# Ревизор: возвращение в СССР 46

Серж Винтеркей

Приключения московского аудитора, попавшего из нашего времени в СССР, продолжаются. Отдых на Кубе пытается превратиться в черти что, но Ивлев не сдается и твердо намерен извлечь из него все необходимые витамины и удовольствие для всей семьи. Он понятия не имеет, что его друзья в Москве тоже предпринимают определённые шаги, чтобы решить его проблему с МИД, и предпринимает свои собственные, решив, что Фидель Кастро вполне способен договориться с кем угодно в СССР…

## Глава 1

Куба, Гавана

Телефон зазвонил. Помощник Фиделя снял трубку, выслушал звонившего и сказал:

– Команданте, ваш брат Рауль хочет с вами переговорить.

– Давай сюда, – велел Фидель, перекладывая сигару из правой руки в левую. – Слушаю тебя, брат, – сказал он Раулю.

– Здравствуй снова, Фидель. Ну вот, получил я информацию из нашего министерства иностранных дел. И что они говорят, брат? Всё полностью подтвердилось, слово в слово. Они уверяют, что такое разрешение для интервью советскому корреспонденту действительно нужно. Так что министр иностранных дел Советского Союза был в своём праве, что очень недоволен произошедшим. Наши люди сказали советским дипломатам, что парень находился в отпуске и что он не представлялся нам сам как корреспондент «Труда»…

Но в принципе это были неофициальные переговоры, которые никак не могут исправить сами по себе ситуацию. Сам понимаешь, что официально ни один сотрудник советской дипмиссии не будет говорить за своего министра, на это можно вообще не рассчитывать. Также мы не можем сослаться ни на одного из тех дипломатов, кто говорил с нашими людьми, – потому что в противном случае в следующий раз никто из них не захочет с нами говорить. Их карьера тоже может оказаться под ударом, исходя из того, как строго у них там всё поставлено…

– Да уж, и это родина Октябрьской революции, – недовольно покачал головой Фидель. – Какой же пример они дают нам, верным последователем учения Ленина? Помнишь, как в книге «Государство и революция» Ленин прописывал меры против превращения представителей новой социалистической власти в бюрократов? И разумеется, они их у себя не внедрили…

– Брат, я думаю, что они уже давно забыли о том, что должны подавать революционный пример другим странам, которые хотят идти по пути марксизма-ленинизма. Если уж они практически открыто ругают Сталина, что уж тут говорить после этого… – вздохнул Рауль.

– Ну что же, раз дело обстоит именно так, как и рассказал этот паренёк, значит, пришла пора мне действовать, брат. – энергично сказал Фидель.

– Только ты постарайся всё же как-то немножко аккуратнее, дипломатичнее, – вздохнул Рауль, – потому что если перестараешься, у этого Ивлева точно будут проблемы по возвращении в Советский Союз.

– А мы ему тогда скажем, чтобы он и не возвращался, оставался здесь. – улыбнулся Фидель. – Сам говоришь, толковый парень, найдём мы для него работу, тем более раз он здесь уже с семьёй. И вывозить её из Советского Союза не придётся. Будет учиться в нашем Гаванском университете, подучит испанский, и закончит его. Чем это хуже того же МГУ? Думаю, такой толковый парень быстро освоит испанский язык. Всё же это язык любви и революции. Он должен почувствовать его ритмику и заложенную в нём страсть и созидание.

– Так-то оно так, брат, но ты же понимаешь, что мы никогда не сможем быть до конца в нём уверены. Всё же он не один из нас. – возразил Рауль.

– Ну, это-то да, но кто сказал, что мы должны давать ему совсем уж высокие позиции в нашей стране? Будем исходить сугубо из той пользы, что он может нам принести…

– И всё же постарайся, брат, поделикатнее, хорошо? Русские, конечно, нам в любом случае дадут всё, что обещали. Для них это фактор престижа в борьбе с американцами, но не хотелось бы задержек из-за того, что они обидятся, с поставками. Да и последние пару лет они уж слишком начали заигрывать с Вашингтоном, мне это тоже очень не нравится. Не надо давать им предлог ухудшить с нами отношения.

– Хорошо, хорошо, Рауль, – засмеялся Фидель, – не пытайся быть мне нянькой. Не волнуйся, я аккуратно с ними переговорю. Сейчас скажу моему аппарату, чтобы подобрали время, когда я буду посвободнее… Утром, наверное, позвоню, когда у них будет после трех.

***

Москва, МИД СССР

Первый заместитель министра Макаров, решившись наконец, как и обещал, выполнить уговор со своим сыном, аккуратно навел справки о настроении Громыко. Результат его удовлетворил, и он попросился на внеочередной приём к министру. Посетителей у того не было, так что через пару минут он уже был допущен к нему в кабинет.

– С чем пожаловали, Семён Николаевич? – спросил его Громыко.

– Да вот отчитаться по поводу выполнения вашего поручения, Андрей Андреевич, – в несколько шутливом тоне начал Макаров.

Будучи человеком с прекрасным чувством юмора, Громыко немедленно поддержал его тон:

– И по какому же именно поручению, Семён Николаевич? – с улыбкой спросил он его.

– Да по тому, что вы дали по поводу моего сына Виктора. Вы же спрашивали, почему он не в МГИМО учится, а в МГУ, и сказали, что надо уважать преемственность и строить семейную династию…

– Судя по вашим словам, я так понимаю, что он после разговора с отцом проникся и решил перевестись в МГИМО? – с заинтересованностью в голосе спросил министр.

– Вы знаете, тут на самом деле всё немножко иначе получилось. Дело в том, что Павел Ивлев – тот самый Павел, что с братьями Кастро встречался, лучший друг моего Виктора. Он, собственно говоря, где-то с полгода назад и сына моего в Кремль на полставки пристроил, чтобы он какого-то опыта уже набирался государственной деятельности. Так что это взаимная у них дружба…

– Так это этот Ивлев его в Кремль пристроил, а не вы, получается? И как корреспондент «Труда» может быть настолько влиятелен, что способен своих друзей в Кремль пристраивать? – удивлённо поднял брови Громыко, перебив своего заместителя. – Или же он как студент так влиятелен? Признаться, я начинаю путаться…

– Честно говоря, не знаю, Андрей Андреевич, как он смог, но это факт, – развёл руками в стороны Макаров. – Я сам с Ивлевым не могу до конца определиться. Представьте себе моё удивление, когда сын пришёл домой и рассказал мне, что его восемнадцатилетний друг помог ему в Кремль устроиться на полставки. Так и не только ему, ещё и другим четверым его друзьям.

– Так этому Ивлеву всего восемнадцать лет? – снова поразился Громыко.

– Да, восемнадцать лет, и при этом, представьте, он всего два с небольшим года назад из брянской провинции в Москву приехал поступать, никогда до этого в столице не был, парень из обычной семьи. Но я с ним лично общался, как-то на дачу его с женой приглашали. Я бы так сказал, это человек с энциклопедическим складом ума. Он во внешней политике разбирается получше, чем многие выпускники МГИМО, что к нам приходят в МИД работать. А уж про то, как он разбирается в мировой экономике, я вообще лучше промолчу. Просто не поверите…

– Даже так? – с интересом сказал Громыко. – А мне тут буквально только что передали характеристику из МГУ, которую прислал партком этого университета. Я как раз начал ее читать, когда вы на прием попросились. Он, оказывается, уже кандидат в члены партии. Со всей информацией не успел ознакомиться, но судя по началу, характеристика достаточно отвратительная, я бы сказал. Непонятно, как вообще человека, про которого такое пишут, могли одобрить как кандидата в члены партии. Сейчас я вам тоже дам с ней ознакомиться.

Громыко протянул Макарову характеристику. Тот, прочитав её, очень удивился. Вернув характеристику министру, сказал:

– Вы знаете, даже по тем обрывкам информации, что у меня имеются, всё, что тут написано, не имеет никакого отношения к Павлу Ивлеву. Сын мне то и дело рассказывает, что Павла ректорат МГУ постоянно отправляет за рубеж и дает ему поручения международные конференции организовывать. Прямо сейчас по поручению комсорга он вместе с моим сыном организовывает конференцию с немецкими студентами из Берлинского университета, потому что в августе его туда отправляли делегатом на X Международный фестиваль молодежи и студентов. Что тоже, сами понимаете, показатель отношения к нему ректората. А ещё он слышал от замдекана по науке, что Ивлев и с Токийским университетом согласовал конференцию, причём достаточно серьёзную конференцию. И она же ему сказала, что они его включили в оргкомитет этой конференции. И сами понимаете, раз все это происходит вот прямо сейчас, то эта характеристика не стоит даже той бумаги, на которой она написана. Если бы его так характеризовали, то ни за что бы его не допустили к подобного рода мероприятиям.

Громыко брезгливо посмотрел на бумагу, которую держал в руках, и положил её на стол.

– Да уж, кажется, я начинаю понимать, как именно и по какой причине была составлена эта писулька. Похоже, там кто-то решил выслужиться передо мной, прислав, с его точки зрения то, что мне нужно. Вместо объективной информации… Но ладно, вернемся к этому молодому человеку… Значит, говорите, этот Ивлев такой уникум, что уже на серьёзном уровне занимается международной деятельностью, хотя и не в МГИМО учится. Всё верно?

– Верно. Он не только в «Труде» подрабатывает, но и на радио выступает. Там передачи у него каждая по полчаса, и некоторые из них имеют самое непосредственное отношение к международной проблематике. В частности, у него была очень яркая серия передач по антиколониализму и зверствам европейских колонизаторов в странах третьего мира. Я сам потом пару статей в «Труде» на основе этих передач, им сделанных, прочитал. У Ивлева однозначно есть талант к такого рода делам. А уж про военный переворот в Чили как он хорошо написал… Какая там была хорошая статья!

– Что уж сейчас писать про военный переворот в Чили, когда все уже произошло, и Пиночет у власти, – хмыкнул Громыко, – теперь с этим и студент справится. Нам бы заранее знать про то.

– Сейчас – да, согласен. – улыбнулся Макаров. – Вот только та статья Ивлева про грядущий в ближайшие месяцы военный переворот в Чили вышла в начале августа, за месяц до него. Я потом после переворота ещё хвосты нашему посольству в Чили накручивал, как они могли все проспать, когда студент из Москвы все предпосылки для этого переворота заметил…

– А мне почему не сказали?

– Андрей Андреевич, на вас и так столько всего свалено… Неужто я еще на вас и это должен был повесить? Да Ивлев в целом крайне интересный молодой человек. Что уж говорить, если в театре «Ромэн» прямо сейчас идёт пьеса, написанная лично им, причём без соавторства. А сын мой приносит домой больше денег, чем я, потому что Ивлев придумал постоянно работающие комсомольские стройотряды организовать для сокурсников, где они такие деньги зарабатывают, что им кто угодно обзавидуется…

– Интересно, всё это очень интересно, – покачал головой Громыко. – Но вы, когда вошли ко мне в кабинет, начали про своего сына говорить, а затем мы уже почему-то на его друга Ивлева перешли. Возвращаясь к вашему сыну, Семен Николаевич, что именно вы хотели мне сказать про него? Из нашей беседы я уже понял, что он к организации международных конференций у себя в МГУ привлекается, и раз активный стройотрядовец, то и работы не боится… Так что, нам есть смысл, получается, его переводить в МГИМО? Выходит, есть у него склонность к нашей работе?

