Прометея». Их не ломали – их направляли. Их сила стала оружием, а не проклятием.

Настя посмотрела на Свету. На её пустой, испуганный взгляд.

«Что же проснулось в тебе, милая?»

Она видела в этом взгляде то же, что когда-то – в глазах Коли: животный ужас перед тем, что живёт внутри.

«Маша была права. Я чуть не совершила ту же ошибку. Пытаясь запереть её – я подписывала ей приговор.»

– Обувайся, – тихо, но не допуская возражений, сказала Анастасия. – Надо ехать.

Света подняла на неё потерянный взгляд.

– Куда?

– В «Прометей». – Настя уже набирала на карманном ЭВМ номер Маши. – Твоё обучение начинается. Сегодня. Прямо сейчас.

Она не могла позволить своей сестре стать ещё одним Николаем. Или, что хуже, стать тем, чего Настя так боится: полностью отдаться силе, с которой не сможет справиться.

## Глава 5

> Ленинград, набережная Невы

> 30 октября 2074 года

> 06:56


Свинцовые тучи, налитые багровой тяжестью СОЗ на севере, душили город. Они не просто закрывали небо – они впитывали свет, превращая утро в гнетущие, промозглые сумерки. Влажный воздух был густым, как кисель, и каждый вдох отдавал металлом Невы и едкой гарью.

Внизу, вдоль набережной Мойки, ползли вереницы наземного транспорта – утробно урчащие «Москвичи» и «Волги» с потёртыми кузовами и коптящими двигателями на синтетическом топливе, вечные рабочие лошадки этого мира. Над ними, по заданным коридорам, бесшумно скользили чёрные аэромобили, словно тени элиты. Их прожекторы – холодные, хирургические – рассекали мглу, выхватывая из тьмы гранит и мрачное, неоклассическое здание «Ленэнерго». Теперь – ленинградский филиал «Сферы». Цитадель, в которую им предстояло вгрызться.

Николай Вихров стоял у окна съёмной квартиры, почти прижав лоб к холодному стеклу. Его единственный живой глаз, как оптический прицел, был неподвижен, отслеживая ритм чужой жизни: взлёт, посадка, пауза, снова взлёт. Музыка бюрократического ада.

Во время перелёта ему удалось вздремнуть пару часов, и теперь тело, измученное хронической болью, хоть как-то функционировало. Но сознание всё ещё было затянуто пеленой – сплетённой из усталости и старых обид, липкой и неумолимой.

В углу комнаты, залитая мерцающим синим светом экранов, сидела Татьяна. Она не спала. Совсем. Каждый нерв её тела всё ещё пел отзвуками страха, впившегося в неё стальными когтями на протяжении всего ночного перелёта.

Её пальцы, быстрые и точные, в который раз перебирали снаряжение, разложенное на столе, застеленном технической тканью: портативный терминал «Зонд-5», чьё криптоустойчивое ядро было, тем не менее, уязвимо для её способностей; веер тончайших коннекторов, похожих на хирургические инструменты; аккуратная пирамидка из накопителей-«щепок», способных пережечь любую «железную» защиту. Рядом лежали очки дополненной реальности – даже с возможностью управлять техникой простым касанием Тане было проще видеть потоки данных, чем ощущать их.

«Цок. Цок. Цок.»

Она бессознательно постукивала заострённым каблуком по голому бетону пола, отбивая тот же раздражающий ритм, что и в петрозаводском отеле. Этот звук, отрывистый и нервный, выдавал её состояние куда красноречивее любых слов.

– Ты там со счёта не сбился, Коль? – её голос прозвучал резко, сорвавшись с языка, словно осколок стекла. – Или надеешься, что один из этих патрульных мобилей вдруг решит разбиться о крышу и облегчить нам работу?

Николай не обернулся. Лишь его плечо, покрытое картой старых шрамов, слегка вздрогнуло.

– Считаю циклы, – ответ прозвучал плоско, обезличенно, как машинный отчёт. – Каждые пятнадцать минут – смена патруля на крыше. Каждые десять – подлёт курьерского дрона. У них есть шаблон. Шаблоны создают люди. А люди… – он на мгновение замолчал, – …люди всегда ошибаются. Надо лишь дождаться их ошибки.

– Ага, жди-жди. Действительно, зачем проверять оружие, купленное не пойми у кого? – Татьяна с силой отложила терминал и развернулась к брату. – Сейчас ты зачем этим занимаешься? У нас есть ещё минимум неделя на подготовку. Или ты хочешь провести налёт средь бела дня, при полном аншлаге? Чтобы на нас ещё и гибель гражданских повесили?

– В «Сфере» нет гражданских, – Николай наконец оторвался от окна и повернулся к сестре. Его лицо, половина которого было маской из рубцов и искусственной кожи, казалось, впитало в себя всю серость за окном. – Только шестерёнки в системе. Если не будут лезть под пули – не пострадают.

Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, упал на её чуть дрожащие руки. И тени под глазами, густые, как сажа, не смывались ни водой, ни усталостью.

– Ты должна была поспать, – в его голосе, обычно металлическом, впервые прорвалось нечто иное: усталая, почти отеческая забота.

– Спать? – она горько усмехнулась, и этот звук был похож на треск ломающегося пластика. – В этом летающем гробу? Под аккомпанемент твоего храпа и воображаемого скрежета летящей в пропасть развалюхи? Я каждый раз, когда он кренился, прощалась с жизнью.

Она фыркнула и отстегнула от пояса три куная, разложив их на столе с отточенной, почти ритуальной точностью. Её пальцы скользнули по отполированному до зеркального блеска металлу, выискивая невидимые глазу изъяны – царапины, которые могли бы изменить траекторию полёта.

– Хотя бы сейчас поспи, – буркнул он, отходя от окна. Его тень накрыла её, и на мгновение показалось, что в комнате стало тише – словно он забрал на себя весь внешний шум.

– Давай ты мне не советы будешь раздавать, а сходишь и принесёшь чего-нибудь пожевать, – парировала Таня, не отрывая взгляда от лезвия. – С вечера во рту маковой росинки не было. Чувствую, как кишки на узлы завязываются. И не эту синтетическую дрянь из «СоюзПита». Найди что-нибудь… настоящее. Яблоко. Или хоть помидор какой.

Коля медленно положил ладонь – ту, что была покрыта шрамами, но всё ещё твёрдой и сильной, – на её плечо, чуть сжав его.

– Всё получится, Тань. Хоть когда-нибудь нам должно же повезти. Закон вероятности.

Она лишь кивнула в ответ. Молча. Слишком усталая для слов.

«Закон вероятности…» – пронеслось в голове Тани. – А закон подлости он не отменяет. И уж тем более не отменял того, что их информатор, на котором Коля строил весь этот план, мог оказаться обычной крысой. Подставой от «Прометея».

Но спорить было бесполезно. Упёртость её брата, казалось, не знала границ.

Николай покачал головой, словно отгоняя назойливую муху собственных сомнений, и направился к двери, натягивая на голову капюшон – дешёвый камуфляж, призванный скрыть от безразличного мира шрамы, которые были не только на его лице.


***


> НИИ «Сфера», лабораторный комплекс, Голицыно-2

> 30 октября 2074 года

> 13:08


– Троих? – голос Марии Яцевой был низким и сдавленным, словно её собственное горло сжала невидимая рука. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела сквозь звукопоглощающее стекло смотровой.

За ним, в стерильном, безжалостном свете, Светлана лежала на кушетке. Её тело опутали провода, считывающие ЭЭГ и кожно-гальваническую реакцию – попытка перевести первобытный ужас в сухие, бездушные цифры.

– Охренеть… Троих?

Анастасия, прислонившись лбом к прохладному стеклу, не отвечала. Её взгляд был прикован к сестре. В голове вновь и вновь крутились обрывки того, что удалось выжать из Светы: «они подошли… я испугалась… потом чёрный туман… и крики…»

«Чьи крики? Их? Или её собственные, когда она превратилась в оружие?»

– Группа зачистки уже отрапортовала, – голос Насти прозвучал ровно, механически, как зачитанный доклад. – Свидетелей нет. Только… результат. Все трое. У одного – горло разорвано, вероятно, осколком. У второго…

– Насть, хватит, – мягко, но не допуская возражений, прервала её Маша. – Технический отчёт я сама изучу. Детали сейчас ни к чему.

– Ей восемнадцать, Маш! – голос Насти дал трещину, сорвавшись в сдавленный шёпот. В нём звучала не ярость, а беспомощность. – Восемнадцать! И она уже…

– Она всего на семь лет младше тебя. Успокойся. Тебе нужно отдохнуть, – Мария положила руку ей на плечо. Хватка была твёрдой, как сталь, но не грубой – хватка боевого товарища, несущего часть твоего груза. – Ты вся на взводе. Истерикой ты ей не поможешь. Дай мне с ней поговорить.

– Я не могу её просто оставить…

– Ты не оставляешь. Ты передаёшь смену. Иди. Прими душ. Выпей чаю – или чего покрепче. Поспи хоть пару часов. Она никуда не денется.

В этот момент дверь в смотровую открылась, и вышел один из лаборантов. Он нервно поправил очки.

– Товарищи, – кивнул он им обеим. – Первичный осмотр завершён. Физически с пациенткой всё в порядке. Незначительные ссадины на руках и коленях, вероятно, полученные при падении. Уровень адреналина и кортизола зашкаливает, но это ожидаемо. Никаких повреждений, требующих медицинского вмешательства, нет.

Эти слова словно разрезали последнюю нить, удерживавшую Настю в вертикальном положении. Плечи её обмякли. Она кивнула – больше себе, чем лаборанту.

– Хорошо. Спасибо.

Она бросила последний взгляд на Свету, затем – на Машу.

– Ладно. Пару часов. Не больше.

– Договорились.

Мария смотрела, как подруга, пряча усталость за выправкой, развернулась и ушла по коридору. Её шаги были такими же ровными и отточенными, как всегда, но в них читалась тяжесть, которую не скрыть военной дисциплиной.

Затем Маша глубоко вздохнула, расправила плечи и вошла в палату.

Лаборанты, получив её кивок, молча вышли, оставив их наедине. Мария придвинула табурет и села рядом с кушеткой.

– Ну что, героиня, – её голос прозвучал на удивление мягко, без привычной стальной хрипотцы. – Слышала, «Гарпия» до сих пор гудит. Твои оппоненты в ярости. Никто не ожидал, что какая-то девчонка в оранжевом худи положит на лопатки всю их «элиту».

Света медленно перевела на неё взгляд. В её глазах всё ещё плавала пустота, но где-то в глубине, словно далёкая звезда, мелькнула искорка осознания.

– Да… – прошептала она. – Я… выиграла.

– Ещё как выиграла. Снять такой куш – это тебе не в игрушки на «Звезде» рубиться. Это требует хладнокровия. Выдержки. – Мария внимательно наблюдала за ней, видя, как та пытается зацепиться за этот знакомый, простой разговор – за победу в хакерской битве, словно за спасительный якорь в бушующем море. – Поэтому предлагаю отметить. Как следует. Как только встанешь на ноги. Ты, я, какой-нибудь ужасный подпольный клуб, где музыка оглушает, а коктейли отвратительны на вкус, но бьют по башке как кувалда. Без Насти. Без её вечных вздохов и взглядов исподтишка. Что скажешь?

Уголки губ Светы дрогнули. Это была не улыбка – лишь её бледная, измождённая тень. Но это уже было что-то. Разрыв в броне шока.

– Да… – снова выдохнула она, и в этот раз в её голосе послышалось что-то помимо пустоты. Слабый, едва уловимый, но живой интерес. – Давай.

– Отлично. Значит, план есть, – Мария встала и потрепала её по волосам с непривычной для себя нежностью. – А теперь закрой глаза. Попробуй поспи. Чтобы быстрее прийти в форму. Нам предстоит серьёзная операция по уничтожению твоего гонорара.

Она вышла из палаты, оставив Свету в тишине под мягкий, гипнотический гул приборов.

Мост обратно к реальности – хрупкий и ненадёжный, но всё же мост – был построен. Первый, самый трудный шаг сделан.


***


> Кольская СОЗ, «Древо Памяти»

> 31 октября 2074 года

> 00:00


Не колокол, не гонг – а низкий, рокочущий удар в гигантский, обтянутый кожей щит возвестил начало. Он прокатился по поселению, заглушая на мгновение даже вечный шёпот листвы Древа.

Факелы, воткнутые в землю по обеим сторонам от ворот частокола до самого подножия исполина, вспыхнули разом, отбрасывая на лица мутантов прыгающие, дикие тени.

Элеонора стояла в стороне, чувствуя, как знакомый ледяной комок сжимается у неё в горле. Это был далеко не первый раз. Она знала сценарий наизусть – каждую паузу, каждый жест, каждую ноту в том горловом пении. Знала, что это театр, грандиозная и безупречная постановка, режиссёром которой была сама Карина. Но знание было слабой защитой. Каждый раз этот ритуал пробуждал в ней что-то древнее, животное, заставлявшее инстинкты кричать о бегстве.

Всего несколько часов назад она смеялась здесь же, с детьми на коленях, рассказывая им сказки о далёких мирах. Теперь же наблюдала, как те же дети с серьёзными лицами вставали в строй, сливаясь с суровыми взрослыми ворками и греблинами, выстраивая живой коридор к Древу.

И в конце этого коридора, у входа в поселение, стояла Карина.

Она была облачена в простые, грубые ткани, но в эту ночь они казались погребальными пеленами. Её осанка, всегда идеально прямая, теперь была неестественно вытянутой, словно невидимые нити тянули её макушку к кровавым тучам. Лицо, обычно выражавшее лишь вечную, усталую грусть, превратилось в пустую маску – без намёка на человеческое выражение.

Топот начался. Не бешеный, а ритмичный, мерный – как биение гигантского сердца. Сотни стоп отбивали такт о промёрзлую землю. И под этот гулкий, гипнотический ритм Карина сделала первый шаг.

Она шла медленно, почти паря над землёй. Её босые ноги не оставляли следов на мёрзлой почве. Взгляд алых глаз был устремлён сквозь толпу, сквозь время – в какую-то недосягаемую точку. Для всех собравшихся это было шествие божества. Для неё – дорога к дозатору, обставленная театральным представлением, которое она сама же и создала ради их спокойствия.

Элеонора видела, как при её приближении мутанты замирали, затаив дыхание. Их глаза застилала смесь благоговейного ужаса и надежды. Они видели в этом спасение, продолжение, смысл. Элеонора же видела лишь измождённую вечностью женщину, обречённую играть роль, чтобы те, кого она считала семьёй, не увидели уродливую правду её голода.

Карина достигла алтаря – отполированного временем камня. На нём стоял единственный предмет: кубок, выточенный из тёмного, почти чёрного дерева, с инкрустацией из тускло мерцающих алым кристаллов Сребро. Внутри плескалась густая, алая донорская кровь, привезённая Элеонорой.

Наступила абсолютная тишина. Даже ветер замер, затаившись в ожидании.

Карина подняла кубок. И в тот миг сквозь фарфоровую белизну её кожи проступила алая влага, словно её собственные поры начали сочиться кровью. Она не текла – испарялась, поднимаясь в ледяной воздух лёгким, обволакивающим туманом. Туман был алого цвета и нёс странный, двойственный аромат – успокаивающий, как ладан, но с явственным металлическим привкусом крови.

И одновременно с этим зажглось Древо.

Алый туман, коснувшись коры, впитывался в неё, как вода в губку. Тончайшая паутина прожилок на белоснежных листьях вспыхнула рубиновым огнём. А на самом стволе, точно в такт, проступил и засветился изнутри тот самый замысловатый узор, что шрамом лежал на груди Карины. Он пульсировал, словно живое сердце, отливая в темноте тёмно-багровым светом.

Карина поднесла кубок к губам и осушила его одним долгим, размеренным глотком.

Ритуал был завершён.

Мгновение – и тишину взорвал ликующий рёв. Давление, витавшее в воздухе, исчезло. Суровые лица расплылись в улыбках. Горловое пение сменилось смехом и возгласами. Живой коридор рассыпался, и все ринулись к сложенным в стороне столам, ломящимся от яств и бочкам с хмельным мёдом. Начинался праздник, ради которого они и затевали всю эту мистерию.

Алый туман рассеялся. Свет в листьях и на коре погас.

Карина, поставив пустой кубок на алтарь, обернулась. Её плечи вновь согнулись под привычной тяжестью, а в глазах вернулась знакомая Элеоноре усталость.

Она подошла к лийке, всё ещё стоявшей в оцепенении.

– Ну что, – голос Карины прозвучал нарочито буднично, с лёгкой, почти просящей у мира прощения усмешкой, – пойдём. Ходят слухи, что оленина в этом году особенно нежная. Проверим, пока эти обжоры всё не растащили?

Она взяла Элеонору под руку, и её прикосновение было тёплым, живым, человеческим – попыткой вернуть себя и подругу из мира древних ужасов в мир простых радостей, где на первом месте были вкус жареного мяса и хмель, способный помочь забыть о той пропасти, в которую катится этот мир.

## Глава 6

> НИИ «Сфера», оперативный отдел, Голицыно-2

> 31 октября 2074 года

> 14:27


Коньяк обжёг горло противной сладостью, но нужной разрядки не принёс – лишь липкое тепло, разлившееся по желудку и обострившее чувство вины.

Диван в кабинете, провалившийся от бессонных ночей, сегодня впивался в спину стальными пружинами. Каждая трещина на потолке кричала о Свете, о трёх трупах в переулке, о поглощающей сознание темноте.

– Да твою мать… – прошептала она, устало поднимаясь с дивана. Ей нужна была другая разрядка. Куда более радикальная.

В тире пахло пороховой гарью и одиночеством. Пустота была благословением. Она вышла на огневой рубеж – и мир сузился до двадцатипятиметровой галереи и шести безликих мишеней.

Настя вскинула тяжёлый электромагнитный пистолет. Пальцы легли на рукоятку с выверенной силой – не больше, не меньше. Вдох. И – щелчок.

Не физический. Внутренний. Словно невидимый переключатель в мозгу перевёл её сознание в иной режим.

Мир замер. Звук умер, его место занял низкочастотный гул, исходящий будто из самого пространства. Свет померк, окрасившись в густую, сиренево-чёрную дымку. Из теней, клубясь, поползли тяжёлые, угольные щупальца пара, замедляя время до вязкой, ползучей капли.

А мишени – засветились. Холодным, безжизненным белым контуром, будто их выжгли раскалённой проволокой прямо на сетчатке её глаз.

Она рванула с места. Её тело стало размытым силуэтом – фиолетовым призраком в застывшем мире. Не было звука шагов, лишь сухой, отрывистый треск разрядов. Она не целилась – она указывала. Ствол пистолета был продолжением её воли, а белый контур – приговором.

Первый выстрел – прямое попадание туда, где у мишени были «глаза».

Второй – и шея «противника» разлетается в щепки.

Третий – грудь, будто настоящая, рассыпается осколками стекла.

Она не бежала – телепортировалась короткими, яростными рывками от одной цели к другой. Её скорость была не просто движением – это было насилие над физикой, рваная рана на теле реальности.

В её ускоренном восприятии дверь в тир только начинала открываться, впуская группу солдат.

Ещё три выстрела. Три хрустальных хлопка. Три уничтоженные мишени. Белые контуры погасли.

Второй щелчок. Внутренний.

Мир с грохотом обрушился на неё. Звук, свет, запахи. Фиолетовая дымка исчезла, щупальца пара растворились. Настя стояла, грудь вздымалась в попытке поймать воздух, которого не хватало в ускорении. В висках пульсировала тупая, знакомая боль.

И тут она почувствовала это – тёплую, солёную влагу в уголках глаз. Две алые струйки крови из слёзных каналов медленно поползли по щекам, оставляя на коже багровые дорожки. Плата за разрыв времени. Цена контроля.

В этот момент дверь в тир с грохотом захлопнулась. Группа солдат из нового пополнения застыла в двух шагах, уставившись на неё и на шесть раскуроченных мишеней, что пару секунд назад были цельными кусками стекла.

Их взводный – мужчина с лицом, испещрённым шрамами и знанием всех фронтов СОЗ – медленно кивнул. В его глазах не было страха, лишь глубокое, профессиональное уважение.

– Видали, молодые? – сиплый голос, обожжённый тысячами отданных команд, гулко прокатился под сводами тира. – Вот так и должны выглядеть ваши цели после зачистки. Как этот хлам. Запомните.

Он снова кивнул Насте – и слабо улыбнулся.

Настя, стирая тыльной стороной ладони кровь с лица, коротко кивнула в ответ. Повернулась и пошла прочь, оставляя за спиной дым и изумлённые взгляды.

Адреналин выгорел, оставив после себя кристально чистое, холодное пространство в голове. Сомнения, страх, вина – всё было сожжено в этом скоростном шквале.

Маша справится. Света – в надёжных руках. Значит, место Насти не здесь.

Пришло время готовить операцию.

Культисты не будут ждать, пока она выплачет все свои слёзы.


***


> Ленинград, Коломяжский рынок

> 30 октября 2074 года

> 07:18


Воздух на рынке был густым котлом из запахов: едкость синтетической пищи, сладковатый дым горелого пластика от паяльных ламп и – едва уловимый, но цепкий – аромат настоящей земли.

Николай шёл, вжав голову в плечи. Его единственный глаз метался под капюшоном, выискивая углы, тени, сомкнутые группы людей. Каждый смех, каждый резкий окрик заставлял мускулы на спине непроизвольно сжиматься, а левую, изуродованную руку – искать упор в кармане балахона, на рукоятке ножа.

«Они все смотрят. Знают. Видят шрамы сквозь ткань.»

Он понимал, что это параноидальный бред, – но понимание было тонкой плёнкой льда на бушующем океане старой боли. Предательство Насти и «Прометея» выжгло в нём простую способность доверять незнакомым лицам. Он видел не людей, а возможные угрозы. Не продавцов, а контуры, за которыми мог скрываться агент или наёмник.

Именно поэтому он чуть не прошёл мимо.

Маленькая женщина в промасленном фартуке стояла в арке между двумя полуразрушенными павильонами. Перед ней – три помятых кочана капусты, ведро с мутными солёными огурцами и он. Одинокий, почти вызывающе яркий плод.

Яблоко.

Кожица покрыта тёмными точками, один бок подмят, но от него исходил тот самый, невозможный запах – сладкий, живой, пахнущий не химической отдушкой, а солнцем и деревом.

Николай замер. Взгляд прилип к плоду. Разум тут же выстроил баррикаду из подозрений:

«Приманка. Провокация.»

Но он вспомнил Таню – её глаза, подёрнутые дымкой бессонницы и страха. Её слова: «Найди что-нибудь… настоящее».

Он подошёл, стараясь не смотреть женщине в лицо.

– Сколько? – голос прозвучал сипло, негромко, словно он давно разучился говорить о простых вещах.

Женщина взглянула на него. В её глазах не было ни страха, ни подобострастия – лишь усталая мудрость.

– Для тебя, сынок, – она покачала головой, – семьдесят.

Грабёж чистой воды. Но он кивнул. Не торгуясь, сунул руку в карман.

Пальцы наткнулись сначала на холодный металл запасного магазина, потом на шершавый пластик «щепки». Он приложил её к старому терминалу на ящике. Тот пискнул, на экране мелькнула зелёная галочка.

Деньги, которые Таня когда-то «обелила» через дюжину подставных счетов, ушли. След найти можно, но для бабушки с рынка это было всё равно что искать иголку в стоге сена на другой планете.

– Держи, – женщина протянула яблоко.

Он взял его. Кожица была шершавой и тёплой. Тяжёлое. Настоящее.

Николай сунул плод во внутренний карман, словно контрабанду, и, не сказав больше ни слова, пошёл прочь, чувствуя на спине спокойный, ничего не выражающий взгляд продавщицы.

Следующая остановка была иной.

«СоюзПит». Свет люминесцентных ламп выбеливал все лица до одного оттенка болезненной усталости. Воздух – спёртая смесь антисептика, пара от разогретых пайков и человеческого пота.

И камеры. Их было много. Чёрные, бездушные пузыри под потолком, на поворотных кронштейнах, встроенные в стойки. Они медленно поворачивались, сканируя зал.

Николай двинулся вдоль витрин, опустив голову. Капюшон делал своё дело. Шрамы зудели под одеждой, будто чувствуя безжалостный электронный взгляд.

Он набрал еды механически, почти не глядя: два пайка «Комбинированный № 3» – серая масса на основе пшеничного суррогата с тёмными вкраплениями, выдававшимися за мясо; один «Восток-11» – липкие рисовые шарики с ароматом, напоминавшим морепродукты, которых он в жизни не видел; и упаковку с маркировкой «С-Мясо. Фарш» – самый дорогой и наименее отталкивающий вариант.

У терминала самообслуживания он снова воспользовался «щепкой», подставив её под сканер быстрым, отточенным движением, ладонью прикрывая сам момент контакта.

Он чувствовал, как объектив камеры над кассой медленно поворачивается в его сторону. Резко дёрнул плечом, сбивая прицел, схватил пакет и быстрыми шагами направился к выходу, не оборачиваясь.

Вернувшись в квартиру, он застал Татьяну всё так же сидевшую за столиком с разобранным «Зондом-5». Её взгляд был остекленевшим, пальцы застыли над клавиатурой.

Николай молча поставил на стол пакет с пайками. Она даже не взглянула. Тогда он достал из внутреннего кармана яблоко и положил его рядом с терминалом.

Оно лежало, как артефакт из другого мира. Кривобокая, живая форма резко контрастировала с угловатыми линиями техники.

Таня замерла. Её взгляд медленно оторвался от экрана и упал на плод – сначала с недоверием, будто это была очередная иллюзия. Потом в её глазах, выжженных усталостью, что-то дрогнуло.

Она медленно, почти неверяще, потянулась, взяла яблоко в ладони. Пальцы осторожно обхватили его, ощутив шершавую кожицу.

Уголки её губ дрогнули. Это не была улыбка – лишь её тень, бледный отблеск чего-то давно забытого. Мимолётная трещина в броне из страха и цинизма.

– Спасибо, – тихо выдохнула она, подняв взгляд на брата.

Николай лишь кивнул, отвернувшись, чтобы скрыть лицо. В его груди, сжатой стальными тисками мести, на секунду что-то ёкнуло. Не боль. Нечто иное. Смутное, почти утраченное чувство, что он сделал что-то правильное. Не для плана, не для возмездия. А просто для неё.

Он подошёл к окну, чтобы снова считать циклы патрулей. Но теперь его единственный глаз видел не только угрозы. Он видел отражение сестры в стекле – ту, что, прикрыв веки, вдыхала забытый аромат детства, на миг сбежав из ада настоящего.


***


> Кольская СОЗ, поселение у «Древа Памяти»

> 31 октября 2074 года

> 08:12


Утро было тихим и прохладным, словно сама земля выдыхала остатки ночного ритуала. Воздух пах дымом и мокрым камнем.

У ворот поселения, грубо нарушая пасторальную картину, стояли три бронированных вездехода «Прометея» с затемнёнными стёклами. Рядом курили двое солдат в чёрной униформе, смеясь над простецкими шутками престарелого ворка.

Элеонора стояла на коленях, обнимая трёх детей-греблинов. Их болотная кожа казалась ещё темнее на фоне её медного оттенка.

– Тётя Эля, а ты скоро вернёшься? – просипел самый маленький. Его глаза-бусинки смотрели на неё с безусловным доверием.

– Конечно, вернусь. Как только закончу дела в Москве. – Она провела рукой по его шишковатой головке. – А вы слушайтесь тётю Карину и не лезьте в старые туннели без спроса, хорошо?

– Обещаем! – хором ответили они.

Она прижала их к себе, чувствуя, как по коже пробегают мурашки. Эти дети, такие же сироты, как и она когда-то, были её самой большой слабостью – и силой одновременно.

Карина наблюдала за сценой, прислонившись к косяку ворот. Её алые глаза прищурились от утреннего света, а в пальцах медленно вращался мундштук с сигаретой. Дым пах не едким табаком, а тлеющими травами СОЗ.

– Точно не можешь остаться подольше? – в её голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая нота сожаления.

– Дела, к сожалению, – мягко ответила Элеонора, поднимаясь и отряхивая колени. – Но как вернусь, обязательно проверю, чтобы вы тут детишек не разбаловали.

Они обменялись взглядами – коротким, полным смысла. Понимание, отточенное годами, не требовало слов.

Карина шагнула ближе и, неожиданно нежно, поправила воротник Элеоноры.

– Передай Насте и Маше, что старуха по ним скучает. И что моя дверь для них всегда открыта. Особенно для Насти. – В её алых глазах мелькнуло что-то неуловимое – не приказ, не требование, а просьба. – Кажется, ей… сейчас это может быть нужно.

– Передам, – кивнула Элеонора. Она понимала, что за этими словами стояло больше, чем простая вежливость. Это было приглашение. И, возможно, предостережение.

Она повернулась к детям, сгрудившимся теперь у ног Карины, и помахала им рукой:

– Ведите себя хорошо! А то тётя Эля узнает!

– У-у-у! – завопили они в восторге. Их крики, похожие на кваканье гигантских лягушек, на миг разорвали утреннюю тишину.

Элеонора улыбнулась, развернулась и быстрым шагом направилась к ждущему кортежу.

Дверь вездехода с мягким шипением отъехала в сторону, впуская её. Солдаты, бросив окурки и обменявшись рукопожатиями со старцем, заняли свои места.

Карина стояла у ворот, не двигаясь, пока машины не скрылись в утренней дымке, поднимая клубы рыжей пыли. Только тогда она позволила себе сделать ещё одну затяжку. Сладковатый дым обволок лицо, возвращая ему привычную, отстранённую маску.

Но в глазах оставалась тревога. Та, что приходит, когда прошлое решает напомнить о себе.


***


> Ленинградская область, трасса Р-21 «Кола»

> 31 октября 2074 года

> 14:33


Элеонора смотрела в окно на проплывающие мимо хмурые леса и развалины заброшенных деревень. В салоне пахло кожей, оружием и лёгким ароматом её духов – маленький островок цивилизации внутри металлического кокона.

– Нам точно хватит двух дней в Ленинграде? – нарушил тишину молодой лейтенант, сидевший напротив. – Товарищ Игатова просила не давить на детей. Информация по культу важна, но…

Элеонора кивнула, не отрывая взгляда от окна:

– Знаю. Двух дней более чем достаточно. Если они сразу не смогут ответить – не помогут и недели. Пока дети придут в норму, след простынет.

Она не добавила, что мысль об этом визите вызывала в ней тревогу, похожую на холод под кожей. Дети, пережившие теракт, – в сердце чужого, враждебного города. Возможно, она сможет им помочь. Успокоить. Дать им хоть тень надежды, что всё будет хорошо. Она умела это делать.

Лейтенант что-то пробормотал в ответ, но Элеонора уже не слушала. Её взгляд вновь скользнул к окну – туда, где за полосой шоссе тянулись серые, безмолвные леса, а на горизонте сгущались тяжёлые тучи. И вдруг ей вспомнились слова Карины:

«Моя дверь для них всегда открыта. Особенно для Насти.»

Теперь, глядя на приближающийся город, она поняла – это не была просьба.

Это было предупреждение.

## Глава 7

> Ленинград, набережная Невы

> 31 октября 2074 года

> 18:55


Вечерний туман, рождённый в объятиях Невы и СОЗ, стелился по граниту набережной, закручиваясь воронками у дренажных стоков. Он скрывал упадок, но был бессилен против ядовитого свечения неона.

Напротив мрачной цитадели «Сферы», по стене хрущёвки, обросшей неоновыми панелями, ползла рекламная голограмма:

«ТВОЁ ТЕЛО – ТВОЙ КАПИТАЛ. Инженеры „Технопрогресса“ готовы его приумножить!»

Под слоганом улыбался мужчина с металлическими руками, сгибавший стальную балку.

Рядом, на торце разбомбленной в прошлые волнения сталинки, мерцала агитка постарше:

«УВЕЛИЧЬ СВОЮ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ ДЛЯ ПРОЦВЕТАНИЯ СОЮЗА! Пройди аугментацию по льготному тарифу!»

Два мира – корпоративный шик и советский утопизм – вели вечный бой за души населения.

По ту сторону набережной, спеша по своим делам, мелькали одинокие фигуры в прорезиненных плащах: одни торопились домой, другие – на ночную смену. Где-то вдалеке слышался смех пары подростков, рискнувших пробежаться под холодным дождём.

Николай Вихров стоял в тени аварийного выступа. Его глаз, привыкший к мраку, был неподвижен. Он не щурился от навязчивого сияния – он игнорировал его, фильтруя визуальный шум с точностью машины. Левая рука, с обугленной кожей, лежала на бетонном парапете, кончики пальцев едва ощутимо отстукивали отсчёт секунд.

– Смена через три минуты, – его голос прозвучал, как скрежет камня о камень – тихо, глухо, предназначенный только одному человеку. – Двое с крыши заходят через северный пост. Ещё двое выходят им на смену. Окно – четыре минуты.

Татьяна, прижавшись спиной к холодной стене аварийного выхода соседнего здания, ответила коротким щелчком языка. Её пальцы, быстрые и точные, нащупали в кармане балахона маленький вакуумный пакет. Она достала его, и в синеве неона сморщенный, побуревший огрызок яблока выглядел артефактом из умершей цивилизации.

– Всё равно не понимаю, зачем ты хранишь этот мусор, – не отрывая взгляда от главного входа, проворчал Коля.

– Это не мусор, – её голос был тише вечернего ветра, но твёрже гранита под ногами. Неподалёку проехал курьер на электробайке, шины которого с шипением рассекали лужи. Таня перекатывала пакет между пальцами. – Это косточка. Я хочу попробовать посадить её у Карины. Посмотрим, может, у неё получится вырастить что-то… живое.

– У Карины, – Николай язвительно фыркнул; звук был похож на выхлоп старого двигателя. – Которая держится на поставках «Прометея». Которая накормила двух изгоев, выслушала их историю… и которая в любой момент может сдать нас тем же «Демонам», стоит Насте Игатовой лишь нажать на неё.

– А может, и нет! – Таня резко повернула голову, и в её глазах, недавно пустых, теперь горел отражённый неон и что-то ещё – упрямый, яблочный огонёк украденной надежды. – Может, в этом мире есть кто-то, кому можно верить. Хоть кому-то, Коля! Другу, а не бандам торгашей, готовых вспороть глотку за лишнюю копейку.

Её голос стал тише:

– Она смотрела на нас не как на отбросы. А как на… семью. Как на людей.

Он не ответил. Единственный глаз сузился до щёлочки. Взгляд зафиксировал движение на набережной.

Три чёрных, угловатых вездехода «Урал-6378». Редкие прохожие на противоположном тротуаре невольно замедляли шаг, провожая взглядом мрачную процессию. Это зрелище выбивалось из привычного уклада вечера. На дверях автомобилей – знакомая до тошноты эмблема, будто выжженная на его сетчатке: стилизованная рука, сжимающая факел. «Прометей».

Николай и Татьяна переглянулись. В их взгляде мелькнула одна и та же, выточенная годами подполья мысль, прошитая стальными нитями инстинкта.

Информатор не врал. Данные должны быть в здании. И, возможно, именно за ними приехал этот кортеж.

Они не могли упустить шанс. Не сейчас. Даже если это обычная проверка руководства – рисковать нельзя.

– Данные Ковалевской… – прошептал Николай. В его сиплом голосе впервые зазвучало нечто, кроме спрессованной ярости. Жажда. Почти религиозный трепет. – Он говорил, что они изменят всё. Сделают Зону чистой. Люди смогут жить там, не боясь, что их дети сгинут в аномалии.

– Тогда он поможет избавиться от банд. От культа. Раз и навсегда, – Таня сжала вакуумный пакет. – Настоящий, безопасный дом для всех.

Кортеж, не спеша, скользнул в подземный въезд цитадели, как стальной змей в нору. Массивные ворота закрылись за ним с тихим, но окончательным шипением гидравлики.

Окно возможностей, которого они ждали сутки, захлопнулось. Медлить было нельзя.

– Пошли, – бросил Коля. Это было не слово – приказ.

Он уже отлипал от тени, его тело двигалось низко, стремительно, с хищной плавностью. Таня рванулась за ним, её каблуки лишь скользнули по бетону, прежде чем раствориться в темпе брата.

Они исчезали в тумане – два призрака, гонимые ветром перемен, который вот-вот должен был превратиться в ураган.


***


> Лабораторный комплекс, НИИ «Сфера», Голицыно-2

> 30 октября 2074 года

> 15:41


Воздух медблока был пропитан стерильной горечью успокоительного. Света сидела на кушетке, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. В её руках – разобранный карманный ЭВМ, её «Звезда-М». Пальцы, уже без дрожи, механически перебирали детали, заменяя разбитый в потасовке экран.