– Буду честен с вами, Андрей Андреевич, в отношении моего сына… К дипломатической работе у него имеет место быть некий юношеский протест. Ну, бывает такое. Сами же понимаете, молодёжь всегда кажется себе уникальной. А на самом деле она наступает на грабли одинаково в каждом поколении, и сын мой сейчас согласился перевестись в МГИМО только при одном условии – что я приду к вам, и попытаюсь каким-то образом смягчить последствия того самого интервью, взятого на Кубе у Фиделя Кастро, для его друга Павла Ивлева. Но я его честно предупредил, что вы сами все решения принимаете, и что как будет, так и будет.

– Да, не очень дипломатично, но зато честно, такого подхода я от вас и жду, Семен Николаевич, – усмехнулся Андрей Андреевич. – Ну что же, похоже, этот Ивлев и как человек чего-то стоит, раз у него друзья такие верные есть… Так что, будете сына в МГИМО переводить? Есть надежда, что его нынешний негатив из-за этого юношеского максимализма сойдёт на нет и получится из него хороший советский дипломат?

– Думаю, что я, пожалуй, воспользуюсь этим его предложением, – кивнул Макаров. – Мне же самому хочется семейную династию продолжить. Дело всей своей жизни из рук в руки своему сыну передать, уходя на пенсию. А дипломат из Виктора моего однозначно получится. Парень он скромный, интеллигентный, себя не выпячивает. Никакого отношения к золотой молодежи, что кичится своими родителями, и кутит налево и направо, не имеет. Более чем уверен, что негатив его к дипслужбе быстро сойдёт на нет, когда он начнёт в МГИМО учиться. И как вы мне и пожелали, получится у меня создать семейную династию.

– Ну что же, Семен Николаевич, спасибо за то, что честно объяснили и свои мотивы, и прояснили ваши отношения с этим интересным молодым человеком Павлом Ивлевым, – поблагодарил своего заместителя Громыко. – Будем разбираться, что тут к чему. Уж больно странная вся эта история.

***

Москва, МИД СССР

Макаров, зайдя в свой кабинет, опустился в глубокое кресло.

Да уж, не так и просто ему было решиться на этот разговор с министром. Андрей Андреевич, конечно, очень умный и интеллигентный человек, но не терпит вмешательства в те дела, что его лично заинтересовали, и на дух не переносит всякое кумовство. Был риск, что он расценит попытку Макарова реализовать ультиматум от его сына как попытку какого-то грубого вмешательства, чтобы повлиять на беспристрастность его решения.

Но вроде бы пронесло. Андрей Андреевич отнёсся к полученной информации по Ивлеву очень по-человечески, так что его совесть в отношении данного сыну обещания чиста. И всё, что он мог сделать, чтобы уменьшить нависшие над Ивлевым проблемы со стороны Громыко, он действительно сделал.

Ну а то, что Витька решил самопожертвованием заняться ради друга, так это даже хорошо. Он хоть сына наконец увидел с какой-то яркой стороны, как личность. А то как он отгородился от него после тех ссор между ними, когда он настаивал, что он должен в МГИМО идти и дипломатом потом становиться, так полностью, до недавних времён, эта возникшая стена между ними и не пропадала.

Он всё надеялся, что когда сын повзрослеет, эта стена сама собой рассосётся, но как-то время шло, а всё никак этого не происходило. Он уже начал опасаться, что полностью загубил отношения со своим единственным ребёнком, и рядом с ним стремительно превращается во взрослого какой-то незнакомец… И что он за дипломат после этого?

Так что фактически ему очень повезло, что с Ивлевым произошёл этот инцидент. Неизвестно дальше, что будет с самим Ивлевым из-за всего этого, но он, как отец своего сына, однозначно в выигрыше. Что бы там ни говорил и не думал Витька, атмосфера МГИМО его затянет.

В МГУ, конечно, хорошие преподаватели, но их всё же не сравнить с теми личностями, которые преподают в МГИМО. Сколько там послов полномочных на пенсии! Какие великие дела они вершили на международной арене от имени своей страны! Сколько ярких, захватывающих эпизодов было в их жизни, которыми они щедро делятся со своими студентами…

Ну и стало полностью ясно, что раз Витя вот так вступился за своего друга, значит, есть у него в душе мощная романтическая нотка. Кто бы мог подумать, ведь он так старательно последние годы изображал из себя обычного сухого экономиста, который потом то ли начальником планового отдела станет, то ли главбухом и будет всю жизнь с циферками возиться…

А раз у него есть такая сильная романтическая нотка, то МГИМО его захватит и очарует, и к концу обучения он однозначно не захочет ни с какими циферками возиться и пойдёт в МИД устраиваться. – пришел к окончательному выводу по этому вопросу Макаров.

Главное, чтобы ему самому здоровья хватило на тот момент ещё в МИДе работать, и повлиять на то, чтобы сын смог туда попасть. Не дай бог, инфаркт или инсульт – и на пенсию. И уже не факт, что это получится сделать. Уж больно жёсткая в МИДе конкуренция даже между своими, что уж тут говорить про пожелания со стороны пенсионера, пусть и заслуженного…

***

Москва, МИД

Андрей Андреевич Громыко был немало удивлен, когда спустя полчаса после ухода Макарова к нему на прием попросился и другой заместитель, Чебаков Юрий Борисович. Нет, не тому, что попросился на прием, это как раз дело обычное, а тому, что секретарь указала и цель его визита – обсудить инцидент на Кубе с интервью Фиделя Кастро корреспонденту «Труда»…

– Сговорились они, что ли, с Макаровым? – пробормотал министр, велев пустить к себе Чебакова. – Но зачем, если так? Глупо это как-то выглядит, один за другим по тому же вопросу идут. Надеюсь, хоть этот не скажет, что его сын попросил… А то это будет уже не смешно…

Юрий Борисович, поздоровавшись с министром, и сев напротив него, тут же приступил к делу:

– Андрей Андреевич, у меня появилась дополнительная информация по тому инциденту в Гаване. Позвонив в посольство, я выяснил, что кубинская сторона уже связывалась неофициально с нашими дипломатами по поводу того интервью с Фиделем Кастро. Сказали, что это их ошибка, они не знали, что Ивлев отдыхает на Кубе с семьей, и поэтому это не является на самом деле интервью корреспондента «Труда» с кубинским лидером, а разговором частного лица с Фиделем Кастро. А подали они это как интервью, данное корреспонденту «Труда», потому что Вильма Эспен, жена Рауля Кастро, не разобралась в том, что молодой человек на отпуске, поскольку встречалась с ним до этого в Москве именно как с корреспондентом «Труда», и велела подать все это именно как официальное интервью в кубинской прессе. Так что с этой точки зрения произошедшее всего лишь недоразумение, и этот молодой человек формально ничего не нарушил…

– А почему вы решили лично этот вопрос изучить, Юрий Борисович? – спросил Громыко, дождавшись окончания речи своего зама, судя по всему, заготовленной заранее, – вы же не по этому региону у меня заместитель, а по Европе? Или вас сын попросил?

– Почему сын? – не понял Чебаков. – У меня же дочери… Нет, и они не просили. Просто ко мне из КПК обратились с просьбой разобраться. Есть там такой Межуев Владимир Лазоревич, он лично давал поручительство этому Ивлеву в партию. И переживает, что это происшествие способно испортить жизнь молодому человеку. А у него уже двое детей, между прочим…

– Я вас услышал, Юрий Борисович, – кивнул Громыко. – Межуева я, конечно, знаю. Уважаемый человек. Так… А по тому вопросу с позицией Югославии в ООН, что я вам поручил, и уже сугубо по вашему региону, нет подвижек?

– Работаем, Андрей Андреевич! Надеюсь, скоро получится отчитаться о сугубо позитивном результате. Есть определённые предпосылки…

Отпустив Чебакова, Громыко хмыкнул.

– Межуев, значит… Что же за филькину грамоту мне прислали из МГУ вместо нормальной характеристики… Пьесу Ивлев этот, значит, поставил в «Ромэне». А теперь и у меня тут какой-то цыганский театр начался, право слово… Замы один за другим идут за молодого драматурга и студента, которого я наивно считал журналистом, хлопотать… Сироту обидели… Ну что же, будем искать золотой ключик от этого спрятанного театра… И разбираться, кто там Буратино, а кто Карабас-Барабас…

И тут же сказал, нажав кнопку, в селектор:

– Ирина, попроси, нет, даже скажем так, потребуй, чтобы из МГУ прислали те бумаги, что были поданы на Павла Тарасовича Ивлева, студента факультета экономики, когда решался вопрос о его рекомендации в кандидаты в партию. С соответствующими характеристиками от рекомендовавших лиц… И особо укажи, что они должны быть подлинными, в отличие от характеристики, присланной ранее…

## Глава 2

Москва, квартира Алироевых

Малыш наконец заснул, и Аполлинария вдруг вспомнила, что обещала же Паше, что будет время от времени проверять его почтовый ящик, и доставать из него корреспонденцию, чтобы он не забился. Он же, кажется, ей и говорил, что ворьё всякое ходит по подъездам и высматривает, где ящики забиты газетами и письмами. Мол, это явный признак того, что хозяева отсутствуют и в квартиру можно безнаказанно вломиться.

И вот Паши уже столько времени нету, а она только сейчас об этом вспомнила. Вот же баба-дура! А ведь могла же сбегать, когда давала ключ Эмме и ходила с ней доставать деньги из сейфа.

Вот только ей тогда в голову это не пришло. Ох, и натерпелась же она тогда страху с этим сейфом! Всё боялась, что не сможет все эти циферки правильно ввести и все эти кружочки правильно подкрутить…

Но нет, всё же обошлось. Открылось хитрое устройство с первого раза. Вручила она Эмме и Марату все восемь тысяч, и они отправились покупать дом, как и замыслили.

Накинув лёгкое пальтишко на халат, она вышла в подъезд и вызвала лифт, чтобы спуститься к почтовым ящикам. Мысли между тем так и скакали в голове одна за другой.

Паша сам переехал в Москву, их перевёз, Эльвиру вон с Никифоровной тоже перетащил прямо под Москву, а теперь ещё и Либкиндов в полном составе сюда же перетянул… Ох, Эмка и благодарила его, когда они с ней общались в этот раз, так благодарила! Рассказала, как он ее чуть ли не пинками выгнал из Святославля. Не понимала она тогда, для чего это нужно. А ведь тут совсем другие возможности обнаружились, и чтобы деда обследовать и подлечить, и Никитку… Для Никитки, она сказала, опять же через ее Пашу смогла найти несколько интернатов, где умеют с такими детьми как он обращаться, чтобы развивался правильно. Его же в обычную школу не отдашь, не возьмут…

О, и в декабре же и Славка из армии уйдёт на дембель, и тоже, скорее всего, насколько она поняла, в Москву сюда приедет. Да точно приедет, он же влюблён в Эмму, а Эмма теперь тоже столичный житель.

Ну, из их хороших друзей осталось только Шанцева с женой сюда перетянуть, и будет уже круг общения почти как в Святославле.

При этой мысли Аполлинария фыркнула смешливо, вышла из лифта и проследовала к ящикам. Взглянула на ящик 81-й квартиры и охнула. И точно, там уже было полно и газет, и писем. Торчали уже, и видно было, что последнюю корреспонденцию силком запихивали внутрь…

«Вот что за голова у меня стала, ничего в ней не держится», – ругалась на себя Аполлинария, доставая всё это. – Все как Паша и говорил, стоит только зайти сюда грабителю и взгляд кинуть, как станет понятно, что никто в квартире сейчас не живет. Но Ахмад тоже хорош, постоянно же на работу мимо ящика бегает… Мог бы и обратить внимание муженек…

Принесла всю кипу к себе домой. Убедившись, что сын спокойно спит, облегченно выдохнула, и принялась рассматривать корреспонденцию. Газеты отдельно откладывала, они их с Ахмадом сами почитают, не пропадать же им. Разве Паше они потом понадобятся с такими старыми новостями?

Обратила внимание на то, что на трёх оставшихся после этого конвертах на всех красивые печати имеются, причем разные. Глянув на отправителей, ахнула. А письма-то из посольств иностранных государств оказались!

Паша велел всю корреспонденцию вскрывать, мало ли в ответ позвонить надо или еще что… Так что Аполлинария аккуратно стала их вскрывать дрожащими руками. Через две минуты перед ней лежало три приглашения на приемы в посольства. Во французское, испанское и японское… И все на даты в ноябре, когда сын еще на Кубе будет… Никак не сможет он посетить эти мероприятия…

– Ой, божечки, что творится! – сказала Аполлинария на эмоциях, и тут же опасливо огляделась. В детстве, услышав, что она божится, мать могла и по губам тряпкой треснуть… Сама уже почти бабка, а все также и пугается, что Эльвира услышит и треснет…

Но таким важным людям нужно ответить, конечно. Иностранные посольства, надо же как! Как ее сыночек взлетел-то высоко! И как боязно звонить иностранцам… Вдруг они по-русски и не поймут, что она им скажет…

Но глаза боятся, а руки делают. Взяв телефон, Аполлинария начала обзванивать посольства по указанным в приглашениях телефонам, чтобы сообщить, что Павел Ивлев за рубежом и прийти не сможет…

***

Москва, дом Эммы Либкинд

Эмма еле выпрямилась, так долго вымывала полы, согнувшись в три погибели, что спину аж прихватило. А она же молодая девчонка, что же тогда женщины в возрасте чувствуют, полы помывши? – подумала она.

Правда, она сегодня не просто мыла полы, а чуть ли не скоблила их. Новый дом куплен и полностью оформлен на нее, но сам-то он совсем не новый, конечно. В бумагах было указано, что он 1922 года постройки… Окна рассохшиеся, даже при вторых окнах, вставленных на зиму в раму, все равно из них прилично поддувало. Надо будет самой тщательно все щели заклеить… Полы потертые, кое-где уже и дерево проглядывает, по хорошему их красить надо срочно заново. Двери скрипят пронзительно, словно привидение подвывает над душой, а парочка из них и вовсе застревает, приходится с усилием тянуть, чтобы открыть или закрыть… Обои, такое впечатление поклеены еще при Царе Горохе…

Но все же это был теперь ее дом. И не где-нибудь, а в Москве, что наполняло ее чувством бесконечной гордости. Его надлежало поскорее привести в порядок, чтобы семью сюда перевезти. Нельзя бесконечно долго испытывать терпение Министерства обороны. Они и так доброе дело для нее сделали, приютили их всем кагалом в военном общежитии… Так что надо поскорее в жилое состояние дом привести, да и перевозить уже семью и вещи сюда…

Пожалуй, учитывая, что морозы не за горами, в этом году уже не получится полы покрасить. Сейчас бы сразу, конечно, это сделать, но у нее банально денег уже почти не осталось. Если на краску и кисти хватит, то на еду до зарплаты не останется.

Ничего, Слава уже совсем скоро из армии вернется… Что самое непригодное, поправят вместе за зиму, уж как сумеют, а по весне уже и полы покрасят. Он же тоже на работу устроится, и денег у них побольше станет. Надо же и ту тысячу, что Герман от семьи оторвал, собрать и ему отвезти… Хорошо, что он так ее выручил, без нее на этот дом точно бы не хватило…

Что ее еще в этом доме очень устраивало, так это что в трех кварталах отсюда был интернат, в который нужно будет Никитку устроить. Легко будет к нему бегать, чтобы подкормить и поиграть с ним, чтобы семью не забывал…

***

Москва, неподалеку от горкома КПСС

Захаров и Чебаков встретились, как и договорились, в 13:30 в сквере неподалёку от горкома КПСС.

– Ну и как всё прошло? – спросил Захаров заместителя министра иностранных дел, пожав ему руку.

– Виктор Павлович, достаточно странно прошло. Я так понял, что Громыко испытывает какое-то предубеждение к такого рода просьбам по Ивлеву. Спросил меня даже почему-то, не сын ли мой меня прислал. Очень странный вопрос, учитывая, что он прекрасно знает, что у меня две дочери только. Я понял, что возможен более серьезный негатив в мой адрес, поэтому сразу же назвал ему фамилию Межуева и сказал, что меня попросили из КПК поинтересоваться судьбой парнишки. Не та была ситуация, чтобы в партизана играть…

– Правильный ход, – одобрительно кивнул Захаров. – Упоминание КПК любые горячие головы моментально остужает. Связываться с ними решительно никто не хочет… Значит, в целом, Юрий Борисович, получается, что какая-то предубеждённость у Громыко по поводу Павла Ивлева точно имеется?

– Да, какая-то насторожённость однозначно есть, но в чём её причины, сказать, к сожалению, никак не могу. Андрей Андреевич очень занятой человек. И когда он характерным образом морщится, и переводит разговор на другую тему, что он и сделал, тут же становится понятно, что встречу затягивать ни в коем случае не стоит. Сами понимаете, очень давно с ним работаю, и все эти моменты уже прекрасно выучил…

– Хорошо, Юрий Борисович. Но в любом случае вы сделали, что могли, чтобы помочь талантливому молодому человеку. Очень благодарен вам за эту попытку, – поблагодарил Захаров заместителя министра.

О том, что Юрий Борисович озаботился судьбой молодого человека лишь сугубо за переданный накануне конверт с 3000 полновесных советских рублей, ни один из собеседников интеллигентно упоминать не стал.

***

Москва, МГУ

После тех ругательных звонков от Межуева и Захарова парторг МГУ весь извелся. Уже стало понятно, что где-то он просчитался, когда решил, что Громыко надо помочь с тем, чтобы этого выскочку на место поставить. Был уверен, что они, едва могущественный Андрей Андреевич возьмется за их протеже, тут же уйдут в сторону, чтобы их тоже не задело, а вот оно как все неожиданно обернулось… Он всё не мог понять, почему Межуев и Захаров настолько уверенно себя ведут в ситуации, когда их подопечного взял за шкирку сам член Политбюро и министр иностранных дел, у которого, как поговаривают, огромное влияние на самого Брежнева. Откуда у них такая уверенность в том, что они свою линию пробьют и Ивлева этого из неприятностей вытащат?

Неужели они что-то знают, что ему неизвестно? По этому поводу он уже весь извелся, постоянно размышляя об этом, и ночами нормально спать перестал. И жену перепугал. Она, увидев, как он с лица спал, вообразила вдруг, что он тяжело заболел и не хочет ей диагноз раскрывать, чтобы ее не тревожить. Еле её успокоил, сославшись на неприятности по работе.

А самое плохое, что ситуация оказалась очень сильно подвешена. Учитывая, что Ивлев появится в МГУ не раньше конца ноября, она ещё почти две недели будет оставаться, скорее всего, в таком состоянии. «Скорее бы уже конец ноября», – думал он. Там уже хотя бы всё выяснится, попал ли я впросак или просто Захаров с Межуевым слишком много о себе вообразили, и Громыко прищемит хвост и этому Ивлеву, и им тоже, учитывая, как они слишком нагло себя ведут. Он, конечно, был бы очень рад такому сценарию, но, как говорится, жизнь покажет.

Когда зазвонил телефон, он вздрогнул. Хотя, в принципе, учитывая особенности его должности, телефон звонил у него часто, но как-то он настолько разнервничался, что уже и простой звонок иногда выводил его из равновесия.

Взяв трубку, он сразу же после первых слов со стороны собеседника узнал по голосу первого проректора Лукина и поприветствовал его в ответ.

«Голос какой-то у него жёсткий… Случилось чего?», – успел подумать он, и тут Лукин начал говорить весьма неприятные вещи:

– Что это вы, Анатолий Николаевич, Московский государственный университет позорите своим поведением? Что это вы себе позволяете?

– Как позорю, что позволяю? – забормотал Фадеев, пытаясь понять, что ещё за напасть дополнительно, кроме проблемы Ивлева, на него вдруг свалилась.

– Ну же, Анатолий Николаевич, не прикидывайтесь, что не знаете, о чем я! Это же вы умудрились отправить в канцелярию министра иностранных дел какую-то филькину грамоту. Я имею в виду ту якобы характеристику, что вы дали нашему студенту Павлу Ивлеву от лица партийной организации университета. Они мне по телефону пару абзацев зачитали, и мне уже хватило… А там вся она такая… И это они сказали, что им филькину грамоту прислали, и я, когда узнал, про кого идёт речь, тоже сразу же возмутился… С какого вдруг перепугу вы отправили такую вот писанину на одного из лучших студентов, что у нас в университете учится, и еще аж в целый МИД? Вы бы ещё в КГБ такую же писульку отправили, ума бы вам хватило. Хотя что это я говорю, вы ещё возьмёте и воспримете это как дельный совет, в силу отсутствия элементарного соображения.

– Но я… Я не хотел, – забормотал Фадеев несчастным голосом.

– Не хотели вы, Анатолий Николаевич, судя по всему, со здравым смыслом дружить, когда эту вещь учудили…

В общем, так. Из МИД настоятельно просили отправить им те документы, что были представлены на заседание, на котором Ивлева рекомендовали в кандидаты в партии, включая рекомендации, данные поручителями. При этом меня особо попросили лично проконтролировать этот процесс.

Давайте так, чтобы у вас не было времени ни на какое новое опасное бумаготворчество: быстренько находите эти документы, и через двадцать минут чтобы были у меня с ними. Не появитесь в этот срок – я сам к вам приду.

И на будущее, Анатолий Николаевич: с такой самодеятельностью, пожалуйста, завязывайте. Не забывайте, что вы парторг, а не хозяин на территории МГУ. На любом партийном мероприятии, что мы проводим здесь, у вас всего лишь роль секретаря, а не господа бога, как вы, наверное, себе вообразили, раз чужие судьбы решили решать таким вот образом.