Дверь открылась без стука. На пороге стояла Настя. Не та, что ушла несколько часов назад – сгорбленная под тяжестью вины. Эта была выпрямлена стальным стержнем решимости. От неё исходила аура холодного спокойствия, как от оружия после чистки. Лишь тонкие, едва заметные следы запёкшейся крови в уголках глаз выдавали недавнюю цену этого спокойствия.

Света медленно подняла на неё взгляд. Пустота в её глазах отступила, сменившись сложной смесью страха, стыда и вопроса.

– Насть… – голос Светы сорвался на хриплый шёпот. Она сглотнула. – Спасибо тебе, что…

– Что не читаю нотаций? – губы Насти чуть дрогнули в улыбке, пока она закрывала за собой дверь. – Ты жива – вот что главное. И справилась с… этим.

Игатова подошла к сестре и села рядом. Её движение было лёгким, почти бесшумным.

– «Справилась»? – Света горько усмехнулась, глядя на свои руки. – Я их… я…

– Ты жива, – отрезала Настя. В её голосе не было ни осуждения, ни оправдания – лишь холодный расчёт. – Трое вооружённых отбросов против одной девушки. Статистика против тебя. Но в любом правиле бывают исключения, правда?

Она помолчала, давая словам осесть.

– Маша говорит, вы с ней куда-то собираетесь. В клуб.

Света кивнула, не в силах произнести ни слова.

– Хорошая идея. Тебе нельзя замыкаться. Нельзя этого бояться, – Настя положила свою руку поверх холодных пальцев сестры, сжимавших ЭВМ. Её прикосновение было твёрдым и тёплым. – То, что в тебе проснулось… это не проклятие, Свет. Это оружие. Очень опасное. И его нельзя оставлять без присмотра. Его нужно научиться контролировать.

– Я понимаю, но… как? – тихо спросила Света, поднимая испуганные глаза.

– Не бойся, – Настя не отвела взгляда. – Чтобы ты не натворила такого снова по незнанию, Маша начнёт твоё обучение. Но сначала ты должна отдохнуть. Выпустить пар. Почувствовать себя живой. Поняла меня?

Света снова кивнула – и в этот раз в её кивке было чуть больше уверенности.

– А ты? – спросила она, замечая в глазах сестры ту самую стальную решимость, которую раньше видела только перед самыми сложными операциями.

Настя глубоко вздохнула и отстранилась.

– А мне надо уехать.

– Куда? – в голосе Светы снова прозвучала тревога.

– В СОЗ. К Карине.

Света замерла. Карина – женщина, которая знала их деда. Которая, по слухам, знала всё.

– К ней? Но… зачем?

– Культ Астарот, – Настя встала. Её губы чуть скривились, когда она посмотрела в сторону, куда-то вдаль. – Мы бьёмся вслепую. А у неё… у неё есть доступ к информации, которой нет в наших базах данных. Она видит то, чего не видят наши спутники и агенты. Если кто и знает, где искать корни этой заразы – так это она.

Она сделала паузу, переведя взгляд на сестру.

– Я не могу доверить это кому-то другому. И я не могу ждать, пока они устроят следующий Сыктывкар. Я должна поговорить с ней. Лично.

– Ты… ты вернёшься? – в голосе Светы снова послышались нотки того потерянного ребёнка, каким она была утром.

Настя наклонилась и, к удивлению Светы, крепко обняла её. Это было жёсткое, почти солдатское объятие, но в нём чувствовалась вся невысказанная забота их трудных лет.

– Конечно, вернусь. А пока – ты здесь не одна. Маша тебе поможет. Доверься ей. Обещаешь?

– Обещаю, – прошептала Света в её плечо.

Настя отпустила её, развернулась и вышла из палаты, оглянувшись у самой двери и подмигнув сестре.

– Не переживай, Свет. Ты справишься. А мы поможем, – сказала она и вышла в коридор.

Света осталась сидеть, сжимая в руках «Звезду-М».

Страх никуда не ушёл. Но теперь у него появился опасный, вкрадчивый сосед – любопытство. Что ещё она может?


***


> Ленинград, здание НИИ «Сфера»

> 31 октября 2074 года

> 19:07


Три чёрных вездехода с тихим гулом электродвигателей въехали в подземный паркинг, их шины бесшумно коснулись влажного бетона. Свет датчиков скользнул по затемнённым стёклам, выхватывая из полумрака замысловатые узоры на броне.

Дверь центрального вездехода с шипением отъехала в сторону. Первой на бетон ступила Элеонора. Её встретил тот же стерильный, вымороженный воздух, что и в Голицыно-2 – запах чистоты, которая воспринимала грязь как личное оскорбление.

Медная кожа лийки приглушённо отражала свет люминесцентных ламп, а белые волосы казались инородным телом в этой техногенной пустоте. Она расправила складки своего простого платья – тёмно-синего, почти монашеского покроя, – единственным украшением которого был маленький деревянный значок с узором, похожим на ветвь.

– Ждите здесь, – мягко, но не допускав возражений, сказала она лейтенанту, который уже сделал шаг, чтобы следовать за ней. – Мне нужно встретиться с ними наедине. Первый контакт должен быть без униформы.

Она не стала ждать ответа, направившись к лифту. Её шаги были бесшумными, но осанка – прямой и неуязвимой, как у посла, входящего на вражескую территорию.

Воздух в гостиной был густым от невысказанных слов. Десять детей – разного возраста и разной степени мутации – сидели за низкими столами, где остатки ужина, всё те же синтетические пайки, выглядели особенно уныло.

Дверь открылась беззвучно. В проёме возникла Элеонора. Она не сделала резких движений, давая им привыкнуть к своему присутствию. Её медная кожа и белые волосы, казалось, светились в тусклом свете, но выражение лица оставалось тёплым и открытым.

– Здравствуйте, – её голос прозвучал мягко, как шелест листьев. – Меня зовут Элеонора. Я здесь, чтобы поговорить. Если, конечно, вы не против.

Она медленно прошлась вдоль столов; её взгляд скользил по лицам, не требуя зрительного контакта – просто отмечая присутствие. Большинство детей опустили глаза. Один мальчик-греблин с перепончатыми пальцами судорожно сжал край стола.

– Как прошёл ваш день? – спросила она, останавливаясь по центру комнаты. – Удалось ли найти что-то интересное в этом большом, новом для вас здании?

В ответ – молчание. Затем тихий шёпот:

– Ничего… Всё как всегда.

Элеонора кивнула, как будто это был самый важный ответ в мире. Её взгляд упал на девочку, сидевшую чуть в стороне от всех, на подоконнике. Девочка-воркша, лет девяти, с багровой кожей и не по-детски напряжёнными плечами. Она смотрела в заоконную тьму, словно пыталась разглядеть в ней что-то очень далёкое.

Не говоря ни слова, Элеонора подошла и опустилась на пол рядом с подоконником, прислонившись спиной к стене. Она не смотрела на девочку – просто разделяла с ней пространство.

– Знаешь, – тихо начала Элеонора, глядя перед собой, – когда я была маленькой и попадала в новое место, я всегда искала самое тихое окно. Кажется, оттуда лучше всего думается.

Девочка не ответила, но Элеонора почувствовала, как её собственное сердцебиение замедлилось, подстраиваясь под тихий, почти неслышный ритм дыхания ребёнка. Она закрыла глаза, позволяя тишине стать мостом между ними.

– Иногда тишина – это единственное, что остаётся по-настоящему твоим, – произнесла она почти шёпотом. – Её никто не может отнять.

Прошла минута. Другая. Затем раздался тихий, сдавленный звук. Девочка повернула голову. По её щеке, оставляя светлый след на тёмно-багровой коже, медленно скатилась слеза.

– Они… они кричали, – прошептала она, и её голос дрожал. – А я не могла… не могла их спасти.

Элеонора медленно повернулась к ней. Её глаза, цвета морской волны, были полны бездонного понимания, в котором не было ни капли жалости – только признание общей боли.

– Ты выжила, – так же тихо сказала Элеонора. – И теперь твоя память о них – самое ценное, что у тебя есть. Они живут в тебе. Пока ты их помнишь, они не ушли до конца.

Она не стала обнимать девочку или пытаться её утешить. Просто протянула руку и мягко, почти невесомо, прикоснулась к её кулачку, сжатому в тугой комок.

– Меня зовут Ира, – выдохнула девочка, разжимая пальцы и позволяя ладони лечь в руку Элеоноры.

В углу комнаты один из мальчиков тихо всхлипнул. Лёд был сломан. Тишина в комнате из гнетущей стала терпимой, почти целительной.

Элеонора знала, что это лишь первый, самый робкий шаг. Но это был шаг вперёд. И пока она сидела на холодном полу, держа горячую ладонь маленькой Иры, она чувствовала, как тяжесть предстоящего разговора с сотрудниками «Сферы» отступает перед простой человеческой необходимостью – быть здесь и сейчас. Для них.

## Глава 8

> Кольская СОЗ, воздушное пространство

> 31 октября 2074 года

> 08:19


Свинцовые воды Ладожского озера под крылом «Сокола-7» медленно сменялись изодранным, болезненным ландшафтом Санитарной Зоны – рваными краями реальности, шрамами на теле планеты. Анастасия вела машину на автопилоте; её пальцы с такой силой впивались в штурвал, что синтетическая кожа на рукоятке похрустывала. В ушах стоял оглушительный гул – не от двигателей, а от мысленного вихря, крушившего все внутренние баррикады.

«С чего начать? “Простите, что не приезжала восемнадцать лет”? “Мне нужна ваша помощь”? “Мой отец был сволочью, а я – трусихой, прятавшейся за спинами погибших солдат, чтобы не видеть вашего взгляда”?»

Стыд. Он был едким и густым, как смог над Москвой, и разъедал её изнутри, словно кислота. Он поднимался по горлу каждый раз, когда она представляла себе Карину. Они с Машей ограничивались деловыми отчётами, сухими электронными письмами – будто и не было тех лет, когда Карина была для них всем.

Аэромобиль, пробиваясь сквозь рваные клочья тумана, нёс её в эпицентр этого стыда.

Память, коварная и безжалостная, принялась раскапывать то, что она годами пыталась закопать под тоннами стали и приказов.


Лето. Ей восемь. Она – маленькая, тощая – носится как угорелая вокруг Древа Памяти, и его белые листья шелестят ей вслед, словно подбадривая. Солнечные зайчики пляшут на коре цвета запёкшейся крови. Она спотыкается о выступающий корень и падает, сдирая коленку об острый камень. Боль – острая, жгучая, заставляет глаза наполниться слезами. Сквозь мутную пелену она видит, как подходит Элеонора. Её медная кожа отливает золотом в солнечных лучах. Она не говорит ни слова – просто срывает с Древа лист, белый, как снег, и прикладывает его к ране. Лист – холодный, почти ледяной, и боль… боль попросту растворяется, а от раны не остаётся даже рубца. И чувство безграничного, детского чуда наполняет эту маленькую, почти незнакомую девочку.

А потом она видит Карину. Та стоит в тени Древа, и на её вечно отстранённом лице – улыбка. Мимолётная, редкая, но оттого настолько тёплая, что согревала их всех.

Всех…

Они все были тогда вместе: она, Маша, Таня, Коля. Их мир тогда был тесен, прост и ярок.

Оля Ковалевская, внучка главы первой государственной корпорации, с серьёзным видом показывала им свои способности – как распадалась на тысячи красных частиц, что со скоростью неслись вдаль; как могла одним лишь взглядом заставить Колю наконец-то вымыть руки перед обедом… И как они с задором гадали: а что смогут делать сами, когда вырастут?

А Карина наблюдала с порога своего дома, и в её алых, пугающих посторонних глазах на мгновение таял вековой лёд одиночества. Казалось, так будет всегда.

Теперь это одиночество длилось почти два десятилетия. По её вине.


Сигнал на панели приборов вывел её из тяжёлого забытья. Впереди, в разрыве туч, показалось поселение. И прямо по курсу, поднимая с земли пыль, уходил на юг – в сторону Ленинграда – кортеж из трёх бронированных вездеходов «Прометея».

«Элеонора… Чёрт. Пролетели буквально в нескольких минутах друг от друга. С ней было бы куда проще».

Она почувствовала странный, холодный укол сожаления под рёбрами – словно увидела, как последняя дверь в тот старый, безопасный мир, который сама же и заперла, захлопывается теперь навсегда.

«Сокол-7» с глухим рёвом вертикальных двигателей приземлился на заросшей травой площадке у ворот. Настя заглушила двигатели. В наступившей тишине было слышно лишь шипение охлаждающихся турбин и шёпот белых листьев Древа.

Она сделала глубокий вдох, в котором смешались запах выхлопа «Сокола» и знакомый, горьковатый аромат Древа, и толкнула дверь вверх.

Первое, что она увидела, выйдя и инстинктивно расправив плечи по-армейски, – Карину. Та стояла у входа в поселение, столь же неизменная и вечная, как и само Древо. Но на её лице, обычно являвшем собой маску спокойной печали, застыло неподдельное, ошеломлённое изумление.

Все приготовленные речи, все слова, которые Настя так тщательно репетировала в полёте, рассыпались в прах.

Голос сорвался с её губ сам – тихий, как у той самой восьмилетней девочки, которая когда-то бегала здесь босиком и верила, что мир можно спасти, просто очень сильно этого захотев.

– Привет, тётя Карина…


***


> Ленинград, съёмная квартира Вихровых

> 31 октября 2074 года

> 19:32


Воздух в комнате сгустился – тяжёлый и металлический, как расплавленное железо. Оружейная смазка, пот и холодный адреналин щипали ноздри.

Николай, стоя посреди комнаты, грубо натягивал чёрный тактический жилет. Кевларовые пластины, вшитые в броню, с глухим щелчком выстраивались в привычную схему – вторая кожа, жёсткая и безразличная. Его пальцы, на которых шрамы превратились в рельефную карту былых ошибок, с выверенным, механическим усилием дослали патрон в патронник «Вихря-5». Короткоствольная штурмовая винтовка издала низкочастотный писк и зажглась слабым, фиолетовым свечением электромагнитных ускорителей снаряда.

В углу, залитая мерцанием голубоватых экранов, Татьяна смахивала со стола своё снаряжение резкими, отточенными движениями. Терминал «Зонд-5», веер тончайших коннекторов, похожих на хирургические инструменты, «щепки»-накопители – всё исчезало в потайных карманах её балахона, в складках, не нарушавших строгий силуэт. Её пальцы на миг с такой силой впились в край стола, что костяшки побелели. Она резко выпрямилась, будто отбрасывая последние сомнения.

Она выдохнула и закрыла глаза. Кристаллы Сребро, инкрустированные в чёрный, облегающий костюм из нановолокна, вспыхнули ядовито-зелёным, живым светом. Воздух затрещал, наполнившись запахом озона и статики. Её силуэт задрожал, поплыл, исказился, превратившись на секунду в мираж, прежде чем окончательно раствориться. Лишь лёгкая, переливающаяся дымка осталась на месте, да треск статики в воздухе.

Через секунду она материализовалась вновь, сделав резкий, сдавленный вдох – словно вернувшись из места, где нечем дышать. Капля пота, как слеза, скатилась по её виску.

«Лишь бы не сорваться», – пронеслась в её голове мысль.

– Идём, – её голос был хриплым, простуженным этой нечеловеческой трансформацией. Больше нечего было говорить.

Они вышли из квартиры, не оглядываясь. Их шаги отбивали быстрый, неумолимый ритм по потёртому линолеуму лестничной клетки. Спустившись, они быстро свернули в направлении «Сферы».

Двое мотоциклистов – мужчина и женщина – застыли в глубокой тени соседнего дома, оставаясь незамеченными Вихровыми. Забрала-дисплеи провожали брата с сестрой безликим, электронным взглядом. Женщина достала «Звезду-М», и её пальцы, обёрнутые в перчатку с тактильным интерфейсом, побежали по полупрозрачному экрану, набирая сообщение, пока Вихровы сворачивали за угол, растворяясь в вечерней толпе.

У стерильного, неоклассического фасада НИИ «Сфера», напоминавшего мавзолей былой имперской мощи, они разделились без слов. Николай, вжав голову в плечи, превратился в ещё одного спешащего человека, растворившись в потоке людей, двигаясь в сторону главного входа. Татьяна же, как тень, отброшенная угасающим солнцем, бесшумно скользнула в сторону тёмного провала подземной парковки.

Перед её мысленным взором пылал план, выгрызенный из архивов: серверная на минус втором уровне. Ворота в технический сектор.

Пальцы Татьяны, не дрогнув, выхватили из кармана «ПВВ-13» – липкую магнитную пластину, холодную и инертную. Она прилепила заряд к воротам парковки, ощущая под пальцами шершавость краски на металле.

«На месте. Готовность – десять», – раздался в наушнике голос брата.

«Десять… девять… восемь… семь…»

Таня мысленно отсчитывала секунды, отскакивая от ворот. Её тело прижалось к шершавой бетонной стене.

«Шесть… пять… четыре…»

Пальцы сомкнулись на детонаторе в кармане.

«Три… два… один…»

В идеальной синхронности, словно управляемые одной волей, мир разорвался на части.

Снаружи, у главного входа, взметнулось пламя – оглушительный рёв Колиной диверсии, призванный приковать к себе всё внимание.

И здесь, у входа на парковку, глухой, сокрушительный удар вырвал технические ворота с корнем, отшвырнув их внутрь с визгом рвущейся стали. Клубы едкого дыма и удушающей бетонной пыли взметнулись к потолку, поглощая свет. Почти сразу – второй, приглушённый взрыв у главного входа. Диверсия Коли. Идеально рассчитанный хаос.

«Идиотская маскировка», – холодная, отточенная мысль пронеслась в сознании, отсекая всё лишнее. – «Слишком мало времени. Слишком мало».

Кристаллы Сребро на её костюме вспыхнули ровным зелёным светом, будто глаза проснувшегося хищника. Её фигура исказилась, потеряла чёткость, стала призрачным пятном.

Лишь дым, расступившийся перед невидимой фигурой, дал знать: хищница вышла на охоту.


***


> Москва, клуб «Ангар»

> 1 ноября 2074 года

> 22:17


Воздух вибрировал от басов, вышибающих душу из груди. Стробоскопы рвали темноту на клочья, выхватывая из толпы искажённые гримасы, блеск пота на коже, безумие в глазах.

Светлана, прижавшись спиной к стене бара, пыталась отшутиться от парня в костюме с неоновыми разводами. Он нависал над ней, и от него разило дешёвым синтетическим джином и наглостью.

– Красивая, да не ломайся ты! Один танец – и твоя жизнь станет ярче! – он попытался обнять её за талию.

– Моя жизнь и так достаточно яркая, спасибо, – парировала Света, отстраняясь и показывая на своё худи. – Видишь? Предупреждающий цвет. Опасно для здоровья. Биологию в школе хорошо учил?

– Да брось, я…

– Парень, – в разговор мягко, но неотвратимо вписалась Мария, появляясь из толпы, как призрак. Её тёмно-красные глаза холодно сверкнули в свете стробоскопа. – Девушка сказала «нет». Это слово в твоём словаре присутствует? Или мне нужно его туда вбить? Пригодится в жизни.

Парень, встретившись с её взглядом, что-то невнятно пробормотал и ретировался, растворившись в танцующей массе.

– Спасибо, – выдохнула Света, облокачиваясь на стойку. – А то прилип как банный лист.

– А ты молодец, – Мария одобрительно хлопнула её по плечу. – Держишься. Уже куда лучше, чем вчера.

Она заказала две порции какого-то кислотно-зелёного коктейля и, отхлебнув, скривилась.

– Гадость редкостная. Но бьёт по мозгам как надо. Так… – она повернулась к Свете. – Раз уж мы тут отбиваемся от ухажёров, давай поговорим начистоту. У тебя самой-то кавалер на примете есть? Или вся молодость уходит на хакерские марафоны?

В голове у Светы тут же всплыл образ Сергея – его незаслуженно тёплый взгляд, глупое, наивное восхищение. И комок досады, неизменно подкатывавший к горлу каждый раз.

– Нет, – буркнула она, отводя глаза и делая глоток коктейля. – Некогда. И не надо мне.

– А зря! – Мария фыркнула, и в её глазах вспыхнули озорные искорки, знакомые Свете с детства. – В восемнадцать надо влюбляться, а не в архивах «Прометея» ковыряться. Смотри, не выбирай слишком уж тщательно, а то останешься, как я, – с тремя кошками, двумя кактусами и вечной горой работы в качестве главного спутника жизни. Хотя… кошки – те ещё кавалеры. Преданные, мурчат, на дурацкие шутки не обижаются.

Она громко рассмеялась, и Света невольно улыбнулась в ответ. На секунду ей показалось, что тяжёлый комок страха и вины внутри немного растаял. Возможно, Маша была права. Возможно, в этом сумасшедшем мире ещё оставалось место для чего-то простого и человеческого.

В этот момент из кармана Марии раздался сдавленный, но настойчивый вибросигнал. Она, не переставая улыбаться, машинально достала «Звезду-М». Прозрачный дисплей с кислотно-зелёным интерфейсом озарил её лицо призрачным свечением. Палец уже потянулся смахнуть уведомление, но взгляд зацепился за строки текста – и улыбка застыла, а затем медленно сползла с её лица, словно её смыло ледяной водой.

Света тут же заметила перемену.

– Маш? Что-то не так?

Мария не ответила. Её пальцы с такой силой сжали металлическую рамку терминала, что суставы побелели. Она не обращала внимания на продолжающуюся вокруг тусовку. Её взгляд был прикован к экрану. В глазах, секунду назад таких живых и весёлых, теперь бушевала настоящая буря – шок, неверие, а затем холодная, всепоглощающая ярость.

– Маша? – повторила Света, чувствуя, как у неё сжался желудок.

Мария медленно подняла на неё взгляд. Её голос прозвучал тихо, но в нём слышался стальной лязг готовности к бою – тот самый, который Света слышала лишь на самых сложных брифингах.

– Всё. Вечеринка окончена. Нас ждут в «Сфере». Сейчас.

– Что случилось?

– Ленинград, – отчеканила Мария, уже вставая и скидывая с себя веселье, как старый халат. – На филиал «Сферы» совершено нападение. Снова взрыв. Есть погибшие.

Она посмотрела на Свету, и в её взгляде теперь не было ни капли прежнего тепла. Там был взгляд солдата, видевшего лицо войны.

«А мы знаем, кто очень любит взрывы в последнее время…»

Перед её глазами всплыли фотографии обугленных обломков детского дома в Сыктывкаре.

## Глава 9

> Ленинград, набережная Невы

> 1 ноября 2074 года

> 19:48


Первые секунды были наполнены звенящей тишиной. Той самой тишиной, что вышибла стёкла из окон на сотню метров вокруг.

А потом этот вакуум заполнился. Визг автомобильных сигнализаций, вой сирен, отдалённые крики и нарастающий, животный гул человеческой паники стали вторым взрывом.

У стерильного фасада «Сферы» творился ад. Люди, секунду назад спешившие по своим делам, теперь метались в дыму, спотыкаясь о разбросанные взрывом обломки гранита и стекла. Кто-то звал поимённо, кто-то просто кричал, прижимая к груди окровавленные ладони. Над толпой, будто призрак, висело рыжее облако пыли, подсвеченное аварийными фарами и багровым закатом. Один из уцелевших консьержей соседней гостиницы, трясущимися руками, уже вызывал подмогу.

Именно в этот момент, будто материализовавшись из самой сердцевины хаоса, к заднему фасаду здания, скрытому от глаз основной толпы, подкатили двое на мотоциклах. Чёрные, без опознавательных знаков, они заглушили двигатели.

Мужчина и женщина. В чёрных, облегающих комбинезонах и шлемах с затемнёнными забралами. Они действовали синхронно, без лишних слов – словно отрабатывали многократно повторённый сценарий. Мужчина, могучий, с плечами боксёра, присел, сцепив ладони в замок. Женщина, гибкая и стремительная, ступила в его импровизированную стремянку, и он одним мощным движением подбросил её вверх. Её пальцы, в тактических перчатках, с лёгкостью ухватились за кованый завиток на вершине трёхметрового ограждения. На мгновение она замерла – силуэт чётко вырисовался на фоне зарева, – затем перекинулась через забор и бесшумно исчезла в его тени.

Мужчина остался снаружи, прислонившись к стене. Он казался невозмутимым, но каждый мускул был напряжён, а взгляд, скрытый забралом, метался, сканируя периметр. Часовой в эпицентре бури.

Внутри царил апокалипсис. Где-то наверху шла бойня.

Женщина скользила по опустевшему коридору первого этажа. Её ботинки с антистатической подошвой бесшумно дробили осколки стекла и хлопья штукатурки, почти не оставляя следов. Свет аварийных прожекторов, пробивавшийся сквозь дым, выхватывал жуткие картины: перевёрнутые стойки ресепшена, развороченные терминалы, тёмные, липкие пятна на некогда безупречном полу. И тела. Тела в униформе «Сферы», застывшие в неестественных позах.

Она не смотрела на них. Её задача была конкретна – дойти до главного входа, к эпицентру первого взрыва.

Обогнув угол, она оказалась в просторном холле. Здесь разрушения были самыми масштабными. Взрыв вырвал массивные двери с корнем, разбросав их, как щепки. Воздух гудел от треска коротких замыканий в оборванных проводах.

Женщина замерла на секунду. Её взгляд под забралом скользнул по груде обломков, искалеченной мебели и тому, что ещё несколько минут назад было людьми. Никаких эмоций – только холодный расчёт.

Одним плавным, отработанным движением она сунула руку в нагрудный карман. Пальцы вытащили свёрток из плотного пластика. Развернув его, она извлекла кусок ткани – чёрную нашивку, на которой была вышита алая символика: буква «А», заключённая в круг, вписанный в пятиконечную звезду.

Она наклонилась и небрежным, будто случайным движением, швырнула нашивку в самую гущу мусора и обломков, неподалёку от одного из тел. Алый знак ярко выделялся на сером фоне бетонной пыли.

Задача выполнена.

Она развернулась и тем же беззвучным, быстрым шагом направилась назад – к точке проникновения. Её фигура растворилась в дыму так же внезапно, как и появилась.

Снаружи, у забора, мужчина встретил её кивком. Через мгновение оба мотоцикла, так и не включая фары, бесшумно скользнули в боковой переулок, оставив за спиной нарастающий хаос.


***


> Ленинград, НИИ «Сфера»

> 1 ноября 2074 года

> 19:48


Первый удар пришёлся по главному входу. Глухой, сокрушающий рёв вывернул массивные двери наизнанку, швырнув в вестибюль облако огня, дыма и осколков гранита. В ту же секунду, словно эхо, ответный, приглушённый взрыв прогремел где-то в глубине здания – работа Тани.

Хаос был идеальным прикрытием.

Николай Вихров вошёл в этот хаос, как нож в масло. Его фигура в чёрном балахоне возникла в клубящемся дыму вестибюля, и первый же залп «Вихря-5» прочертил в воздухе багровую линию. Три сотрудника службы безопасности, пытавшиеся организовать периметр, рухнули на мраморный пол, не успев понять, откуда пришла смерть.

Та-та-та.

Каждый выстрел отдавался в его теле не отдачей, а всплеском раскалённой боли. Шрамы, покрывавшие половину лица и тела, вспыхивали изнутри алым, адским свечением – будто под кожей пульсировала лава. Его мёртвый, затянутый бельмом глаз горел, как крошечное солнце в оправе из рубцовой ткани.

«Лифт. Чёрный ход. Лестница.»

Мысли скакали, отточенные многолетней ненавистью. Он рванул к лестничной клетке. Его ботинки вязли в осколках стекла и в чём-то тёплом, липком.

Та-та-та.

Очередь по группе, спускавшейся сверху. Двое упали, третий, раненый, отполз за угол, оставляя за собой алый след. Николай прошёл мимо, выстрелив в беднягу, не глядя.

На втором этаже его встретили организованнее. Оперативники «Сферы» заняли позицию за развёрнутым противолавинным щитом; стволы автоматов чётко выстроились в его сторону.

– Стоять! – крикнул кто-то.

Ответом был огненный шквал.

Та-та-та.

Электромагнитные снаряды, сжатые и усиленные его собственной волей, прошили кевларовые пластины, как раскалённые иглы. Тела отбросило назад. Броня не спасла – лишь на мгновение задержала смерть, оставив после себя дымящиеся дыры в плоти и гипсокартоне позади.

Боль вскрикнула в висках, острая и ясная. Он зажмурил единственный живой глаз, чувствуя, как пот ручьями стекает по спине, смешиваясь с копотью. Он не просто контролировал оружие – он пожирал его энергию, перенаправляя чудовищную нагрузку в свои изуродованные ткани. И они платили ему за это агонией.

«Ещё один. И ещё. Идиоты… сами лезут под пули.»

Он двигался вперёд, к следующему пролёту. Сверху доносились крики, бестолковые команды, топот.

Они боялись.

Хорошо. Страх делал их медлительными. Глупыми.

На третьем этаже двое выскочили из-за угла, не успев поднять оружие. Николай не целясь, почти инстинктивно, вскинул «Вихрь». Два выстрела – два тела, отброшенных к стенам. Алый свет под шрамами вспыхнул ярче, боль ударила с новой силой, заставив его сглотнуть ком тошноты. Он почувствовал, как на левом предплечье, там, где кожа была особенно изуродована, что-то обуглилось и оторвалось. Небольшой кусок плоти – с ноготь, тлеющий, как бумага, – упал на пол, испуская тошнотворный запах палёной кожи и озона.

Это был сигнал. Терпеть больше не было сил. Разум, и без того подточенный годами ненависти, начал трещать по швам. Холодная ярость, которую он так тщательно лелеял, вырвалась на свободу.

Следующего оперативника, выбежавшего из двери кабинета, он не стал стрелять – просто рванулся вперёд. Его скорость была неестественной, искажённой тем же алым свечением. Он схватил человека за шлем и с размаху вогнал его лицом в бетонную стену. Глухой костяной хруст, брызги крови и слюны. Николай даже не посмотрел. Он швырнул бездыханное тело в сторону, как тряпку.

Он больше не стрелял. Он ломал. Руки, ноги, шеи. Его кулак, обёрнутый тлеющей кожей, проламывал дверцы шкафов, чтобы добраться до прятавшегося за ними техника. Его «Вихрь», висевший на плече, был теперь просто грузом. Оружием стала его боль. Его ненависть.

Он не видел людей. Он видел контуры. Препятствия. Цели. Все они слились в один сплошной, кровавый фон, на котором ярко горел только один образ – Настя Игатова. Её предательское спокойствие. Её трусливое молчание в тот день, когда их мир рухнул.

Он дошёл до конца коридора. Последняя дверь. Простая, деревянная. На ней – свинцовая табличка:


«Комната психологической разгрузки».


Из-за двери доносились приглушённые всхлипы. Детские голоса.

Николай не слышал их. Его мозг, перегруженный болью и яростью, преобразовал их в фоновый шум, в писк мышей, которых нужно задавить. Он видел только одно препятствие.

Он не стал открывать дверь – с размаху выбил её ногой. Древесина треснула, створка с грохотом отлетела внутрь, открывая вид на уютный ковёр, разбросанные игрушки и мягкий диван. Его горящий, безумный взгляд скользнул по комнате, выхватывая испуганные детские лица. И один силуэт – повыше. Женщина, вставшая перед ними, раскинув руки в немом, отчаянном жесте защиты.

– Коля? – раздался испуганный, но до боли знакомый голос. Голос, который когда-то смеялся вместе с ним в поселении у Древа.

Он рванулся вперёд. Окровавленная и тлеющая рука с молниеносной, нечеловеческой скоростью описала дугу. Удар был рассчитан на то, чтобы снести голову с плеч.

Удар.

Перед его глазами разлетелась копна белоснежных, как лунный свет, волос.


***


> Ленинград, НИИ «Сфера», подземные уровни

> 1 ноября 2074 года

> 19:48


Пока её брат сеял огненный хаос наверху, Татьяна Вихрова пробиралась вглубь тишины. Её путь на минус второй уровень пролегал через опустевшие коридоры. Сирены, крики и приглушённые взрывы доносились сверху, словно из другого мира. По рации в наушнике неслись отрывистые, панические переговоры охраны:

«…группа “Два”, на усиление к главному входу!»

«…что значит “один”?!»

«…нужна блокировка на уровне три!»

И сквозь этот шум – сухие, механические щелчки выстрелов «Вихря-5». Она знала этот звук. Это был звук работы её брата. Каждый щелчок отзывался в ней сжатием в груди.

Она прижималась к стенам, замирая, когда очередная группа бойцов, тяжело дыша, проносилась мимо, поднимаясь по лестницам навстречу хаосу. Её невидимость была хрупким щитом, требовавшим полной концентрации. Малейшая дрожь, случайная мысль – и маскировка могла дрогнуть, выдав её мерцанием.

«Левее. Дальше. Только не теряй контроль…»

Она скользила, как призрак, в мире, который разваливался на части у неё над головой. В наушнике раздался новый звук – не выстрел. Глухой, костяной хруст. И тяжёлое, влажное падение. Татьяна сглотнула комок тошноты, чувствуя, как подкашиваются ноги.

И вот он – последний коридор на минус втором. Пустой.

Он не должен был здесь быть. Какой-то педантичный дурак, оставшийся на посту вопреки всем инструкциям и крикам из рации. Молодой парень, с бледным от напряжения лицом, сжимал автомат и смотрел в пустоту перед собой, пытаясь услышать сквозь гул сирен шаги приближающейся угрозы.

Никак не обойти, а время поджимало.

«Идиот… Уходи…» – ядовитая мысль пронеслась в голове, но пятки солдата, словно, приросли к полу.

Она двинулась вперёд, вся её воля сконцентрировалась на одном – остаться тенью. Она подошла вплотную, чувствуя исходящий от него запах пота и страха.

Шаг. Ещё один. Совсем близко. Охранник что-то почувствовал – шевельнулся, начал оборачиваться.

Её рука молнией высвободила кунай. Один резкий, беззвучный взмах. Сталь вонзилась в горло.

И в этот миг – на пике скорости, когда лезвие разрывало плоть, – её концентрация дрогнула.

Мир вернулся. Всего на секунду. Она увидела свои руки, чёрный рукав, окровавленный клинок. Увидела широко раскрытые, полные непонимания глаза охранника. Услышала его предсмертный, захлёбывающийся хрип.

Потом она снова исчезла. Охранник рухнул на колени, а затем на пол. Тишину нарушал лишь ужасный, булькающий звук.

Татьяна, уже невидимая, прислонилась к холодной стали двери, дрожа всем телом. Она ненавидела это. Каждый раз. Эта близость. Этот тёплый пар… Она с силой тряхнула головой, отгоняя слабость.

«Зонд-5». Считыватель. Три секунды. Шипение гидравлики. Дверь отъехала.

Серверная поглотила её. Ледяной воздух. Гул тысяч процессоров. Мигающие огни. Она захлопнула дверь, отсекая кошмар снаружи.

Внутри – царство строгого порядка. Она подошла к главному распределительному щиту, расстегнула сумку с приборами и взглянула на пучки скрученных проводов.

«Некогда… Вот бы мне ещё полчаса…»

Таня откинула сумку, сняла перчатку. Голая ладонь коснулась оголённой шины…

…и мир взорвался.

Боль, острая и чистая, пронзила руку, но это была знакомая боль – ключ, отпирающий дверь в иное восприятие. Её сознание рванулось навстречу потоку данных, сливаясь с ним. Нули и единицы обрели форму. Она стояла в цифровом соборе, где своды были сплетены из светящихся нитей информации, а стены состояли из кристаллизованных архивов.

«Где же… Где… Вот!»


Оружейные лаборатории Ковалевской.


Её воля, как скальпель, рассекала цифровую плоть, отыскивая нужный узор. И вот он – сложный, многослойный шифр. Для неё, ставшей частью системы, он был лишь очередной дверью. Мысленное усилие – и замок рассыпался.

Данные хлынули в накопители: гены, чертежи, формулы – всё, что осталось от наследия Ковалевской.

И в этот самый момент, на фоне ровного гула серверов, в её наушнике, поверх шипения эфира и отдалённых выстрелов, раздался голос. Тот самый, что читал им сказки и утешал в детстве.

– Коля?

Голос Элеоноры. Испуганный, недоумевающий.

И следом – глухой, костяной, безжалостно чёткий удар. Звук, который не спутать ни с чем.

Сознание Татьяны выбросило из цифрового потока с такой силой, будто её ударили током по-настоящему. Она отшатнулась от щита, онемевшая рука повисла плетью. В ушах стоял оглушительный звон. Перед глазами плыли остаточные изображения – светящиеся нити данных, смешавшиеся с воспоминанием о белокурых волосах.

– Бл…

Этот шёпот сорвался с её губ – слабый и потерянный. Она не слышала больше ничего: ни гула серверов, ни сигналов завершения передачи.

Таня пришла в себя лишь на четвёртом этаже, когда увидела его… и её.