Не понимаете каких-то вопросов – консультируйтесь с ректоратом. Там у нас все члены партии сидят, если вы вдруг позабыли. Что, разве был случай, когда я трубку не снимал, когда вы мне звонили? А не чувствуете в себе силы и дальше достойно представлять партийную организацию Московского государственного университета, так подайте в отставку с этой позиции. Пусть этим займётся кто-то, кто будет иметь представление о престиже МГУ – университета номер один в Советском Союзе. Вы меня поняли?

– Да, Вячеслав Викторович. – пробормотал вконец уничтоженный Фадеев. Так жестко Лукин с ним никогда раньше не разговаривал…

Положив трубку, он тут же взял со стола личное дело Ивлева. Идти в соседнюю комнату, где у него стояли шкафы со всеми личными делами коммунистов и кандидатов в члены КПСС МГУ, не было необходимости: как он его взял тогда, после того, как пришёл запрос из МИД, так с тех пор и держал его у себя на столе.

Эх, надо было всё же попытаться заменить поданную характеристику в МИД на другую… Сослаться на какую-нибудь дуру-секретаршу, которая всё перепутала и не ту фамилию в шаблон вставила. Может быть, и прокатило бы, – горестно подумал он.

А теперь получается, что и Громыко, про которого он был уверен, что тот стремится поставить Ивлева на место, вовсе ни к чему такому не стремится, а просто собирает объективную информацию. Раз уж он недоволен полученной характеристикой…

Но какая же сволочь, интересно, настучала, что эта характеристика недостоверна? Впрочем, он понятия не имел, что и как происходит на внутренней кухне МИД, так что никаких догадок по этому поводу у него не было. Всплыли разве что те же самые фамилии Гусева и Гавриловой, что уже напакостили ему вместе или по отдельности – тут уже и не поймёшь теперь. Неужто у кого-то из них есть выход на такой уровень в МИД? Да нет, вряд ли. Был бы, они бы уже в каком-нибудь зарубежном посольстве на лакомой должности сидели бы…

***

Куба, Гавана

Фидель глубоко затянулся сигарой и посмотрел на часы «Rolex» на запястье. И без подсказки помощника он вспомнил, что пора звонить в Москву, разбираться по тому делу с молодым парнем из СССР. Забудешь тут, учитывая, что Рауль снова звонил буквально час назад. Волновался, чтобы он дров не нарубил. Очень уговаривал не звонить сразу Брежневу, попытаться вначале решить проблему на более низких уровнях. Мол, если позвонишь Леониду Ильичу, так потом на тебя Громыко будет сильно обижаться, что ему влетело от генсека, а он всё же член Политбюро, и министр иностранных дел…

Забота брата его тронула, Рауль всегда так старается, чтобы было как лучше для него и для народа, – с теплотой подумал он. А потом велел помощнику:

– Переводчика сюда, и приступим!

Два звонка у него сегодня, сначала в редакцию газеты «Труд», а потом и Громыко…

***

Москва, редакция газеты «Труд»

Главный редактор газеты «Труд» Ландер безмятежно сидел на своём стуле, привычно закинув ноги на стол. Погода сегодня на удивление была солнечной, каких-то особых, серьёзных проблем на горизонте вроде бы не было, а это уже для главного редактора такой крупной газеты, как «Труд», прекрасный повод для хорошего настроения.

В приёмной зазвонил телефон, а спустя минуту в его кабинет ворвалась растерянная секретарша.

– Генрих Маркович, там это… с Кубы… Это…

Вот он вообще не понял, почему секретарша выглядит такой растерянной, что в словах путается…

– Что, кто-то с Кубы звонит? – сказал он небрежно, надеясь ее растормошить. – Ивлев, небось, извиниться решился, чтобы не погнал его из редакции поганой метлой? Ну так не поможет…

– Нет, Генрих Маркович, звонили из канцелярии лидера Кубы Фиделя Кастро. – наконец пришла в себя секретарша и заговорила по делу. –Спрашивали, сможете ли вы через минуту с ним переговорить?

С грохотом уронив ноги со стола на пол, главный редактор изумлённо вытаращился на секретаршу.

– Какой такой Фидель Кастро? Тот самый Фидель Кастро?

– Насколько я понимаю, тот самый, какой ещё может быть кубинский лидер, кроме Фиделя Кастро? – растерянно пролепетала секретарша. – Так вас соединять или сказать, что вас нету?

– Какой нету, дура! Если я не отвечу, он перезвонит министру культуры, а то и вовсе в ЦК Демичеву… И потом следующие пару лет будут они надо мной издеваться, спрашивая, куда это я подевался с рабочего места, когда мне Фидель Кастро позвонил. И опять же неизвестно, что он ему наговорит раздражённо из-за того, что я не ответил. Соединяй, конечно.

Секретарша тут же умчалась обратно в приёмную.

– Но что же ему от меня надо вообще? – растерянно сказал он вслед секретарше…

Сколько он ни работал в центральных СМИ, ни разу не слышал, чтобы иностранные лидеры напрямую редакторам газет звонили. Министрам там, членам Политбюро – про такое он слышал. Но главным редакторам…

Секунд через двадцать селектор приглашающе пискнул, и Ландер, глубоко вдохнув и выдохнув, схватил трубку.

– Товарищ Ландер, – услышал он. – Я переводчик Хуан Рамирес, буду вам переводить речь нашего кубинского лидера. Постарайтесь говорить громче и чётче, чтобы я мог точно перевести ему ваши слова. Международная связь, к сожалению, бывает не очень хорошей.

– Буду говорить громче и чётче, – покорно пообещал Ландер.

В трубке загрохотали раскаты знакомого сочного голоса, который что-то вещал на испанском. Насколько догадался Ландер, Фидель, видимо, расхаживал по комнате, потому что звук то приближался, то отдалялся. Наконец заговорил переводчик:

– Товарищ Ландер, товарищ Кастро приветствует вас и желает вам хорошего дня. Он звонит по поводу проблемы с той беседой, которая у него были с вашим корреспондентом, который в этот момент не был корреспондентом, а был просто отдыхающим на Кубе. И из-за непонимания министерства иностранных дел этой разницы и возникла какая-то проблема, которую лично товарищ Кастро считает абсолютно надуманной.

Переводчик замолк на мгновение, и Ландер решил, что уже пришла его пора что-то сказать, хотя пока что совсем не понимал, что именно нужно говорить. Хотя бы поприветствовать пока Фиделя, в надежде потом сориентироваться в ситуации. … Но сочный голос снова загрохотал, прямо-таки сочась яркими эмоциями оратора, и ему пришлось замолчать, осёкшись на полуслове.

– Товарищ Кастро говорит, что ваша газета очень хороша! И главным образом потому, что в ней печатает свои статьи товарищ Ивлев. И Куба будет поддерживать прекрасные связи с вашей газетой в том случае, если товарищ Ивлев и дальше будет размещать в ней свои прекрасные публикации. Если же товарищ Ивлев по какой-то причине перестанет печататься в вашей газете, то кубинский народ, к сожалению, больше не сможет одобрить наличие корреспондентского пункта газеты «Труд» на территории суверенной Кубы. Также лично ни товарищ Кастро, ни члены его правительства не будут больше давать никаких интервью никаким корреспондентам газеты «Труд». А ещё товарищ Кастро спрашивает, понятно ли всё, что он сказал?

– Да, – коротко ответил предельно удивлённый всем услышанным Ландер.

– В таком случае товарищ Кастро желает вам хорошего трудового дня на благо советского пролетариата и крестьянства. Всего доброго.

– Спасибо! Всего доброго, – поддакнул Ландер, и звонок прервался.

– Вот и поговорили, – пробормотал главный редактор газеты «Труд», бережно положив трубку на рычаг.

Правда, усидеть после всего произошедшего на месте он не смог. Вскочив со стула, забегал по кабинету. Получается, зря он раньше времени списал Ивлева со счёта? Это кто ж так за него перед Фиделем Кастро похлопотал – Захаров или Межуев? Но кто бы знал, что у них такие возможности имеются…

«Эх, похоже, сглупил я, что не позвонил тогда Межуеву, едва всё это началось. Видимо, он и так как-то это узнал и принял меры. Ну и дела!»

А ведь, подумал он, похоже, действительно, лучше бы он не снимал трубку, как секретарша предлагала. Не такая она и дура оказалась… Но кто же знал, что Фидель скажет именно вот это всё? Намного лучше было бы, если бы его лично услышала министр, если бы он вместо него Фурцевой позвонил. А теперь, если позвонить ей и всё это пересказать, пожалуй, министр может подумать, что он белочку словил… Тем более, что она давно над ним подтрунивает, что Ландер многовато закладывает за воротник…

Но и не звонить же никак нельзя. Если Фурцева потом узнает, что Ландер имел переговоры с Фиделем Кастро, о которых не доложил, у него по любому будут огромные неприятности.

«Так вот оно как оказаться в шкуре Ивлева после того разговора с Фиделем? Мой же тоже с МИД не согласован!» – внезапно сообразил Ландер и неожиданно сам для себя расхохотался. Нет, не из-за хорошего настроения, конечно, это была больше нервная реакция. Хоть он и понимал, что ничего ему не будет, он же не рядовой журналист, а целый главный редактор, это совсем другое дело, но сама ситуация все же нервировала…

Или все же звонить надо не Фурцевой, а Демичеву? Нет, похоже, надо звонить обоим… Пусть сами решают, кому из них по принадлежности надо с этим мутным делом разбираться…

## Глава 3

Москва, МИД СССР

Селектор щёлкнул, и прозвучал голос секретарши:

– Андрей Андреевич, звонят из канцелярии Фиделя Кастро. Он хочет с вами переговорить в ближайшее время. Какой дать ответ?

– Соединяйте, как позвонит, Оксана Николаевна, – велел Громыко. – Не сказать, чтобы чем-то настолько важным был занят, чтобы тянуть с разговором.

Фидель Кастро вообще был очень активным лидером и часто звонил как себе домой в Советский Союз. И повод для этого у него был самый что ни на есть серьёзный – теснейшие отношения между Гаваной и Москвой.

«Лишь бы не закатил снова длинную речь о том, что мы чрезмерно либеральничаем с американцами и необходимо избавляться от курса на политику уступок Вашингтону», – вздохнул Громыко.

Конечно, у Фиделя в условиях блокады американцами может быть только один курс – на дальнейшее ужесточение политики всех союзников в отношении Вашингтона. Но с чего он вообразил, что это отвечает нашим государственным интересам? Куба, государство, крохотное по всем статьям, очень зависит в своём выживании от поддержки Советского Союза, а его лидер постоянно пытается указывать, как нам проводить свою внешнюю политику…

«Но ведь ничего не поделать, приходится вежливо всё это выслушивать, потому что если это всё на моей стадии не разрешить, то дальше последует звонок уже Брежневу. А Брежнев очень не любит, когда его по одним и тем же вопросам беспокоят, скажет потом иронично: «Ну что, Андрей Андреевич, снова вы с нашим энергичным Фиделем не совладали? Вот что он мне звонил? Лучше бы приехал, поохотился, а не вот эти вот разговоры…».