Коля, сидя на коленях, обнимал обмякшую в его руках фигуру девушки с кожей цвета меди и ослепительно белыми, как лунный свет, волосами, которые алыми изумрудами окропила кровь.

## Глава 10

> Кольская СОЗ, поселение у «Древа Памяти»

> 31 октября 2074 года

> 08:26


– Привет, тётя Карина…

Голос сорвался с губ Насти сам – тихий, неуверенный, голос той восьмилетней девочки, что когда-то бегала здесь босиком. Вся её военная выправка, вся броня из цинизма и приказов мгновенно рассыпалась в прах.

Карина стояла у ворот, и в её алых глазах, обычно отражавших лишь вечную, отстранённую печаль, бушевала настоящая буря – шок, радость, боль. Она медленно, почти неверяще, покачала головой.

– Настенька… – наконец выдохнула она, и в этом одном слове звучало столько тоски и тепла, что у Насти перехватило дыхание. – Господи, ну надо же… Львица выросла. Совсем.

Тишину нарушил радостный гул. Из-за частокола, из-за углов изб хлынули дети – греблины и ворки. Вслед за ними, не спеша, подошли взрослые. Они не ушли после отъезда Элеоноры, застыв в немом ожидании.

– Глянь-ка, Артём, – сипло проговорил седой ворк с топором в руках, и его багровая кожа сморщилась в подобии улыбки. – Настенька наша… Выросла, бесова дочка. В мать вся. Прямо вылитая Вера.

– В мать, – кивнул второй, прищурив единственный глаз. – Только взгляд… взгляд у неё Петькин, суровый. Глянь, как стоит – прямо как он перед совещаниями своими.

И тут из толпы вырвался молодой ворк, могучий, с кожей цвета запёкшейся крови.

– Настя! – проревел он, раскинув объятия, и прежде чем она успела среагировать, подхватил её в охапку, закружив, как перышко. – Помнишь, как мы с тобой за ягодами в сопки лазили? А ты упала в ручей! Ревела, блин, половина посёлка сбежалась!

Он смеялся, и его смех был похож на грохот скатывающихся камней. Настя, ошеломлённая, инстинктивно обняла его, чувствуя под пальцами шершавую, горячую кожу. Этот простой, бесхитростный восторг растопил последние остатки льда.

– Отстань от девки, Гром, дурень! – крикнула пожилая воркша, подходя ближе и положила ладонь на плечо девушки. – Видишь, она с дороги, замерзла вся! Щёки-то белые. Дайте человеку выдохнуть!

Карина наблюдала за сценой, и на её усталых губах дрогнула та самая, редкая улыбка, что согревала их всех в детстве.

– Всё, всё, отпусти воительницу, – мягко сказала она, и великан послушно, почти по-детски, поставил Настю на землю. – Заходи, милая. Продрогла, небось, вся. В доме печь уже топится.

Она повернулась и пошла к своему дому, не сомневаясь, что гостья последует за ней. Настя, всё ещё оглушённая шквалом эмоций, покорно зашагала следом, чувствуя на себе десятки тёплых, любопытных взглядов.

Дом внутри был таким же, каким она его помнила: грубый деревянный стол, плетёные коврики, запах сушёных трав и старого дерева. Только теперь по углам стояли причудливые сплетения кристаллов Сребро, пульсирующие тусклым зелёным светом.

Карина, движением полным неспешной, хозяйственной грации, принялась подбрасывать в топку берёзовые поленья.

– Садись, – сказала она, и в этом не было приказа, лишь вековая, бабушкина забота. – Руки-то ледяные. Сейчас чаю настоим. – Она достала из буфета заветренный брикет травяного чая. – Элеонора в прошлый раз привозила. Говорит, в Москве теперь такой модный. Хотя, по мне, так наш с морошкой куда душевнее.

Они сидели за столом, и Карина, чья внешность не выдавала в ней ни единого года сверх Настиных лет, вела себя как самая заботливая старушка: подкладывала ей ломти хлеба с диковинным мёдом, следила, чтобы чашка не пустела.

– Ну, рассказывай, – говорила она, и её алые глаза смотрели на Настю с безраздельным вниманием. – Как Маша? Не перетруждается? Всё с этими своими ретортами и пробирками? А Светка… Элеонора говорит, в компьютерах стала настоящим дьяволом. В кого это она такая?

И Настя тонула в этом. Она смеялась, вспоминая, как они с Машей в детстве пытались подражать невозмутимой походке Карины и падали, спотыкаясь о корни у Древа. Рассказывала о Светиных проделках, опуская, конечно, вчерашний ужас.

Она снова была просто Настей. Сестрой, подругой. Мир сузился до тепла печи, вкуса чая и взгляда, который видел в ней не лейтенанта «Прометея», а ребёнка.

Но с каждым мгновением ком в горле рос. Она видела, как Карина ловко уводит разговор от любых намёков на её отца и пропавшую мать. Как замирает на секунду, услышав фамилию «Ковалевская». Пришло время.

– Тётя Карина, – начала Настя, отставляя чашку. Её голос вновь приобрёл стальные нотки командира. – Мне нужно спросить кое-что важное. О СОЗ. О том, что тут происходит на самом деле…

И в тот самый миг, когда слова готовы были сорваться с языка, резко и безжалостно завибрировала «Звезда-М». На полупрозрачном экране всплыло короткое, лаконичное сообщение, от которого кровь стыла в жилах:


«КОД 1-К. НАПАДЕНИЕ НА ОБЪЕКТ "СФЕРА-ЛЕНИНГРАД". МНОГОЧИСЛЕННЫЕ ЖЕРТВЫ.»


Чашка с тёплым чаем выпала из её ослабевших пальцев и разбилась о пол. Осколки фарфора и тёмные брызги раскинулись по половикам. Мир, тёплый и безопасный, рухнул в одночасье.

Детство кончилось. Снова.


***


> Заброшенный цех на выезде из Ленинграда, Пушкино

> 2 ноября 2074 года

> 03:17


Воздух в пустом цеху был ледяным и спёртым, пахнущим ржавым металлом, пылью и едкой сладостью горелой изоляции – шлейфом, тянувшимся от «Сферы». Украденная «Волга» с потёртыми номерами стояла у разбитых ворот, её двигатель остывал, издавая тихое, похожее на предсмертный хрип, пощёлкивание.

– Доволен? – голос Тани, сорванный до шёпота, вонзился в тишину острее любого клинка. – Я тебя спрашиваю, конченый!

Николай стоял посреди зала, недвижимый, как монолит. Его чёрный балахон был пропитан копотью и усеян тёмными, бурыми пятнами, въевшимися в ткань. Он не отвечал. Его единственный живой глаз был пуст и смотрел сквозь мир.

– Ты доволен?! – Таня рванулась вперёд, с размаху ударив его ладонями в грудь. Он качнулся, но не сдвинулся с места, будто врос в бетон. Из его кармана, на пол, упала "Звезда-М", которую Таня тут же, не задумываясь над своими действиями, подобрала. – Мы должны были взять данные! Всё! Не устраивать бойню, не…

В глазах снова всплыло видение: белые, как лунный свет, волосы, раскиданные по полу. Алые брызги на медной коже. И его взгляд – остекленевший, безумный, невидящий.

– Она была нам матерью! – её голос взорвался, сорвавшись в крик, в котором стоял ком жгучей, детской боли. – Она читала нам сказки! Сидела с тобой ночами, когда у тебя горел жар! А ты… ты её…

Слова застряли. В её руке, будто по собственной воле, оказался кунай. Лезвие, холодное и отточенное, упёрлось ему в горло, в ямку над кадыком. Кожа под сталью побелела.

– С меня хватит этой одержимости! Слышишь?! ХВАТИТ! Я не буду больше тащить на себе ни твой крест, ни твоё безумие!

Николай не дрогнул. Не отвёл взгляд. Его глаза наконец встретились с её глазами, и в них не было ни страха, ни злобы – лишь бездонная, всепоглощающая усталость.

– Давай, – его голос прозвучал тихо, хрипло, почти беззвучно.

Эта покорность оказалась последней каплей. Рука Тани дрогнула. Она с силой швырнула кунай в сторону. Сталь, звеня, отскочила от бетонного пола и закатилась в темноту.

– Иди к чёрту, – прошипела она, отступая на шаг. – Чтоб я тебя больше никогда не видела.

Таня резко развернулась и быстрыми, сбивчивыми шагами направилась к выходу, не оглядываясь. Дверь цеха с оглушительным лязгом захлопнулась, оставив Николая в полной, гробовой тишине.

На улице, под низким, беззвёздным небом, Таня прислонилась к ржавой стене, судорожно вздыхая. Всё тело тряслось от выплеснувшегося адреналина и сдавленных слёз. Она провела рукой по лицу, смахивая влагу с ресниц.

Где-то вверху, в небе, послышался нарастающий гул. Над цехом пролетело около десяти аэромобилей. Таня посмотрела наверх, засовывая руки в карманы. Пальцы одной руки сжали «Звезду» – единственную нитку, ведущую к их анонимному куратору. Пальцы другой наткнулись на сморщенный, почерневший огрызок яблока, который она берегла как талисман.

Она вытащила его, посмотрела на него. Из глаз снова хлынули слёзы, и в беззвучном крике Таня с силой швырнула огрызок в темноту – в зияющую пропасть цеха.

Тяжело дыша, она смотрела в темноту, пытаясь восстановить дыхание, успокоиться.

Сунув терминал в глубокий карман, Таня зашагала прочь от цеха.

Растворяясь в предрассветной мгле.

Одна.


***


Николай сидел на бетонном полу, спиной к холодной стене – в той самой позе, в которой его оставили. Тишина давила на уши, но она была ничто по сравнению с гулом, что стоял у него внутри – оглушительным рёвом боли, ярости и осознания.

Он не мог винить Таню. Ни на йоту. Каждое её слово было правдой. Он был одержимым уродом, который в слепой ярости растоптал последнее светлое воспоминание – последний мост в то прошлое, где они ещё были семьёй.

Он провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами шершавую, мёртвую ткань шрамов. Он хотел только одного – забыться. Стереть этот вечер. Этот день. Всю эту проклятую жизнь, что привела его в этот холодный, пустой ад.

Пальцы, движимые давним, отточенным рефлексом, развязали поясную кобуру. Он достал отцовский «Макаров» – старый, тяжёлый, пахнущий оружейной смазкой и пылью. Гравировка на рукоятке была стёрта до блеска в тех местах, где его пальцы сжимали оружие тысячи раз.

Он медленно, почти невесомо, поднёс пистолет к виску. Холодный металл обжёг кожу. Дрожи не было. Лишь всепоглощающая, почти уютная пустота.

Палец лёг на спусковой крючок, приняв привычное давление.

Снаружи прокричала ранняя птица.


***


> Ленинград, НИИ «Сфера»

> 2 ноября 2074 года

> 05:07


Ещё до того, как шасси коснулись бетона, Настя увидела зарево над городом – и поняла: всё хуже, чем она думала.

«Сокол-7» приземлился на площадку на крыше с глухим стуком – будто выдохом усталой стальной птицы.

Внизу, у здания, которое за ночь превратилось из цитадели в руины, кипел рукотворный ад. Освещённое прожекторами, оно зияло чёрными провалами выбитых окон, как глазницы черепа. По периметру стояли не только бойцы «Прометея», но и военные из гарнизона, создавая второе кольцо оцепления. Бронетранспортёр с включённым глушителем связи перекрывал подъезд, а над головами тускло гудели беспилотники-разведчики – их красные точки-глаза метались по толпе.

Журналисты, как стая голодных птиц, рвались за оцепление, выкрикивая вопросы. Вспышки камер выхватывали из предрассветной мглы бледные, возбуждённые лица. Бойцы «Прометея», сцепив локти, держали стену; их лица под забралами были каменными. Где-то в стороне скандировали зеваки, привлечённые зрелищем.

Настя выпрыгнула из кабины. Её тут же встретил ледяной ветер с Невы – и Мария. Лицо подруги было серым от усталости, в глазах – та самая пустота, что остаётся после долгой ночи, проведённой рядом со смертью.

– Насть… – начала Маша, но та грубо махнула рукой.

– Кратко. Что здесь произошло?

– Двое. Прошли на удивление слаженно. Взорвали вход, потом – парковку, – Мария зашагала рядом с ней к выходу с крыши; голос её был монотонным, как зачитываемый протокол. – У входа нашли это.

Она протянула Насте прозрачный пакет. Внутри лежала чёрная нашивка: алая буква «А», заключённая в круг, вписанный в пятиконечную звезду.

– Астарот, – выдохнула Настя, сжимая пакет так, что костяшки побелели.

– Да. Но это не всё. Серверная… Её словно выжгли. Будто через систему пропустили энергоразряд чудовищной силы. Техники говорят, будто что-то во время взлома пошло не так, и система сгорела изнутри – даже резервные платы. Спецы пытаются что-то вытащить из охранных архивов, но надежды мало.

Они спустились в здание. Воздух внутри был густым и едким – гарь, пыль, озон и сладковатый, тошнотворный запах крови. Вестибюль представлял собой лунный пейзаж из обломков гранита, перекрученного металла и развороченной мебели. Стены были испещрены следами пуль и осколков.

Здесь царил чёткий, безэмоциональный хаос ликвидации последствий. Команды сапёров с миноискателями прочёсывали периметр; их приборы отрывисто пищали, находя неразорвавшиеся заряды. Группы оперативников в чёрном с цифровыми планшетами маркировали каждую улику – осколки, гильзы, следы взрывчатки – жёлтыми пластиковыми маркерами. Санитары в белых комбинезонах с красными крестами на боку осторожно грузили на носилки завёрнутые в чёрный целлофан тела, аккуратно обходя криминалистов, которые снимали отпечатки с уцелевших поверхностей. Воздух гудел от работы генераторов и отрывистых, лишённых эмоций радиопереговоров.

– Раненых уже эвакуировали, – тихо сказала Маша, обходя зияющую дыру в полу. – Дети… дети в шоке, но физически целы. С ними работают психологи.

Настя молча кивнула. Её взгляд скользил по разрушениям, считывая картину боя. Холодная ярость закипала у неё внутри.

– Элеонора? – спросила Настя, останавливаясь перед стеной, где алая полоса брызг контрастировала с бледным мрамором.

Мария отвела взгляд; пальцы её непроизвольно сжали рукав халата.

– Её нашли в комнате психологической разгрузки, – голос Маши сорвался на хриплый шёпот. – Насть… там были дети. Они видели. – Она сглотнула, пытаясь вернуть самообладание. – Множественные переломы, черепно-мозговая… следы удушения. Это был не бой. Это была… расправа.

Настя закрыла глаза. Перед ней всплыло лицо Элеоноры – медная кожа, белоснежные волосы, безмятежная улыбка.

Они уже спустились к главному входу, когда к ним, запинаясь, подбежал молодой техник с портативным терминалом.

– Товарищ Игатова! Товарищ Яцева! – голос его дрожал от возбуждения. – Мы… мы кое-что выцепили! Из резервного буфера на минус первом. Кадры обрывочные, но…

Настя молча взяла у него терминал. На экране – в плохом качестве, но с ужасающей чёткостью – был запечатлён Николай. Он шёл по коридору, его фигура окутана алым свечением, а шрамы пылали, как раскалённые угли. Лицо – искажённое безумием, которое она видела лишь однажды, в детстве, когда с ним впервые случился приступ неконтролируемой ярости.

Она провела пальцем по экрану. Новая запись: пустой, освещённый аварийными лампами коридор. И вдруг воздух задрожал, затрещал, как разрываемая ткань. На секунду проступил силуэт – словно проявленный на плёнке призрак. Татьяна. Её фигура была искажена, не в фокусе, будто смотрели сквозь струящийся воздух. Мгновение – и кунай в её руке, холодный и точный, с молниеносной скоростью полоснул по горлу молодого охранника. Он даже не успел испугаться, лишь широко раскрыл глаза от удивления, прежде чем захлебнуться собственной кровью. Затем она растворилась, будто её и не было, оставив за собой только падающее тело и тонкую алую струйку на стене.

Настя замерла. Мир сузился до этого экрана – до предательства, которое было горше всего. Они не просто напали. Они убили своих. Они превратились в тех монстров, от которых когда-то клялись их отцы защитить этот мир.

Она медленно подняла взгляд – на техника, на Машу, на разгромленный вестибюль. Её грудь вздымалась от тяжёлых, прерывистых вдохов. Адреналин, ярость, боль и отчаяние смешались в один коктейль, который рвался наружу.

Тишину вестибюля, нарушаемую лишь техногенным гулом, разорвал не крик. То был животный, низкий, сдавленный, идущий из самой глотки, полный первобытной ярости и боли рык.

Со всей силы, вложив в движение всё – ненависть, отчаяние, бессилие – Настя швырнула терминал о ближайшую стену. Устройство разлетелось с хрустящим, уничтожающим звуком. Осколки пластика и стекла, словно слёзы, брызнули во все стороны.

Она стояла, тяжело дыша, грудью, как загнанный зверь. Сжатые кулаки дрожали, и из-под сомкнутых пальцев по запястьям медленно стекали тонкие ручейки крови – её ногти впились в ладони.

## Глава 11

> Москва, Кремль

> 2 ноября 2074 года

> 11:04


Кабинет дышал холодным, подавляющим величием. Ледяной свет ноябрьского утра, фильтруясь через бронированные стеклопакеты, ложился на идеально отполированный паркет широкими, безжизненными прямоугольниками. Он выхватывал из полумрака лаконичные стальные конструкции мебели – строгие, лишённые украшений, – и матовый блеск коммуникационных панелей, вмонтированных в стены из тёмного дуба. Воздух был стерилен и неподвижен, пах озоном от голографических проекторов и старой, въевшейся в дерево властью.

На дальней стене, между склонёнными алыми знамёнами, висела детализированная карта ССГ. Санитарно-Охранная Зона выделялась не просто пятном, а шрамом – сложным, пульсирующим переплетением багровых и чёрных линий, будто сама картография не могла передать её уродливую суть.

Сергей Волков стоял у окна, спиной к комнате. Его неподвижная фигура чётко вырисовывалась на фоне залитой стылым ливнем Соборной площади. В руке бессознательно переворачивалась зажигалка из матового титана. Всё внутри было сжато в тугой, холодный узел. Имплант на виске медленно пульсировал, создавая ложное ощущение внутреннего спокойствия.

Одиннадцать часов четыре минуты. Отчёт из Ленинграда опаздывал на тридцать четыре. В их мире такие задержки редко предвещали что-то хорошее. Молчание «Сферы» в условиях теракта было красноречивее любого доклада.

Его личный терминал, лежавший на столешнице из чёрного гранита, наконец издал сдавленный, прерывистый звук – не чистый сигнал, а хриплый, с помехами, будто продиравшийся сквозь электронные джунгли. Волков развернулся, движения его были экономны и точны. Он принял вызов, активируя запись разговора. Имплант загорелся ровным оранжевым светом.

Голограмма Анастасии Игатовой возникла над столом, мерцая и распадаясь на пиксели. Связь была плохой: изображение плыло, звук прорывался сквозь шипение и скрежет, словно слова тонули в море электронного шума.

«– …твы… повторяю, объект „Сфера-Ленинград“ подвергся… скоординированной атаке… множественные жертвы…»

Голос Насти был напряжённым, металлическим, выдавленным сквозь силу воли. Но даже сквозь сталь и помехи проскальзывали сломанные нотки. Волков отметил это, но виду не подал. Он не перебивал, выуживая факты из потока искажённых фраз.

«– …два синхронизированных взрыва… на главном входе и парковке… последующее проникновение… данные… серверная… полностью выжжена…»

Он мысленно выстраивал схему: диверсия – отвлекающий манёвр; основная цель – информация; уровень разрушений – критический.

«– …обнаружены… материальные следы… культа… Аста…» Помехи на секунду поглотили слово, превратив его в вой. «…Астарот… их опознавательный знак…»

Волков нахмурился, пальцы замкнулись вокруг зажигалки. Культ. Призрак, за которым они гонялись годами – без доказательств, лишь слухи, кровь и газетная истерия. Теперь они осмелились напасть на стратегический объект. Это уже не просто теракт. Это – вызов.

– Игатова, доложите обстановку с жертвами поимённо, – голос его прозвучал ровно, без эмоций, как стальной прут. – Мне нужны цифры и статусы для отчёта в ЦК.

На другом конце что-то хрустнуло – будто Настя сжала микрофон до треска. Голограмма дрогнула.

«– …сейчас не до… имён, товарищ… Волков… Мы не… знаем… какая именно… информация… попала к ним…»

Он остался неподвижен. Лицо – каменная маска. Его разум уже отсеивал личное, оставляя лишь тактическое: мотивация, уязвимости, цели.

«– …Культ… – голос Игатовой пробился сквозь шум, и теперь в нём звучала чистая, обнажённая ярость. – …они здесь… их логово в СОЗ… предлагаю немедленно начать масштабную зачистку… выкурить этих тварей… раз и навсегда!»

Волков едва заметно покачал головой, хотя знал – она видит плохо.

– Операция такого масштаба невозможна, Игатова, – отчеканил он. – СОЗ – не пустое поле. Это живой конгломерат аномалий, незаконных поселений, бандформирований и интересов третьих сторон. Ввод регулярных войск будет равносилен объявлению войны на неподконтрольной территории. Мы потеряем больше, чем уничтожим. И ослабим границы.

– Они… должны… ответить! – связь на секунду стала чище, будто эмоция прожгла эфир.

– Они ответят. Но не ценой стратегической ошибки, – холодно парировал Волков. – Ваша задача – немедленно усилить контроль по периметру СОЗ. Перебросить мобильные группы, задействовать арктические эскадрильи беспилотников, ужесточить режим пропусков до максимума. Перекройте пути отхода и снабжения. Давите возможность их операций, но не лезьте в логово вслепую.

Он сделал паузу, чтобы подчеркнуть окончательность решения.

– Я даю добро на все ресурсы для усиления контроля. Но не на вторжение. Выделю дополнительный контингент из центрального резерва. Всё, что попытается выйти из Зоны без санкции, уничтожать на месте. Понятна задача?

Из динамика донёсся только звук её дыхания – тяжёлого, ровного, как работа поршня.

«– …так… точно…» – наконец выдавила она. Связь оборвалась. Голограмма погасла, оставив в воздухе лёгкий запах озона.

Волков медленно опустился в кресло. Тишина снова наполнила кабинет, вязкая и абсолютная. Он закрыл глаза, анализируя.

«Культ Астарот». Раньше – лишь точечные теракты на окраинах, демонстрации силы. Теперь – прямое нападение на ключевой объект «Сферы». Не эскалация – скачок. Они либо набрали мощь, либо… их кто-то ведёт.

Мысль, что за культом стоит внешний игрок – корпорации ООН или внутренние противники ССГ, – была неприятна, но всё более вероятна. Зачистка, о которой мечтала Игатова, сыграла бы им на руку: отвлекла бы силы, оголила другие рубежи.

Он открыл глаза – в них не было ни усталости, ни сомнений. Только холодная концентрация. Потянулся к терминалу, вывел код и открыл шифрованный канал.

– Анатолий Сергеевич, – голос вновь обрёл привычную сталь. – Ленинград подтвердил: атака носила признаки культа Астарот. Усильте группировку на границах СОЗ. Перебросьте второй и четвёртый моторизованные батальоны из-под Вологды и группу спецназа «Вепрь». Вводим режим «Караван»: всё, что движется из Зоны, досматривать с применением силы при малейшем сопротивлении.

Он слушал ответ, в глазах мелькнуло раздражение, затем – короткий, решительный кивок.

– Да, Игатова уже предлагала зачистку. Я отказал. И сейчас отказываю вам, товарищ Жарков. Слишком много переменных. Мы не можем позволить себе новую войну на истощение. Сдерживание, блокада, удушение – пока единственная разумная тактика.

Положив трубку, он вновь посмотрел на карту. Багровый шрам СОЗ казался теперь больше, глубже, живее – пульсирующим скрытой угрозой. Волков щёлкнул зажигалкой. Искра вспыхнула коротко, жадно.


***


> Ленинград, НИИ «Сфера»

> 2 ноября 2074 года

> 11:27


Связь оборвалась тихим, финальным щелчком – похожим на захлопывание крышки гроба. В наступившей тишине гудели генераторы аварийного питания, а из вентиляции тянуло сладковатым, тошнотворным духом гари, смешанным с озоном и едкой химической чисткой, бессильной скрыть запах смерти.

Настя стояла у массивного стального стола, заваленного схемами и отчётами. Пальцы впились в холодную кромку металла так, что суставы побелели, слившись с бледностью кожи. Её лицо было маской ледяного спокойствия. Лишь тонкая вертикальная складка между бровей и чрезмерная собранность каждого мускула выдавали чудовищное внутреннее напряжение.

Резким, отточенным движением, лишённым всякой театральности, она швырнула на стол очки дополненной реальности. Лёгкий пластик ударился о поверхность с сухим, костяным щелчком. Тонкая дужка переломилась, и по линзам поползла паутина беззвучных трещин, искажая отражение потолочных светильников.

– Осторожничает, – голос прозвучал ровно, низко, почти механически, но в этой монотонности сквозила такая концентрация ярости, что воздух в комнате казался густым и колючим. – Сидит в своём стерильном кабинете и просчитывает политические риски, пока здесь… пока они вытирают ноги о нас.

Она не договорила, разжала пальцы и медленно, с ощутимым усилием воли, распрямила их. На ладонях, в тех местах, где ногти впивались в кожу, остались ровные алые полумесяцы. Она уставилась на них с холодным, отстранённым любопытством – будто изучала карту неизвестной местности.

– Он не осторожничает, Насть. Он делает свою работу. Как шахматист, который жертвует пешкой, чтобы не потерять ферзя, – голос Марии прозвучал тихо, но с непоколебимой твёрдостью. – Решения, принятые в гневе, – это мины на нашем же пути. Ты сама всегда это говорила.

Настя медленно подняла голову. Её взгляд – острый, безжалостный, как осколок льда – встретился со взглядом подруги. Ни ярости, ни боли, только холодная, бездонная пустота, в которой тонуло всё живое.

– Знаю. А ещё знаю, что они должны ответить. За каждого. Лично. А он предлагает нам играть в пограничников. Ставить заслоны, пока они отсиживаются в своей норе.

– А ты не задавалась вопросом, – Мария скрестила руки на груди, её тёмно-красные глаза, цвета старой крови, сузились, – почему «нора» прислала всего двоих? Вспомни почерк культа: хаос, паника, массовые атаки. А здесь… – она обвела рукой комнату, включая в её пределы всё здание, – …хирургическая точность. Идеально просчитанное время взрывов. Отвлекающий удар и основная цель. И главное… – она сделала паузу, давая Насте додумать мысль, – …зачем было выжигать серверную? Не украсть, не скопировать – уничтожить. Как будто кто-то пытался скрыть не сам факт кражи, а её следы. Или источник.

Настя молчала; её лицо не дрогнуло, но в глазах, в самой их глубине, что-то шевельнулось – холодная, змеиная тень сомнения.

– Подумай, – настаивала Маша. Её голос стал тише, но от этого лишь весомее. – Зачем культу, годами прятавшемуся в тени, такой демонстративный вызов? Рисковать своими лучшими оперативниками? И не спорь, – тут же прервала подругу Мария, подходя ближе. – Ты видела запись. Вихровы, если они действительно часть культа, действовали совсем не как эти фанатики. Ради чего? Ради вандализма? Или… – она чуть наклонилась вперёд, – …им нужна именно наша ярость? Нужно это самое вторжение в Зону – чтобы мы бросили туда все силы, отвлекли все взгляды… и освободили им поле для другого удара. Более важного.

Зерно сомнения – холодное, отточенное – упало в раскалённые недра её сознания. Оно не погасило ярость: та лишь ушла глубже, сжалась, превратившись в тяжёлый, плотный шар где-то в груди. Но заставило пересмотреть тактику.

В голове с бесстрастной чёткостью процессора замелькали факты: неестественная точность, демонстративная жестокость, выжженная серверная… И Вихровы. Вихровы, чьи лица так удобно остались на плёнке.

– Чёрт, – сдавленно, без интонации, выдохнула Настя. Плечи, натянутые как пружина, на мгновение обмякли, сгорбившись под невидимым грузом ответственности. Она медленно, с видом крайней усталости, опустилась в ближайшее кресло. Пластик сиденья жалобно пискнул.

– Ты права, – произнесла она тише, глядя в пустоту перед собой. Это было не поражение – констатация нового расклада сил.

Мария молча подошла и села рядом, положив руку ей на предплечье. Прикосновение – твёрдое, тёплое.

– Сейчас главное – не поддаться на провокацию. Просчитать их настоящий ход. Понять, какую ловушку они поставили именно под твою реакцию. – Она сжала плечо Насти. – Обещай мне. Не поведёшься. Не загонишь нас всех в тупик, расставленный под твой гнев.

Настя перевела взгляд на подругу. Усталое лицо, тёмные круги под глазами – и непоколебимая верность. В этом взгляде она увидела не только товарища по оружию, но и ту самую девочку, с которой когда-то делила последнюю конфету, прячась от взрослых в тени Древа.

– Обещай, – мягко, но неумолимо повторила Маша. – Ты сейчас нужна не только «Прометею». Ты нужна Свете. Элеоноре. И… ты нужна мне. Я не хочу оставаться в этом аду одна.

Настя закрыла глаза. Перед ней всплыло не искажённое ужасом лицо сестры из медблока, а озарённое озорной улыбкой – как в детстве.

– Хорошо, – тихо, но чётко согласилась она. Голос был ровным, решение – принято. – Обещаю. Действуем по его плану. Укрепляем периметр.

Она открыла глаза. В их зелёной глубине теперь горел не огонь ярости, а холодный, неумолимый свет сжатой пружины.

– Но Вихровых мы найдём. Вне зависимости от того, пешки они или игроки. Их база, где они готовились к налёту… там должны быть ответы.


***


> Москва, НИИ «Сфера»

> 2 ноября 2074 года

> 11:45


Тишина в кабинете Анастасии Игатовой была гулкой и неестественной – будто само помещение затаило дыхание. Её нарушали лишь мерное тиканье старинных настенных часов, доставшихся Насте в наследство от деда, и навязчивый, ровный гул вентиляции, вытягивающий из воздуха последние следы эмоций.

Света бесцельно бродила между стеллажами с архивными дисками и заваленным картами столом. Её пальцы нервно скользили по полированной поверхности, оставляя на пыли беспорядочные узоры. Беспокойство, липкое и тошнотворное, свилось в тугой, горячий комок под ложечкой. В отчаянии она схватила пульт и включила настенный экран.

«…экстренный выпуск. В результате дерзкого теракта в ленинградском филиале НИИ “Сфера” есть погибшие и пострадавшие. По предварительным данным, нападение совершили боевики культа Астарот…»

Голос диктора – ровный и бесстрастный – резал слух, словно лезвие скальпеля. На экране мелькали кадры: развороченный взрывом фасад, из окон которого валил чёрный, маслянистый дым. Санитары в стерильных комбинезонах выносили на носилках завёрнутые в чёрный целлофан тела – бесформенные и безликие.

Света замерла, вцепившись в спинку массивного кожаного кресла так, что пальцы онемели. Дрожь началась глубоко внутри, в самой сердцевине, и тут же вырвалась наружу.

Затряслись руки, побелели костяшки.

Воздух в комнате внезапно стал густым, тяжёлым – словно его вытесняла невидимая, тёмная масса. В висках застучало, знакомо и ужасающе.

«…среди погибших, по неподтверждённым данным, есть гражданский персонал…»

В ушах зазвенело, превращая голос диктора в отдалённое эхо. Перед глазами поплыли тени, краски мира поблёкли. Она снова почувствовала это – тёмную, живую энергию, поднимающуюся из самого нутра, откликающуюся на её ужас и гнев. Воспоминания о переулке, о трёх телах, о всепоглощающем мраке накатили новой, удушающей волной. Но на этот раз сквозь панический страх пробилось нечто иное – острая, почти злая решимость.

«Нельзя бояться. Надо контролировать. Сейчас. Прямо сейчас.»

Мысль была ясной и жёсткой, как удар камня по стеклу. Её разум и тело требовали действия, выхода, точки приложения этой клокочущей внутри силы. Она не могла сидеть сложа руки, как беспомощный ребёнок, пока где-то там гибнут люди, а её сестра…

Света резко развернулась и вышла из кабинета. Дверь с глухим стуком захлопнулась за ней, окончательно отсекая мир тишины и бездействия. В коридоре она почти столкнулась с молодым солдатом, что-то сверявшим по ручному терминалу.

– Тир, – выдохнула она. Голос прозвучал хрипло, сорванным. – Где тир?

Солдат, растерявшись, отшатнулся, увидев её бледное, искажённое внутренней борьбой лицо.

– Товарищ Игатова… на минус третьем… Но вас туда…

– Спасибо, – бросила она через плечо, уже направляясь к лифтам. Её движения были резкими, порывистыми.

Её не остановили. Вид внучки Льва Игатова, сестры Насти Игатовой – даже в помятом оранжевом худи и с горящими, лихорадочно блестящими глазами – действовал безотказно. Она спустилась на нужный этаж и, ориентируясь по тактильным указателям на стенах, вышла в длинный, слабо освещённый коридор, пахнущий оружейной смазкой, порохом и холодным металлом.

У входа на огневой рубеж, за пуленепробиваемым стеклом, дежурил сержант – невысокий, коренастый, с вечно усталым, обветренным лицом. Света узнала его – сержант Корнев. Он был немногим старше Насти и однажды, лет пять назад, увидев её, слоняющуюся по коридорам, с ухмылкой предложил:

«Что, скучно, бес? Пошли, научу стрелять – а то сестрёнка совсем ружья твои рукам не доверяет.»

Тогда Настя, узнав, чуть не снесла ему голову. Но сейчас… Сейчас Насти не было.

Корнев поднял на неё взгляд, и в его глазах мелькнуло удивление, а затем – мгновенное, острое понимание. Он, должно быть, уже слышал новости.

– Светлана… – начал он, но она перебила. Её голос дрожал, но в нём звучала сталь.

– Мне нужно внутрь. Одной.

– Ты же стрелять не умеешь, – констатировал он, не упрекая, а просто утверждая, глядя на её пустые, дрожащие руки.

– Я знаю. Но мне нужно. Выдай мне… что-нибудь. И… – она сглотнула, заставляя себя говорить чётко, – не заходи. Пожалуйста.

Он долго смотрел на неё, оценивая. Видел лихорадочный блеск в глазах, неестественную бледность, сжатую в комок ярости и страха. Тяжело вздохнул, закрыв глаза на мгновение. Девчонку явно не отговорить. Он молча развернулся, открыл массивный стальной шкаф с шипением разгерметизации и достал два тяжёлых электромагнитных пистолета.

– «Гроза-4», – коротко пояснил он, протягивая оружие. Холодный металл отдавал в ладони Светы ледяным весом. – Цели будут стандартные. Я наблюдаю через смотровое окно. И если Настя спросит, как ты сюда попала… – он посмотрел прямо, – …я буду всё отрицать. Ты сама сюда пробралась. Ясно?

Света лишь кивнула. Пальцы сомкнулись на рукоятках с неестественной силой. Она развернулась и, не говоря больше ни слова, прошла внутрь. Дверь за ней закрылась с глухим, окончательным щелчком.

Тир был пуст и погружён в полумрак, освещённый лишь тусклым, направленным светом над огневым рубежом, выхватывающим из тьмы шесть безликих мишеней в двадцати метрах. Воздух был спёртым, пах порохом от предыдущих стрельб и… страхом. Её собственным.

Она сжала рукояти пистолетов. Пальцы не слушались, были чужими, деревянными. Она никогда не держала в руках оружия. Никогда. Страх снова попытался подняться, сдавить горло, вышибить из рук тяжёлые «Грозы». Но его тут же затопила новая, тёплая волна, поднимающаяся из самого центра её существа. Сила. Она была здесь – тёмная и живая.

Света закрыла глаза, пытаясь вспомнить. Первый раз. Переулок. Паника. И – провал. Провал в чёрный, холодный мрак. Она оглянулась. Прямо за её спиной зиял глубокий, неосвещённый угол, куда не доставал ни один луч света.

«Хоть бы получилось… Как в тот раз…»

Мысль была отчаянной молитвой, шёпотом в пустоте собственного сознания. Она развернулась, сделала несколько неуверенных шагов назад – к самому краю светового круга, – а потом, собрав всю волю, всё своё отчаяние и гнев, рванула вперёд. В густую, обещающую тень.

И провалилась.

Но на этот раз всё было иначе. Это не был холодный, всасывающий мрак, вырывающий душу. Тьма обняла её, как тёплое, густое, почти живое одеяло. Всё вокруг погрузилось в мягкую, сияющую изнутри оранжевую дымку. Она не видела мишени – она чувствовала их, как слепой чувствует препятствия. Знала их местоположение с абсолютной, не требующей доказательств точностью. И знала, из какой точки этой тёплой тьмы ей нужно вынырнуть, чтобы оказаться к ним ближе.