Андрей Андреевич понимал, что невозможно выполнять свою работу идеально, но всячески стремился к тому, чтобы руководимое им министерство осуществляло свою деятельность близко к идеалу. Он гордился тем, что является министром иностранных дел такого могущественного государства, как СССР, и старался сделать всё возможное для того, чтобы голос Москвы мощно звучал на международной арене.

«Эх, если бы ещё не было у американцев столько прихлебателей, которые за иностранную помощь готовы что угодно для Вашингтона сделать… Но пока что, к сожалению, ситуация именно такова».

В кабинет постучали, и вошёл переводчик с испанского из профильного отдела МИД – Селезнёв Роман Георгиевич. Естественно, разговор с главой другого государства требует опираться не только на его переводчика, который у него, несомненно, будет, но и на своего. Не всегда можно быть уверенным, что чужой переводчик сработает в полной мере грамотно. А цена непонимания друг друга в такого рода переговорах может оказаться очень велика. Не хотелось бы получить конфликт на пустом месте из-за ошибки перевода.

Снова щёлкнул селектор, и секретарша объявила:

– Фидель Кастро на проводе, сейчас начинаем беседу.

Громыко поблагодарил её, и тут же в динамике на весь кабинет зазвучал знакомый голос Фиделя Кастро.

Селезнёв тут же начал переводить, наклонившись поближе к Андрею Андреевичу. А потом, уже когда Громыко будет говорить, он будет помалкивать – работать будет переводчик Фиделя, а он будет отслеживать, правильно ли тот переводит на испанский.

– Андрей Андреевич, добрый день. Как твои дела? – перевёл Селезнёв Фиделя.

– Спасибо, Фидель, как твои дела? У меня всё хорошо.

– Дела в целом неплохо. Спасибо за поддержку, что оказываете Гаване на международной арене. Но есть одна проблема – небольшое недоразумение, которое серьёзно портит взаимопонимание между нами.

– Что же именно? – удивлённо спросил Громыко.

– Мы тут совершенно случайно узнали с Раулем, что у советского гражданина Павла Ивлева, который беседовал с нами на прошлой неделе, из-за этого возникли какие-то проблемы с твоим министерством иностранных дел, Андрей. Сразу хочу сказать, что информация получена не от него, мы смогли раздобыть её своими силами. Но скажу, что меня тревожит ситуация, когда я приглашаю к себе в гости советского гражданина, а потом у него это вызывает проблемы на родине. Скажи, Андрей, мне, как коммунист коммунисту, с чем связана такая странная политика? Наши страны как-то начали отдаляться друг от друга из-за того, что Москва так тесно заигрывает с Вашингтоном? Это какой-то сигнал мне о том, что наши прежние отношения полного союза заканчиваются? Надеюсь, ты сможешь мне разъяснить эту ситуацию, и мне не придётся звонить по этому поводу к дорогому Леониду?

«Чёртов Ивлев», – раздосадованно подумал Громыко. «Вот как он сегодня везде плотно влез – два замминистра за день, а теперь ещё и Фидель Кастро. Это заговор, что ли, какой-то? Не могли же они все случайно в один день на меня обрушиться… Или это сегодня ещё не конец и еще кто-то позвонит или придет за Ивлева вступаться?»

– Дорогой Фидель, – начал Громыко. – Разумеется, ничего не изменилось в отношениях Советского Союза и Кубы, поверь мне. То, чем мы занимаемся с Америкой, – это тактические вопросы. Сам понимаешь, холодная война зашла слишком далеко. Гонка вооружений подрывает нашу экономику. Конечно, нам хочется договориться с американцами хоть о каких-то ограничительных принципах, чтобы снизить уровень этого безумия. Только и всего. Это не означает, что мы снизим поддержку Кубы. Так что этот частный случай нисколько не повлияет на наши отношения. А по этому молодому человеку весь вопрос заключался исключительно в регламентах действия советских журналистов при встречах с иностранными лидерами. Понимаешь, мы не можем позволить, чтобы наши журналисты сами по своему желанию бегали общаться с кем угодно, даже с нашими ближайшими союзниками. В том числе и для того, чтобы они лишний раз не тревожили такого занятого человека, каким являешься ты. Ну и опять же, мы бы с удовольствием предоставили дипломатическую поддержку товарищу Ивлеву во время интервью с тобой, а так он поехал к тебе один…

– Андрей, ну ты постарайся меня понять. – не сдавался Фидель. – Парню восемнадцать лет, он приехал на отдых с семьёй на Кубу. Конечно, мы хотим быть радушными хозяевами и оставить у него наилучшие впечатления о нашей стране. Кроме того, он познакомился в Москве, выполняя редакционное задание, с женой моего брата Рауля Вильмой и, кстати говоря, написал очень хорошую статью по итогам этой встречи в газете «Труд». Вот Вильма и решила сделать ему приятное и организовать во время его пребывания на Кубе две встречи – со мной и с Раулем. И в нашем телеграфном агентстве никто не обратил внимания на то, что он находится в отпуске, и не выполняет никаких официальных обязанностей, поэтому неправильно указали, что он встречался со мной как журналист «Труда». А на самом деле это была просто дружеская встреча с советским журналистом по просьбе Вильмы, не влекущая за собой никаких обязательств, только и всего. Захочет он потом что-то напечатать в своём «Труде», или не захочет, никаких вопросов таких мы вообще не ставили. Так что, поскольку это всего лишь недоразумение, я буду признателен, если этот небольшой инцидент не отразится негативно на карьере молодого человека, и ты сможешь решить этот вопрос на своём уровне.

Сказано вроде как и вежливо, но по опыту министра совершенно однозначно означало, что если Громыко не ответит согласием и, главное, потом не сделает так, как просит Фидель, перестав выдвигать претензии к Ивлеву, то незамедлительно последует атака от Фиделя уже на Брежнева, с тем чтобы он приказал Громыко сделать всё, как он требует.

И Андрей Андреевич прекрасно знал, что Брежнев из-за какого-то пустяка ссориться с Фиделем точно не будет. «Какой такой журналист? – спросит он его, хмуря густые брови. – Почему из-за какого-то парня, с которым Фидель побеседовал полчаса, мы вообще вынуждены поднимать эту тему? Андрей Андреевич, займитесь своей прямой работой, дипломатией, чтобы меня больше никто не тревожил по таким пустякам, хорошо?»

В итоге Громыко, конечно, пришлось заверить Фиделя, что все претензии в адрес молодого человека, которые возникли из-за некоторых злосчастных совпадений, им будут сняты, и с карьерой Ивлева ничего плохого не произойдёт. Так что вопрос урегулирован. Никуда больше и никому звонить абсолютно нет необходимости.

Но Фидель не остановился на этом. А продолжил разговор, который Громыко хотел уже на этом и закончить:

– Ещё, Андрей, попросил бы тебя дать разрешение этому молодому человеку на участие в заседании Совета министров Кубы. Во время беседы с моим братом Раулем он высказал несколько интересных предложений по организации работы кубинского туризма. И наши министры ими заинтересовались, хотят рассмотреть эти вопросы с его участием. Видишь, как я уважительно к тебе отношусь! Раз у вас теперь требуются разрешения для того, чтобы со мной переговорить, то я и прошу этого разрешения…

Это уже, конечно, прозвучало достаточно язвительно. Фидель умел уколоть в разговоре и с удовольствием этим пользовался, как глава независимого государства может себе позволить в отношении министра другого государства…

«Да можете вместе с Ивлевым там хоть в казаков-разбойников играть и хороводы вокруг пальмы водить в юбках из травы и с костью в носу». – подумал министр. – «Это уже не театр, это уже цирк. Иногда, конечно, этот очень серьезный человек ведёт себя как мальчишка». – подумал он в адрес Фиделя.

Разумеется, он этого не мог сказать главе дружественного государства. Поэтому Фидель услышал вежливое:

– Конечно, Фидель, пусть Ивлев участвует в заседаниях Совета министров Кубы. Я совсем не против.

– Да, и, Андрей, подскажи мне, пожалуйста, если этот Ивлев ко мне снова как-нибудь приедет через год, полтора или три, нужно ли мне будет снова звонить тебе и спрашивать разрешение на то, чтобы с ним встретился я сам, Рауль или кто-то из моих министров, к примеру? – никак не мог угомониться глава кубинского государства.

– Нет, конечно, Фидель, вы можете встречаться, когда и как вам будет угодно. У меня вопросов к этим встречам не будет. Разве что сам этот молодой человек захочет взять с собой одного из дипломатов из нашей дипмиссии…

– Спасибо, я благодарен тебе за это разрешение! Попроси тогда, Андрей, передать эту информацию через вашего посла на Кубе и самому этому парню. Хорошо? Приятно было с тобой пообщаться! Привет семье!

– Вильме и Раулю тоже мои лучшие пожелания! – ответил советский министр.

Положив трубку, Громыко вежливо поблагодарил переводчика за проделанную им работу.

Селезнёв испарился в мгновение ока, словно он не сказал ему пару добрых слов, а достал пистолет и навёл на него, угрожая убить, если он тут же не исчезнет.

Громыко ещё помнил сам, как был молодым неопытным дипломатом, поэтому прекрасно понимал, что послужило причиной такого быстрого ухода Селезнёва. На его глазах только что нагнули главного человека в МИД, а он оказался всему этому свидетелем.

«Ясно, что он не будет об этом болтать, других людей в переводчики не приглашают, но, конечно, ему боязно быть свидетелем такой неловкой ситуации для высокого начальства», – подумал Громыко. – «Да не буду я с ним сводить счёты из-за такого пустяка, мог бы уже и навести справки у других сотрудников…».

Но Селезнев только на несколько секунд отвлек его от обдумывания странной ситуации вокруг Ивлева. Конечно, он тут же вернулся мыслями к только что состоявшейся беседе.

Очень, очень странная ситуация, – подумал Андрей Андреевич…

Конечно, он знал, что такое лоббизм в США. Даже специальный закон на эту тему у американцев принят. Это когда воздействуют на какого-то государственного деятеля или государственную организацию, преследуя какие-то собственные интересы. Или интересы того, кто заказал такое воздействие…

Так вот, то, что сегодня с ним происходило в отношении этого Павла Ивлева, и выглядело вот этим самым американским лоббизмом. Только исполнили его не какие-нибудь корпорации американские в США, чтобы продать, к примеру, побольше оружия, воздействуя на своих чиновников, а здесь, в СССР, его же собственные два советских заместителя министров, и Фидель Кастро, наверное, в данный момент самый антиамериканский глава государства в мире…

Какая-то фантасмагория, – покачал головой Громыко. – Трудно даже поверить, что такое со мной наяву происходит.

В принципе, он собирался сдержать данное Фиделю обещание и никак не преследовать Павла Ивлева, за одним небольшим исключением. Громыко твёрдо решил, что ноги этого молодого человека в Министерстве иностранных дел никогда быть не должно.

«Пусть делает свою карьеру, где хочет, только не у меня здесь», – решил он.

Не будет он мстить Ивлеву, и препятствовать его профессиональным обязанностям как журналиста или где он там ещё себя найдёт… Судя по словам Макарова, у парня способности ко многим профессиям, так что это ещё бабушка надвое сказала, где именно он карьеру будет делать. Вот пусть где угодно, помимо МИД, себя и ищет. А ко мне ни ногой.

Конечно, заинтриговала его и одна из последних частей разговора с Фиделем – о том, что тому нужен этот Ивлев для заседания Совета министров, на котором будут рассматриваться вопросы по активизации туризма. Якобы этот восемнадцатилетний пацан является инициатором этого заседания, или даже оно проводится для обсуждения именно его инициатив…

Ну, в это, конечно, многоопытный министр не поверил. Ну какие могут быть серьёзные инициативы в экономике у восемнадцатилетнего молодого человека? Юбки он, что ли, задирать кубинок будет учить, чтобы туристов стало побольше? Так с этим особых запретов на Кубе нет и никогда не было – что при американцах, что при новой социалистической власти.

Громыко знал, что Фидель не гоняет жриц любви, и даже был знаком с одним историческим анекдотом. Якобы когда Фиделя Кастро в первый раз поймали солдаты Батисты, тот решил его казнить. Но не вышло из-за того, что прознавшие об этом проститутки Гаваны пригрозили, что если молодого красавчика Кастро расстреляют, то больше ни один офицер или солдат в столице может даже не идти в бордель, его там никто не будет обслуживать. Вот вроде как после этой страшной угрозы смертную казнь перепуганные власти и отменили. А потом и вовсе выпустили Фиделя на свободу на свою голову… И во второй раз тот уже не оплошал и Батисту сверг. Вот якобы в благодарность за тот случай Фидель и смотрит сквозь пальцы на деятельность жриц любви на социалистической Кубе…

Насколько это соотносится с исторической правдой, ему самому хотелось бы узнать. Но не спрашивать же Фиделя или Рауля…

Так что он воспринял эту часть речи Фиделя сугубо как попытку уколоть его, попросив это анекдотическое разрешение на присутствие Ивлева на заседании кубинского Совмина. Но на случай, если советский МИД реально решит проследить, скорее всего, этого Ивлева туда действительно привезут и попросят посидеть скромненько в уголке, ничего ему не переводя. А вряд ли он, конечно, испанским владеет, чтобы хоть что-то там понять.

Ладно, делать нечего, приходится терпеть эти выходки Фиделя. Куба как дружественная страна разрешила Советскому Союзу открыть центр радиоэлектронной разведки в Лурдесе, который постоянно даёт, по информации от военных, бесценную информацию о многих важнейших процессах, что происходят на территории США. Так что хотя бы ради этого можно и нужно и дальше экономическую поддержку Фиделю оказывать и терпеть вот такие вот мальчишеские уколы.

Вспомнив о том, с каким настроением он ожидал очередного звонка от Фиделя, министр подумал, что, наверное, было бы лучше, если бы кубинский лидер снова, как привык уже делать, привычно нудил о том, что СССР не надо налаживать отношения с янки… Это можно было бы просто пропустить мимо ушей, особенно не расстраиваясь. А не вот это вот все с Ивлевым…

***

Москва, редакция газеты "Труд"

Конечно, сразу дозвониться до министра культуры и такого важного человека, как Демичев, у Ландера не получилось. Оба отсутствовали на рабочих местах, обязанностей у них много. Пришлось обождать, пока они появились у себя на местах.

Фурцева отреагировала на рассказ Ландера про звонок от Фиделя Кастро достаточно индифферентно.

Впрочем, Ландер другого особенно и не ожидал. Звонил он больше её проинформировать, так что хоть алкоголиком не назвала, и то хорошо. Тем более он знал, что у неё сейчас достаточно серьёзные проблемы, вполне может скоро с этой должности уже и слететь.

Как-то не повезло ей, судя по слухам, нажить огромное количество влиятельных недругов, вот они и делают всё для того, чтобы свести с ней счёты… Так что она больше в попытки уцелеть погружена…

А вот Демичев… Демичев – другое дело. Они с ним полчаса разговаривали.

Тот каждую фразу от Фиделя попросил дважды и трижды повторить, помечал себе всё. Сказал, когда прощались, что свяжется с товарищами в МИД и там прояснят, что это всё значит. Говорит, что Фидель, конечно, мужик необузданный, но первый раз выходит вот с таким странным разговором к редактору одной из советских газет.

Самое главное, что от обоих руководителей пока что никаких претензий в его адрес выдвинуто не было. Это Ландера расслабило не меньше, чем те сто грамм коньяка, которые он для храбрости выпил перед разговорами.

Скорее даже, наверху были сильно озадачены, что это такое вообще происходит. Так что, авось, о нём во всём этом выяснении сути произошедшего и вовсе позабудут.

Ландер налил себе ещё сто граммов коньяку, чтобы отпраздновать, что пока отделался малой кровью. И надеясь, что авось так все и останется.

Но тут внезапно спохватился: а ведь «Труд» формально же к ведению ВЦСПС принадлежит…

Пусть фактически там особо в его дела и не лезут, есть им чем заняться и без него. От него всего лишь ждут, чтобы он всё, что необходимо по спускаемой от них линии, печатал. Он и печатает, и все счастливы в итоге.

Но мало ли, вся эта ситуация со звонком от Фиделя Кастро их всё же заинтересует…

Так что надо набрать, чтоб потом претензии не предъявляли, что не предупредил.

Председателю ВЦСПС он дозвонился достаточно быстро, хотя и эти две минуты тоскливо смотрел на выдыхающуюся на столе стопку коньяка. Хороший же коньяк, десятилетней выдержки. Нельзя так с ним обращаться…

– Александр Николаевич, здравствуйте, я хотел вам сообщить о том, что ко мне тут со странным звонком Фидель Кастро сегодня обращался…

– Нет, и ещё раз нет, Ландер, – услышал он решительные слова в свой адрес от Шелепина. – Мне уже Демичев по этому вопросу звонил. Я ему сказал, что ты у нас в свободном плавании, взрослый мальчик, и за все свои печатные и непечатные вопросы самостоятельно отвечаешь. Меня, пожалуйста, в свои кубинские приключения ни в коем случае не втягивай. Понял? Где советские профсоюзы, и где Фидель Кастро? Сам подумай, мне эта головная боль вообще не нужна. Хочешь, эти вопросы с Фурцевой решай. Хочешь – с Демичевым. А мой телефон забудь, пока не разберёшься. Всё, давай, удачи.

– Ну, вроде бы пока, как ни странно, всё хорошо, – пожал плечами Ландер, положив трубку после этой гневной отповеди и бахнул слегка выветрившегося коньячку, не закусывая. Занюхал просто куском лимона…

***

Москва, квартира Алироевых

Ахмад пришёл домой с работы, как обычно в последнее время, совершенно не уставший.

А с чего ему уставать? Сидит целыми днями один в кабинете, никакой работы практически не делает. Художественную литературу почитывает. Пасынка попросил, тот шкаф ему открыл свой с книгами, и теперь у него всегда есть что почитать…

Если сравнить с тем, как он на заводе работал – сначала в Святославле, а потом в Москве, – так это две большие разницы.

Сейчас у него вся работа начинается, только когда его в очередную командировку отправят. Вот там действительно уже группой нужно командовать, обязанности распределяя, да потом еще и отчёт по итогам готовить. Но всё равно сырой вариант отчёта уже практически готов у него к моменту приезда в Москву из командировки для устного доклада министру. Дальше денёк только один нужен отредактировать – и снова сидишь в своем кабинете, и абсолютно ничего не делаешь.

И все к этому относятся так, словно это нормально, хотя самому Ахмаду, конечно, иногда становилось стыдно за такую работу, когда часть времени просто бездельничаешь… Кстати, гораздо более высокооплачиваемую и перспективную, чем раньше, потому что всё же это не завод, а целое министерство.

Бодро поднявшись на свой этаж пешком по лестнице, чтобы немного ноги потренировать, он открыл своим ключом дверь, чтобы не разбудить ребёнка. Впрочем, как оказалось, предосторожности были излишни – жена встретила его в коридоре, держа сына на руках.

Поцеловав обоих, он благодушно спросил:

– Ну что у вас тут новенького?

– У нас ничего новенького, а вот у Паши… – закачала головой Аполлинария.

– Позвонил, что ли? – удивился Ахмад. – Аж с самой Кубы?

– Нет, – ответила Поля, – мы же договаривались, что они там просто спокойно себе отдыхать будут, не будут никуда там в Гавану ездить, искать телефон, чтобы с нами связаться. Всё намного интереснее. Паше аж три приглашения в посольства разные пришли! Помнишь, как он в японское ходил в октябре? Вот точно такие же!

– Надо же, аж целых три! – поражённо закачал головой Ахмад. – И куда конкретно?

– Французское, испанское и снова японское, в них его зовут. Все три страны очень серьезные, большие…

Ахмад задумчиво сказал:

– Вот родила ты сына и можешь им теперь так гордиться, как мало какая другая мать может. Парню восемнадцать лет, а его иностранные посольства за руки тащат к себе в гости. А я даже рассказать никому об этом не могу, потому что мне всё равно никто не поверит. Кто ж в такое поверит-то? Сказочник, скажут!

– Если есть кому рассказать – то поверят, если приглашения покажешь, – хитро прищурилась Аполлинария, полная гордости за сына. – Они же ему ни к чему. Я уже позвонила во все три посольства, извинилась, сказала, что он сейчас за рубежом. А все эти даты на ноябрь приходятся, так что можешь смело себе забирать эти приглашения, и любому, кто захочет посмеяться, тут же в недоверчивую рожу и тыкать ими, чтобы усовестился.

– Ну а что, – усмехнулся Ахмад, – есть у нас там один такой, в курилке… Постоянно из себя корчит кого-то очень важного, хотя точно такой же начальник, как и я, того же уровня. Вечно хвастается своими родственниками, как они хорошо устроились, и ждёт, что все вокруг будут в рот ему смотреть и поддакивать. Заведу-ка я тоже, пожалуй, вот такой же разговор о своём пасынке. Он человек очень завистливый, тут же наверняка начнет меня подкалывать, что мне всё это якобы причудилось. А тут я действительно как выну из кармана пиджака эти приглашения – да и покажу всем. Навек не только он, но и все остальные зарекутся говорить, что Ахмад Алироев может неправду сказать.

– Правильно, Ахмад, так их, – одобрительно кивнула Полина, – но ты только приглашения потом не выкидывай. После этого мы их ещё в деревню отвезём, Эльвире показать. Вот уже она за внука обрадуется!

– Надо ей не только показать, но и оставить, – предложил Ахмад, – пусть у себя тоже там кому-нибудь в морду спесивую ими ткнёт, погордится за внука.