Её тело двинулось само, повинуясь не мысленному приказу, а глубинному инстинкту. Не бегом – оно словно плыло, скользило сквозь эту оранжевую пустоту, невесомое и стремительное. Рывок. Она выскочила из тени под самым потолком, в дальнем углу тира. Ботинки на мгновение коснулись стены, прежде чем она оттолкнулась. Руки сами подняли пистолеты, приняв устойчивое положение. Она не целилась – просто указала стволами в сторону двух мишеней, отмеченных в её восприятии яркими янтарными маячками. Два выстрела. Два сухих, хлёстких хлопка. Две мишени разлетелись, осыпая пол пластиковыми осколками.

Снова провал. Тёплая, уютная тьма. Новый рывок. Теперь она была справа, почти у пола, вынырнув из тени, отбрасываемой пулеуловителем. Ещё выстрелы. Один прошёл мимо, оставив на стальной стене лишь выщерблину. Она не умела стрелять – но сила вела её, компенсировала неумение, направляя тело с невероятной точностью.

Она металась по тиру, как размытый, оранжевый призрак, появляясь из одной тени и исчезая в другой. Выстрелы гремели беспорядочно, но с пугающей эффективностью. Она падала на колени, скользила по холодному бетону, зависала под потолком, как паук. Это не было красиво или изящно – это было дико, инстинктивно, по-звериному эффективно. Но с каждым движением, с каждым новым «прыжком» она чувствовала всё больше уверенности, всё больше слияния с этой тёплой тьмой, которая была не врагом, а частью её самой.

Последний выстрел. Последняя мишень, отмеченная в её восприятии, разлетелась на куски – и её оранжевый маячок погас.

Тишина. Оглушительная после грохота выстрелов.

– Охренеть… – еле слышно, сквозь стекло, вымолвил Корнев, не отрывая глаз от смотрового окна.

Света стояла на огневом рубеже, грудь вздымалась, вырывая из лёгких спёртый, пропахший озоном воздух. Оранжевая дымка медленно рассеялась, как туман на утреннем солнце, вернув миру резкие, слишком яркие очертания.

Она опустила пистолеты, ощущая невероятную тяжесть в руках и во всём теле. И тут почувствовала влагу – тёплую, солёную, медленно ползущую по коже. Провела пальцем по щеке. Кончик пальца окрасился в густой, алый цвет. Из трещины кожы на щеке текла кровь. Белки были пронизаны плотной сетью лопнувших капилляров, делая её взгляд багровым, чужим и пугающе взрослым.

Она посмотрела на свои дрожащие, но уже твёрже держащие оружие руки, на развороченные, дымящиеся мишени, на след из пустых гильз, змеящийся по полу.

Света только что сделала первый, робкий, но уже осознанный шаг в объятия тени.

И тьма, в которую она провалилась, на этот раз казалась не такой уж и враждебной.

Она казалась… домом.

## Глава 12

> Москва, НИИ «Сфера»

> 1 декабря 2074 года

> 14:08


Тишина в палате была самой громкой из всех, что Светлана слышала в жизни. Она не была пустой – она была густой, вязкой и звенела на одной ноте, заглушая равномерный писк кардиомонитора. Воздух пах стерильной чистотой и чем-то чужим, сладковатым – запахом тела, которое есть, но человека в котором нет.

Элеонора лежала под белым хлопковым одеялом, словно изваяние. Её медная кожа, обычно тёплая и живая, теперь казалась матовой, как у потускневшей от времени статуэтки. Белые волосы раскинулись по подушке. Грудь поднималась и опускалась ровно, механически. Дышала. Жила. Но это была не жизнь, а её инсценировка – безупречная и безнадёжная.

Света стояла у кровати, сжимая в карманах кулаки. Месяц. Целый месяц она приходила сюда, надеясь увидеть в голубых глазах проблеск осознания. И каждый раз встречала лишь неподвижную пустоту.

Дверь открылась с тихим щелчком. В палату вошёл врач – немолодой мужчина. Он молча проверил показания монитора, поправил капельницу.

– Доктор? – голос Светы прозвучал хрипло, сорвавшись с языка сам собой.

Он повернулся к ней, и в его взгляде не было ни сочувствия, ни раздражения. Лишь профессиональная отстранённость, за которой, как ей почудилось, пряталась та же беспомощность, что и у неё.

– Физиологически стабильна, – произнёс он, отвечая на невысказанный вопрос. – Восстановление тканей полностью завершено. Следов травм не осталось. Организм работает… исправно.

– Но она не просыпается, – не вопросом, а констатацией выдохнула Света.

Врач покачал головой, его взгляд скользнул по неподвижному лицу лийки.

– Сознание – не набор костей и мышц, которые можно срастить. Оно… ушло. Глубже, чем мы можем достать. Компьютерная томография, энцефалограмма – всё в норме. Норме для её вида. Мы не знаем, как их мозг справляется с травмой. Может, сама себя отключила, чтобы не сойти с ума от боли. Может… – он замолчал, пожав плечами. – Прогнозов нет. Только ожидание.

Он вышел, оставив её наедине с тишиной и писком аппарата.

«Ублюдки…»

Мысль пронеслась чёрной молнией, сжимая горло. Не конкретный образ, а смутное, выжженное яростью воспоминание из детства: двое детей на фоне Древа. Мальчик с угрюмым взглядом, девочка с колючим, как у ёжика, выражением лица.

Вихровы.

Одержимые.

Убийцы.

Они не просто напали на «Сферу». Они вломились в комнату, где прятались дети. Они увидели Элеонору – ту, чьи руки были созданы для утешения, а не для боя. И они…

Света с силой зажмурилась, пытаясь выдавить из себя образ, который рисовало воображение. Удар. Хруст. Белые волосы, запачканные алой краской.

Нет. Думать об этом сейчас было нельзя. Это выбивало почву из-под ног, заставляло тёмную пелену набегать на глаза, а в груди – зудеть, словно под кожу насыпали раскалённых игл.

Сила. Она была дикой, непредсказуемой. Как собака-убийца на ржавой цепи. Её нельзя было бояться. Её нужно было взять под контроль. Приручить. Научить рвать глотки только тем, кому надо.

Она резко развернулась и вышла из палаты, не оглядываясь. Каждый её шаг по стерильному коридору отбивал один и тот же ритм:

«Тренироваться. Стать сильнее. Найти их, и…»

Она уже почти дошла до тяжёлой бронированной двери тира, когда из поперечного коридора возникла Мария. На её лице не было обычной лёгкой усмешки – лишь деловая собранность.

– А, героиня моя! Как наша общая муза? – спросила она, поравнявшись.

– Без изменений, – коротко бросила Света, не останавливаясь.

– Врачи… – начала Маша, но Света грубо перебила её:

– Врачи ничего не знают. Я уже говорила с одним.

Мария лишь кивнула, приняв её тон. Она шагала рядом, её белый лабораторный халат поверх голубой рубашки развевался при каждом шаге.

– Ладно. Тогда перейдём к приятному. Твой прикид готов.

Света нахмурилась.

– Какой прикид?

– Ну, тот самый. «Сшитый по спецзаказу», – в голосе Маши прозвучала знакомая озорная нотка, но в глазах оставалась серьёзность. – Не думала же ты, что мы позволим нашему новому ценному кадру щеголять в потрёпанном худи и джинсах? Хотя… стиль, конечно, уникальный.

Вместо ответа Света лишь фыркнула, но внутри что-то ёкнуло – смесь любопытства и предчувствия. Они свернули от тира, прошли по длинному коридору к лифту и спустились на один из нижних, технических уровней. Мария подвела её к неприметной двери с табличкой «Склад спецоснащения №4».

Внутри пахло свежей пластмассой и кожей. Полки уходили ввысь, уставленные коробками, кейсами и манекенами в чёрной униформе. Кладовщик, пожилой мужчина с аугментированными руками, молча протянул Марии плоский чёрный кейс из карбона.

– Пойдём ко мне, – сказала Маша. – Примеришь.


***


Света стояла посреди кабинета, пока Мария, откинув крышку, извлекала содержимое кейса. Там лежало нечто, напоминающее вторую кожу: угольно-чёрный, почти невесомый комбинезон. Материал был матовым, но отливал на свету маслянистым блеском.

– Нановолокно, – пояснила Маша, наблюдая за её реакцией. – Лёгкое, дышащее, прочнее кевлара. Не стесняет движений. И… с сюрпризом.

Света, скептически хмыкнув, взяла комбинезон. Ткань оказалась на удивление прохладной и гладкой. Она разделась и начала натягивать его на себя. Материал облегал каждую мышцу, каждую впадину с идеальной, почти интимной точностью.

И по мере того как ткань ложилась по фигуре, на ней начал проявляться узор – тонкие, едва заметные выемки, словно русла рек на чёрной карте. Они оплетали предплечья, плечи, голени, сходились на груди и спине.

И вот, когда она полностью натянула комбинезон, случилось это. Сребро-кристаллы, вживлённые в её тело ещё до рождения, отозвались. Сначала – слабым, серебряным свечением, как бывало всегда, когда она волновалась. Но затем нановолокно, вплетённое в выемки, откликнулось им. И свечение изменилось: из холодного серебристого оно стало тёплым, ярким, пульсирующим оранжевым – её собственным цветом.

Комбинезон теперь был не просто чёрным – он стал ночным небом, по которому текли огненные реки.

– Распределители энергии, – голос Марии вывел её из оцепенения. – Помогают эффективно использовать энергию от кристаллов и не тратить собственные силы.

Света подошла к зеркалу. Её отражение было чужим. Стройная, почти хищная фигура в чёрном, испещрённая оранжевыми линиями. Не девчонка в худи, а оружие. Она коснулась отражения – и оранжевые линии под пальцами вспыхнули ярче.

– Ботинки, – Мария поставила перед ней пару угольно-чёрных ботинок с таким же тонким, почти невесомым верхом. – Из того же материала. Подошва – амортизирующий полимер. И… вот.

Мария взяла один ботинок, перевернула и с силой стукнула каблуком о пол. Раздался негромкий, но отчётливый щелчок. Из пятки выскользнул бритвенно-острый, десятисантиметровый шип-каблук, отливавший матовым стальным блеском.

– На случай, если придётся убеждать кого-то в процессе диалога, – усмехнулась Маша. – Сталь, карбид вольфрама. Выдержит.

Света надела ботинки. Они сидели идеально. Она снова посмотрела в зеркало. Образ был законченным. Пугающим. И… правильным.

– Ну что? Нравится? – спросила Мария, нарушая её раздумья.

Света повернулась к ней, её лицо было серьёзным.

– Носится удобнее, чем выглядит.

– Но выглядит всё равно чертовски эффектно! – улыбнулась Маша. Затем подошла к своему столу и достала свёрток. – Но любой эффект можно усилить. Держи. Бонус.

Света поймала свёрток. Это было худи. Оранжевое. Такое же, как её старое, сожжённое в инсинераторе «Сферы». Но когда она развернула его, дыхание перехватило. На спине, между лопаток, была вышита стилизованная, чуть готическим шрифтом надпись: «Демоны». Точно такая же, как та, что она когда-то, в порыве юношеского бунта и обожания к сестре, вывела неоном на стене своей комнаты. Её талисман. Её надежда. Её вызов.

Она подняла взгляд на Машу. Та смотрела на неё с тёплой, почти материнской улыбкой, в которой читалось: «Добро пожаловать домой, солдат». Света медленно, почти ритуально, надела худи поверх чёрного комбинезона. Яркий оранжевый капюшон скрыл её лицо, а на спине заявило о себе слово, которое теперь было не детской блажью, а её кредо. Её приговор.

Она посмотрела на своё отражение – оранжевый силуэт с огненными прожилками на чёрном и вызывающей надписью на спине. В её ярко-голубых глазах, отражавшихся в зеркале, больше не было страха.

Лишь холодная, отточенная решимость.


***


> Кольская СОЗ, Валдай

> 1 декабря 2074 года

> 16:40


Воздух в бывшем соборе был густой, почти осязаемой субстанцией смерти. Не быстрой и чистой, приходящей с выстрелом, а старой, затхлой, впитавшейся в пористый камень за десятилетия запустения. Его запах – сложный коктейль из плесени, разложившейся древесины, птичьего помёта, ржавого металла и сладковатого, тошнотворного душка гниющей плоти – вступал в химическую борьбу с едкой гарью от только что отгоревших пожарных шашек и резким, лекарственным ароматом боевых стимуляторов, которые медики вкалывали раненым.

Иверский монастырь, некогда белоснежная жемчужина православия на острове, теперь был уродливым, неправильным бастионом. Его стены, испещрённые шрамами пулемётных очередей и выщерблинами от осколков, были утыканы колючей проволокой под смертоносным током. В зияющих глазницах окон торчали импровизированные огневые точки, сложенные из мешков с песком и обломков робототехники, словно чёрные дыры, поглощающие свет.

Посреди храма, под осыпавшимися фресками с ликами святых, смотрящих на это варварство с вечной печалью, валялись развороченные контейнеры с контрабандой: ящики с патронами калибра, не состоящего на вооружении ССГ, ворванные мешки с мутировавшей, неестественно крупной пшеницей из глубин СОЗ, разбитые терминалы с торчащими проводами. И повсюду – тела. В основном ворки, в потрёпанных, самодельных бронежилетах. У некоторых из разорванной плоти плеч торчали обломки кристаллов Сребро, бессильно мерцавшие в полумраке, словно угасающие звёзды.

В углу, за импровизированной баррикадой из опрокинутых резных скамеек, медик «Прометея» возился над двумя бойцами. Один, молодой парень с ещё юным, несмотря на грязь и пот, лицом, стиснув зубами кожаный ремешок от шлема, терпел, пока ему зашивали рваную рану на бедре. Второй лежал без сознания; его броня была вмятой от попадания крупнокалиберного пулемёта, а лицо под треснувшим забралом – землистого, предсмертного оттенка. Каждый прерывистый вдох давался ему с хриплым усилием.

Анастасия Игнатова стояла спиной к этой сцене. Её фигура была неподвижным, твёрдым центром этого вращающегося хаоса. Она ощущала каждый звук, каждый запах, каждый стон – как личное оскорбление.

Перед ней, на коленях, на холодном каменном полу, скользком от грязи и запёкшейся крови, сидели четверо пленных. Трое ворков – двое мускулистых громил с багровой, покрытой шрамами и ритуальными татуировками кожей, и один потоньше, в очках с треснувшими стёклами, придававших ему вид учёного клерка, – и один человек. Щуплый, с нервным, бегающим взглядом, в дорогом, но потрёпанном и заляпанном грязью костюме – типичный посредник, связующее звено между СОЗ и внешним миром.

«Очередные шестерёнки,» – пронеслось в голове Насти, холодной и ясной, как лезвие, мыслью. – «Расходный материал в чужой игре. Но даже шестерёнки знают, кто их смазывает.»

– Последний раз, – голос Насти был ровным, безразличным, как скрип ржавых ворот на заброшенном кладбище. – Культ Астарот. Где их ближайшее логово? Координаты. Численность.

Один из громил – тот, что покрупнее, с широким шрамом через оба слепых глаза – хрипло рассмеялся, плюнув на пол у её ног сгустком крови и слюны.

– Слышишь, парни? Шлюха в чёрном комбезе хочет, чтобы мы ссучились! – он оскалил острые, жёлтые, как у старого волка, клыки. – Может, сначала снимешь его, кукла? Покажешь, что у тебя под ним? А там посмотрим, может, и сможешь нас… уговорить.

Его напарник, с обрубком рога на лбу, хмыкнул и одобрительно кивнул. Человек в костюме нервно сглотнул, а ворк в очках отвёл взгляд, уставившись на клетки у дальней стены, словно ища в них спасения.

В железных, грубо сваренных клетках метались твари. Когда-то, в другой жизни, это были собаки. Теперь – нечто большее и меньшее одновременно. Раздутые, бугристые мышцы, покрытые редкой, слипшейся шерстью; длинные, изогнутые клыки, торчащие из искривлённых челюстей, словно у доисторических саблезубых. Глаза светились больным, ядовито-зелёным светом мутации. Они бросались на прутья, скребли когтями по каменному полу, чуя кровь и страх. Их лай был не лаем, а хриплым, полным чистой, нерассуждающей ненависти рёвом.

«Они тоже чьи-то инструменты,» – отметила для себя Настя. – «Как и эти болваны. Как, чёрт побери, и я сама. Все мы марионетки в этом проклятом театре. Но… Не все марионетке послушно висят на нитях.»

Настя не шевельнулась. Не моргнула. Её взгляд, холодный и тяжёлый, был прикован к говорящему ворку, будто вбивая в него невидимые гвозди.

– Хорошо, – произнесла она тем же ровным, безжизненным тоном. – Давайте сыграем в игру. Она называется «Кто закричал последним?».

Щелчок.

По нановолокнам комбинезона пробежала волна ядовито-фиолетового цвета. Кристаллы в пазах вспыхнули.

Мир замер.

Звуки – тяжёлое, прерывистое дыхание раненых, яростный рык псов, спокойное бормотание медика – оборвались, словно кто-то выдернул штекер из розетки мироздания. Свет померк, окрасившись в густую сиренево-чёрную дымку, сквозь которую едва проступали очертания руин. Из теней, клубясь и переплетаясь, поползли тяжёлые, угольные щупальца пара, замедляя время до состояния вязкой, медовой капли. Даже пылинки в воздухе застыли, словно приклеенные к невидимым нитям.

Анастасия рванула с места. Её тело стало размытым фиолетовым силуэтом в застывшем мире. Комбинезон отозвался – угольно-чёрный материал, облегающий её как вторая кожа, вспыхнул изнутри глубоким, ядовито-фиолетовым светом. По рукавам, вдоль ног, на груди и спине зажглись прожилки – словно по телу пробежала молния, застывшая в сложный, угрожающий узор. Свет был холодным, безжалостным, пульсирующим в такт сжатой в стальной комок ярости.

В ускоренном восприятии она успела сделать три вещи – три акта этого маленького, жестокого спектакля.

Подойти к болтливому громиле. Взять его массивную, покрытую шрамами кисть левой рукой – и с хрустом, похожим на ломанье сырой ветки, вывернуть под неестественным углом. Сухожилия натянулись и лопнули, словно струны.

Переместиться к его напарнику с обрубком рога. Её нога, окутанная фиолетовым свечением, со всей силы, вложенной в ускорение, врезалась в его колено. Из подошвы на миг выскочил заточенный каблук, разрывая кожу, мышцы, дробя кость. Раздался влажный хруст, от которого могло бы свести скулы – если бы в этом мире было время на такие чувства.

И, наконец, оказаться перед человеком в костюме. В её руке, словно из ниоткуда, появился боевой нож с лазерной заточкой. Лезвие, холодное и безжалостное, на миг сверкнуло в фиолетовом свете, отразив её собственное, лишённое эмоций лицо, а затем скользнуло вниз, быстрым и точным движением.

В её движениях не было ни злобы, ни удовольствия – лишь холодная, почти механическая эффективность палача, видящего в своей работе необходимое уравнение: боль равна информации. Она была не мстителем, а хирургом, проводящим болезненную, но нужную операцию по извлечению истины из плоти и страха.

Второй щелчок.

Мир с грохотом обрушился.

Звук, свет, запахи – всё вернулось с удвоенной, оглушительной силой. Боль, знакомая и чужая, ударила в виски. Фиолетовая дымка исчезла. Щупальца пара растворились. Кристаллы потускнели, нановолокна перестали светиться.

И тогда, с запозданием в долю секунды, залп первобытных криков разорвал тишину собора.

Громила с вывернутым запястьем завыл, сжимая искорёженную кисть второй рукой; его тело скрючилось от боли. Его напарник, с развороченным коленом, рухнул на бок, издавая сдавленные, животные звуки – лицо исказила гримаса агонии.

Но громче всех кричал человек в костюме. Он зажимал голову, а из-под ладоней по щеке и воротнику дорогого, но безнадёжно испорченного пиджака струилась алая кровь. На полу, в пыли и грязи, лежала аккуратно отрезанная верхняя часть его уха.

Настя стояла перед ними. Её грудь вздымалась; в висках отдавалась тупая боль – предвестник будущей мигрени. Фиолетовый свет на комбинезоне медленно угасал, словно остывающая вулканическая лава, оставляя после себя лишь угольно-чёрную ткань.

Она медленно перевела взгляд на того, кто ещё не пострадал – на ворка в очках. Он смотрел на неё с немым, абсолютным ужасом: казалось, вот-вот потеряет сознание или сойдёт с ума. Его тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.

– Правильный ответ – ты, – тихо, но отчётливо произнесла Настя, кивая в сторону залитого кровью бухгалтера. – Поздравляю. Хотя у тебя ещё есть шанс соскочить с этого пьедестала. Один. Единственный.

Она сделала шаг вперёд. Её тень, отбрасываемая неровным светом аварийных фонарей, накрыла дрожащего ворка, словно поглощая его. Настя наклонилась, её лицо оказалось в сантиметрах от его – бледного, искажённого страхом. Холодные пальцы, даже сквозь перчатки, впились в его грязные, спутанные волосы, грубо оттягивая голову назад.

– Культ. Где они?


***


> Москва, съёмная квартира в районе Басманного

> 2 декабря 2074 года

> 05:17


Сознание возвращалось к Тане обрывками.

Сначала – запах. Едкий, сладковатый дух палёной изоляции и оплавленного пластика, въевшийся в стены этой убогой берлоги, смешанный с затхлостью немытой посуды и пыли, настоянной на одиночестве. Потом – боль. Пульсирующая, глухая боль в висках, будто кто-то водил по костям её черепа напильником, и острое, жгучее онемение в кончиках пальцев, отдававшееся эхом в запястьях.

Она лежала на холодном линолеуме в луже собственного пота, прижавшись щекой к липкой, засаленной поверхности, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по спине. Медленно, с трудом оторвав тело от пола, она приподнялась, опираясь на обожжённые ладони.

Перед ней, на столе, заваленном пустыми банками от синтетического кофе и обрывками проводов – похожих на кишки сдохшего механизма, – дымился терминал Коли. «Звезда-М». Тот самый, что она стащила у него в цеху. По матовому чёрному корпусу змеились уродливые, чёрные подпалины, а экран покрыла паутина микротрещин, за которыми всё так же упрямо горел ядовито-зелёный свет – насмешливый и недосягаемый.

Она снова облажалась. Целую ночь – до кровавых мозолей на сознании – билась над этим проклятым шифром, защищавшим единственную зацепку: их анонимного куратора, призрака, дёргавшего за ниточки. Это был не просто код. Это был лабиринт – хитроумный и безжалостный, напичканный ложными ходами и ловушками, каждая из которых била по мозгу. Она пыталась обойти одну из них, и терминал ответил коротким, ядовитым энергоимпульсом, вырвавшимся прямо в её мозг через ладони, спалив нервные окончания. Её отбросило, как тряпичную куклу, и теперь руки горели чужим огнём, а в глазах стояли слёзы бессильной ярости – едкие и солёные.

Сжав кулаки, она с силой ударила по полу. Один раз. Другой. Глухой, одинокий стук в такт её отчаянию – бессмысленный протест против собственной несостоятельности. Звук отдался в пустой квартире, подчёркивая её одиночество.

«Идиотка! Бестолковая, слабая идиотка! Ничего не можешь сделать правильно!»

Перед глазами, словно на дешёвом голографическом проекторе, поплыли обрывки воспоминаний.


Та самая ночь. Заброшенный цех, пахнущий страхом и ржавчиной.

Его поглощённая тьмой фигура. И её собственные слова, брошенные ему вслед, острые, как осколок стекла:

«Иди к чёрту! Чтоб я тебя больше никогда не видела!»

Спустя несколько часов, когда адреналин выгорел, оставив после себя лишь ледяную пустоту и грызущий изнутри стыд, она вернулась. Цех был пуст, как склеп. Ни Коли, ни украденной «Волги». Лишь ветер гулял по ржавым балкам, насвистывая похоронный марш, да поскрипывали в углах крысы – единственные хозяева этого места.

И тогда её взгляд, скользя по грудам металлолома, упал на него. В дальнем углу, в пыли, среди окаменевших следов машинного масла, лежал тот самый сморщенный, почерневший огрызок яблока – тот, что она с такой яростью швырнула в ночь, словно могла вместе с ним выбросить всю свою боль. Она подняла его, сжала в ладони, чувствуя под пальцами шершавую, мёртвую кожуру, и почувствовала, как по щеке ползёт предательская, солёная влага, оставляя на грязи чистые полосы.

Она знала. Знала, что он не виноват. Не до конца. Та ярость, что пожирала его изнутри, выжигала глаза в тот вечер в «Сфере», превращая его в слепое орудие… Он не мог её контролировать. Не так, как она – скрепя зубами, научилась контролировать свою, пряча под маской цинизма. А она… она просто сбежала. Бросила его одного в этом аду – как и все остальные, кто когда-то был ему дорог.


С трудом взяв себя в руки, Таня поднялась с пола. Ноги дрожали, подкашиваясь. Она побрела в ванную, включила ледяную воду, от которой тут же пошёл пар, и сунула в неё обожжённые ладони. Боль на секунду обострилась до белого каления, а затем отступила, сменившись благословенным, гробовым онемением.

Она умылась, смывая с лица пот, пыль и следы слёз, и подняла взгляд на своё отражение в потрескавшемся, покрытом известковым налётом зеркале. На неё смотрела не та дерзкая, язвительная девчонка, что когда-то с лёгкостью вскрывала сервера, как банки с синт-овощами, – чьи пальцы порхали по клавиатуре, а на губах играла вызывающая ухмылка.

Из зеркала на неё взирала тень. Бледная, с синяками под глазами, цвета запёкшейся крови, с потухшим, усталым взглядом, в котором не осталось ни огонька. Волосы, некогда уложенные с вызывающей небрежностью, теперь просто висели грязными, сальными прядями – как траурный флаг.

Она была одна. Совершенно, абсолютно одна в этой клетке из четырёх стен. И проигрывала. Проигрывала на всех фронтах.

И тогда, сквозь толщу усталости и отчаяния, в её сознании, словно назойливый, мутировавший вирус, всплыла мысль.

Идиотская. Самоубийственная. Безумная. Но – единственно логичная в этом водовороте безумия, в который они сами себя загнали.

Надо найти Игатову.

Само имя, словно раскалённая игла, вызвало резкую, знакомую боль в груди – смесь старой ненависти и горького осознания вины. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё: необходимость. Голая, безрадостная, выстраданная необходимость. Отчаяние, кристаллизовавшееся в решение.

– Объяснить ей всё, – прошептала она своему разбитому отражению. Голос прозвучал хрипло, чужим. – Рассказать про куратора. Про данные Ковалевской. Про то, что мы не с культом. Что Коля… что он не в себе, что его тянет на дно, а я не могу его одна вытащить.

Сама мысль казалась абсурдной, граничащей с безумием.

Настя Игатова, увидев её, скорее всего, не станет ничего слушать. Не станет разбираться. Просто пристрелит на месте – как бешеную собаку. «Прометей» не прощает взрывов и трупов. Не прощает террористов. А как ещё их с Колей, после всего случившегося, можно было назвать?

Но другого выхода не было. Она зашла в тупик, упираясь лбом в собственную беспомощность. Терминал брата был её последней ниточкой – тонкой и хрупкой – и она сама же её почти пережгла, обуглила своими неумелыми пальцами.

Она вышла из ванной. Взгляд, тяжёлый, упал на покрытый гарью терминал, лежащий на столе как обвинение. Молитва всем цифровым богам, которых она никогда не признавала, чтобы «Прометей» не убил её при первой же возможности, была тщетной.

Она знала – они убьют. Без колебаний.

Но иного пути не оставалось. Это был прыжок в пропасть с единственной надеждой – что на дне окажется не острых камней, а рука, готовая её поднять. Рука того, кто считает её врагом.

Таня медленно, будто поднимаясь на эшафот, подошла к столу. Её пальцы дрогнули, а затем сомкнулись на корпусе терминала.

Шершавая, оплавленная поверхность вновь обожгла кожу, но на этот раз боль была почти приятной – напоминанием, что она ещё жива, что ещё может чувствовать.

Она крепко сжала его, чувствуя, как в груди, под рёбрами, закипает странная, новая смесь – леденящего страха и твёрдой, как гранит, решимости.

Она сделает это.

Пойдёт на поклон к тем, кто может пристрелить её – и будут в полном праве.

Ради призрачного шанса.

Ради возможности, пусть ценной собственной крови, вытащить брата из той тёмной, холодной бездны, в которую он падал с закрытыми глазами. И в которую она сама, своим отречением, его толкнула.

Ради возможности – если повезёт, если боги, цифровые или настоящие, смилостивятся – снова увидеть его живым. Не монстром. Не орудием. А просто Колей.

Её пальцы сжали терминал так, что пластик затрещал. Решение было принято. Теперь оставалось только найти в себе силы его исполнить.

## Глава 13

> Архангельск, подвал бывшего автовокзала

> 2 декабря 2074 года

> 22:48


Воздух был спёртым, густым, с запахом влажного бетона, перегоревшего самогона и тоски – той самой, что въедается в стены, как плесень, и не выветривается даже под ударами вечного дождя. В подвале разрушенного автовокзала, в импровизированном баре, собранном из ящиков и бочек, царил тот же упадок, что и на поверхности. Только здесь он был плотнее, старше – будто оседал годами, превращаясь в осадок на дне стакана.

Николай Вихров сидел на единственном уцелевшем табурете, вжавшись в тень, будто пытался стереть себя из реальности. Его скрывающий бронежилет балахон, когда-то чёрный, теперь был серым от пыли и пятен, не поддающихся ни воде, ни времени. На левом предплечье, там, где кожа была особенно изуродована, шрамы едва заметно пульсировали тусклым алым – как угли в пепле, не угасшие, но и не желающие разгораться.

Перед ним стояла стопка мутной, пахнущей ацетоном жидкости. Он не пил – просто смотрел.

Месяц. Почти месяц он прожил вот так. День – вылазка в СОЗ, добыча пары кристаллов Сребро по чьему-то заказу. Ночь – выполнение грязных поручений местного подполья: перехват, устранение, зачистка. Накануне он прирезал вора, укравшего пачку документов у одного из местных «бизнесменов». Просто, эффективно, без лишних вопросов.

Его устраивало это существование. Не образ жизни, а его отсутствие. Отсутствие глобальной цели, которая была когда-то и привела к… ко всему этому: к усилению патрулей на границе, к планомерной, методичной зачистке бандитских притонов «Прометеем», к тому пустому взгляду цвета морской волны, что он видел в последний раз.

Здесь, в этом подвале, не было ни прошлого, ни будущего – только тягучее, бесцветное настоящее. И его бесила собственная слабость. Та самая, что свела на нет все его усилия. Его мысли, тяжёлые и вязкие, как смола, прервал толчок.

Не звук – сначала именно толчок. Словно гигантский молот ударил снаружи по куполу неба. Стеклянная стопка перед ним подпрыгнула и звякнула о столешницу, рассыпав по треснувшей поверхности последние капли отравы.

Секунда тишины, натянутой, как струна.

И тогда его настиг грохот.

Не просто гром – это был рёв, выворачивающий наизнанку саму реальность, будто кто-то выкрутил регулятор громкости мира до упора, разрывая барабанные перепонки и выжигая из памяти всё, что было до этого момента. В подвале задрожали стены. С потолка посыпалась известка, как снежная пыль над погребальным костром.

Николай инстинктивно вскочил, левая рука потянулась к «Макарову», висевшему в кобуре под балахоном. Мышцы напряглись, будто готовые к бою, но в груди не было ни ярости, ни страха – только усталая, выжженная пустота.

Он выбежал из подвала, наверх, в промозглую ночь.

И замер.

Вечный, назойливый ливень, неумолчный спутник этого мира, прекратился – словно небесный кран перекрыли. Воздух стал плотным, почти осязаемым, будто в нём застыл сам звук. А на смену дождю пришло… зарево.

На севере, над самым сердцем СОЗ, там, где должен был находиться «Полюс-1», небо горело. Не пожаром – ядовитым, пульсирующим алым светом. Оно клубилось, как кровь, излитая в мутную воду, подсвечивая снизу рваные клочья туч. Свет был живым – дышащим, бьющимся в такт невидимому сердцу, что проснулось после долгого сна.

Маяк. Адский, притягательный, зовущий.

Что-то щёлкнуло внутри – глухо, окончательно. Не в голове, глубже. Там, где когда-то жила вера. Где билось сердце.

Он достал из кармана помятую пачку «Перекура», сунул одну в губы и чиркнул зажигалкой – старой, ещё отца. Кончик сигареты задымил – вонюче и надёжно. Он затянулся, не отрывая взгляда от багрового пятна на горизонте. Дым, горький и знакомый, обволок лицо, как последнее прикосновение к ушедшему миру.

Рёв мотоцикла – резкий и нетерпеливый – вырвал его из оцепенения. Чёрный, угловатый байк с потёртым баком и грязными номерными знаками резко остановился в паре метров от него. Наездник, с головой, скрытой под чёрным шлемом с затемнённым забралом, повернул голову в его сторону.

– Не видал ещё такого, – прокричал он, заглушая рёв двигателя. Голос из-под шлема был искажён, без эмоций, будто его пропустили через фильтр боевого вокодера. – Во у яйцеголовых на базе весело, похоже. Устроили салют.

Николай не ответил. Он смотрел на байк, на чёрную кожу куртки гонщика, на потёртые швы на локтях, на царапины на баке – следы сотен километров по разбитым дорогам СОЗ. В памяти шевельнулось что-то смутное, выцветшее, как старый снимок. Где-то он уже видел этого человека. Или ему просто мерещилось? Может, это был один из тех, кого он убил? Или, наоборот, один из тех, кто должен был умереть, но выжил?

– Да не хмурься ты, мужик, – незнакомец, словно прочитав его мысли, заглушил двигатель. В наступившей тишине его голос прозвучал громче, чище, почти человечески: – Слышал, хоть ты и недавно тут, на тебя можно положиться? Есть пара дел. Оплата – приличная. Кристаллы. Не синтетика, а настоящие. Из глубины.

Он слез с мотоцикла, подошёл ближе. Шаги – тихие, уверенные, без лишнего шума. Николай молча оценил его: собранная, спортивная фигура, движения выверенные, без суеты. Взгляд, скрытый за забралом, не блуждал – он смотрел прямо, как человек, который знает, зачем пришёл.

– Тогда лучше спуститься вниз, – наконец произнёс Вихров. Его собственный голос прозвучал сипло и устало, будто его выдавили из груди вместе с последним дымом. Он отшвырнул окурок щелчком – и тот, описав дугу, угас в луже, оставив после себя лишь тонкую струйку пара.

Он протянул руку.

Рука незнакомца в перчатке из грубой кожи сжала его с ощутимой, но не показной силой – как сжимают руку перед боем, когда слова уже не нужны.

– Николай.

– Кирилл, – представился байкер, коротко пожав ладонь. Его забрало по-прежнему скрывало лицо, но в голосе прозвучала странная, почти домашняя интонация – будто они не впервые встречаются в этом аду.

– Вниз так вниз. Как раз горло промочить пора.

Они двинулись к лестнице. За их спинами, над горизонтом, алый свет пульсировал всё ярче.


***


> НИИ «Полюс-1», Главный зал

> 2 декабря 2074 года

> 22:49


Воздух в главном зале был густым, как кисель, и звенел натянутой до предела тишиной – той, что всегда рождается на краю пропасти. Её яростно разрывали сирены, чей вой казался беспомощным собачьим лаем у ног разбуженного титана, и низкочастотный гул сотен голосов, слившихся в один тревожный, гудящий хор.

Гигантский портал – та самая дыра в реальности, вокруг которой восемьдесят лет назад выросла стальная и бетонная утроба института, – пылал.

Нестабильное сияние, обычно напоминавшее сжатое фиолетово-багровое марево, теперь стало ядрёным, почти белым в эпицентре. Оно било в глаза с физической силой, заставляя учёных щуриться и отворачиваться, отбрасывая на стены и лица резкие, прыгающие тени – будто сама тьма, живущая в углах зала, пыталась убежать от этого света, съёжиться и умереть. Кристаллы Сребро, растущие из пола подобно инопланетной базальтовой формации, гудели, впитывая эту адскую энергию, но их ритмичная пульсация не изменилась – ровный, монотонный, гипнотический стон, знакомый до тошноты. Они не реагировали на всплеск. Не пульсировали быстрее. Не трескались. Просто – пили. Как древние, жаждущие боги, не удивлённые и не насыщаемые ни каплей новой крови.

Вокруг царил контролируемый хаос, балансирующий на лезвии бритвы. Учёные в белых и серых халатах метались между терминалами; их лица были бледными, как у покойников, голоса срывались на фальцет, будто кто-то вырвал у них язык и вставил вместо него дрожащую струну.

– Все показания в норме! Аномалий нет! Преобразователи Белова–Игатова работают в штатном режиме! Перегрузки нет, чёрт побери! – кричал молодой физик с мокрыми от пота висками, тыча пальцем в зелёные цифры на экране.

– Энергопоток стабилен! Никаких всплесков! – его коллега, женщина лет пятидесяти с исчерченным морщинами лицом, почти срывалась на крик, глядя на свои приборы. – Это… это невозможно! Он не может так светиться без изменения энергоотдачи! Это противоречит…

Её голос утонул в общем гуле. Их коллективное недоумение витало в воздухе, осязаемое, как туман, смешиваясь с едким запахом озона, раскалённого пластика и пота – того самого, едкого, что выступает не от страха, а от осознания: законы мира, на которых ты построил всю свою жизнь и карьеру, лгут тебе в лицо. Вся техногенная мощь «Полюс-1», всё наследие гениальных безумцев фиксировало полный, идеальный порядок. Но сам источник этого порядка – портал – явно сошёл с ума. Он не просто горел – он смотрел. И в этом бездушном, всепроникающем взгляде не было ни злобы, ни милосердия. Только холодное, безразличное внимание – голое, безымянное, как луч прожектора, внезапно упёршийся в тебя на пустом, беззвёздном поле.

Ряды «Прометея» в чёрной тактической униформе и военизированные отряды «ГосЭнерго» в серо-стальных бронежилетах стояли на своих позициях, создавая живые, непроницаемые коридоры. Их автоматы были наготове, шлемы с затемнёнными визорами – повёрнуты к эпицентру. Они были каменными островами в этом бушующем потоке научной истерии. Ни один мускул не дрогнул. Ни один шлем не повернулся к коллеге. Они стояли так, будто их вырезали из единого куска стали и вплавили в пол – навсегда, до скончания веков.

У дальнего терминала, прикрываясь станцией мониторинга, стояли двое солдат «ГосЭнерго». Молодой, с ещё не обтёртым жизнью и страхом лицом, нервно водил стволом автомата по контуру портала, как бы пытаясь навести на невидимую цель. Его пальцы, хоть и сжимали оружие с выученной силой, предательски дрожали – не от холода, а от того, что внутри всё кричало единым, животным воплем: «Беги. Беги сейчас. Пока ещё можешь думать. Пока ноги слушаются».

– Палыч… – его голос дрожал, выдавая жалкую попытку казаться спокойным. – И часто тут у вас… такое творится? Это… свеченье. Оно же… ярче солнца… Сука, аж глазам больно.

Сержант, старослужащий с нашивкой «ГосЭнерго» на плече и шрамом через бровь – будто его лицо однажды попыталась разорвать та самая бездна, – не отводил взгляда от пульсирующей безумием реальности. Его пальцы в толстой перчатке бессознательно, с каменным упорством, гладили приклад автомата, как монах – чётки. Это был не жест привычки, а ритуал. Якорь. Последнее, что отделяло его рассудок от бездны, в которую он пялился вот уже двенадцать лет.

– Впервые, малой, – пробурчал он, и в его сиплой, прокуренной хрипотце слышалась не ложь, а тяжёлое, неподдельное, почти мистическое недоумение. – За двенадцать лет службы на этой чёртовой дыре… ни разу… вперв…

Он не договорил.

Всё прекратилось.

Не с грохотом, не с финальным аккордом, а с обманчивой, оглушительной лёгкостью. Сирены умолкли разом, будто их горла перерезали одним махом. Яростное, пронзительное свечение портала схлопнулось, вернувшись к своему привычному, угрожающе спокойному фиолетовому мерцанию, которое теперь казалось неестественно тусклым. Гул кристаллов остался прежним – тот же размеренный, равнодушный стон. Даже пыль на потолке, поднятая вибрацией, осела беззвучно и быстро – как пепел после взрыва, которого не было.

Но это было не главное.

Исчезло Оно.

То самое Присутствие, витавшее в зале с момента его постройки – тяжёлое, безжалостное, потустороннее внимание. Чувство, будто из той стороны, из-за тонкой плёнки реальности, на тебя смотрит нечто колоссальное, древнее и равнодушное, как сама вселенная. Оно всегда было здесь – фоновым шумом души, частью атмосферы, как радиационный фон или запах озона. Его почти не замечали, как не замечают тиканья часов в родном доме, пока они не остановятся.

Сейчас часы не остановились. Но гиря, незримо висевшая на них все эти годы, внезапно исчезла.

Давление, давившее на психику, на самое нутро, испарилось. Воздух стал пустым, безвкусным, мёртвым – как вакуум после последнего выдоха. Учёные замерли в недоумении, перешёптываясь и тыкая в датчики, которые по-прежнему показывали зелёные столбцы штатных режимов. Никаких аномалий. Никаких скачков. Только – пустота. Та самая, что остаётся, когда из храма уходит бог, оставляя после себя лишь холодные стены и запах ладана.

Сержант «ГосЭнерго» медленно, с трудом, будто шестерни в его шее заржавели, перевёл взгляд на молодого солдата. Тот стоял, широко раскрыв глаза, инстинктивно потирая ладонью грудь в области сердца, будто пытаясь протолкнуть в лёгкие воздух, которого вдруг стало слишком много, и он не шёл. Его дыхание было прерывистым, поверхностным – как у человека, впервые вынырнувшего на поверхность после долгого, глубокого погружения в океанскую бездну.

– Вот чёрт… – тихо, почти благоговейно выдохнул старик; его взгляд на миг затуманился. – А я, понимаешь… я почти привык… к этому… взгляду.

Тишина в зале была теперь иной – не напряжённой, а зияющей. Гробовой. Как после того, как на огромном корабле разом глохнет мотор, и ты, застыв в немом оцепенении, понимаешь, что остался один в безмолвном океане, а причина остановки неизвестна, и тишина эта – предвестник либо чуда, либо конца.

Портал вернулся к «норме». Но каждый человек в зале теперь с ледяной ясностью осознавал: это была новая норма. Норма, в которой дверь, всегда приоткрытая в соседнюю комнату, внезапно, беззвучно и навсегда захлопнулась.

Или, что было страшнее, – открылась настежь.


***


> Архангельск, подвал бывшего автовокзала

> 2 декабря 2074 года

> 22:48


– Почему именно тихо? – голос Коли прозвучал ровно, но в нём была стальная жила, требующая не уклончивого ответа, а конкретики.

Кирилл, откинувшись на спинку своего ящика, сделал глоток из кружки. Его поза была расслабленной, но взгляд – собранным, как у хищника перед прыжком.

– Потому что не стоит злить тех, у кого хватило яиц и ресурсов разнести «Сферу» даже в Ленинграде, – произнёс он, будто констатируя погоду. – Шум привлечёт внимание. А их внимание, как показала практика, заканчивается взрывами и трупами. Мне моя подруга нужна живой. И ты, наёмник, – он кивнул на Колю, – мне тоже живой нужен. Чтобы работу сделал, а не стал очередным статистическим пиком в отчёте «Прометея».

Упоминание Ленинграда ударило по Коле, как приклад по переносице. Внутри всё сжалось в тугой, раскалённый комок. Он почувствовал, как шрамы на лице и теле, будто живые, заныли от прилива крови. Но его единственный глаз не дрогнул. Он лишь медленно поставил стопку на столешницу. Две тысячи рублей. Приличные деньги. Очень приличные. На них можно было прожить несколько месяцев, не вылезая из таких вот подвалов. Или купить любую информацию.

– Договорились, – хрипло выдохнул Вихров. – Контакты.

Кирилл достал из внутреннего кармана куртки небольшой, явно не серийный терминал – чёрный, матовый, без опознавательных знаков.

– Одноразовый канал. Координаты у тебя есть, детали вышлю утром. Пока займись наблюдением. Это же фанатики, чёрт их знает, как они там у себя всё устроили. Деньги – половина сейчас, половина после. Переведу, куда скажешь.

Коля взял терминал. Холодный пластик обжёг ладонь. На миг перед глазами встал другой терминал, помятый, с потёртыми уголками, и пальцы Тани, порхающие по клавиатуре с язвительной ухмылкой. Грусть, острая и не ко времени, кольнула под рёбра. Он резко сунул устройство в карман, отрезав воспоминание.

Не говоря больше ни слова, он поднялся и, не оглядываясь, зашагал к выходу, растворяясь в темноте подвального лабиринта. Его силуэт поглотила тьма, будто он и не был здесь никогда.

Кирилл не шевелился ещё минут тридцать. Он не допил своё пойло, а просто отставил кружку. Незачем. Когда Коля ушёл, он, наконец, расстегнул кожаную куртку, будто сбрасывая невидимые оковы. В полумраке, под тусклым светом единственной лампочки, на его шее проступил шрам – не царапина, не боевое увечье, а длинный, уродливый след, будто кто-то с нечеловеческой силой и хладнокровием пытался отпилить ему голову, но остановился, не дойдя до позвоночника.

Выждав ровно столько, чтобы Вихров точно растворился в ночном городе, Кирилл поднялся и вышел на поверхность. Холодный воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Он свернул в первый же проулок, заваленный гниющими ящиками и битым кирпичом, прислонился к шершавой стене и, сунув два пальца в рот, вызвал рвоту.

Тело содрогнулось, извергая в грязь жёлчную, мутную жидкость с остатками выпивки. Он стоял, согнувшись, тяжело дыша.

– Перепил, дружок-пирожок? – раздался насмешливый, мелодичный женский голос из темноты.

Из тени, отбрасываемой стеной, вышла девушка. Чёрное каре с кроваво-красными прядями резко контрастировало с бледной кожей. Стильная, практичная кожаная одежда сидела на ней как вторая кожа. Её губы растянулись в ухмылке, полной презрительного веселья.

Кирилл, не выпрямляясь, вытер рот тыльной стороной перчатки.

– Я бы посмотрел, как тебя выворачивало, хоть унюхай ты это пойло, – парировал он беззлобно; голос был хриплым от напряжения.

Он распрямился, движения снова обрели привычную, кошачью грацию. Взгляд стал холодным и собранным.

– Повезло, что главный решил протестировать волну сейчас, – констатировал он, глядя куда-то поверх её головы, в багровое зарево над СОЗ, которое всё ещё висело в небе, как незаживающая рана.

– А то что? – саркастично вытянула девушка, скрестив руки на груди. – Не смог бы нашего «героя месяца» уговорить?

– Смог, – Кирилл покачал головой; в его глазах мелькнул холодный расчёт. – Но тогда ушло бы куда больше времени. И нервов. А времени у нас в обрез.

– Вихров в отчаянии, – парировала она, ухмылка стала ещё шире. – Портал тут не при чём. Ты дал ему направление – прямиком к тем, кто, по его мнению, подставил их с сестрой. И заодно подсунул суицидальное задание. Изящно.

– Нет, – голос Кирилла стал твёрдым, как сталь; в нём не было ни капли сомнения. – Не суицидальное. Культ стал слишком неуправляемым, слишком самостоятельным. Контролировать его, отлавливать и чистить, времени не будет, когда «БиоХим» объявят об открытии. Нам нужен будет козёл отпущения – большой, злой… – Кирилл кинул взгляд на голограмму «ВНИМАНИЕ, РОЗЫСК!» где лица сменяли друг-друга. Одно из этих лиц было очень похоже на его недавнего собутыльника. – И всем знакомый. Вихров идеально вписывается в образ. А пока он будет мстить, мы сделаем свою работу. Без лишних глаз.

Девушка задумчиво кивнула; её насмешливое выражение сменилось деловой холодностью.

– Надеюсь, «герой» не разочарует. И не сдохнет раньше времени.

– Он выживет, – сказал Кирилл, поворачиваясь к мотоциклу. – Слишком одержим, чтобы умереть. Пока Вихров жив – он наш самый ценный инструмент. И идеальная мишень.

## Глава 14

> Голицыно-2

> 2 декабря 2074 года

> 16:37


Татьяна Вихрова вышла из такси у подножия стального Левиафана. Ворота КПрП были не просто инженерным сооружением, а воплощением мощи «Сферы»: двадцатиметровые створки из матовой балтийской стали, в которые были вмурованы жилы мерцающих неоново-голубых рубиновых линий. Они возносились в промозглое небо, словно врата в техногенный ад, отбрасывая на мокрый асфальт длинные, искажённые тени. За ними, в полукилометре, высился стеклянно-бетонный кокон главного здания НИИ, где отражения вечного неона Москвы плавились на его гранях, словно слёзы на лице гиганта.

Воздух гудел от низкочастотного шума подавителей связи и невидимых сканеров. Холод, подлый и влажный, впивался в кожу сквозь тонкую ткань балахона, цеплялся за рёбра стальными когтями. Таня стояла не двигаясь, вжав голову в плечи, чувствуя, как нервы натягиваются в ней, как струны, готовые лопнуть от ноты сомнения.

Кристаллы Сребро на её предплечьях, обычно отзывавшиеся лёгким, ядовито-зелёным свечением, были тусклы и молчаливы, как потухшие угли. Они исчерпали заряд в её бесконечных попытках взломать терминал Коли. На одних ресурсах тела, на чистой воле, она не удержит маскировку дольше пятнадцати минут. Пятнадцать минут против всей многослойной обороны «Прометея». Это было самоубийством.

И потому, глядя на высящиеся ворота, на бездушные окуляры охранных турелей, плавно поворачивающиеся на шипящих гидравлических приводах, Таня впервые за долгие годы позволила себе признать горькую и унизительную правду: она не уверена, что справится. Не потому что слаба, а потому что система здесь была идеальна, выверена и безжалостна.

Пальцы в кармане балахона судорожно сжали маленький, сморщенный предмет. Огрызок. Когда-то – яблоко, купленное Колей. Теперь – обугленный, чёрный, как кусок антрацита, реликт из другого времени. Напоминание о том, что даже самые прочные связи, скреплённые не кровью, а доверием, в её мире имели свойство обращаться в прах.

Над головой с воющим рёвом пронёсся аэромобиль патрульной службы «Прометея». Его фары-кинжалы прочертили в сыром воздухе два ослепительных белых клинка, на миг высветив её одинокую фигуру и отразившись в полированной стали ворот. Таня инстинктивно вжалась в тень, сердце на секунду замерло, а затем забилось с такой силой, что отдалось болью в висках.

Ей было страшно.

Но это был не страх перед задержанием, не страх перед пытками или быстрой смертью. Это был куда более коварный, разъедающий душу страх – страх остаться неуслышанной. Страх, что её слова, её отчаянная правда, разобьются о броню бюрократии, цинизма и старых обид. Что на неё посмотрят как на предательницу, как на сумасшедшую, и отправят в камеру или морг, даже не вникнув в суть. И именно это осознание, эта леденящая душу перспектива оказаться не нужной никому в момент наивысшего отчаяния, кольнула острее, чем любой холод.

«Если не они – то кто?» – пронеслось в голове, беспомощно и безысходно. И тут же, словно спасательный круг, брошенный из глубины памяти, всплыло имя. Тихий, тёплый огонёк в кромешной тьме её настоящего.

Карина.

Женщина, которая знала её ребёнком. Которая видела их всех – и Настю, и Колю, и её – не солдатами или террористами, а просто детьми. Карина, которой она верила, даже когда та стала для всего Союза призрачной «хозяйкой Древа». Карина хотя бы выслушает. Из уважения к прошлому. Из простого человеческого любопытства. А там… там, возможно, и поможет. Далёкий, почти призрачный шанс, но единственный.

Таня с усилием, будто двигая каменную глыбу, достала из внутреннего кармана терминал Коли. Тяжёлый, с обугленным краем и паутиной трещин на экране, он был таким же израненным, как и они сами. На холодном, мерцающем свете дисплея замелькали контакты – список призраков: старые имена, мёртвые номера, шифры, потерявшие актуальность.

Она провела дрожащим пальцем по списку, задержавшись на одном-единственном имени. На том, кому никогда бы не позвонила, если бы у неё оставалась хоть капля гордости или хоть тень другого выхода.

Но выбора больше не было. Гордость оказалась роскошью, которую она не могла себе позволить. Ради шанса вытащить брата из пропасти, в которую сама же его и толкнула.


***


Небо висело над вымершей трассой низко-низко, серое, рваное, словно грязная вата, пропитанная машинным маслом. Таксист, угрюмый мужик с аугментированной челюстью, до последнего молчавший всю дорогу, высадил Таню у съезда, бурча себе под нос что-то невнятное про «странных пассажиров и их чёртову конспирацию». Сверху непрерывно сеял вязкий, назойливый дождь, пахнущий озоном, выхлопами и тоской. За солидную доплату он согласился довезти её до этого отринутого всеми цифровыми Богами места, но даже щедрая оплата не избавила от ощущения, что водитель всю дорогу старался не встречаться с её взглядом в зеркале заднего вида, будто боялся увидеть в её глазах то, что могло бы его сжечь.

Таня стояла у размытой обочины, вглядываясь в пелену тумана, пока её не пронзил знакомый, надрывный гул, от которого задрожала земля под ногами.

Из-за рваных облаков, словно призрак былых войн, прорезался неуклюжий, но грозный силуэт.

АН-19. Старый, весь в заплатах и подтёках окислов, но живой, яростно живой. Он снижался прямо на заброшенное шоссе, с хриплым рёвом протестующих двигателей и дрожью, которая, казалось, вот-вот разберет его по швам.

– Он и вправду прилетел… – выдохнула она, и в груди что-то ёкнуло – смесь неверия и той самой хрупкой надежды.

И она рванула навстречу.

Двигатели завыли на последнем издыхании, ветер, поднятый винтами, ударил в лицо, срывая капюшон и зашвыряя мокрые пряди волос в глаза. Самолёт, вопреки всем ожиданиям, коснулся потрёпанного асфальта с потрясающей, почти бережной мягкостью – будто старик, вспоминающий давно забытую грацию. Он проскользил несколько метров и замер поскрипывая раскалённым металлом, вросший в землю посреди пустынной трассы.

Военные модификации работали как часы даже будучи вварены в такую развалюху.

Когда Таня, спотыкаясь, подбежала ближе, бортовой люк с протяжным, скрежещущим звуком отъехал в сторону.

На трапе, освещённый аварийной краснотой кабины, стоял он. Степаныч.

Его лицо было картой всех фронтов и всех штормов, но в колючих, подслеповатых глазах тлела та самая, неизменная искра – смесь недоверия, удивления и какой-то едва уловимой, почти отеческой теплоты.

– Вот уж от кого звонка-то не ждал, молодуха! – его голос прозвучал как скрежет гравия по металлу, но в нём слышалась привычная ухмылка. – Соскучилась по моим байкам? Иль просто жизнь свою скучной нашла?

Таня, задыхаясь после бега, с сердцем, колотившимся как загнанная птица, лишь усмехнулась в ответ – коротко, вымученно, но на мгновение в её потухшем взгляде мелькнул огонёк.

Ветер трепал подол её балахона, и где-то глубоко внутри, под пластами усталости, страха и отчаяния, шевельнулось что-то тёплое и почти забытое. Слабая, хрупкая, но – надежда.


***


> Кольская Санитарно-Охранная Зона

> 2 декабря 2074 года

> 18:12


БМП-Д «Вепрь» шла из последних сил, вырываясь из цепких объятий исковерканного ландшафта. Гусеницы с рёвом рвали вязкую, неестественно чёрную глину, хлюпали в заполненных дождевой водой воронках, обдавая бронированные борта жидкой грязью. На пронизывающем ветре эта грязь почти мгновенно смерзалась в бурую, шершавую корку, делая машину похожей на доисторического ящера, выползшего из-под земли.

Колонна растянулась в строю – пять стальных громадин, выкрашенных в тот самый «защитный» зелёный, что за десятилетия выцвел под кислотными дождями СОЗ до цвета болотной тины и старой плесени. Они ползли по бывшему шоссе, теперь больше напоминавшему развороченное артобстрелом кладбище асфальта.

В средней машине, в душной, пропитанной металлом и страхом утробе, сидела Настя. Зажатая между ящиками со штабным оборудованием, пахнущими старым пластиком, и бойцами, от которых несло потом, оружейной смазкой и дешёвым синтетическим кофе. Металл пола жил своей жизнью, вибрируя и подрагивая, передавая внутрь каждый скрежет гусениц, каждый удар о скрытую под грязью плиту. Это было похоже на мерцающее, стальное дыхание самого чудовища, в чьё чрево они добровольно погружались.

Голоса в салоне прорывались сквозь оглушительный гул двигателя и лязг бронеплит, как сквозь толщу воды.

– Да брехня это всё, – сиплый голос справа, принадлежавший старому служаке с шрамом через бровь, был полон скепсиса. – Этот их ворк-бухгалтер, что мы в Валдае взяли, просто обоссался со страху. Врал, как дышал, чтоб шкуру спасти. Знаем мы этих «сознательных».

– Ага, – отозвался молодой парень, нервно теребящий затвор своего автомата, – а спутники слепые, значит? Ведут они группу мудаков этих, и бац! Пропали они. Куда? На пердильной тяге в космос?

– Да я тебе говорю, бред сивой кобылы! – старший повысил голос, перекрывая грохот. – Они не могли в тех тоннелях закрепиться! Там же плесень мутировавшая всё пожрала, фильтры за час забиваются этой дрянью, а они, выходит, будто новый подземный рай там построили, с вентиляцией и освещением! Сказки!

– Может, и построили, – вклинился третий, техник с лицом, испачканным машинным маслом, – а ты думал, куда наши разведдроны без следа пропадают? Не просто же так их там сбивают.

– Культисты, мать их… – кто-то буркнул вполголоса, и разговор на мгновение стих, утонув в монотонном рёве двигателя, будто само упоминание Астарот накладывало табу.

Настя слушала, не подавая вида. Для неё эти голоса были лишь частью общего гула – фоновым шумом, белым шумом страха и незнания. Он смешивался со скрежетом брони, создавая тот самый, машинный язык войны, на котором она говорила с детства. Но слова «культисты» и «тоннели» падали не в уши, а прямиком в солнечное сплетение, отдаваясь тупой, знакомой тяжестью. Тяжестью невыученных уроков и недооценённого противника.

БМП вдруг накренилась и с силой тряхнула, подбросив всех на сиденьях. С потолка, обитого звукопоглощающей пеной, сорвалась капля маслянистого конденсата и приземлилась на рукав тактического комбеза Насти, оставив жирное, мутное пятно.

– Да что эти олени тут жрут?! – рявкнул механик-водитель, его голос, искажённый вокадером шлема, прозвучал оглушительно в салоне. – Через бетонные стены мягче проходишь, чем их туши!

Голос был полон раздражения, но в этом раздражении была жизнь – простая, человеческая реакция на дискомфорт. И Настя на миг почувствовала что-то вроде ностальгической улыбки, которая так и не коснулась губ. Просто уголок рта дрогнул.

Вояки, сидевшие рядом, не смотрели на неё прямо. Не то чтобы избегали – скорее, их взгляд скользил по ней с тем же осторожным, выверенным напряжением, что и по новому, незнакомому образцу оружия с неразведённым предохранителем. В их глазах читалось уважение, переплетённое с первобытным страхом. Они видели не женщину, не офицера – они видели легенду, ходячее оружие, «Демона». И они инстинктивно держали дистанцию, как от источника радиации.

«Все мы изменились, – холодной, отстранённой мыслью пронеслось у неё в голове. – Просто кто-то… чуть больше других. И это "чуть"превращает тебя в монстра в глазах тех, кто ещё помнит, каково это – быть просто человеком.»

И лишь один человек в этом стальном гробу держался с ней по-прежнему. По-старому. Сержант Корнев.

Славка сидел напротив, развалившись, опершись спиной о вибрирующую стенку, и смотрел на неё своим неизменным, уставшим, но тёплым ухмылом. Той самой ухмылкой, что могла означать что угодно – от «привет» до «всё пропало, но давай хоть посмеёмся».

Именно он когда-то, по-пьяни, признался, что это он впустил Свету в тир и сунул ей в руки ту самую «Грозу-4», «чтобы девчонка не пропала в тени, пока ты её от всего света прячешь». Настя не злилась. Слишком поздно было злиться на правду, как бы горька она ни была.

– Не накручивай себя, Насть, – тихо сказал он, чуть касаясь её бронированного наколенника своим сапогом.

Настя медленно повернула к нему голову. В тусклом, мерцающем свете аварийных ламп, в этой давящей тесноте, все лица вокруг казались слепками из одного и того же серого, усталого теста. Безликими. Но его глаза – всегда были живыми. В них всё ещё оставалось что-то человеческое.

– Что такое кучка фанатиков против Игатовой, а? – попытался он подбодрить, растягивая губы в знакомой, чуть кривой улыбке.

Она выдавила в ответ нечто, отдалённо напоминающее улыбку – тонкую, вымученную, скорее гримасу, полную усталости.

– Спасибо, Слав, – её голос прозвучал тише гула машины, но он услышал. – Но я не за себя боюсь.

Он хотел было спросить – за кого же, если не за себя? Но вопрос застрял у него в горле, когда он проследил за её взглядом.

Настя медленно, почти невесомо, провела глазами по салону. Её взгляд, обычно острый как лезвие, смягчился на мгновение, задержавшись на каждом лице, освещённом мерцающим светом. На молодом солдате, который пытался скрыть дрожь в руках, сжимающих автомат. На старом служаке с шрамом, чьё упрямство не могло скрыть тени усталости в глазах. На технике, чьё испачканное маслом лицо было маской сосредоточения поверх того же самого, животного страха.

Она смотрела на них не как командир на подчинённых, и уж тем более не как «Демон» на статистов. Она смотрела на них с той же тяжелой, холодной нежностью, с какой смотрела когда-то на списки новобранцев перед их первым боем. Списки, в которых после каждой операции приходилось вычёркивать фамилии.

Её страх был не за себя.

Её страх был за них. За этих замызганных, напуганных, но всё ещё живых людей, которых она вела в самое пекло. За тех, чьи имена и лица она, вопреки всей своей броне и репутации, запоминала. За ответственность, которая давила на плечи тяжёлее любой брони.

Он видел, как её пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь ухватить невидимые нити их судеб, чтобы не дать им оборваться в грядущем хаосе. Она боялась не смерти. Она боялась очередных похоронок, которые кому-то придётся писать. Боялась пустых мест в столовой и приглушённых разговоров в казармах. Боялась цены, которую заплатят эти люди за её приказы.

БМП снова дёрнулась, и в салоне на секунду аварийно мигнул свет, выхватив из полумрака её лицо – не каменную маску легенды, а усталое, напряжённое лицо человека, несущего на себе груз, неподъёмный для других.

Когда свет вернулся, маска была на месте.

Колонна, не сбавляя темпа, продолжала свой путь. В самое сердце тьмы. И Корнев видел, как Настя снова прячет свой страх глубоко внутрь, превращаясь в тот самый несгибаемый стержень, за который они все сейчас цеплялись. Она вела их в ад, и её величайшим страхом было не сгореть там самой, а не суметь вывести оттуда их.


***


> Москва, частный клуб «Вертикаль»

> 3 декабря 2074 года

> 20:10


Воздух в звукоизолированном кабинете был густым и сладким – пахло дорогим сигарным дымом, кожей кресел и едва уловимым ароматом коньяка, что, будто, впитался в стены за годы подобных встреч.

Анатолий Жарков, откинувшись на спинку кресла, смотрел в окно на огни ночной Москвы, но не видел их. Его толстые пальцы барабанили по полированной поверхности красного дерева.

– Пять процентов, Петя, – выдохнул он, и в его голосе звучало неподдельное страдание. – Пять целых процентов к концу года. Снизить. Не «заморозить рост», не «оптимизировать», а – снизить. У меня советы директоров с ума сходят. Акционеры… – он махнул рукой, словно отмахиваясь от роя ос.

Пётр Утробов, сидевший напротив, нервно поправлял манжет дорогой рубашки. Его обычно спокойное, сытое лицо было испещрено морщинами недовольства.

– Молчи, Толь. У меня ревизоры из минфина уже вторую неделю сидят, как репей в штанах! Ищут мои «операционные издержки». Каждую копейку за проводку смотрят. После его выступления на совете… – Утробов кивком обозначил невидимого «его», и оба поняли, что речь о Волкове, – …все вдруг вспомнили про экономическую дисциплину. Будто мы не кормим половину бюджета этой самой энергией!

– Он играет в свою игру, – проворчал Жарков. – Молодой, амбициозный. Думает, что можно управлять страной, как ротой солдат. Не понимает, что есть… системные ограничения. – Он произнёс это слово с особым отвращением, будто речь шла о чём-то грязном и неудобном.

– Системные ограничения… – Утробов горько усмехнулся. – Это ты про наши бонусы за выполнение квартального плана по энергоэкспорту в Азию так деликатно выражаешься? Или про «премии за риск» при транспортировке через зоны нестабильности, которые почему-то всегда совпадают с курортами, где отдыхают члены правления?

Жарков бросил на него тяжёлый взгляд, но не стал отрицать. Незачем. Они были в одной лодке, и эта лодка давала течь по приказу капитана.

– Нужны новые… источники компенсации, – тихо, почти вкрадчиво, произнёс Жарков, переходя к сути. – Пока мы тут пляшем под его дудку и отчитываемся за каждую потраченную спичку, другие начинают делить пирог.

Утробов насторожился.

– Какие ещё источники?

– Неделю назад ко мне приходила… делегация. Небольшая. Одна женщина, если быть точным. Представлялась Боровой. – Жарков поморщился, пытаясь вспомнить. – Фамилия ничего не говорит, но вот лицо… чёрт, лицо смутно знакомое. Где-то я её мог видеть? Чёрные волосы, ярко-красные пряди… Бросается в глаза. Но вспомнить не могу.

– И что хотела эта… Борова? – поинтересовался Утробов, в его глазах зажёгся деловой, жадный огонёк.

– Представляет корпорацию. «БиоХим». Слышал о такой?

Утробов покачал головой.

– Не-а. Фармацевтика? Их как грибов после дождя.

– Так-то так, – согласился Жарков. – Но эта – особенная. У них, по словам этой Боровой, прорывная технология. На основе биоматериалов из СОЗ. Не просто мутировавшая плесень, а что-то серьёзное. Настолько серьёзное, что их главный инвестор, так и не добился я от неё кто именно, готов на беспрецедентный шаг – открыть филиалы одновременно в Европе, Америке, Азии, Африке и, даже, Австралии. Единая сеть. Глобальный старт.

– Рискованно, – тут же отозвался Утробов, но в его голосе слышалось не осуждение, а расчёт. – Очень рискованно. Если провалятся…

– Если провалятся, инвестор потеряет деньги. Но если нет… – Жарков многозначительно посмотрел на собеседника. – Они становятся новым игроком на мировом рынке. И им нужен плацдарм. Не просто точка сбыта, а… исследовательский центр. Прямо у источника сырья. В Ленинграде.

Утробов присвистнул, но тихо, почти про себя.

– Прямой доступ к СОЗ… Это им на руку. Очень на руку. И что, они хотят, чтобы мы… продавили Волкова на одобрение? Нам-то что с этого?

– Они предлагают… очень щедрые условия сотрудничества, – Жарков произнёс это с придыханием, и Утробов понял: «щедрые» означало откаты такого масштаба, что их внуки могли бы не работать. – Финансовые гарантии, инвестиции в смежные проекты, премии за содействие… Всё, как мы любим. Без лишнего шума.

Оба замолчали, оценивая ситуацию. Соблазн был колоссальным. Но и препятствие – в лице Волкова – казалось непреодолимым.

– Он не одобрит, – с горькой уверенностью констатировал Утробов. – Сейчас, после этого теракта, после всей его риторики про «удушение угрозы» и «бдительность»? Он даже слушать не станет про какую-то западную контору с доступом к Зоне. Он в них НАТОвских шпионов увидит.

– Значит, нужно, чтобы он не мог не одобрить, – тихо, но с железной ноткой в голосе сказал Жарков. – Нужно представить это не как уступку, а как… стратегическую необходимость. Как единственный способ получить доступ к их технологиям. Создать ему такие условия, где отказ будет стоить дороже согласия.

– Это опасно, Толя, – предупредил Утробов, но в его глазах уже горел азарт. – Очень опасно. Играть с ним в такие игры…

– А тебя, значит, устраивает улыбаться и его плевки с лица утирать, да? – парировал Жарков. – Мы выполняем его приказы. Снижаем цены, усиливаем патрули, терпим убытки. Но даже солдату нужно платить жалование. А мы… мы не солдаты. Мы – управляющие.

Он отхлебнул из бокала, который официант поставил перед ним ещё в начале разговора.

– Эта Борова… – снова начал Жарков, возвращаясь к началу. – Я уверен, я её где-то видел. Не в деловой обстановке. И не здесь… Где-то… на периферии. Давно…

– Может, она раньше в другой корпорации работала? – предположил Утробов.

– Возможно… – Жарков отставил бокал. – Но это неважно. Важно её предложение. И то, что мы сможем на нём заработать. Всем остальным… пусть Волков занимается. А мы позаботимся о том, чтобы у нас были средства пережить его «реформы».

Они обменялись взглядами – коротким, полным понимания. Игра началась. Теперь предстояло найти слабое место в броне Волкова и аккуратно, без лишнего шума, вставить в него клин, который откроет дорогу «БиоХим». И их собственным, сильно пострадавшим от «дисциплины», счетам.

## Глава 15

> Граница с Финляндией

> 3 декабря 2074 года

> 02:57


Воздух на высоте в две тысячи метров был стерильным и разреженным, но даже здесь, в кокпите личного аэромобиля, чувствовался едкий привкус – смесь промышленных выбросов и чего-то ещё, чужеродного, что принесло с собой эхо Кольской аномалии.

Под крылом клубилась сизая мгла, сквозь которую пробивались одинокие огни редких форпостов. Позади, в сторону Архангельска, небо заливали багровые подтёки – световая рвота заводских куполов и свечение «Полюса-1», которое не мог замаскировать никакой смог. Впереди же, за рваной пеленой облаков, медленно вырастал силуэт Сондакюля. Не город – техногенный риф, вросший в израненный ландшафт.

«Сканирование… Одобрено. С возвращением, госпожа Борова.»

Синтетический голос прозвучал с подобострастной, выверенной до микротона интонацией. Пальцы – длинные, с идеальным, лишённым единой царапины маникюром, – лениво провели по сенсорной панели, переводя управление на автопилот. Ветер завывал за бронированным стеклом, отдаваясь в карбоновом корпусе глухим гулом.

Город под ней расползался, как незаживающая язва на теле планеты. Сондакюля давно сбросил с себя кожу захолустного посёлка, превратившись в пульсирующий клубок неоновых артерий и стальных нервов. Шпили корпоративных цитаделей впивались в небо отполированными до блеска клинками. Многоуровневые трассы, опутанные светящимися шрамами рекламных голограмм, были заполнены плавным потоком транспортных капсул и юрких дронов. Воздух дрожал от низкочастотного гула – симфонии мегаполиса, в котором даже тишина была продуктом.

Но стоило взглянуть ниже, на нижние ярусы, где ютятся те, кто не мог позволить себе парить над этим адом, и картина менялась.

Толпы. Бесконечные, медлительные потоки тел, больше похожих на неудачные эксперименты по сборке человека из того, что осталось после конвейера. Мужчины и женщины с аугментированными конечностями, чьи дешёвые нейроинтерфейсы выдавали себя нервными тиками и подёргиваниями. Пустые глазницы, прикрытые моно-линзами с потёртым корпусом. Инвалидные коляски, модифицированные под единственную оставшуюся ногу, с визжащими от наносы двигателями. Протезы рук, собранные на скорую руку из списанных военных комплектующих, с торчащими проводами и потёками застывшей смазки.

Западные корпорации не строили здесь общество. Они разворачивали полигон. Испытывали оружие, вакцины, импланты – сбывая отбракованные образцы втридорога тем, у кого не было выбора. Итог был налицо – в прямом смысле. Шрамы, ожоги, неестественные углы сломанных и плохо срощенных костей, воспалённая кожа вокруг вживлённых пластин. Если в ССГ аугментация была инструментом, доступным лишь избранным и под жёстким контролем, то здесь она стала товаром массового спроса. И расплачивались за него кровью и плотью.

Аэромобиль, шипя гидравликой, вошёл в посадочный коридор, проскочил между зеркальными фасадами башен и приземлился на частной площадке у подножия нового небоскрёба. Вывеска на нём была затянута брезентом, но из-под ткани пробивалось ядовитое неоновое свечение. Ветер рвал покрытие, и на мгновение обнажались белые, почти собранные буквы логотипа.

Борова вышла, и её тёмный плащ взметнулся порывом ветра, обрисовывая худой, стремительный силуэт. Под ногами хрустел искусственный гранит, имитирующий лёд, которого не видели уже десятилетия.

Взгляд её скользнул по вершине башни.

– Скоро, – тихо прошептала она, и в голосе прозвучала не надежда, а холодная уверенность хищницы, чувствующей близкую добычу.