– Нет, это вряд ли, – махнула рукой Аполлинария, – они там все давно уже пашиными статьями зачитываются в «Труде», он для них уже величина невероятная. Это ж деревня, а не министерская курилка. Там Эльвиру уже все очень уважают, а тебе себя в министерстве ещё поставить надо как следует, вот тебе эти приглашения и пригодятся больше всего. А Эльвире потом отдадим – так, чисто чтобы за внука могла порадоваться…

## Глава 4

Москва, Лубянка

Румянцев уже давно сообщил генералу Вавилову о том, что ответ, полученный с Кубы от Ивлева, гласил «нет». Сделал он это по телефону.

«Считаю, что лично идти отнимать несколько минут у генерала не имеет никакого смысла, – подумал тогда он. – Тот явно не оценит такого шага».

Поэтому был очень удивлён, когда Вавилов вызвал его к себе сегодня.

«Интересно, – подумал он, – будем обсуждать, что ли, это «нет» Ивлева на оказание ему помощи от нас? Вавилов, что ли, хочет, чтобы я предложил способы, как мы можем Ивлева уговорить на всё это дело? Ну что же, придётся ему честно сказать, что Ивлев парень упёртый, и если сказал «нет», то это точно «нет», а руки ему выкручивать, учитывая, чем именно он ценен для комитета, с моей точки зрения, смысла никакого точно нет. И более того, опасно».

Или всё же в связи с выявленными связями Ивлева с ГРУ какие-то вопросы лично у председателя возникли, которые Вавилов со мной хочет обсудить?

Ломая голову в попытке понять, что этот вызов означает, он и пришёл к заместителю председателя КГБ.

Пришлось, правда, минут десять подождать – какой-то генерал как раз успел перед ним прийти, так что его первым и запустили. Генералы, само собой, в приоритете. И лично Румянцев это целиком одобрил – не хватало ему ещё, чтобы его на глазах ожидающего приёма генерала к Вавилову вне очереди пропустили.

Генералы люди самолюбивые. После такого случая он точно захочет узнать, что это за нахальный такой майор, и потом как следует с ним рассчитаться.

Может, кстати, Вавилов также рассуждал и, не желая ему зла, пригласил его уже после генерала.

Когда Румянцев вошёл, генерал кивнул головой на стул перед его столом и велел:

– Садитесь, Олег Петрович, будет нам с вами сегодня что обсудить.

Вавилов протянул скреплённые скрепкой несколько страничек Румянцеву.

Тот осторожно взял, спросив:

– А что это, товарищ генерал?

– А только что принесли прослушку международного звонка… Это разговор между Фиделем Кастро, лидером Кубы, и главным редактором газеты «Труд» товарищем Ландером. Читайте, читайте, не стесняйтесь, я подожду.

Румянцеву, конечно, было очень неудобно сидеть перед заместителем председателя и несколько минут читать что-то. Но, раз он сам велел и явно не считает, что он его время отнимает, то надо, конечно же, читать.

По мере чтения его глаза открывались всё шире и шире.

Наконец он, с совершенно обалдевшим видом дочитав, поднял глаза на Вавилова.

– Наверное, я тоже точно так же выглядел, когда читал, – усмехнулся тот. – И какое будет ваше мнение по всему этому безобразию, что вообще творится вокруг Ивлева и Фиделя Кастро?

– Вы меня, сейчас, конечно, совершенно ошеломили, товарищ генерал, – честно признался Румянцев. – Из всех мыслей у меня сейчас в голове только что не могу во всё это поверить. Если б не вы мне всё это дали, я бы вообще подумал, что это шутка какая-то.

– Ну, естественно, что не шутка, Олег Петрович. Первое апреля давно уже было, чтобы так шутить. И всё же понимаю, что времени было подумать недостаточно, но, может быть, есть какие-то мысли сразу вот навскидку, а то, сами понимаете, мне через несколько минут надо уже к товарищу председателю с этим идти. Не каждый день у нас такое происходит, чтобы я мог без доклада обойтись в подобном случае.

– Ну, тут, если вот так, навскидку, всего два варианта может быть, товарищ генерал, – задумчиво сказал Румянцев, – если не исходить из третьего, что мы что-то про Ивлева важное не знаем по его родственным связям…

– К примеру, намекаете на то, что Фидель Кастро, когда его в Москву в первый раз пригласили, погулял тут с кем-то, и Ивлев в итоге получился? – усмехнулся Вавилов. – Нет, по срокам никак не сходится, маловат был бы сейчас Ивлев, если бы его лично Кастро нагулял. И это не говоря о том, что по Брянской области он точно не колесил, когда в СССР был в первый раз.

– Так я и не про Фиделя, товарищ генерал, – улыбнулся Румянцев. – Мало ли кто-то из наших деятелей посерьёзней всё же заехал как-то в эту самую Брянскую область.

– Ну, это такой вариант, который нам обсуждать не стоит. Вряд ли и сам Ивлев в этом случае знает, кто его настоящий отец… Хотя, учитывая, с каким поразительным самообладанием он в любой ситуации держится, может, всё же и знает, но никогда в жизни нам не скажет. Естественно, товарищу председателю я тоже это озвучить не могу. Так что давайте что-нибудь из тех двух рабочих вариантов, о которых вы сейчас начали говорить.

– Первый вариант, что кто-то из поручителей Ивлева в кандидаты в партию, тот же Межуев или Захаров как-то смог подсуетиться, или личные знакомые на Кубе у него есть. – послушно начал Румянцев. – Или к посольским нашим обратился, или прямо через МИД наш действовал. Если, конечно, там кто-то такой отчаянный есть, чтобы по международной связи, зная, что мы ее прослушиваем, такие вопросы с кубинцами решать. Маловероятно, конечно…

– А второй какой вариант? – заинтересованно спросил Вавилов.

– Возможно, наш Ивлев как-то смог так Фиделя во время той встречи зацепить, что тому судьба его стала интересна. Парень он, как мы с вами знаем, далеко неординарный. Мало ли что-то такое сказал, что лидеру Кубы особенно понравилось. Вы же сами знаете, как гладко и красиво он может про что угодно в политике говорить, заслушаешься. Может, Фидель и заслушался, и потому так за него теперь вступается. Хотя вот, правда, пока я вам всё это излагал, у меня ещё и третий вариант появился. Мы же знаем, что за Павлом Ивлевым теперь ГРУ стоит, раз уж он от нашей помощи отказался, то, вполне может быть, на их помощь он как раз и согласился. Возможно, у Министерства обороны есть какие-то выходы на Фиделя? Хотя все же нет, Николай Алексеевич, не верю… Для вояк всё же это слишком какая-то экзотическая комбинация, они попроще обычно работают. Хотели бы защитить Ивлева от Громыко, так просто министра обороны попросили бы пару слов министру иностранных дел сказать. Очень сомневаюсь, что Громыко смог бы отказать Гречко, в, по сути, сущем для него пустяке. Это же самая что ни на есть для него выгодная просьба: ты делать ничего особо не должен, просто в сторонку отойти по, в принципе, не очень-то и принципиальному для тебя вопросу. А тебе уже министр обороны должен будет за это, и должок этот ему можно будет припомнить по гораздо более важным для тебя обстоятельствам…

– Значит, в то, что это ГРУ сработало, вы не верите, товарищ майор? – задумчиво постучал пальцами по столу Вавилов.

– Да, не верю. Не их почерк. Даже если они по какой-то причине не решились потревожить министра обороны, а вместо этого Фиделя напустили на Ландера, то в любом случае натравливать иностранного лидера на собственного главного редактора советской газеты – это для них чересчур опасно. Стоит только такому вскрыться – скандал будет такой, что их в пух и прах Леонид Ильич разнесёт, а Гречко точно заступаться не будет, потому что они его этой странной операцией тоже по полной программе подставят.

– Да, согласен, – задумчиво сказал Вавилов. – Ни один нормальный генерал ГРУ на такое не подпишется, а ненормальных у них, по-моему, и нету. Наводил я справки по этому генералу Куликову, который центром радиоэлектронного слежения в Лурдесе на Кубе заведует. Отзывы самые что ни на есть положительные по его линии – сообразительный и осторожный. Нам бы самим такой генерал пригодился в собственных рядах. Вот Куликов уж точно бы такую комбинацию реализовывать бы и не стал… Ладно, спасибо, товарищ майор. Помогли. Всё, пора мне идти к Председателю с этими странными новостями…

Тут в дверь постучали, и на пороге появился помощник Вавилова.

– Товарищ генерал, – сказал Губин, покосившись на Румянцева, – тут ещё информация по другому звонку от того же лица, по которому мы недавно докладывали, поступила…

– Что получается, Сергей Иванович, Фидель ещё кому-то позвонил? – удивился Вавилов.

Помощник, поняв, что по этому направлению у заместителя председателя от сидевшего перед ним майора секретов никаких нет, кивнул и сказал:

– Так точно, товарищ генерал, в этот раз Фидель Кастро звонил министру иностранных дел Громыко Андрею Андреевичу.

– Ну что же, давайте сюда стенограмму.

– Пять минут, и будет готово, товарищ генерал.

– Ну что же, мы тогда обождём, – кивнул Вавилов. По его лицу было видно, что он чрезвычайно заинтригован. Что уж говорить про Румянцева, который впервые в жизни касался вопросов, связанных с настолько высокопоставленными лицами…

***

Москва, квартира Макаровых

Первый заместитель министра иностранных дел СССР, вернувшись домой, тут же натолкнулся на внимательный взгляд сына.

Он последние несколько дней его так встречал, когда он приходил с работы. Всё ждёт, когда он своё обещание по поводу Ивлева выполнит.

Ну что же, сегодня ему есть чем отчитаться.

– Пошли, Витя, – приобнял он сына за плечи и повёл к себе в кабинет. – Выполнил я свою часть уговора нашего сегодня. Сказали мне, что у Громыко настроение очень даже неплохое. Кто-то его там в Политбюро похвалил за нашу деятельность в Организации Объединённых Наций. Вот я сразу и решил, пока ситуация такая благоприятная, пойти по поводу твоего друга Ивлева переговорить.

Честно всё ему сказал: и про наш с тобой уговор, что ты в МГИМО отправишься учиться, если я помогу, и про то, что ты знаешь, что я не могу ничего обещать – что министр всегда все важные решения лично сам принимает.

– И как он отреагировал? – с напряжённым видом спросил Витька.

– Да ты знаешь, вроде бы нормально совершенно отреагировал. И еще… Представляешь, парторг ваш в МГУ Фадеев – какой-то гнилой совершенно мужик. Прислал Громыко на Ивлева такую отвратительную характеристику – ты бы её видел…

Не люблю я таких чрезмерно угодливых. Решил он похоже, почему-то, что Громыко необъективно будет разбираться, а захочет в любом случае покарать твоего друга. Вот и наваял эту совершенно страшную бумагу. Так что я точно не зря сходил, посмотрел её, рассказал министру о том, что на самом деле твой друг отличник, и ему важнейшие дела доверяют и в ректорате, и в деканате.