Вестибюль встретил её гробовой, вымороженной тишиной. Стекло, сталь, белый пластик – всё сливалось в стерильном, безжизненном пространстве, где даже воздух казался фильтрованным от малейшей примеси человеческого присутствия. Мимо проплыл сервисный андроид, его полированный корпус тускло отражал свет.

– Шестьдесят шестой, – бросила она, не глядя.

Лифт поднялся беззвучно. За прозрачными стенами мелькали этажи-клоны: переговорные с пустыми столами, лаборатории с замершим оборудованием, бесконечные коридоры. Всё – идеально, бездушно, как макет.

Двери раздвинулись. Просторный кабинет. Панорамное окно, за которым копошился город, похожий на раскалённый уголёк в пепле сумерек.

Она подошла к столу – матовая, молочно-белая поверхность, в которую был вплавлен интерфейс. Её собственное отражение – бледное, с тщательно уложенными в чёрное каре алыми прядями – отразилось в экране.

Почта.

Интерфейс ожил, выводя список входящих. Среди десятков стандартных уведомлений одно письмо выделялось: без темы, без подписи. Только лаконичная «Б.» в графе отправителя.

Она открыла его.

Текст был кратким, как приговор:


«"Прометей"следует схеме. Контроль сохранён.

Культ будет ликвидирован в ближайшее время.

Вихрова-старшая остаётся угрозой. Требуется локализация.

По Вихрову-младшему – рекомендуется сдержанность. Его ярость была полезна однажды, но повторение нежелательно.

Проект Ковалевской требует абсолютной точности реализации. Любое отклонение аннулирует результат пятидесяти лет работы.»


При последней фразе губы девушки исказила судорожная гримаса, в глазах вспыхнуло неподдельное, физическое отвращение.

– Ковалевская… – её шёпот прозвучал как плевок. Фамилия резанула память, как скальпель живую плоть.

Резко развернувшись, она активировала массивный экран на стене. Чёрная поверхность ожила, залилась светом спутниковой карты. Координаты, серые пятна ландшафта. Камера сфокусировалась на группе бронированных машин, ползущих по разбитой дороге. Над изображением всплыла метка:


«Октябрьский»


Борова застыла.

В отблесках экрана её глаза были похожи на потрескавшийся лёд, готовый рассыпаться от первого же удара.


***


> Окрестности посёлка «Октябрьский»

> 3 декабря 2074 года

> 03:14


Морось была не дождём – скорее, взвесью ледяной пыли, микроскопическими осколками стекла, застывавшими на броне и забралах. Воздух – густой, тяжёлый, пропитанный запахом гари, влажной ржавчины и чего-то ещё, сладковато-гнилостного, что всегда витало в Санитарной Зоне – вязкой плёнкой ложился в лёгкие, заставляя с каждым вдохом ощущать вкус техногенного апокалипсиса на языке.

На горизонте, в разрывах тумана, маячили призраки «Октябрьского»: обугленные остовы домов, скрюченные рёбра вышек, некогда добывавших никель, а теперь лишь ржавеющих наподобие гигантских склепов. Они выступали из мглы, как кости древнего зверя, полупоглощённые болотной трясиной времени.

– Глянь, – голос Корнева прозвучал хрипло, словно простуженный металл. Он протянул Насте тактический бинокль с затемнёнными линзами. – Там, у бывшего ДК.

Она прижала холодный металл к глазам. Изображение, пропущенное через фильтры и подавление шумов, собралось в чёткую, безжалостную картинку.

По улицам, между почерневших скелетов зданий, двигались фигуры. На первый взгляд – обычные бродяги, отбросы Зоны: в пропитанных грязью комбинезонах, с неровной, шаркающей походкой. Кто-то опирался на самодельный костыль, кто-то волочил за собой бесформенный мешок.

Но движения… Слишком отточенные. Слишком синхронные. В них читалась неестественная, механическая ритмичность, несвойственная обессиленным отчаянием. Они не шли – скользили, будто марионетки, управляемые одной невидимой рукой.

«Муравейник… – промелькнула мысль. – Но муравьи хоть живые. А эти…»

Настя перевела бинокль на соседнюю улицу. Ещё одна группа. И следующая. Они возникали из теней и растворялись в них, как призраки, подчиняясь какому-то своему, неведомому распорядку.

– Не нравятся они мне, – её голос прозвучал тише шелеста моросящего дождя, но в нём зазвенела сталь, знакомая Корневу по десяткам совместных вылазок.

– А должны? – Слава усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья, лишь усталая горечь. Он переключил канал на планшете, вызвав данные со стэлс-дрона. Экран дрогнул, открывая вид сверху. – Смотри.

Десятки. Сотни. Они перемещались по провалившимся улицам, сменяя друг друга с пугающей регулярностью. Одни скрывались в центре посёлка, другие появлялись на его окраинах. Словно под землёй работал невидимый конвейер, безостановочно штампующий эти бледные, безликие силуэты.

– Они не просто таскают мусор, – Корнев морщился, вглядываясь в схему. – Они… циркулируют. Чётко. По кругу.

– Угу… – Настя не отрывала взгляда от бинокля, её пальцы всё туже сжимали холодный корпус. – Патруль.

– Смотри. – Его палец, в тактической перчатке, провёл по траекториям на экране. – Не хаос. Чёткая система. Движение по концентрическим кольцам. Идеальная синхронность. Как шестерёнки в часах.

Настя стиснула губы. Холодный металл бинокля жёг пальцы, но это ощущение было приятным – якорем в море ледяной неизвестности.

– В лобовую идти чистое самоубийство, – констатировал Слава, отрывая взгляд от планшета. – Их там… как тараканов. До зубов вооружённых тараканов.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в развалинах и приглушённым гулом систем броневиков. Далекий, приглушенный скрежет металла о металл отдавался в висках тупой болью.

Настя опустила бинокль. Выдохнула – и белое облачко пара мгновенно растворилось в сыром мраке.

– Разведка? – спросила она коротко, уже зная ответ, но нуждаясь в его подтверждении.

– Куда же без неё, – кивнул Корнев. – Но туда нужен кто-то, кто сможет… исчезнуть. Если что. Пройти невидимкой.

Он окинул взглядом остальных бойцов – те стояли поодаль, занятые проверкой снаряжения. Затем кивнул Насте в сторону, за укрытие бронетранспортёра, где их не услышат.

Они отошли в тень. Воздух здесь был ещё холоднее, пах маслом и порохом.

– Мы оба знаем, кто справится, – тихо, без обиняков, сказал Корнев. Его глаза, привыкшие к темноте, видели в её лице каждую микроскопическую трещину в броне самообладания.

Настя даже не дала ему договорить, её голос прозвучал как щелчок взведённого курка, резко и бесповоротно:

– Нет.

– Настя…

– Я сказала – нет. Ей рано. – В голосе зазвенела сталь, знакомая всем, кто хоть раз слышал приказы Игатовой, но теперь в нём слышалась и нота чего-то большего – почти материнской, отчаянной защиты. – Она только-только выкарабкалась. Ты хочешь снова столкнуть её в мясорубку? Чтобы она снова… окунулась в эту тьму?

Слава вздохнул, но его взгляд, упорный и усталый, не отводился. Он видел не только командира, но и старшую сестру, разрывающуюся между долгом и страхом.

– Рано – не значит никогда. И ты это прекрасно понимаешь. Сидеть в четырёх стенах – не лечение. Особенно для неё. Для её… дара. Он требует выхода. Контроля. А контроль приходит только с практикой.

– Она ребёнок, – прошипела Настя, сжимая кулаки. Холодная капля мороси скатилась по её щеке и разбилась о воротник.

– Она – Вихрова, – спокойно, но неумолимо парировал он. – И если мы её не выведем, она рано или поздно пойдёт сама. Одна. Без прикрытия. Без расчёта. Без тебя. Ты хочешь этого?

Настя резко отвернулась, уставившись в сторону посёлка. Сквозь пелену дождя и мглы угадывались смутные очертания центра – неестественные неоновые всполохи, дрожащие на фоне угольной тьмы, будто пульсирующее сердце этого мёртвого места.

Слава сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума.

– Лучше пусть будет с нами. Под контролем. Наблюдением. Тем более… – он сделал паузу, вкладывая в следующие слова весь свой опыт и трезвый расчёт, – …когда без её способностей нам не справиться. Ты видела картинку. Нас просто сотрут в порошок, если пойдём в лоб.

Настя не ответила. Она стояла неподвижно, лишь её спина, прямая и напряжённая, выдавала внутреннюю бурю. Секунду. Другую. Третью. Морось оседала на её ресницах крошечными ледяными кристаллами, сверкавшими в отблесках приборных панелей, словно слёзы, которые она не позволяла себе пролить.

Она так и не произнесла ни слова. Но по тому, как медленно, с трудом, разжались её пальцы, и как плечи, бывшие тетивой, чуть опустились, Корнев понял – Игатова приняла неизбежное.


***


> Кольская СОЗ, поселение у «Древа Памяти»

> 3 декабря 2074 года

> 06:12


Мерзлая земля крошилась под пальцами, цепляясь за кожу ледяной крошкой. Каждая частица промёрзшей глины казалась осколком того мира, что они когда-то пытались построить. Татьяна стояла на коленях в стороне от Древа – исполина с корой цвета запёкшейся крови, чьи ветви, белые как саван, шептались над головой на языке, забытом ещё до Выброса. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим озоном из Зоны и холодной сталью надвигающейся зимы. Под ногами хрустел иней, словно кости мелких тварей, растоптанных в этой вечной войне.

В руках – комья промёрзшей глины, тяжёлые и безжизненные, словно куски окаменевшей плоти. В подготовленную лунку она опустила сморщенный, почерневший огрызок – последний артефакт рухнувшей утопии, абсурдный и святой, единственное, что осталось от того мира, где яблоки пахли солнцем, а не химической отдушкой из агрокомбинатов.

Степаныч высадил её на глухом участке, за пределами частокола, где завывал лишь ветер да шептались призраки прошлого. Таня настояла на этом. Ей нужно было совершить этот ритуал до встречи с Кариной. До разговора, которого она боялась больше, чем зачистки в «Сфере». Вера в то, что Карина её выслушает, ещё теплилась, как одинокий огонёк в промозглой тьме. Но вера в прощение – та самая, что горела в её груди яблочным огнём ещё час назад, – была мертва, растоптана в грязном переулке Ленинграда и похоронена под обломками серверной.

Ветер, пахнущий озоном и холодной сталью, рванул с вершин сопок, заставляя её ёжиться. С Древа сорвалась тонкая, засохшая ветвь и упала ей под ноги. Таня машинально подняла её – и тут же дёрнулась назад. Острый сучок, словно обсидиановый клинок, прочертил на её пальце тонкую алую линию. Капля крови, тёплая и живая, упала на мёрзлую землю и впиталась мгновенно, без следа – будто этот мир, прожжённый аномалиями, жаждал любой искупительной жертвы.

– Значит, не все мои сказки ушли в песок, – раздался за спиной голос. Знакомый, тёплый, с той самой вековой усталостью на дне, что Таня помнила с детства. Но теперь в нём звенела и сталь – та самая, что режет любые оправдания.

Она не обернулась. Продолжала вдавливать комья земли в лунку, пальцами ощущая леденящий холод, который проникал до костей.

– Это случайно… получилось, – выдавила она, и голос прозвучал сипло, словно её горло забила та самая земля. – И мне всегда казалось, что Древу здесь… Одиноко.

Она поднялась, отряхивая колени, и наконец повернулась.

Карина стояла у подножия склона, закутанная в простой, грубый плащ. Её лицо, не тронутое временем, было лишено и гнева, и прощения – лишь пустая, отстранённая маска, за которой скрывалась бездна. Таня не выдержала и опустила взгляд.

– Прости, что не пришла сразу, – пробормотала она. – Не знала… Боялась твоего взгляда. Хотела сначала сделать что-то… о чём не буду жалеть.

Карина коротко кивнула, её алые глаза скользнули по свежевскопанной земле, затем по лицу Тани.

– Пойдём, – сказала она, поворачиваясь к поселению. – Расскажешь всё. С начала.

Дом Карины встретил их запахом дыма, хлеба и сушёных трав – тем самым коктейлем, что когда-то был для них синонимом слова «дом». Воздух внутри был густым и неподвижным, пропитанным вековой пылью и тишиной. За окном медленно поднимался багровый шар солнца, но в комнате царил полумрак, и лишь слабый отблеск «Полюса-1» пульсировал на горизонте, как незаживающая рана.

Таня говорила. Слова вырывались срывающимся, бессвязным потоком, перемешанные с комьями старой боли и стыда. Она рассказывала про анонимного информатора и его сладкие сказки, про Ленинград, про взрывы, про серверную, выжженную дотла. Голос её срывался, когда она упоминала Элеонору, и снова креп, когда речь заходила о месяцах безуспешных попыток взломать «Звезду» Коли. Она говорила про тень заказчика, ускользающую с каждым провалом, и про то, как эта тень стала единственным, что у них осталось.

Когда она замолчала, тишина обрушилась в комнату, густая и тяжёлая, как свинец. Карина медленно отпила из глиняной кружки, поставила её на стол с тихим стуком.

– Идеалисты… – её голос прозвучал тихо, но каждое слово было отчеканено, как пуля. – Вы всё ещё верите, что из гнили можно вырастить сад?

– Мы хотели… сделать мир лучше, – выдохнула Таня, и в этой фразе не было ничего, кроме усталой, детской наивности.

– Благими намерениями, милая, – Карина устало провела рукой по лицу, её взгляд упёрся в стену, словно она видела сквозь неё тот самый, пульсирующий багровый шрам на севере, – вымощена дорога в самый настоящий ад.

Таня сглотнула ком, вставший в горле.

– Что мне делать? – её голос сорвался на шёпот, стал тонким и потерянным, голосом той девочки, что когда-то боялась темноты. – Как это исправить?..

Карина поднялась и подошла к ней. Её пальцы, тёплые и удивительно сильные, сомкнулись на замёрзших руках Тани.

– Сейчас тебе нужно просто отдохнуть, – сказала она, и в её глазах не было жалости, лишь бездонная, уставшая твердость. – Попробуй поспать. Здесь ты в безопасности.

Таня хотела возразить, что сна не будет, что за её веками пляшут отсветы взрывов и белые волосы Элеоноры, но Карина мягко, но неумолимо покачала головой.

– Когда в твоих глазах появится хоть намёк на ту девчонку, что гоняла по двору с ветром в гриве, – тогда и подумаем, что делать дальше.

За окном завывал ветер, неся на своих крыльях запах дождя и пепла, а в доме пахло хлебом и травами, и этот контраст был таким же резким, как и пропасть между прошлым и настоящим.

## Глава 16

> Москва, НИИ «Сфера», Лаборатория тестирования автономных систем

> 3 декабря 2074 года

> 08:46


Воздух в лаборатории был густым и тяжёлым, спёртая смесь озона от серверных блоков, сладковатого запаха перегретого пластика и едкой остроты паяльного флюса. Сквозь клубы белёсого пара, поднимавшегося от шипящих охлаждающих контуров, едва просматривались серые трубы в термоизоляции и густые пучки цветных кабелей, опутывавшие потолок стальной паутиной. Где-то в глубине помещения монотонно щёлкали реле, а сенсоры издавали негромкое, успокаивающее жужжание, словно цикады в электронных джунглях.

Света сидела на высоком табурете, поджав под себя босые ноги. Её пальцы порхали над сенсорной клавиатурой терминала, вызывая на полупрозрачном экране вспышки зелёного голографического кода. Отблески тусклых голограмм плясали на её лице, отражаясь в моноочках – единственной линзе с мягким янтарным свечением, прикрывавшей левый глаз. За последний месяц она привыкла к этому кибернетическому аксессуару, который стал не просто инструментом, а продолжением её собственного восприятия, фильтрующим информационный шум и выделяющим суть.

Под потолком, словно серебристая капля света, парил Кеша. Крошечный разведывательный дрон, чуть больше чайного блюдца, с округлым, исчерченным тонкими трещинами корпусом – немыми свидетельствами прошлых экспериментов и падений. По ребру корпуса пульсировала неоновая полоса, а микродвигатели урчали ровно и почти бесшумно, как дыхание спящего зверька.

– Кеша, приём, – тихо скомандовала Света, не отрывая взгляда от терминала.

Дрон вздрогнул, издал короткое «пиии», нырнул вниз и завис в полуметре от её лица, слегка покачиваясь на воздушной подушке. На линзе моноочка промелькнула строчка:


>>ДАННЫЕ: Зашумление 74%. ДИАГНОСТИКА: Плохо.


– Ну, хоть честно, – усмехнулась Света, с хрустом откусывая уголок плитки синтетического шоколада с орехами, зажатой в углу рта. – Придётся снова возиться с фильтрацией помех. А я сколько раз говорила тебе не летать по вентиляции без калибровки? Собрал все повороты бочками своими – вот тебе и помехи.

Кеша жалобно пискнул и покрутился вокруг своей оси, словно протестуя против самой возможности такого унижения.

Света потянулась, с хрустом потерла затекшую шею, и её пальцы вновь забегали по клавиатуре, внося поправки в алгоритм. На экране вспыхнуло окно отладки – бешеный поток цифр, похожий на биение цифрового сердца.

– А теперь, приём? – спросила она, откидывая прядку светлых волос со лба.


>>ДАННЫЕ: Зашумление 31%. ДИАГНОСТИКА: Лучше.


– Прогресс есть. Ещё разок, на максимальное подавление.


>>ДАННЫЕ: Зашумление 68%. ДИАГНОСТИКА: Опять плохо.


– Капризный ты сегодня, железяка, – фыркнула Света, покрутив в пальцах миниатюрный микроконтроллер. – Может, тебе эти новые микросхемы не по вкусу? Могу внутри покопаться…

Кеша обиженно пискнул, взмыл под самый потолок, избегая её руки, и застыл между двумя серверными стойками. Отблески неона скользили по его корпусу, выхватывая из полумрака сложные узоры на панелях.

За стеклянной стеной, словно привидения в аквариуме, проходили учёные в одинаковых белых плащах. Они бросали на Свету короткие, оценивающие взгляды, в которых смешивались профессиональное удивление и осторожный интерес. Все в «Сфере» знали, что младшая Игатова одержима своей личной инициативой – превратить стандартный охранный дрон в нечто большее, чем просто инструмент. В настоящий ИИ, в собеседника. Почти в друга.

– Ладно, ладно, не дуйся, – мягко сказала Света, когда Кеша с неохотой опустился рядом и позволил ей ткнуть пальцем в свой корпус. – Потерпи ещё чуть-чуть. Сейчас допилю этот проклятый код, и ты будешь понимать не только команды, но и сарказм. Хочешь, научу тебя ещё и анекдоты рассказывать?

Кеша издал короткий, одобрительный звук и приземлился на её плечо, слегка вибрируя, как кот, принимающий ласку.

В этот момент дверь лаборатории с тихим шипением раздвинулась. Сначала в идеально чистом стеклянном ограждении отразилась знакомая тёмная фигура – строгий пучок волос, тень усталости вокруг глаз. Затем вошла сама Маша – в неизменном белом халате на синюю рубашку и чёрную юбку, с прижатой к груди тонкой пластиковой папкой. Холодный свет от панелей отражался в её глазах, делая взгляд острым, но отстранённым, будто она мысленно всё ещё находилась где-то далеко.

Кеша мгновенно отреагировал: взвился вверх, щёлкнул сервоприводами и сделал изящный круг вокруг гостьи, издав тонкий, радостный писк, похожий на птичий щебет.

– Эй, не мешай человеку, – улыбнулась Света, кивнув на экран, где тут же появилось сообщение. – Кеша тебя только что «визуально привлекательной и статистически значимой» назвал. Похоже, алгоритмы распознавания я допилила.

Маша едва улыбнулась в ответ, но улыбка вышла натянутой, тревожной, будто маской, прикрывающей что-то несказанное. Она подошла ближе, и Света заметила лёгкую влажность на её висках – Маша явно спешила. Пластиковая обложка папки с красной полосой «СОВ. СЕКРЕТНО» глухо стукнула о металлическую столешницу.

– Мне только что звонила Настя, – начала Маша, опуская голос, хотя в лаборатории, кроме них, никого не было. – Они нашли сектантов. И им нужна твоя помощь.

Света перестала жевать. Пальцы замерли над сенсорами клавиш. Воздух в лаборатории снова стал густым и тяжёлым, как перед грозой. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– И? – выдохнула она, глядя на папку, как на живую, но опасную вещь.

– Тебя считают готовой к полевой операции, – произнесла Маша, и слова прозвучали как приговор, от которого заломило под ложечкой.

– Что? – Света не поверила. – Мне же рано ещё, я… Я тут с Кешей вожусь…


– Эпоха возни с «Кешей» для тебя закончилась, – мягко, но не допуская возражений, перебила её Маша. Она открыла папку. Внутри, на белоснежном листе, горели чёрные строчки.


ПРЕДПИСАНИЕ № 447-К

РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНАЯ МИССИЯ. ЗОНА ОТВЕТСТВЕННОСТИ: ОКТЯБРЬСКИЙ.

ИСПОЛНИТЕЛЬ: ИГАТОВА С.П.


И внизу – резкая, цифровая подпись сестры. Анастасия Игатова.

Света медленно взяла лист. Её пальцы дрожали. Она прочла первые строки, и комната поплыла перед глазами.

– Это… серьёзно? – прошептала она, поднимая на Машу широко раскрытые глаза. – Мне… доверяют… одной? В СОЗ?

Маша смотрела прямо на неё, и теперь в её взгляде проступила странная, почти болезненная смесь – материнская нежность и непроницаемая твёрдость командира, отправляющего солдата на передовую.

– Не одной. Ты отправляешься на помощь отряду Насти. – Она положила руку на папку, прижимая её к столу. – Это твой шанс. Не просто показать, на что ты способна. Это шанс понять, кто ты. Не в лаборатории. Там. И Кешу ты починила очень вовремя, – добавила она, слегка коснувшись обложки папки. – Технический аудит пройден. Вечером вылет. Готовься.

Дрон, словно уловив изменение в интонациях, медленно повернулся в воздухе. Неоновая полоса на его корпусе замерцала тревожным, прерывистым ритмом. На линзе Светы вспыхнуло новое, лишённое всякой алгоритмической окраски сообщение:


>>ЗАПРОС: Вылет? Куда? ОПАСНОСТЬ?


Света сглотнула подкативший к горлу ком. Она посмотрела на Кешу, затем на Машу, и в её глазах, полных детского страха, медленно зажёгся крошечный, но упрямый огонёк решимости. Тот самый, что когда-то помог ей выжить в тёмном переулке.

– Хорошо, – тихо, но чётко сказала она, сжимая в руке предписание.

Но внутри всё сжималось от холода.

И предвкушения.


***


> Двингская губа

> 3 декабря 2074 года

> 07:03


Лодка, старая, с облупленной краской и потёртым именем «Заря» на борту, резала стылую, почти мёртвую воду губы. За кормой тянулась тонкая, жидкая борозда, которую тут же затягивало матовым, хрупким ледком. Воздух не просто морозил – он звенел, гудел в ушах низкочастотным гулом, превращая каждую снежинку в стеклянный осколок. Дыхание вырывалось из лёгких клубами сизого пара, густого, как дым от горелой изоляции.

Николай Вихров сидел на корме, неподвижный, вжав голову в поднятый воротник поношенного армейского бушлата. Его единственный живой глаз, скользя по свинцовой воде, не видел ни льда, ни берега – только внутреннюю карту операции, ещё пустую, ждущую разметки. Лодочник, мужчина с лицом, вырезанным из морёного дуба ветром и солью, управлял подвесным «Вихрем-М» с выверенной, механической точностью. Двигатель урчал приглушённо, почти неслышно – привычка, выработанная годами перевозок через границу СОЗ. Таких, как он, Коля знал десятки – живые призраки на стыке миров, фарцовщики, контрабандисты и перевозчики «специфического груза». Они не помогали из сочувствия. Для них это была такая же работа, как для других – чинить проводку или стоять у станка. Просто их станком была эта зыбкая грань между законом «Сферы» и беззаконием Зоны, а оплата – всегда наличными, без лишних вопросов.

И слава Богу, что этот был не болтлив. Сейчас Коле нужно было не общение, а абсолютная, вымороженная тишина внутри. Его работа на этот раз была проста, как выстрел: наблюдать, запоминать, вычислять.

Терминал «Звезда-М» в нагрудном кармане отозвался короткой, настойчивой вибрацией, словно поймавшую крючок рыбу. Николай, не меняя позы, одним отработанным движением вынул его. Полупрозрачный экран озарился кислотно-зелёным текстом, пришедшим по зашифрованному каналу. Кирилл.


«Трёхэтажное здание на границе посёлка. Собрано из серых плит, крыша просела. Девушку держат в подвале, вход через северную пристройку. У главного входа – двое. Внутри – около дюжины. Смена караула каждый час на пятой минуте. Не подведи меня. Не подведи её.»


Коля на секунду сомкнул веки. Единственный глаз горел сухим, невыносимым жаром. Он сделал глубокий, медленный вдох. Морозный воздух впивался в лёгкие тысячами стальных игл, прочищая сознание, выжигая последние следы сомнений. Боль была якорем, бросаемым в бурлящий океан ярости.

Лодка с мягким, глухим стуком уперлась в берег, вмяв в мокрый песок обледеневшие водоросли. Николай поднялся, чувствуя, как затекшие мышцы наливаются тягучей, знакомой силой. Он протянул лодочнику пачку бумажных банкнот – новые, хрустящие, с портретом Льва Игатова. Мужик взял деньги, его пальцы, обмотанные изолентой, быстрым движением пересчитали купюры. Он коротко кивнул – тот самый, беззвучный кивок человека, который давно забыл значение слов «спасибо» и «до свидания».

Песок под сапогами хрустел, словно под ногами были не кристаллы кварца, а осколки разбитого стекла. Он пошёл вглубь посёлка, в сторону Стрельны.

Посёлок просыпался медленно, нехотя, как тяжело больной зверь. Воздух был густой котёл из запахов: едкая гарь сжигаемого пластика, сладковатый дух солярки, острый, солёный бриз с моря и въедливая вонь перегоревшего машинного масла. По улицам, похожим на раны после операции, двигались тени. Много теней. Бывшие военные с самодельными аугментациями вместо невыплаченной пенсии, наёмники с пустыми глазами и тяжёлыми стволами за спиной, беглецы от правосудия со всех уголков ССГ и даже из-за рубежа. Их магнитом тянуло в СОЗ – каждого по своей, извращённой причине. Кто-то бежал от долгов, кто-то – от прошлого, а кто-то искал здесь адреналина и лёгкой наживы в подпольных лабораториях и на чёрных рынках артефактов Зоны.

Прямо у входа в покосившийся барак, с вывеской «БЫТОВУХА», где когда-то чинили технику, а теперь торговали самогоном и патронами, сидел ворк. Его багровая, потрескавшаяся кожа лоснилась на морозе. Он с упорством маньяка ковырял отвёрткой в открытом механическом суставе своей аугментированной ноги, откуда сочилась маслянистая, тёмная жидкость. Рядом, на ржавой бочке из-под горючего, сидел худой парень в прохудившейся телогрейке и бренчал на старой акустической гитаре, не попадая в ноты и в такт, выводя унылую, безысходную мелодию. Чуть поодаль, у разведённого костра, грелась компания таких же отбросов. Они травили пошлые анекдоты, их хриплый, пьяный смех тонул в звоне металлических кружек, наполненных чем-то мутным и ядрёным – явно не яблочным соком.

Таких посёлков-шрамов, как Стрельна, по всему периметру СОЗ, особенно у воды, было разбросано множество. ССГ когда-то, в первые годы после Выброса, пыталось восстановить эти заброшенные поселения, чтобы селить в них военных и учёных, сгоняемых со всего Союза для изучения аномалий. Теперь же, когда поверхность Зоны была более-менее картографирована, а спутники «Прометея» и корпораций круглосуточно висели в небе, высасывая данные, эти бетонные коробки заняли новые хозяева. Те, кому не было места в стройных рядах «нового общества». Те, кому некуда было идти. Как он сам.

И вот, на самой окраине, там, где асфальт окончательно сходил на нет, уступая место мёрзлой земле и ржавым остовам машин, высилось оно. Трёхэтажное здание, собранное из стандартных бетонных плит, швы между которыми чернели, как застарелые рубцы. Крыша просела посередине, придавая всей конструкции вид присевшего для прыжка зверя.

Коля, сделав вид, что просто осматривается, подошёл поближе. Данные Кирилла были точны. У главного входа, под выцветшей табличкой с номером дома, стояли двое. Один, широкоплечий, в камуфляжной куртке, курил, нервно затягиваясь и стряхивая пепел на ботинки. Второй, помоложе, зябко ёжась, с тоской смотрел в сторону моря, потирая руки в перчатках без пальцев.

И вот тут, в этой, казалось бы, обыденной сцене, Коля почувствовал первый, тонкий сигнал тревоги. Что-то было не так. Слишком… синхронно. Они не смотрели друг на друга, не переговаривались, но когда старший, отведя руку, чтобы стряхнуть пепел, непроизвольно потер указательным пальцем переносицу, ровно через секунду младший, всё так же глядя в пустоту, повторил это движение. Тот же жест, та же траектория. Не осознанная пародия, а что-то иное – будто двигался один человек, раздвоенный и помещённый в две разные оболочки. Их позы, казалось бы, естественные, имели странную, едва уловимую зеркальность, словно оба были марионетками, управляемыми одной и той же, невидимой рукой кукловода. Это была не слаженность боевых напарников, отточенная годами. Это было что-то механическое, почти противоестественное.

Спешка, как хорошо знал Вихров, убивала чаще, чем меткая пуля. А такие странности убивали раньше, чем начиналась сама спешка. Они предупреждали.

Он нашёл в стороне, у покосившегося забора из ржавой сетки-рабицы, большой валун, облепленный грязным снегом, и присел на него, будто усталый путник, решивший передохнуть. Достал из кармана смятую пачку «Перекура». Чиркнул зажигалкой. Пламя, маленькое и жадное, затрепетало на ледяном ветру. Он затянулся, и едкий дым заполнил лёгкие, на мгновение перебивая вкус страха и старой боли. Со стороны он выглядел как очередной бродяга, замерзающий на окраине мира.

Пальцы, сжимавшие сигарету, чуть подрагивали. Не от страха. От адреналина и от этого холодного, скребущего под ложечкой ощущения, что игра только что усложнилась.


***


> Октябрьский

> 3 декабря 2074 года

> 18:42


БМП-Д остановилась с коротким, сухим шипением гидравлики, будто усталый стальной зверь, сделавший последний выдох. Её гусеницы, покрытые тонкой, хрустальной коркой декабрьского инея, с глухим скрежетом впились в землю. Сквозь тусклый, больной оранжевый свет прожекторов в воздухе висела изморозь – не снег, а редкие, стеклянные крупицы, что не падали, а плавали в подвешенном состоянии, переливаясь в пульсирующих лучах фар, словно пыль с разбитой планеты.

Люк на корме отъехал в сторону с металлическим лязгом, выпуская на промёрзший воздух клуб тёплого, плотного пара, пахнущего соляркой, потом и человеческой усталостью. Света спрыгнула вниз, instinctively пригнувшись. Металл под ногами звенел, как натянутая струна, и этот звук, одинокий и резкий, затерялся в гнетущей тишине окраины. За её плечом, посверкивая тонкой неоново-голубой полосой, вылетел Кеша – серебристая, отполированная до зеркального блеска капля в сгущающемся полумраке. Он взвился, завис на уровне головы Насти, его антигравитация издавала едва слышный, успокаивающий гул, а потом мягко опустился ей на плечо, как домашняя птица, узнавшая хозяйку. Его сенсоры мягко мигнули зелёным.

– Он по тебе скучал, – сказала Света, и в уголках её губ дрогнула тень улыбки, быстрой, как вспышка. – Как и я.

Настя ответила тем же – короткой, тёплой, но насквозь прошитой стальной тревогой улыбкой. Её взгляд, обычно острый и собранный, сейчас был затянут дымкой усталости, будто за этот один день она прожила и похоронила несколько недель.

Слава Корнев, прислонившийся к броне «Буревестника», присвистнул, снимая толстую варежку и проводя ладонью по заиндевевшему металлу.

– Ты глянь… Что, смогла, значит, железяке душу вложить? Чувства ей дала?

– Постаралась, по крайней мере, – ответила Света, её пальцы в тонкой тактической перчатке коснулись панели Кеши. Дрон коротко пискнул, вибрируя от прикосновения, и описал вокруг Корнева идеальный круг, словно приглядываясь к нему, сканируя. Тот отмахнулся, притворно ворчливо, но уголки его обветренных губ не смогли скрыть короткой усмешки.

Настя сделала шаг вперёз, и лёгкий хруст снежной корки под её сапогом прозвучал неожиданно громко.

– Идём. Обстановка не ждёт. Объясним, что от тебя требуется.


***


Они стояли на замёрзшем холме у восточной окраины Октябрьского. Снизу, из серой мглы, посёлок тянулся тёмными, кривыми линиями безлюдных улиц, на которых тускло мерцали редкие, полумёртвые фонари. Где-то за спинами облупленных хрущёвок гудел генератор, отбрасывая на слепые стены домов длинные, прыгающие рыжие блики. Над горизонтом, над самой линией разлома, плавала фиолетовая, ядовитая дымка СОЗ, и от её призрачного, пульсирующего свечения воздух казался плотным, почти осязаемо густым.

– Ты всё поняла? – тихо, без лишних эмоций, спросила Настя, не отрывая от бинокля глаз, в которых отражались угасающие огни.

– Да, – кивнула Света, и её голос прозвучал ровно, собранно. – Зашла, разузнала, вышла. Чистая работа.

Кристаллы Сребро на её предплечьях, вплетённые в чёрный, облегающий костюм из нановолокна, вспыхнули изнутри мягким, живым оранжевым светом. Энергия пробежала по тончайшим капиллярам ткани, переливаясь, как дыхание подземного огня под кожей, заставляя тени вокруг шевелиться.

Корнев, подошедший сзади, протягивая ей свёрток из плотной, шуршащей ткани с камуфляжным узором.

– Светишься в тени, как ёлка новогодняя, бесова дочка. Натягивай, а то сольёшь всю затею раньше времени.

Света закатила глаза с привычной, почти подростковой дерзостью, но без возражений надела плащ. Ткань, холодная и неприятная на ощупь, скользнула по плечам, приглушив мерцание кристаллов, превратив её в безликий тёмный силуэт.

– Оружие использовать только в крайнем случае, – продолжила Настя, наконец опуская бинокль. Её взгляд был тяжёлым, как свинец. – Мы не знаем, как они связываются между собой. Это… не похоже на обычную банду. Если кто-то из них исчезнет, а остальные это почувствуют – вся операция рухнет. Мы потеряем единственный шанс.

– Поняла, – коротко, без колебаний, ответила Света, проверяя на поясе компактный плазмопистолет. Её пальцы привычным движением дослали энергоячейку, и оружие ответилось тихим, высокочастотным писком.

– Удачи, молодая, – хмыкнул Корнев, всовывая ей в руку миниатюрный наушник-радиостеклышко. – Связь прямая, канал зашифрован. Слышать тебя будем постоянно. Так что прикрытием обеспечена. Ни пуха.

– К чёрту, – усмехнулась Света, уже разворачиваясь, и её фигура в камуфляжном плаще начала растворяться в спускающихся сумерках. Она сделала несколько шагов и спустилась по обледеневшему склону в сторону посёлка, в её движениях была та же хищная плавность, что и у сестры.

Корнев проводил её взглядом, и его лицо, испещрённое морщинами и шрамами, стало вдруг серьёзным.

– Мда… Действительно – не по годам, а по часам взрослеет, – пробормотал он себе под нос, с силой растирая замёрзшие руки.

– Очень на это надеюсь, – тихо, почти шёпотом, ответила Настя, не отрывая взгляда от тёмного пятна, которое всего секунду назад было её сестрой.


***


Света двигалась между домами, прижимаясь к стенам, сливаясь с наступающей ночью. Воздух в посёлке был спёртым и холодным, с едким послевкусием солёного металла, мазута и горелой пластмассы – знакомый букет, который она научилась различать ещё в Москве. Изморозь оседала на рукавах и капюшоне тонким, колючим инеем, но не таяла, лишь хрустела под пальцами.

Кеша скользил рядом, бесшумный, как тень, его корпус почти не отражал свет. В линзе её моноочка данные накладывались на реальность, выхватывая тепловые следы, аномалии, векторы движения.


ОБЪЕКТЫ: Двое. 60 метров. Патруль.

МАРШРУТ: Северо-восток. Смена через 45 секунд.


– Вижу, – выдохнула Света, прижимаясь спиной к шершавой кирпичной кладке и замирая.

Патруль прошёл мимо – два силуэта, движущиеся в странно идентичном, механическом ритме, словно отражения друг друга в кривом зеркале. Их шаги отбивали одну и ту же дробь. Когда звук окончательно стих, Света рванула дальше, перебежкой до следующего укрытия – полуразрушенного гаража с провалившейся крышей. Внутри пахло плесенью и разложением. Второй раз она замерла у бетонной ограды с остатками ржавой, когда-то колючей проволоки, когда Кеша снова предупредил её мягким писком и вспышкой в HUD. Тени промелькнули вдалеке, не замерев.

Наконец впереди, в конце улицы, выросло здание ДК. Трёхэтажная бетонная громада, обезображенная следами давнего пожара, с зияющими, как глазницы, выбитыми окнами. На фасаде ещё угадывались облупившиеся, полустёртые буквы – «ОКТЯБРЬ». От него веяло не просто заброшенностью, а неестественным, вымершим покоем.

Света подняла руку, прижимая пальцы к наушнику:

– У объекта. Захожу.

– Принято, – немедленно отозвался в эфире ровный, но напряжённый голос Насти. – Осторожнее там. Помни, мы на связи.

Внутри было темно, тихо и пусто. Пол устилал толстый слой крошки пластика, стекла и чего-то, что когда-то было штукатуркой. Под ногами всё хрустело с оглушительной громкостью. Луч Кеши скользнул по стенам, выхватывая из мрака облезлые, поблёкшие плакаты и детские рисунки, на которых улыбающиеся солнышки сменились угрожающими каракулями, и лозунги «Новый рассвет – для всех!», зачёркнутые чьей-то неистовой рукой.

Всё казалось мёртвым, законсервированным в моменте катастрофы. Но где-то глубоко внизу, сквозь толщу бетона, доносился слабый, ритмичный, навязчивый гул – словно билось металлическое сердце.

– Вижу дыру в полу, – прошептала Света, приближаясь к краю зияющего провала. Голографический интерфейс в очке зафиксировал резкие перепады температуры и странные энергетические всплески. – Похоже, вниз. В самый подвал.


ПРОВЕРКА: Тишина. Тепловых сигнатур – нет. Эфирный фон… нестабилен.


– Кеша, разведай. Тихий ход.

Дрон тихо пискнул, подтверждая приказ, и нырнул в чёрную пасть, его корпус тут же поглотила тьма. Несколько секунд в наушнике стояло лишь шипение помех, потом на линзе вспыхнула передача с его камеры: грубый бетон, оплывшие ржавые трубы, мерцающие, как слёзы, отблески влаги на стенах. Ничего. Абсолютная пустота.

– Чисто, – сказала Света, втянув воздух, который пах теперь старой пылью и озоном.

– Подтверждаю, – отозвалась Настя, и в её голосе послышалась лёгкая, сдерживаемая тревога.

Света закрепила на поясе страховочный карабин, проверила натяжение троса, ещё раз дотронулась до рукоятки пистолета.

– Спускаюсь.

Металл под ботинками звякнул, эхо прокатилось по пустому залу и затихло, поглощённое толщиной стен. Внизу пахло не просто сыростью – влажным, тяжёлым дыханием самой земли, смешанным с запахом старых проводов, машинного масла и чего-то ещё… сладковатого, химического.

Где-то в темноте, как одинокий светлячок в пещере, мигнул огонёк Кеши, и его ровное, убаюкивающее жужжание вновь разрезало гнетущую тишину.

– Продолжаю осмотр, – прошептала она, и её шёпот был поглощён мраком.

Тьма вокруг сомкнулась, густая и живая, и ей почудилось, что глубоко под землёй что-то большое и старое прислушалось к её шагам, затаив дыхание.

## Глава 17

> Стрельна, окраина территории СОЗ

> 3 декабря 2074 года

> 19:02


Дождь не утихал – не ливень, а мелкая, назойливая морось, пронизывающая до костей. Он не стекал, а сочился по разрушающимся под тяжестью времени зданиям, по грязным стёклам выбитых окон, заползая в каждую трещину бетона, где когда-то теплилась жизнь, а теперь царствовали лишь чёрная плесень и рыжие подтёки ржавчины. Воздух был тяжёл, влажен и отдавал озоном – не свежим, послегрозовым, а едким, техногенным, словно сама атмосфера здесь была остаточным разрядом от какой-то давней катастрофы.

Николай Вихров почти не двигался уже три часа, вжавшись в холодную нишу между облупленной стеной и сгнившей фермой старого цеха. Его единственный живой глаз, прильнув к окуляру тепловизора, был неподвижен. В зелёно-чёрном мире прибора два силуэта на посту пульсировали ровным, монотонным жаром. Слишком ровным. Сердца, бьющиеся в унисон, как отлаженные механизмы.

Смена. Снова.

Ровно через шестьдесят минут. Без секунды опоздания. Кирилл не солгал.

Но то, что он видел последние часы, заставляло ныть старый шрам на его лице. Они двигались с призрачной, неестественной согласованностью. Один поправлял ремень на плече – второй повторял движение с той же амплитудой, с опозданием в долю секунды, будто отзеркаливая. Взгляды, поворачивающиеся синхронно, сканирующие темноту одинаковыми, размеренными движениями головы. Даже когда один из них, молодой парень с обветренным лицом, непроизвольно почесал тыльную сторону ладони, его напарник через мгновение повторил этот жест – с той же траекторией, с тем же нажимом.

«Не хаос… Система. Странная, чуждая. Словно кукловод дергает за одни нитки», – холодная, тяжёлая мысль осела в сознании.

Он припомнил все новостные сводки о культе Астарот. Везде одно: «фанатичный хаос», «непредсказуемые вспышки насилия», «огонь и крики». Здесь же был его антипод. Холодный, бездушный порядок. Алгоритм, высеченный в плоти. Не вера, а полное, безоговорочное подчинение.

– Чёрт… – его собственный шёпот прозвучал сипло и чуждо.

Мысль о неизвестной девчонке, чей образ преследовал его всё это время, снова впилась в сознание, как заноза. Он почти видел её лицо, придуманное им самим. Её крик, который рисовало сознание. Возможно, её уже нет. Но если даже так… У призрака должно быть имя. Шанс на спасение. Может, и для него не всё потеряно.

– Хватит раздумывать, – прошипел он себе, с силой сжимая челюсти. – Ты не психоаналитик.

Пальцы, покрытые сетью шрамов и старой ожоговой тканью, привычным движением проверили затвор «Макарова». Потом скользнули по тыльной стороне пистолета, нащупав крошечный переключатель.

Щелчок.

Пистолет был переведён в бесшумный режим. Пробивная сила и дальность падали в разы, но выбора не было. Тишина сейчас была дороже мощности.

В левую руку, пальцы которой всё ещё слегка подрагивали от внутреннего, накопленного за часы ожидания напряжения, он взял нож. Не стандартный армейский тесак, а личное оружие – тяжёлый боуи с клинком под кость, рукоять которого была намертво обмотана старой, пропитанной потом и кровью кожей.

Адреналин, который он так тщательно сдерживал, теперь разлился по венам, горячим и густым, как расплавленный металл.

Он двинулся.

Его тело, отточенное годами выживания на грани, само выбрало путь – низко, вдоль полуразрушенной стены, где бетон уступал место чёрной, вязкой грязи. Каждый шаг был расчётлив, бесшумен, ботинки утопали в жиже, издавая лишь приглушённые, чавкающие звуки, будто он шёл по телу какого-то огромного зверя.

Над ним нависал карниз трёхэтажки с проваленной крышей, отбрасывая глубокую, непроглядную тень.

Слева – караул. Двое.

Они стояли. Неподвижные, как изваяния из плоти, вглядываясь в одну точку в темноте.

Вихров замер в двух шагах, сделав последний, глубокий вдох. Воздух в лёгких был ледяным.

Раз.

Два.

И он рванул вперёд – плавный, стремительный бросок хищника, выходящего на решающую атаку.

Левая рука, отпуская нож в полёт, описала короткую, сокрушительную дугу. Сталь, холодная и безжалостная, вошла в шею первого караульного с глухим, влажным звуком рвущихся тканей и хряща.

Второй лишь начал поворачивать голову, его глаза, широкие от запоздалого осознания, уставились на Вихрова. Ответом стал короткий, приглушённый выстрел в упор. Электрозаряд, ослабленный глушителем, с сухим хрустом пробил кость под левой глазницей. Тело дёрнулось и безвольно осело на землю.

Николай замер, вжимаясь в тень, весь в ожидании. Его слух, обострённый до предела, ловил каждый шорох.

Ничего.

Ни тревоги, ни криков.

Только вечный, монотонный шёпот дождя.

И тишина – неестественная, звенящая, слишком живая, чтобы быть просто отсутствием звука.


***


> НИИ «Сфера», Голицыно-2

> 3 декабря 2074 года

> 19:18


Лаборатория дышала ровным, механическим ритмом, словно гигантский организм, погружённый в искусственную кому. Гул серверных стоек сливался с шипением гидравлики в соседнем отсеке и мерным тиканьем термореле, отбивавшего секунды в стерильной пустоте. Холодный, безжалостный свет люминесцентных ламп стекал по полированным стальным поверхностям, дробясь в бликах на стеклянных панелях и колбах с мутноватой питательной средой, где плавали обрывки тканей, похожие на бледных медуз.

Мария Яцева сидела, вцепившись в кромку консоли, её пальцы оставляли влажные отпечатки на матовом пластике. На главном экране водопадом струились строки кода – тысячи команд, протоколов, алгоритмов. Между ними, как следы на песке, оставались метки Светланы. Её характерный, дерзкий стиль: обрывки фраз, написанные с ошибками, хаотичные комментарии на полях, будто девушка вела яростный спор сама с собой.


«Не глушить поток!!! Пусть сам находит стабильность.»

«Сбой – это не ошибка. Это эмоция. Система ЧУВСТВУЕТ.»


Маша медленно провела рукой по лицу, ощущая под пальцами влажную прохладу кожи.

– Эмоция… – её голос прозвучал хрипло, сорвавшись в почти неслышный шёпот. – Абсурд. Чистейшей воды.

Но её пальцы уже летали по сенсорной панели, выводя на смежный дисплей тепловую карту энергопотоков в нейросети того самого дрона – Кеши. Паттерн, проступивший сквозь хаос данных, заставил её замереть. Импульсы не просто циркулировали по предписанным маршрутам. Они искали обходы, создавали новые узлы связи, будто невидимая рука на лету переписывала саму логику системы, подстраивая её под… под что?

– Такого не может быть, – прошептала она, сжимая губы до боли. – Она не стала усложнять архитектуру… она её… оживила.

Света использовала кристалл Сребро не как банальный аккумулятор или усилитель. Она встроила его в саму нервную систему дрона как второй процессор. Не вспомогательный – творческий. Кристалл не просто хранил и отдавал энергию. Он генерировал новые, абсолютно уникальные алгоритмы, подстраиваясь под динамику «эмоциональных» откликов Кеши с пугающей пластичностью.

То, над чем она, Мария, билась пять долгих лет, упираясь в тупики и ограничения кремниевой логики, здесь – в этом хаосе – уже работало. Уродливо, рвано, но ДЫШАЛО.

Код был откровенно плох. Ломкий, рваный, местами примитивный, будто его писало дитя в лихорадочном бреду. Но в каждом его изъяне, в каждой нелогичности сквозила та самая, неуловимая искра – нечто древнее, почти биологическое, что не поддавалось сухой бинарной логике.

Она резко откинулась на спинку кресла, уставившись в потолок, где лопасти вентилятора системы фильтрации выписывали ленивые круги. И тут мысль ударила её – не озарением, а как разряд статики, сжигающий все предохранители.

«Если можно научить мёртвый кристалл думать… может он сможет научить живое тело… эволюционировать?»


Сердце пропустило удар, замерло, а потом забилось с такой силой, что в висках застучало.

Мутация. Её собственная. Ускоренная регенерация тканей – тот самый «дефект», что когда-то в детстве спас ей жизнь, а потом стал просто частью фона, бытовой данностью, как цвет волос или разрез глаз. Она настолько к нему привыкла, что перестала воспринимать как нечто уникальное. Забыла, что во всей «Сфере», во всём «Прометее» – она одна такая.

– Чёрт… – это было не слово, а выдох, полный осознания. – Чёрт возьми!

Маша вскочила так резко, что кресло с грохотом опрокинулось на пол. Она не обратила внимания. Её пальцы лихорадочно забегали по сенсору терминала, вызывая на экран базу данных пациентов. Цифры, таблицы, маркеры групп крови, гистологические совместимости – всё это мелькало перед глазами, как карты в колоде, где нужно найти одну-единственную. Нужен был тот, кто максимально близок по параметрам. Нужен был шанс. Призрачный, безумный, но шанс.

Имя всплыло почти сразу, высвечиваясь на экране алым, как предупреждение.


МИРОНОВ, АНДРЕЙ.

Состояние: Терминальная стадия деструкции мягких тканей. Отсутствие конечностей. Отторжение аугментаций. Неоперабелен.

Примечание: подано добровольное прошение на эвтаназию. Ожидает решения комиссии.


Её пальцы замерли на холодном стекле сенсора. Несколько секунд она просто смотрела на эти строки, видя за ними то, что осталось от человека.

«Больше заготовка, чем человек», – бросил как-то один из санитаров, не скрывая брезгливости.

Но даже заготовку можно попытаться оживить. Научить заново дышать, чувствовать, жить.

Маша уже бежала. Коридоры «Сферы» – бесконечные, стерильные, пахнущие озоном, антисептиком и холодным металлом – сливались в сплошной туннель. Её шаги гулко отдавались в идеальной акустике, нарушая царящую тут тишину. Всё внутри пульсировало одной-единственной мыслью, вытеснившей всё остальное: «Если получится… это перевернёт всё. Всё!»

Палата интенсивной терапии №4. Стеклянная дверь с матовыми вставками. Из-за неё лилось белое, безжалостное сияние ламп.

Она остановилась в двух шагах, сделала глубокий, выравнивающий вдох. «Никакой спешки. Никакого безумия в глазах. Он должен видеть врача. Только врача.»

Щелчок электронного замка. Дверь с тихим шипением отъехала в сторону.

Воздух в палате был густым и спёртым – запах стерильности не мог перебить сладковато-гнилостный дух, исходящий от кровати.

На ней лежало… то, что когда-то было человеком. Серо-бледная, почти пергаментная кожа, натянутая на рёбра и ключицы так, что казалось, она вот-вот порвётся. Глаза – тусклые, потухшие, как старые лампы накаливания. Без рук. Без ноги. Без большей части лица, будто кто-то методично, слой за слоем, соскоблил с него всё человеческое, оставив лишь основу для страдания.

Андрей медленно, с нечеловеческим усилием, повернул голову, и его взгляд упал на неё.

Маша сделала шаг вперёд, заставляя свой голос звучать ровно, почти нежно, скрывая дрожь, что пробежала по спине.

– Андрей… У меня есть новости. – она сделала крошечную паузу, ловя его пустой взгляд. – Я не могу обещать тебе чуда. Но, кажется… у меня есть способ. Способ вернуть тебе если не всё, то… очень многое. Шанс на полноценную жизнь.

Он не ответил. Только медленно, тяжело моргнул, и его веки опустились, словно свинцовые шторы.

Но в этот миг ей показалось – нет, она увидела – как где-то в глубине этих мёртвых глаз, под этой оболочкой из боли и отчаяния, дрогнул крошечный, почти угасший импульс.

Не надежда. Слишком поздно для надежды.

Инстинкт. Первородный, слепой, упрямый.

Жажда – просто жить.


***


> Октябрьский, подземные коммуникации под ДК

> 3 декабря 2074 года

> 20:11


Тьма сомкнулась – не как отсутствие света, а как живая, вязкая субстанция, впитавшая в себя звук, дыхание, само время. На миг Света перестала существовать, растворившись в абсолютной пустоте, где не было ни её страха, ни памяти о трёх телах в переулке.

Она вырвалась из чужой плоти, оттолкнув безвольно оседающего культиста – его широко раскрытые глаза ещё хранили отблеск недавней уверенности. Тело осталось в той тьме, будто её поглотила сама стена. А Света выпрыгнула из другой тени – в трёх метрах, у противоположной стены тоннеля. Колени подогнулись, дыхание сбилось, в ушах стоял высокий, назойливый звон. Кожа на щеках снова треснула, выдав порцию крови. Не так много, как в тире. Кристаллы работали, но Света не полностью контролировала поглощение энергии.

– Что это было? – голос Насти в наушнике прозвучал резко, шипящий, сбитый помехами. – Откуда крики?

– Какие крики? – Света едва выдохнула, глотая вязкий, пахнущий плесенью и озоном воздух. Пальцы инстинктивно сжали рукоять пистолета. – Не было ничего. Я чисто отработала. У вас связь барахлит.

Рядом, почти неслышно, Кеша издал короткий, утвердительный писк. Его оранжевый корпус, обычно яркий, здесь, в полумраке, казался тусклым и приглушённым. Света провела рукой по тёплому металлу, чувствуя под пальцами лёгкую вибрацию – дрон успокаивал её, как живое существо.

Он мягко оттолкнулся и поплыл вперёд по узкому, слабо освещённому тоннелю. Красный диод на его корпусе мигнул дважды, отбрасывая на стены прыгающие багровые блики.


>>СИГНАЛ: Чисто.


Света кивнула, заставляя ноги двигаться. Пальцы дрожали – не от страха, а от перегрузки, от того, как её собственное тело становилось проводником для этой тёмной, живой энергии. Адреналин спадал, оставляя после себя пустоту и глухой звон в голове, в котором эхом отдавались слова Насти: «Контроль, Свет. Всегда контроль.»

Шаг. Второй.

Тьма вокруг пульсировала, словно дышала. Она переходила из одной тени в другую, сливаясь с шершавым бетоном стен, с вековой пылью, с гулом старых насосов, доносившимся из глубины. Её движения были плавными, почти инстинктивными – она не думала, куда шагнуть, её тело само находило следующую точку опоры в этом подземном царстве. Тени обнимали её, как старые знакомые, становясь и укрытием, и оружием.

Патрули встречались чаще. Культисты, закутанные в тёмные балахоны, проходили так близко, что она чувствовала исходящий от них запах пота и дешёвого синтетического табака. Они были настороже, их движения – резкие, нервозные. Фонари выхватывали из мрака напряжённые лица, пальцы, лежащие на спусковых крючках.

– Странно… – тихо, почти про себя, сказала она, прижимаясь спиной к холодной стене, пока группа из трёх человек проходила в нескольких шагах. – Они оживились. Будто… ищут кого-то. Пропавшего.

– Видим, – сухой, без эмоций голос Корнева прозвучал в наушнике. Карта в углу её линзы мигнула, отмечая скопление сигнатур у Дома Культуры на поверхности. – Осторожнее. Наземные патрули стягиваются к ДК. Похоже, ты нащупала нерв.

– Приняла, – Света выдохнула, позволяя тени поглотить её снова, и появилась чуть дальше по тоннелю, за поворотом.

Разветвление.

Слева – тишина и мрак, пахнущие стоячей водой и разложением.

Справа – гул. Низкий, тянущий, почти живой, исходящий из самой глубины. Он вибрировал в костях, обещая ответы.

Не колеблясь, она свернула направо. Кончиком тактического ножа чиркнула по шершавому бетону – короткая, почти невидимая метка, как дыхание на стекле.

Кеша пролетел чуть впереди, его фонарь выхватил из мрака участок стены, испещрённый граффити и странными, ритуальными символами, нанесёнными чёрной краской.

И вновь они.

Двое.

Культисты. Один – человек, худой, с бледным, почти прозрачным лицом и пустыми глазами. Другой – греблин, его серо-зелёная кожа блестела во влажном воздухе, а выцветшие, будто выгоревшие глаза смотрели в никуда. Они стояли вполоборота друг к другу, их плечи почти соприкасались. Говорили негромко, но их голоса сливались в странный, монотонный дуэт.

– …взрыв в Ленинграде был не случайность… – начинал человек, его голос был плоским, лишённым интонаций.

– …нас подставили… – тут же подхватывал греблин, не делая паузы, словно это была одна мысль, разорванная между двумя умами. – …да, подставили… чтобы отвлечь «Прометей».

– …чтобы они смотрели не туда… пока мы…

– …пока мы готовим истинный удар…

Они говорили, заканчивая фразы друг за друга, синхронно покачиваясь на месте. В их диалоге не было спора, не было эмоций – лишь холодная, механическая констатация.

Света затаила дыхание, прижавшись к выступу стены.

– Слышите? – прошептала она, и её голос дрогнул от странности зрелища.

– Да, Ленингр… – начала Настя, но Света резко, почти шипением, перебила её:

– Не то, что они говорят. Как.

В эфире на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском помех и монотонным бормотанием культистов.

– Выбирайся оттуда, – голос Корнева стал резким, в нём впервые прозвучала тревога. – Сейчас же. Это ловушка.

Но Света уже не слушала. Её взгляд упал на массивный терминал, стоящий в нише за спинами культистов. Экран мерцал тусклым синим светом.

– Нет. Там за ними терминал. Мне надо лишь…

Она метнулась вперёд.

Первого, человека, она толкнула в ближайшую глубокую тень, утопая всед за ним – та поглотила его с тихим шорохом, будто это была пасть живого существа, и тут же выпрыгнула из другой тени – уже за спиной греблина. Её пистолет был прижат к его затылку.

Короткий, сухой хлопок. Тело греблина осело, его серая кровь, густая и тёмная, медленно растеклась по шершавому бетону.

Света не задержалась ни на секунду.

Рывок – и она уже у терминала, прижимаясь плечом к холодной металлической панели. Пальцы пролетали по клавишам, вызывая меню.

– Кеша, подключайся. – Голос её был ровным, стальным, в нём не осталось и тени дрожи. – Всё, что сможешь. До последнего байта.

Дрон коротко пискнул в ответ. Его корпус окутали тонкие, ядовито-синие искры статики. Тонкий кабель, скрытый под обшивкой, выскользнул и с металлическим щелчком вонзился в гнездо терминала.

На экране вспыхнули строки кода – живые, текучие, змеящиеся. Света смотрела, как они переплетаются, как будто что-то по ту сторону стекла отвечает ей безмолвным, понимающим взглядом. В этой тишине, нарушаемой лишь гулом системы и отдалёнными шагами, она чувствовала – она на пороге чего-то большого. И тьма вокруг, её верная союзница, была готова укрыть её снова.

## Глава 18

> Австралия, пустыня Гибсона, подземный комплекс «Helios»

> 3 декабря 2074 года

> 20:34

Воздух в бункере был спёртым и тяжёлым, словно он стоял здесь со времён закладки первых бетонных плит больше полувека назад. Он вобрал в себя всё: едкую озонную свежесть от работающих серверов, сладковатый запах перегретого пластика, терпкий аромат старой смазки на шестернях систем вентиляции и… что-то ещё. Едва уловимое, металлическое, отдававшее старым страхом и холодом глубины.

Трубы, оплетавшие низкий арочный потолок, гудели низким, вибрирующим басом. Казалось, сам комплекс дышал, и это дыхание было больным, хрипящим. Алый свет аварийных бра, вмонтированных в стальные балки, мерцал неровно, отбрасывая на стены, покрытые инеем конденсата, пульсирующие, словно живые, тени. Вода скапливалась на ржавой изоляции и с ровным, гипнотизирующим звуком – «кап… кап… кап» – падала в алюминиевые лотки, проложенные вдоль стен.

В центре круглой залы, похожей на командный центр подлодки, застыли трое. Их силуэты, искажённые багровым светом, отражались в матовой поверхности центрального голографического стола. На нём плавала трёхмерная карта мира, усеянная десятками тусклых зелёных точек – ячеек их сети. Две из них, на Северо-Западе Евразийской федерации, помигивали тревожным, неумолимым алым.

– Он знал, Казума. Знал, – голос доктора Карпишина был сдавленным, будто его горло сжимала невидимая рука. Смуглый, коренастый австралиец с лицом, испещрённым морщинами, которые не смогло стереть даже бессмертие, нервно провёл ладонью по своему бритому затылку. – Про Октябрьский, про Стрельну… Спутники «БиоХима» не могли не засечь «Прометей». Он проигнорировал. Сознательно.

Доктор Ямаока, стоявший напротив, не шелохнулся. Его осанка была безупречной, поза – выверенной, как у самурая перед медитацией. Безупречно белый халат, тёмный костюм под ним, гладкие волосы, убранные в строгий хвост. Лицо – маска спокойствия, высеченная из слоновой кости. Лишь в уголках его узких, тёмных глаз копилась усталость, которую не мог скрыть ни один генетический патч.

– Ты приписываешь Эдуарду то, на что у него не хватило бы ни смелости, ни расчёта, Оливер, – его голос был холоден и точен, как скальпель. Пальцы с тонкими, почти женственными ногтями скользили по интерфейсу голостола, вызывая всплывающие окна с отчётами. – Мы отдали ему доступ к ресурсам трёх континентов. К военным протоколам Пентагона. К нашим закрытым лабораториям. Он – продукт нашего коллективного гения. Без нашей логистики, нашего финансирования, наших патентов его «величие» рассыпалось бы в прах за полгода.

– Продукт? – Карпишин фыркнул, и в звуке слышалось что-то животное, первобытное. – Этот «продукт» последние пять лет всё чаще выходит из-под контроля! Задержки с поставками кристаллов Сребро, «технические неполадки» при передаче данных из СОЗ… А теперь – прямое нападение на две ключевые ячейки! Он что-то задумал, Казума! Передвигает фигуры на своей доске, сидя в крепости где-то посреди Союза!

– Успокойся, – Ямаока наконец поднял на него взгляд, и в его чёрных, как уголь, глазах вспыхнул ледяной огонёк. – Белов переоценивает свои возможности. И свою незаменимость. Это… хуже. Для него.

В этот момент из вентиляционной шахты донёсся резкий, сухой щелчок, и в залу ворвался клуб ледяного пара. Он рассеялся через секунду, но успел оставить на языке металлический привкус.

Третий человек, стоявший чуть поодаль, в тени, откинул голову, словно прислушиваясь к чему-то. Его звали Клиф Спектор. Высокий, худощавый, с лицом бледным и неподвижным, как у классической мраморной статуи. Ни единой морщинки, ни намёка на возраст или эмоцию. Только в его жёлтых, как у старого хищника, глазах отражались золотые нити данных, бегущие по экранам. Он опирался ладонями о стальной пульт управления, и его длинные, бледные пальцы казались высеченными из того же мрамора.

– Ты молчишь, Клиф, – Карпишин обернулся к нему, и в его голосе прозвучала нотка раздражённой беспомощности. – Скажи хоть что-нибудь. Ведь Белов не стал бы просто так…

Он замолчал, потому что Спектор медленно, очень медленно выдохнул. Звук был похож на шипение сжатого воздуха, вырывающегося из древнего клапана.

– Два нападения. В один день. С разницей в сорок семь минут, – его голос был тихим, почти шёпотом, но он резал слух своей безжизненной чёткостью. Он смотрел в пустой угол залы, где с потолка свисал пучок оплетённых стальной сеткой кабелей. – После тридцати лет абсолютного затишья, после того как мы превратили их из сброда в дисциплинированную армию… Это не совпадение, Оливер.

– Он стал для нас угрозой, – Ямаока скрестил руки на груди. Его белый халат оставался безупречно чистым в этом царстве ржавчины и теней. – Мало того, что он вывевел культ из тени слишком рано, так и этот его план с «БиоХим»…

Карпишин горько усмехнулся, обнажив ровные, слишком белые зубы.

– А я думал тебе понравилась идея легализовать нашу религию.

Алый свет снова моргнул, и в этот раз вибрация, исходящая из глубин комплекса, отозвалась в металле пола, заставив дрогнуть стакан с водой на ближайшем столе.

Спектор наклонил голову, и его жёлтые глаза сузились. Казалось, он слышал не просто гул генераторов, а нечто большее – голос самого комплекса, шепчущего им свои секреты.

– Он забыл, – прошептал Спектор, и его слова повисли в воздухе, словно отравленные иглы. – Он забыл, что знания, которые получил от неё, – это не инструмент. Это – долг. Долг, который платят не деньгами и не ресурсами.

Ямаока выпрямился, его взгляд стал острым и цепким.

– Долг платят кровью, – закончил он мысль, и в его голосе впервые зазвенела сталь настоящей, не притворной ярости. – Сеть… Она готова?

Спектор не ответил сразу. Его бледные пальцы коснулись сенсорной панели пульта. Экраны, занимавшие всю дальнюю стену, вспыхнули ослепительным золотым светом. По ним заструились водопады алгоритмов, графики нейронной активности, биоритмы тысяч и тысяч подключённых сознаний.

– Пятьдесят лет, – наконец произнёс он, и в его шёпоте слышалось что-то похожее на благоговение. – Пятьдесят лет мы готовили почву. Держали их умы на самой грани, в состоянии перманентного ожидания. Создавали общий сон наяву. Теперь… порог будет преодолён.

Карпишин нахмурился, его смуглое лицо стало мрачным.

– Погоди, Уоррен. Ты хочешь сказать, что…

– Я хочу сказать, что пришло время, – перебил его Спектор, и его голос внезапно обрёл пугающую, безжизненную ясность. – Низшие члены «Астарот» исполняли свою роль. Но их индивидуальность была… балластом. Отныне они – не последователи. Они – узлы единой сети. Клетки одного организма. Их страх, их сомнения, их жалкие «я»… всё это будет стёрто. Останется только чистая, неразбавленная воля.

– Наша воля, – добавил Ямаока, и на его губах дрогнула тонкая, почти невидимая улыбка.

Спектор медленно кивнул, и его жёлтые глаза, отражающие золотые потоки данных, казалось, смотрели сквозь стены, через океаны, прямо в самую суть вещей.

– Воля Астарот.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и зловещее, наполняя и без того спёртую атмосферу новым, леденящим смыслом.

И в этот миг – не по связи, не через терминалы – все трое ощутили одно и то же. Перед их внутренним взором, чётко, как наяву, возник образ.

Девушка. Стоящая на краю бездны, чёрной и бездонной. На ней было платье цвета свежей артериальной крови. Её волосы, огненно-рыжие, развевались в незримом ветру. А глаза… глаза были жёлтыми, как расплавленный янтарь, и в них не было ничего человеческого. Только знание. Древнее, холодное и всеобъемлющее.

Образ мелькнул и исчез, оставив после себя лишь чувство щемящей, необъяснимой пустоты. Как и тысячи раз до этого, стоило им принять бессмертие в дар от Белова.

Ямаока первым опомнился. Он сделал резкий, короткий вдох.

– Готовы?

Карпишин, всё ещё находясь под впечатлением от видения, молча кивнул. Его лицо стало каменным.

Спектор опустил ладонь на главный сенсорный модуль.

Комплекс содрогнулся. Глухой, нарастающий гул пошёл от самого основания, из глубин, где плавился камень и кипела вода в охладительных системах. Металлические сегменты пола затрещали. На экранах графики нейроактивности взмыли вверх, превратившись в единый, пульсирующий золотой шторм. Сеть, опутавшая полпланеты, ожила, и её пробуждение было подобно пробуждению древнего, голодного зверя.

Соединение установлено.

Где-то далеко, в по всей территории СОЗ, сотни мужчин, женщин и детей моргнули. Одновременно. Из их взгляда пропал страх, любопытство… Осознание себя. Только пустота, готовность и единая, направленная воля.

Спектор смотрел на главный экран, где теперь горела единая, цельная нейросеть.

– «БиоХим» должен был стать нашим будущим, а не его личным проектом, – произнёс он с ледяным спокойствием хирурга, заносящего скальпель. – Если Эдуард Белов, или Эдвин Блэк, или как бы там его, чёрт подери, не звали, решил, что может отречься от нас, от нашего общего детища…

Он сделал паузу, давая своим словам проникнуть в самое нутро комплекса, в каждый его датчик и процессор.

– …то платить он будет не ресурсами. Не властью.

В глубине залы, там, где от чудовищной нагрузки уже плавилась броня серверных стоек, аварийный свет наконец перестал мигать и застыл в ровном, кроваво-красном свечении.

– Он заплатит кровью.

***

> Кольская СОЗ, Граница посёлка «Стрельны»

> 3 декабря 2074 года

> 20:39

Запах озона и пригоревшего синтетического волокна впивался в ноздри, смешиваясь со сладковатым, тошнотворным духом свежей крови. Два тела караульных рухнули на бетонный пол почти синхронно, с глухим, влажным стуком, который отозвался эхом в пустом коридоре.

Николай замер, выпрямившись, его грудь тяжело вздымалась, втягивая отравленный воздух. Адреналин ядовитой волной растекался по венам, но разум, вымуштрованный годами ненависти, уже фильтровал реальность, сужая её до узкого туннеля восприятия. Боль, вечная спутница, тупо пульсировала под шрамами, но сейчас он её не чувствовал. Было только ожидание.

И тут он услышал. Шаги.

Не бег, не спешка. Медленные, неровные, давящие шаги. Словно кто-то волочил за собой невидимые, неподъёмные цепи. Лязг железа по бетону, которого не могло быть.

Инстинкт, острый и безошибочный, вгрызся в позвоночник, заставив отпрянуть к стене, в густую тень, отбрасываемую развороченной взрывом дверью. Он прижался спиной к шершавому, холодному бетону, почувствовав, как «Макаров» в его руке становится не оружием, а продолжением собственного скелета.

Дверь на конце коридора, ведущая в главный зал, с хриплым всхлипом ржавой петли медленно поползла внутрь.

Они вышли.

Не толпой. Не отрядом. Один за другим, как части одного механизма. Десять силуэтов. С лицами… Нет, не лицами. Восковыми масками, лишёнными мысли. Глаза смотрели в никуда, зрачки расширены до чёрных, бездонных лун, в которых не отражался даже тусклый свет аварийных фонарей.

Коля затаил дыхание. Его единственный живой глаз, приспособившийся к полумраку, выхватил деталь: один из них, проходя мимо тел караульных, на секунду замер. Его голова, будто на невидимом шарнире, медленно опустилась. Мимолётный, едва уловимый тик дрогнул у него на брови. Затем – так же медленно – поворот головы. Прямо в тень, где стоял Николай.

Их взгляды встретились.

В глазах культиста не было ни страха, ни ненависти, ни даже осознания угрозы. Там плавало что-то смазанное, чуждое. Николай почувствовал, как по спине пробежал ледяной мурашек – будто за радужной оболочкой того человека шевелятся щупальца чужой, нечеловеческой воли.

Его собственная рука с «Вихрём» поднялась рефлекторно, ствол направился точно в центр лба вошедшего. Палец лег на спуск. Оставалось лишь чуть сильнее нажать.

Но реакции не последовало. Ни крика, ни попытки укрыться. Культист просто… развернулся и пошёл дальше. Словно Николай был невидимкой, призраком, не стоящим внимания. Остальные, не сбиваясь с того же неестественного, сомнамбулического ритма, потянулись за ним к зияющему проёму главного входа.

Коля, всё ещё прижавшись к стене, проводил их взглядом. За пределами развороченного портала, в ночи, дрожал и переливался зловещим, неземным алым светом, словно шрам в самой реальности – «Полюс-1». Он пылал, как маяк погибшей цивилизации, призывая к себе этих… этих пустых оболочек.

И тут он увидел новое движение. Из-за груды обломков соседнего здания, из посёлка Стрельна, вышли ещё двое. Пара наёмников, что только что травили пахабные анекдоты. Они шли той же походкой – медленной, скованной, будто их ноги были налиты свинцом. Без колебаний, без слов, они влились в конец колонны и продолжили путь к светящемуся монолиту.

Холодная рука сжала его сердце. Это было не просто шествие. Это был сбор. Системный, безмолвный, не оставляющий места для случайностей.

Он отлип от стены с ощущением, будто штукатурка под ним живая и может в любой момент выдать его присутствие. Шаг. Осторожный, приглушённый. Ещё. Коля достал фонарь.

Коридор сужался, поглощая последние остатки света, уводя вглубь здания. Спуск вниз, по железной, проржавевшей лестнице, в подвал. Воздух здесь был другим – спёртым, сырым, густым. Он пах влажным камнем, старой плесенью и… чем-то ещё. Металлом. Медным, знакомым до тошноты.

Фонарь в его руке мигнул, выхватив из тьмы полоску стены, исчерченную подтёками. Лишь на секунду. И этого хватило.

Дверь. Ржавая, с пузырящимся и облупившимся слоем старой краски. Она стояла чуть приоткрытой, словно её только что оставили. Николай упёрся в неё плечом. Металл с противным, предсмертным скрипом поддался.

Запах ударил в нос, густой, физически ощутимый – железо, плоть, смерть.

И тогда его фонарь выхватил это из тьмы… Это.

Она была прибита к стене. Распята, как древняя жертва на алтаре неведомого божества. Два толстых, чёрных от ржавчины гвоздя прошили её плечи, ещё два – предплечья. Они блестели на свете фонаря маслянисто, будто их вбили лишь мгновение назад. Её живот был распорот от грудины до лобка – аккуратно, почти с хирургической точностью. Внутренности, тёмно-багровые и синие, не свисали, а были уложены по обе стороны от разреза, вытянуты в некие сложные, отвратительные узоры.

Но самое чудовищное было не в этом. Её собственная кровь, тёмная и почти чёрная в тусклом свете, была не просто размазана по стене. Она была вписана. Линии, слои, ритмичные мазки сложились в единый, оглушительный символ.

Буква «А».

Огромная. Алая. Она пульсировала в полумраке подвала, как живое заклинание, как окончательный диагноз миру, как кровавая метка на последнем выжившем клочке реальности.

Николай замер, став частью тишины, которую нарушал лишь бешеный стук его собственного сердца, отбивающего такт в висках. Пальцы, сведённые судорогой, так сильно сжали рукоять пистолета, что металл затрещал. В горле встал ком, и он сглотнул, пытаясь протолкнуть его обратно.

***

> Кольская СОЗ, Октябрьский

> 3 декабря 2074 года

> 20:39

Света отшатнулась от очередной очереди, ощущая, как раскалённый воздух обжёг щёку. Инстинкт, выточенный за недели изнурительных тренировок в тире «Сферы», сработал быстрее мысли. Она сделала шаг назад – не в пустоту, а в густую, бархатную тень, отбрасываемую массивной стальной балкой.

Мир сорвался с оси.

Звуки – оглушительные хлопки выстрелов, крики – стали приглушёнными, далёкими, будто доносящимися из-за толстого стекла. Зрение отключилось, его заменило иное чувство – она ощущала пространство вокруг как серую, пульсирующую паутину энергетических следов. Собственное тело стало невесомым, почти неосязаемым. Острая, грызущая боль в напряжённых мышцах отползла, став фоновым шумом. Здесь, в этой аномальной тьме, было проще. Почти безопасно.

>>ПРОГРЕСС: 94%…

Света рухнула на одно колено, её тело на миг обрело форму. Она не целилась – выстрелила на звук, в сторону мелькающих силуэтов. Ослепительная вспышка плазменного заряда на миг прорезала мрак, осветив искажённые яростью лица культистов, – и тут же поглотилась, втянутая обратно вязкой субстанцией её укрытия. Тьма, живая и отзывчивая, потянулась к ней, обняла, вернула невидимость. Она шагнула вглубь – и исчезла.

Вынырнула через пять метров правее, прямо за спиной одного из нападавших. Её сапоги бесшумно коснулись бетона. Двухтактная очередь из «Грозы-4» – короткая, безжалостная. Тёплые, липкие брызги ударили по лицу, застилая взгляд багровой пеленой. Не задерживаться. Тень снова сомкнулась, вбирая в себя её сдавленный стон, солёный пот, вихрь панических мыслей.

Но за каждое слияние с мраком приходилось платить. При возвращении в реальность на её щеках, прямо под скулами, проступали свежие, узкие царапины – будто невидимые когти впивались в плоть, высасывая жизненную силу. С каждым прыжком они становились длиннее. Глубже. Алее.

Выдох.

Прыжок.

На этот раз расчёт подвёл. Она вынырнула на полсекунды раньше, чем нужно, – в метре от ствола автомата.

Очередь, предназначенная пустому месту, прошила воздух и нашла свою цель. Острая, обжигающая боль в левом плече заставила её вскрикнуть. Следующий снаряд впился в бок, ниже рёбер, – тугой, разрывающий удар, вышибающий воздух из лёгких. Кто-то вырвал кусок её тела и подбросил на его место раскалённые угли.

Кровь хлынула горлом, смешавшись со слезами и едкой желчью. Света захрипела, теряя сознание, – и инстинктивно, в последнем усилии воли, откинулась назад, в спасительный мрак. Там, в бархатной тишине не-бытия, боль снова отступила, осела тяжёлым, но терпимым грузом. Почти уютно.

Но, возвращаясь к реальности, она почувствовала на щеках свежие, горящие полосы. Тень требовала новую плату. Кормилась её болью.

Она заставила себя слушать, фильтруя шум в ушах. Шаги. Нервный шёпот. Приказы. А потом – нарастающий гул отступающих двигателей и… тишина на её участке.

Вынырнув в очередной раз, она застыла, прислонившись к холодной стене. Культисты не стреляли. Не пытались окружить. Они организованно, почти по-военному, отходили. Всей группой. В сторону массивной, окованной сталью шахты лифта, что вела в самые нижние уровни, к сердцу аномалии – «Полюс-1».

В этот момент связь в её наушнике ожила, прошитая помехами, но ясная, перекрывая друг друга:

– Света! Они идут к «Полюс-1»! Отходи, немедленно! – Голос Насти, сдавленный, но чёткий, как удар клинка.

Света вытерла кровь, стекающую с подбородка, тыльной стороной трясущейся ладони.

– Вижу… – выдохнула она, голос сиплый, чуждый. – Подтверждаю. Ждите. «Кеша» почти…

И словно в ответ от терминала донёсся победный, почти ликующий писк.

>>ПРОГРЕСС: 100%.

Света выдохнула с облегчением, которое тут же сменилось новой волной боли. И впервые за весь бой позволила себе согнуться, обхватив пробитый бок. Каждый вдох резал лёгкое, как раскалённая проволока. Но она поднялась. Пошла вдоль тоннеля, к той дыре, где деревянная лестница вела внутрь ДК.

Поверхность встретила её ледяным ветром. Первой её увидела Настя – тёмный силуэт, чьи очертания подчёркивали неоновые контуры на броне и сапогах. Она рванула вперёд, отбросив всю свою командирскую выдержку:

– Света?!

В ответ Света лишь слабо, через силу, дрогнула уголками губ в подобии улыбки. И рухнула в темноту, на этот раз – беспамятства.

Медик, словно вырастая из земли, оказался рядом через секунду. Он опустился на колени, его пальцы с выверенной, автоматической точностью обследовали раны.

– Проникающее в грудную клетку. Левое лёгкое задето, пневмоторакс. Почка, вероятно, тоже. Внутреннее кровотечение. Ей нужна операция, и немедленно. Полевой госпиталь не справится. Только Москва.

Настя, всё ещё сжимая похолодевшую ладонь сестры, дёрнулась, поднимая взгляд. Её пальцы сами потянулись к «Звезде-М». Набор номера. Тишина в ответ. Повтор. Снова – ничего. Эфир был мёртв, глухая помеха заглушала все каналы.

Сердце Насти пропустило удар, замерло, а затем забилось с новой, леденящей силой. В голове, холодной и ясной, как никогда, сложилась единственная возможная карта.

– Древо Памяти… – прошептала она, и это прозвучало не как надежда, а как приговор, как единственный оставшийся шанс.

И её голос, когда она закричала, отдавая приказы, был низким, металлическим, высекающим искры из ледяного воздуха:

– Готовить машины! Всех раненых в машины! Марш-бросок к поселению Карины! Немедленно!

Свету уложили в десантное отделение БМП-Д с неестественной, траурной аккуратностью. «Кеша», испачканный сажей и кровью, забрался ей на грудь, над самым сердцем, и тихо, жалобно попискивал, словно сломанная механическая скрипка.

Колонна из пяти бронированных машин, пыхтя дизелями, развернулась и поползла на восток, навстречу багровеющему рассвету.

***

> КОЛЬСКАЯ СОЗ, ПОСЕЛЕНИЕ У «ДРЕВА ПАМЯТИ»

> 2 ноября 2074 года

> 07:12

Пять БМП-Д, тяжёлые и неуклюжие, подъехали к воротам поселения. Рёв их двигателей, хриплый и надорванный, резал утреннюю тишину, заставляя редких ворков и греблинов выходить из изб. Воздух, обычно напоённый горьковатым ароматом хвои и влажной земли, теперь был спёртым и тяжёлым, с привкусом выхлопа и страха. Где-то впереди, за частоколом, массивно и безмолвно, дышало само Древо.

Карина, уже ожидавшая их на пороге своего дома, резким движением схватила Таню Вихрову за плечо, впиваясь пальцами в ткань балахона.

– В дом. Сейчас же. И не высовывайся, пока не позову, – её голос не допускал возражений, в алых глазах читалась не тревога, а холодная решимость.

Таня молча кивнула, её собственное лицо было маской отрешённости. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком, отсекая внешний хаос, но не могла заглушить гул нарастающей паники. Она заходила по тесной горнице, от стены к стене, как дикий зверь в западне. Ладони сжимались и разжимались. Что сказать? С чего начать этот разговор, который назревал годами? Она поднесла руки к лицу – они предательски дрожали.

И тут снаружи грохнула дверь, впустив вихрь холодного воздуха и сдавленных команд.

– Сюда её! На кровать! Осторожнее, чёрт возьми! – голос Карины, обычно ровный и величавый, сейчас резал воздух, как сигнал тревоги.

Таня застыла, вцепившись взглядом в дверной проём. Мимо, на руках двух бойцов «Прометея» в залитых грязью и кровью боевых кожах, пронесли бесформенный свёрток. Его бережно, почти с благоговением, уложили на грубую деревянную кровать Карины. И только тогда Таня разглядела девчонку. Светлые, почти белые волосы, липкие от пота и крови. Молодое, искажённое болью лицо. Тёмное, растущее пятно на серой униформе «Прометея».

Карина, не теряя ни секунды, ринулась к грубо сколоченному столу, где лежал свёрток из плотной ткани. Она развернула его – внутри лежали несколько крупных, неестественно белых листьев Древа, испещрённых тончайшими алыми прожилками. С хрустом, словно ломая кость, она разорвала ткань на груди раненой и стала укладывать листья прямо на зияющую рану, прижимая их ладонями с такой силой, что её пальцы побелели. Древний, почти забытый ритуал, надежда, обращённая к силам, которые сами были порождением катастрофы.

Настя стояла в двух шагах, прислонившись к косяку. Её лицо было пепельным, лишённым крови, но в глазах бушевала настоящая буря – ярость, страх и беспомощность, сжатые в тугой, взрывоопасный ком.

Таня не двигалась. Не дышала. Она была статуей, высеченной из вины и ужаса.

И в этот миг Настя медленно, словно против воли, повернула голову. Их взгляды встретились через всю комнату.

Секунда, острая, как лезвие бритвы.

Движение Насти было молниеносным, выверенным до автоматизма. Пистолет вылетел из кобуры на её бедре, и тяжёлый «Сокол-12» с глухим щелчком взведённого курка оказался направлен прямо в Танину грудь.

– А она тут что делает? – голос Насти был низким, сдавленным звериным рыком, в котором не осталось ничего человеческого.

## Глава 19

> Москва, Кремль, кабинет Генерального секретаря

> 4 декабря 2074 года

> 07:30

Воздух в кабинете был густым и спёртым, несмотря на работу системы климат-контроля. Он впитывал в себя запахи – старинного дуба панелей, озонный смрад голографических проекторов, едва уловимый аромат дорогого кофе и вечную, неистребимую пыль власти, въевшуюся в ковры и портьеры. За окнами, за бронированными стёклами с тонировкой «хамелеон», лежала Москва – не спящая, а пребывающая в состоянии тревожного, медикаментозного забытья. Не город, а организм под капельницей, чьё сердце – Кремль – билось неровно, сбивая ритм.

Синеватые голограммы над Красной площадью – «СОЮЗ – ЭТО БУДУЩЕЕ, КОТОРОЕ НАСТУПИЛО», «ЧИСТАЯ ЭНЕРГИЯ ДЛЯ НОВОГО МИРА» – мерцали, как предсмертные импульсы на экране кардиографа. Рубиновые звёзды на башнях были заключены в едва видимые глазу коконы голографических щитов, отчего их свет казался приглушённым, уставшим.

Сергей Волков сидел за массивным столом из карельского гранита, унаследованным от предшественников. Пальцы его левой руки медленно, с отчётливым стуком, отбивали ритм по полированной поверхности. Правой – он листал отчёт на полупрозрачном экране панели, встроенной в столешницу. Отчёт о странном поведении портала «Полюс-1» плыл перед глазами зелёными символами, но мысли упрямо возвращались к Ленинграду.

Усталость была тяжёлой, физической субстанцией, давившей на плечи и виски. Она обволакивала сознание, но Волков не позволял ей проникать внутрь.

«У меня нет времени на слабости.» – отсекал он сам себя, чувствуя, как имплант на виске отзывается тонкой, вибрирующей болью.

Дверь в кабинет разъехалась беззвучно, нарушая уединение. В проёме возникли две фигуры, столь же неотъемлемые от пейзажа власти, как и сам дубовый кабинет.

Пётр Семёнович Утробов вошёл первым – лёгкой, пружинящей походкой человека, уверенного в своей неуязвимости. Его костюм из тёмно-серой шерсти сидел безупречно, а улыбка, застывшая на ухоженном лице, напоминала оскал андройда из старой фантастики – идеальная, но лишённая тепла.

За ним, отбрасывая тяжёлую тень, проследовал Анатолий Сергеевич Жарков. Его китель с гербом Военного Командования был безупречно отглажен, но настоящая мощь исходила не от знаков различия, а от его осанки, от тяжёлого, сканирующего взгляда, под которым даже ветераны «Прометея» невольно выпрямлялись.

– Сергей Иосифович, – начал Утробов, непринуждённо занимая кресло напротив, словно входил в собственную гостиную. – Мы понимаем, насколько ваше время ценно. Именно поэтому настаивали на личной встрече. Некоторые вопросы… не терпят цифровых посредников.

Волков не поднялся. Лишь чуть приподнял бровь, его пальцы продолжали отбивать тот же размеренный ритм.

– Настолько серьёзно, Пётр Семёнович? Или вы просто решили проверить, насколько хватит моей выдержки, прежде чем я отправлю вас обоих разбираться с бумажной волокитой в архивах где-нибудь в Новосибирске?

– Речь идёт о Ленинграде, – в разговор вступил Жарков. Его голос, низкий и хриплый, будто прошедший сквозь металлическую дробилку, не допускал легкомыслия. – Филиал «БиоХим». Нам нужено ваше одобрение.

Волков наконец оторвал взгляд от экрана и медленно перевёл его на Жаркова.

– Отказано, – произнёс он ровно, без эмоций. – Совет Федерации уже слышал ваши доводы. Ситуация на границе СОЗ напоминает рану, которая вот-вот загноится. А вы предлагаете тыкать в неё палкой. НАТО до сих пор не дали внятных объяснений по поводу миссии «Белый Хлад», а вы хотите открыть им двери в наш стратегический объект?

– Это не имеет отношения к альянсу, – парировал Жарков, его пальцы сжались в кулаки, но голос оставался стальным. – «БиоХим» – частная корпорация. Их исследования в области синтетической биологии могут дать нам ключ к контролю над мутагенезом. Не говоря уже об исследованиях кристалов Сребро. Они готовы к сотрудничеству по всему миру, включая страны наших союзников. Отказ будет выглядеть… нелогичным.

– Союзники, Анатолий Сергеевич, имеют дурную привычку становиться врагами, едва в игру вступают достаточно крупные капиталы, – холодно заметил Волков. – Я не намерен впускать к нам бешеных псов, а потом гадать откуда взялась болезнь.

Утробов мягко кашлянул, привлекая внимание. Его глаза, узкие и пронзительные, блеснули.

– Кто контролирует энергию, Сергей Иосифович, тот и диктует правила. А портал «Полюс-1» – это не просто источник энергии. Это ключ. И фигуры на шахматной доске сейчас расставлены так, что нам дан шанс сделать ход, который обеспечит преимущество на десятилетия вперёд. «БиоХим» – всего лишь инструмент.

Повисла тяжёлая, звенящая пауза. За окном, разрезая свинцовое небо, бесшумно пронеслись две патрульные платформы, их корпуса отливали матовым серым цветом утренних туч.

Жарков наклонился вперёд, его тень накрыла стол.

– Портал нестабилен. Мы все видели отчёты. Показания в порядке лишь на эту минуту. Вы же понимаете, что такое светопредставление не может пройти без последствий. Товарищ Генеральный секретарь, у нас есть уникальная возможность…

– У них есть уникальная возможность воспользоваться нашей слабостью и нанести удар, от которого мы не оправимся, – резко перебил его Волков. – Или вы забыли, чем почти закончилось «сотрудничество» с международными партнёрами в девяностых?

– Или же они помогут нам обуздать аномалию, пока она не поглотила всё, – мягко, но настойчиво парировал Утробов.

И в этот момент, словно в ответ на его слова, дверь кабинета тихо вибрировала, издав сдавленный звук входящего приоритетного сигнала. Прежде чем Волков успел среагировать, дверь отъехала, и в кабинет, почти не касаясь ногами ковра, вбежал дежурный офицер связи. Его лицо было бледным, глаза – расширенными от шока.

– Сергей Иосифович! Срочный доклад от «Перехвата»! – его голос сорвался на высокой ноте. – Объекты «Сомнамбул-А»… проявили активность. Массовый, синхронный выход из мест дислокации. Движение в сторону… в сторону инфраструктурных объектов. Без каких-либо внешних команд.

Волков замер. Его пальцы разом сжались, оставив на столешнице влажные отпечатки. Тишина в кабинете стала абсолютной, давящей, как перед грозой.

– Сколько? – его собственный голос прозвучал чужим, обезличенным.

– Все, – офицер сглотнул, и его кадык нервно задергался. – Все, за кем велось наблюдение. По всем секторам. Никаких признаков агрессии… они просто идут. Колоннами. К объекту «Полюс-1».

Ледяная тишина, последовавшая за этими словами, была гуще и тяжелее любого крика.

Утробов медленно сложил руки на коленях. Его улыбка не дрогнула, но в глазах вспыхнуло что-то холодное и торжествующее.

– Мы предупреждали, Сергей Иосифович. Игнорировать сигналы организма – опасно.

Жарков поднялся с кресла, его массивная фигура казалась ещё больше в скупом свете кабинета.

– Это они. Культисты. Кто-то дал им команду. Сигнал. Мы теряем время! Нужно действовать. Сейчас.

В сознании Волкова, как вспышки боли, мелькали обрывки информации: данные по порталу, доклад Игатовой о Вихровых, намёки Утробова на «БиоХим», и теперь это – сотни, если не тысячи, зомбированных, марширующих к эпицентру аномалии. Пазл складывался в единую, ужасающую картину.

Волков медленно откинулся на спинку кресла. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. Он снова поднял руку и возобновил свой стук по столу – медленный, размеренный, словно отсчитывающий секунды до детонации.

– Ленинград… – наконец произнёс он, и в его голосе впервые зазвучала усталость, пробивающаяся сквозь сталь. – Возможно, вы правы. «БиоХим» получит свой допуск.

Утробов едва заметно кивнул, но Волков тут же продолжил, и его голос вновь приобрёл режущую остроту:

– Но в каждый их отдел, на каждый этап исследований будет внедрен мой человек. Подотчётный лично мне. Не вам, не Военному Командованию. Мне. Я хочу видеть каждый их чих, каждую потраченную копейку. Понятно?

Не дожидаясь ответа, он резко поднялся. Его тень, удлинённая низким утренним солнцем, легла на обоих чиновников.

– Я еду в «Сферу». Лично. Как только «Прометей» вернётся из СОЗ, я хочу видеть Игатову и Яцеву перед собой. Чтобы услышать из первых уст, что же там, чёрт возьми, происходит.

Жарков выпрямился, его челюсть напряглась.

– Это… мудрое решение, Сергей Иосифович.

– Это единственно возможное решение, – отрезал Волков, уже направляясь к выходу. – А вы оба остаётесь здесь. В Москве. Пока я не вернусь – никаких самостоятельных движений. Ни в Ленинграде. Нигде.

Он вышел, не оглянувшись, оставив их в кабинете, наполненном тяжестью невысказанных угроз и гулом надвигающейся бури. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.

***

> Архангельск, оперативная квартира

> 3 декабря 2074 года

> 21:33

За окном, заляпанным грязными потёками дождя и морской солью, раскинулся порт – кладбище кораблей, укутанное в саван из тумана. Серые тучи, тяжёлые, как свинцовые плиты, медленно перекатывались над крышами складов, выжимая из себя изморось. Ржавые остовы рыбацких лодок и отслуживших свой век буксиров покачивались на чёрной, маслянистой воде. Их очертания расплывались в мгле, словно призраки былых походов. Лишь редкие лучи прожекторов, установленных на патрульных катерах Погранслужбы, скользили по воде, бессильно упираясь в непроглядную пелену и выхватывая из тьмы то обледеневший борт, то одинокую чайку, застывшую на ржавой рейке.

Воздух в комнате был спёртым и густым, пахнувшим остывшим кофе, дешёвым табаком «Примы» и пылью, въевшейся в дощатые полы этого заброшенного жилья. Единственным источником света служил тусклый экран тактического планшета, отбрасывающий синеватые блики на лицо Кирилла.

Он сидел на широком подоконнике с выбитым стеклом, заклеенным картонкой, поджав одну ногу, другую свесив вниз. На коленях у него лежал планшет – матово-чёрный прямоугольник с зелёными строчками кода, уходящими в бесконечность закрытого канала. В центре экрана пульсировала единственная, насмешливо мигающая строка:

>>ОЖИДАНИЕ…

Сигарета в углу его рта тлела короткими, нервными затяжками, выбрасывая в неподвижный воздух струйки едкого дыма. Он не курил, а будто питался им, втягивая в себя вместе с никотином терпкое ожидание и холодную уверность хищника, знающего, что добыча уже в капкане.

Тишину, нарушаемую лишь отдалённым гулом портовой жизни и шорохом капель по стеклу, разорвала вибрация личного терминала – негромкая, но настойчивая, как сигнал тревоги. Аппарат, матово-чёрный, без опознавательных знаков, лежал рядом на подоконнике.

Кирилл медленно, почти лениво, повернул голову. Взгляд его, острый и безразличный, скользнул по экрану, выхватывая из тьмы знакомый номер-призрак. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки – скорее, оскала. Он поднёс трубку к уху, не меняя позы.

– Слушаю, – его голос прозвучал низко и ровно, без единой нотки вопроса.

Голос Боровой на другом конце линии был сдавленным, будто она говорила не сквозь помехи и расстояние, а стиснув зубы:

– Три старых идиота вылезли из норы. Сделали свой ход.

Кирилл усмехнулся, беззвучно, лишь глаза сузились, следя за тем, как на экране планшета обновляются данные по операции «Перехват». Зелёные строки бежали вниз, как струи дождя по стеклу.

– Вокруг одни идиоты. Уточни, – его тон был нарочито медлительным, почти скучающим. – О каких именно идиотах мне следует беспокоиться на этот раз?

– О бункерных, чёрт возьми! – в голосе Боровой прорвалось раздражение. – Дёрнулись, наконец. Белов… Белов хочет форсировать события. Выводит свой «Светоч» на финишную прямую.

– Значит, время пришло? – Кирилл лениво стряхнул пепел с сигареты на грязный подоконник. Оранжевая искра на миг озарила его пальцы – длинные, цепкие, с идеально остриженными ногтями.

– Выпускай Вихрова в поле. Гони его к «Полюсу-1».

– Скоро, – Кирилл провёл указательным пальцем по экрану планшета, вызывая досье. – Наша марионетка должна была найти «подарок». Клюнуть на приманку. Обиженные дети всегда так падки на знаки.

На другом конце раздалось короткое, сухое хмыканье.

– Кстати, о «подарках»… – голос Боровой внезапно смягчился, в нём появились нотки почти игривого любопытства. – Ты, откуда эту девчонку-то выкопал? Ту, что для Вихрова?

Кирилл пожал плечом, хотя знал, что она этого не видит.

– Первую попавшуюся. Вырубил, отдал этим дегенератам. Какая, в сущности, разница? – он сделал очередную затяжку. – Особенно сейчас.

– Знаешь, Кирилл, – Борова рассмеялась, и этот смех был похож на лёгкий, ядовитый звон разбитого стекла, – ты иногда меня по-настоящему пугаешь. И именно за это я тебя и ценю. За твой… творческий подход.

В этот момент планшет на коленях Кирилла коротко и отрывисто вибрировал. На экран выплыло сообщение.

>>НАШЁЛ ЕЁ. СОСТОЯНИЕ… ИЗУРОДОВАНО. РАСПЯТА И ВЫПОТРОШЕНА. НА СТЕНЕ – СИМВОЛ. КРОВЬ. БОЛЬШАЯ КРАСНАЯ «А», ЗАМКНУТАЯ В КРУГ. ОНИ УШЛИ КОЛОННОЙ. ДВИГАЮТСЯ К ПОЛЮСУ-1. СЛЕДУЮ.

Кирилл прочитал сообщение, его глаза медленно обошли каждую строку. Он медленно, с почти ласковой жестокостью, провёл кончиком языка по передним зубам. Беззвучная улыбка стала шире, острее, обнажив ровный ряд белых зубов.

– Заглотил наживку, – доложил он, и в его голосе впервые зазвучало удовлетворение. – Как мы и предполагали. И теперь идёт по ниточке, как хороший пёс. Ненависть… идеальный поводок. Надёжнее любого долга.

– Отлично. Но только смотри, аккуратнее, – голос Боровой снова стал жёстким, в нём зазвенела привычная сталь. – Культ свою роль отыграл. Белов, судя по всему, почти доделал свой излучатель, раз в открытую волну пустил. Упускать контроль над ситуацией сейчас – смерти подобно.

Кирилл хрипло хмыкнул, затушил окурок о подоконник.

– Контроль, – произнёс он, растягивая слово, – это мой единственный и неповторимый профиль. Не учи учёного.

– Вот и докажи это на практике, – отрезала Борова. – Передай Вихрову: никакой самодеятельности. Пусть наблюдает. За ниточки его подёргаешь, когда он до НИИ доберётся. Ясно?

Линия щёлкнула – Борова отключилась, не дожидаясь ответа.

Кирилл ещё секунду держал трубку у уха, словно прислушиваясь к шипению пустоты, к гулу далёкого города, впитывая его ритм. Затем медленно, с отточенным движением, положил терминал на место. Он стряхнул остатки пепла, ткнул в планшет и набрал ответ, его пальцы порхали по клавиатуре без единой ошибки.

>>НЕ ГЕРОЙСТВУЙ. СЛЕДУЙ ЗА НИМИ. ДЕРЖИ ДИСТАНЦИЮ. ЖДИ МОЕЙ КОМАНДЫ. УТОЧНЯЮ ДЕТАЛИ У ЗАКАЗЧИКА.

Он откинул голову назад и уставился в окно, где архангельская ночь и тяжёлый, неподвижный туман нависали над городом, как глухая, давящая крышка гигантского склепа.

Медленный выдох, и сизый дым рассеялся в спёртом воздухе комнаты.

И только глаза – холодные, блестящие в полумраке, как у хищной птицы, – продолжили беззвучно смеяться.

***

> Кольская СОЗ, Поселение у «Древа памяти»

> 4 декабря 2074 года

> 07:48

– А она тут что делает? – голос Насти был низким, сдавленным звериным рыком, в котором не осталось ничего человеческого.

Пистолет в её руке жил своей жизнью – холодный металл вибрировал, будто ловил ток, исходящий от самой её ярости.

Таня не пошевелилась. Она стояла у стены, белая как полотно, не в силах вымолвить ни слова.

Карина медленно обернулась.

На мгновение в комнате стало тише – даже капли крови, стекавшие с листьев на пол, будто застыли в воздухе.

– Опусти. – Голос Карины прозвучал глухо, с металлическим резонансом, будто слова исходили не из горла, а из глубины земли.

Настя не послушала.

Наоборот – палец чуть сильнее прижался к спуску.

– Нет, – прошипела она, и пистолет дрогнул, – Она была там! Она…

И тут – будто сама комната вдохнула. Воздух сгустился, стены затряслись от едва слышного гула.

Карина подняла руку – медленно, почти лениво.

Кожа на её ладони побелела, а потом под ней проступили тонкие алые прожилки, как на листьях Древа.

Из пор под ногтями сочилась алая влага – не кровь, но что-то древнее, живое. Она испарялась, превращаясь в густой, влажный туман.

Туман скользнул по полу, лёг на Настю, и та сразу почувствовала, как её мышцы теряют волю.

Пальцы, до этого судорожно сжимавшие пистолет, вдруг ослабли.

Оружие со звоном упало на деревянный пол.

Карина стояла неподвижно, но в её глазах теперь не было ни привычной мягкости, ни человеческого тепла – лишь багровое свечение, как отблеск далёкого пожара.

Когда она заговорила, голос уже не принадлежал ей – он был старше, глубже, как будто через неё говорил сам корень земли:

– В моём доме не будет насилия. Никогда.

Настя, побледнев, опустила взгляд.

С каждой секундой действие тумана слабело, но её сердце всё ещё билось как пойманная птица.

Карина медленно опустила руку, и туман растворился, оставив после себя едва уловимый запах сырой древесины и железа.

– Обе – на улицу, – сказала она уже обычным, но всё ещё ледяным голосом. – Живо.

Она обернулась к Насте, и в её взгляде впервые за долгое время мелькнула угроза, настоящая, почти первобытная.

– Чтобы и волос с головы Тани не упал, пока я спасаю твою сестру. Поняла?

Настя не ответила. Только коротко кивнула и шагнула к двери. Таня, не дожидаясь, метнулась следом, почти спотыкаясь.

Снаружи их встретил холодный утренний воздух – тяжёлый, влажный, пахнущий дымом печей хвоей. Туман стелился по земле, цеплялся за сапоги

Таня дрожащими руками достала из кармана помятую пачку сигарет, долго не могла попасть фильтром в губы. Пальцы не слушались.

Настя молча наблюдала, как та тщетно пытается прикурить – зажигалка дрожала, пламя то вспыхивало, то гасло. Вздохнув, девушка шагнула ближе, прикрыла пламя ладонью.

– Дай сюда. – Голос её был глухим, усталым.

Она подожгла сигарету, вернула.

Таня затянулась, дым вырвался из лёгких с коротким, хриплым звуком.

– Спасибо… – прошептала она. Потом добавила, с горькой усмешкой: – И за то, что сразу не пристрелила тоже.

Настя ничего не ответила. Она стояла, скрестив руки, глядя куда-то в сторону – туда, где между еловыми ветвями уже брезжил тусклый рассвет.

Лишь спустя минуту тихо сказала, не глядя:

– Я и забыла, что тётя Карина бывает по-настоящему страшной в гневе.

Таня выдохнула дым, и тот растаял в сыром воздухе, как вздох. Между ними снова воцарилась тишина – не враждебная, а осторожная, как перемирие между выжившими после шторма.

Настя отвела взгляд от горизонта и посмотрела на дом, из окон которого всё ещё пробивался мягкий, золотисто-алый свет.

Где-то там, за стенами, Карина боролась за жизнь Светы.

И в этой борьбе, впервые за много лет, Настя почувствовала – внутри неё тоже теплитcя что-то похожее на веру.

***

Тепло от печки, раскалённой докрасна, медленно расползалось по тесной комнате – тяжёлое, осязаемое, как остывающий после боя пульс. В этом тепле, на узкой кровати под грубым шерстяным одеялом, спала Светлана. Её дыхание, наконец, выровнялось, потеряв тот страшный, свистящий обертон, что всего полчаса назад заставлял сжиматься сердце.

Карина сидела на краю кровати, её бледные, почти прозрачные пальцы всё ещё лежали на запястье девушки. Ладони светились приглушённым, пульсирующим багровым сиянием – словно под кожей тлели угли, не желавшие гаснуть, выжигая остатки чужого кошмара.

Таня, съёжившись на низкой дубовой скамье у печи, рассказывала. Слова рождались в горле, обожжённом дымом и стыдом, и срывались шёпотом, будто ей приходилось выдавливать каждое сквозь ржавую решётку собственного отчаяния.

– Месяц… – она провела ладонью по лицу, и в морщинках у глаз, прорезанных усталостью, застыла тень былого напряжения. – Целый месяц я пыталась вычислить источник. Сидела по ночам, вгрызалась в коды, пробивала шифры… А в ответ – тишина. Или ложные следы, которые обрывались в никуда. Словно кто-то водил моей рукой.

Настя молчала, прислонившись к косяку двери. Её «Сокол» давно лежал в кобуре, но азарт охоты, привычное напряжение перед прыжком, всё ещё жили в кончиках пальцев, сведённых лёгкой дрожью. Она переворачивала в руках терминал Николая – чёрный, матовый, тяжёлый, будто вобравший в себя всю тяжесть его падения. Экран был мёртв, но в каждой царапине на корпусе, в каждом потёртом угле угадывалась история, полная ярости и боли.

– Словно упиралась лбом в невидимую стену, – Таня горько усмехнулась, и этот звук был похож на треск ломающегося сучка. – А по стене пустили ток. Который бил всё больнее, чем ближе я подбиралась к сути.

– Как вы могли… – голос Насти прозвучал тихо, но в нём зазвенела сталь, – …как вы могли повестись на этот примитивный бред? Какое-то мифическое исследование Ковалевской, что должно восстановить СОЗ… Серьёзно?

Карина, не меняя позы, едва слышно хмыкнула. Звук, похожий на шелест сухих листьев.

– Да какая разница теперь, Насть? – Таня смотрела на свои руки, которые всё ещё предательски дрожали. В глазах её стояла пустота, выжженная предательством и горем. – Я просто… просто хочу что-то исправить. Хотя бы самую малость.

Настя медленно, почти небрежно, положила терминал на грубый деревянный стол. Её пальцы, отточенные и сильные, принялись отбивать по древесине тот самый размеренный, неумолимый ритм, что всегда сопровождал её самые трудные решения.

Тук. Тук. Тук.

Пауза, густая и тяжёлая, как смола.

– Ладно, – наконец произнесла она, и это слово прозвучало как приговор, вынесенный самой себе.

Она поднялась с места и подошла к Тане – так близко, что ощутила исходящее от неё напряжение, смешанное с запахом пота, страха и оружейной смазки. Их дыхание смешалось в облачке пара в холодном воздухе.

– Допустим, я тебе верю, – тихо, но с той самой стальной твёрдостью, что не оставляла места для возражений, произнесла Игатова. – В таком случае, ты едешь со мной. В «Сферу».

Настя протянула руку – не для помощи, а как акт принятия решения, как печать на негласном договоре. Таня замерла на миг, её взгляд метнулся к лицу подруги, будто пытаясь разглядеть в нём подвох или насмешку. Потом, медленно, почти неверяще, она протянула свою и сжала ладонь Насти. Хватка была слабой, но в ней читалась отчаянная решимость.

– Верю – не значит доверяю, – Настя сжала её пальцы чуть сильнее, глядя прямо в глаза, в ту самую пустоту. – Ты должна это понимать. Каждый твой шаг будет под контролем.

– То, что веришь… это уже много, Насть, – уголки губ Тани дрогнули в бледной, усталой тени улыбки. – Спасибо.

Настя коротко кивнула, отпустила её руку и обернулась к Карине. Её поза вновь стала прямой, голос приобрёл привычные командирские нотки.

– Мы поедем, как только Света придёт в себя. Не потесним?

Карина, не открывая глаз, лишь отмахнулась свободной рукой, и в этом жесте была вековая, усталая мудрость.

– Куда там теснить. – Она наконец подняла на Настю взгляд, и в её алых глазах теплилось что-то похожее на грустную нежность. – Мне, наоборот, в радость. Этот дом давно не слышал по-настоящему живых голосов. Одни лишь шёпоты прошлого.

Тишина вновь опустилась на комнату, но теперь она была иной – не гнетущей, а объединяющей, мягкой, как снегопад, не требующей лишних слов.

И в самую сердцевину этой тишины, под аккомпанемент ровного дыхания Светы и потрескивания поленьев в печи, вплелось новое, едва уловимое дыхание.

За окном, у самого крыльца, в том самом месте, где Таня, с отчаянием и странной надеждой, закопала в мёрзлую землю сморщенный огрызок яблока, окропив его каплей собственной крови – словно скрепив древний, непонятный договор с самой сутью этого мира, – земля шевельнулась.

И появился росток.

Маленький. Хрупкий. Неловкий.

Но живой.

## Глава 20

> Кольская СОЗ, Снежногорск, близ НИИ «Полюс-1»

> 4 декабря 2074 года

> 08:56

Снежногорск был городом-призраком, застывшим в вечном ноябре. Когда Эдуард Белов в попытках открыть новые знания своими экспериментами над, тогда ещё, небольшой гравитационной аномалией спровоцировал первый Выброс, тот выжег здесь не только туман и снег, но и саму память о жизни. С каждым годом экология менялась необратимо: сначала исчезли птицы, потом рыба ушла из залива, хвойные леса посерели и осыпались, словно от проказы. Теперь улицы покрывала лишь тонкая сероватая пыль – не снег, не пепел, а нечто промежуточное, липкое и безвкусное, как прах сожжённых воспоминаний.

И без того унылый пейзаж уродовали кристаллы Сребро – серебристые, светящиеся изнутри