Про токийскую конференцию эту рассказал, и про то, что вы с Берлинским университетом конференцию организовываете вместе с ним…

– Папа, я же не договаривался с тобой, что ты будешь меня министру расхваливать! Мы же только про Ивлева говорили, – нервно воскликнул Витька.

– Постой, сын, у нас не было уговора, что я про тебя вообще молчком молчать буду. Тем более, что я ненужное сказал? Министру как раз понравилось, что у Ивлева есть такой преданный друг, как ты, который за него горой стоит. Сказал даже, что значит Павел Ивлев как человек чего-то стоит, раз у него есть такие друзья.

Отец сохранил серьёзное выражение лица, глядя на Витьку. Хотя видно было, что сказанное министром ему очень понравилось, и Макарова-старшего это умилило. Вон даже как плечи расправил – приятно ему быть надёжным другом для Ивлева.

«Эх, хорошего парня я всё-таки вырастил. Жаль, что вообще это недопонимание между нами возникло по поводу дальнейшей учёбы после школы», – подумал он. – «Слишком сильно я тогда на него давил»… – подумал замминистра.

– Тем более, рассказывая о тебе, я же и Ивлева тем самым выгодно подсвечивал. – продолжил рассказ он. – Рассказал вот о том, сколько ты денег зарабатываешь в своём стройотряде, и тут же пояснил министру, что идея этого постоянно действующего стройотряда твоему Ивлеву принадлежит, и он же его и организовал первый раз.

Не забывай, что министр-то наш из сельской местности вышел. Он очень уважает тех, кто руками может работать, и не брезгует это делать, живя в столице…

– Значит, папа, ты считаешь, что Громыко не будет теперь свирепствовать по поводу Ивлева?

– Ну, в целом, сын, у меня лично создалось именно такое впечатление. Ты бы видел, с какой брезгливостью он бросил на стол эту фальшивую характеристику, которую из МГУ прислали. Вот тебе, кстати, и дополнительный повод переводиться в МГИМО. У нас, в МГИМО, парторг нормальный, головой тебе отвечаю. Ему никогда бы в голову не пришло бы вот так вот подлизываться к руководству страны. Фронтовик, вся грудь в орденах и медалях боевых. В МГИМО с этой точки зрения гораздо более здоровая атмосфера, чем в МГУ.

– Да ладно, пап, не надо меня дополнительно уговаривать. Я дал слово, я его держать буду. Договорились мы, что я в МГИМО перевожусь, значит, перевожусь, капризничать уже не буду, как маленький мальчик.

Макаров все же чего-то подобного немного опасался, поэтому внутренне с облегчением выдохнул, но внешне его лицо оставалось таким же невозмутимым, как и до того, когда он продолжил:

– Да, сын, вот теперь мы подходим к самому для меня лично главному. По твоему переводу в МГИМО с ректором я уже переговорил, у нас с ним только один вопрос невыясненным остался, который нам сейчас с тобой решить нужно.

Первый язык у тебя будет английский. Естественно, что менять мы уже его не будем на втором курсе. Это уже несерьёзно. Твои сокурсники в любом случае уже и по английскому языку продвинулись дальше, чем ты. Тут тебе в помощь только те его знания, которые ты получил, когда мы с тобой в англоязычных странах жили, они тебе ой как полезны будут на занятиях. Думаю, они тебя сильно выручат.

А вот по второму языку нам надо сегодня же определиться.

Тем более что и министр фактически мою затею одобрил, так что я успокою ректора, что и на самом верху тоже никаких возражений точно не будет по поводу твоего неожиданного перевода в середине осеннего семестра.

Сам же знаешь, как оно бывает. Завистников у всех полно, и у меня тоже. Ректору так намного спокойнее будет.

Так вот, по поводу второго языка… Что скажешь по поводу французского? Язык ООН, все же. Сложный, правда, но для работы в международных организациях самое то.

Если по этому профилю после окончания МГИМО пойдёшь работать, то скажу тебе как новичку в наших делах, что у нас в МИД работа в международных организациях очень высоко котируется.

– Нет, папа, точно не французский, – решительно сказал Витька. – Мы с Павлом Ивлевым как-то беседовали на эту тему. Он сказал, что в XXI веке от нынешнего влияния Франции практически ничего не останется. Значит, только разве что для международных организаций знание французского мне и сможет пригодиться. А вот Китай, по его уверениям, вверх попрёт как ненормальный. Так что, может быть, мне китайский взять?

– Ты Ивлеву своему посоветуй, чтобы он только с самыми хорошими друзьями обсуждал то, что Китай вверх попрёт как ненормальный. – покачал головой Макаров-старший неодобрительно. – Сам знаешь, какие у нас сейчас с Китаем отношения. Сочтут ещё за китайскую пропаганду. А снова я к Громыко по поводу твоего друга уже не побегу… Тем более это уже не по нашему ведомству будет идти, а куда как хуже…

– Так Ивлев и не говорил это кому попало. Мы тогда за столом сидели только с ним, с Машей и его женой, и он тоже, кстати, как и ты, почти слово в слово сказал, что сейчас с Китаем отношения плохие, поэтому трепаться об этом не стоит, но именно у Китая в будущем самые грандиозные перспективы. Он еще по экономике американцев за пояс заткнет… Мол, в XXI веке китайцы очень сильно изменят мир.

– Китайскому языку, конечно, тебя у нас научат, тем более слух у тебя музыкальный, а это чуть ли не главное, – задумчиво сказал отец, – но сам понимаешь, пока отношения у нас с Китаем будут такие же напряжённые, тебе разве что в посольстве СССР в Китае язык этот пригодится. Или твой Ивлев сказал тебе, и когда у нас отношения с Китаем улучшатся так, что этот язык для тебя большую пользу сможет принести?

– Ты знаешь, да, сказал, – к удивлению Макарова-старшего кивнул сын головой, – сказал, что лет через пятнадцать отношения с ним нормализуются и станут вполне себе рабочими. А существенное улучшение начнётся уже через несколько лет, сразу после смерти Мао Цзэдуна. Ивлев уверен, что такого одиозного деятеля в Китае не будет ещё очень долго, потому что китайские элиты осторожные и очень сильно напугались тем зверствам, которые он творил среди них.

Так что теперь они после диктатора Мао будут одного за другим выбирать очень вменяемых и осторожных людей, которые ничего подобного тому, что позволял себе Мао Цзэдун, в том числе и в отношениях с Советским Союзом, творить уже не будут.

Говорил он ещё что-то про тысячелетние традиции китайской управленческой культуры, которые делают такой подход неизбежным после смерти Мао Цзэдуна… Собственно говоря, именно после этого разговора я китайским языком серьёзно заинтересовался.

Но, сам понимаешь, учась в МГУ и занимаясь достаточно сложными предметами по экономике, у меня возможности его учить и не было, так что я серьёзно этот вариант не рассматривал. Но теперь, раз уж я перехожу, как договорились, в МГИМО, то получается, самое время осуществить мои планы.

– Хорошо, сын, я не буду против, раз уж ты так веришь в прогнозы своего друга, – сказал первый заместитель министра. – Но сразу скажу тебе, что, хотя французский – достаточно сложный язык, и там непростая грамматика, китайский тебе ещё сложнее может показаться, потому что он совсем другой, чем европейские языки. У некоторых студентов достаточно серьёзный шок наступает уже после нескольких месяцев его изучения. Некоторых из них ещё и отчислять приходится из-за этого, если они упорствуют и вовремя не меняют язык на другой, который им больше подходит. Сам понимаешь, МГИМО мы тесно курируем, поэтому о таких вопросах я наслышан…

– Хорошо, папа, я тогда обещаю со всей ответственностью взяться за китайский язык как следует и не буду ни в коем случае думать, что мне легко его выучить будет. Если нужно будет сидеть и зубрить по вечерам, во все выходные – то так и буду делать.

***

Куба, Гавана, Посольство СССР на Кубе

Переговорив с Громыко, посол Советского Союза на Кубе Забродин какое-то время посидел в глубокой задумчивости.

А потом нажал на селектор и велел секретарше пригласить к себе второго секретаря посольства Зенчикова Виталия Сергеевича.

Тот сидел этажом ниже, так что был у посла уже буквально через три минуты.

– Проходите, Виталий Сергеевич, присаживайтесь, – велел ему посол.

Тот, поздоровавшись, выполнил указанное.

– Не подвела вас в прошлый раз чуйка, впрочем, как и меня, – сказал он второму секретарю. – Совсем, совсем непростой оказался этот молодой человек.

Поза и лицо Зенчикова выражали живой интерес. Видно было, что он и сам немало мучился над вопросом: что же за поддержка такая железобетонная есть у Ивлева, что он вёл себя с ним настолько спокойно? В такой, с его точки зрения, очень непростой для такого молодого человека ситуации…

Посол не стал долго мучить Зенчикова и сказал:

– Да вот только что мне лично Андрей Андреевич Громыко звонил по поводу его. Поразительные вещи, надо сказать, я от министра услышал. Что нам надлежит забыть о любых претензиях в его адрес и не обращать ровно никакого внимания на любые его посещения каких-либо государственных органов Кубы. Как сказал Андрей Андреевич, если он захочет голым сплясать на крыше Президентского дворца в Гаване, то не обращайте внимания, делайте вид, словно так оно и надо.

– Это какие же он связи подтянул, получается, Андрей Владиславович? – восхищённо покачал головой второй секретарь. – Чтобы сам Андрей Андреевич и вот так сказал…

– Да, по этой его последней фразе с танцами на крыше Президентского дворца понятно, что ему самому все это очень не нравится, но поделать он явно ничего с этим не может. Да, и у нас от него поручение сообщить от лица посольства Ивлеву, что он имеет теперь возможность безвозбранно и без согласования с нами общаться на Кубе с кем угодно.

– Хотите, чтобы я съездил к нему и сказал об этом? – тут же встрепенулся Зенчиков.

Посол моментально понял, в чём причина такого энтузиазма с его стороны. Побаивается, видимо, Зенчиков, что этот Ивлев зло на него затаил после того, как он к нему приехал и потребовал вот так, с места в карьер, объяснительную написать. Ну и правильно, надо опасаться недовольства со стороны человека, который оказался способен нагнуть самого Громыко через свои связи. Так что дать ему возможность исправить о себе впечатление посол был склонен. Это же он, получается, его тогда на амбразуру кинул… Но кто бы знал, к кому он его отправляет… Дело казалось проще пареной репы – всего-то поставить журналиста «Труда» на место… А кто еще кого на место поставил…

– Собирайтесь, мы вместе прямо сейчас съездим, – велел он ему. – Мне, в конце концов, тоже очень хочется лично взглянуть на этого столь необычного молодого человека. И прихватите еще пару молодых дипломатов, для представительности не помешает. На двух машинах поедем.

Зенчиков умчался, а посол задумался над вопросом, к кому в Москве стоит обратиться за тем, чтобы он собрал дополнительную информацию по этому Павлу Ивлеву, но чтобы как-то это было сделано без торчащих больших ушей. А то мало ли, этот Ивлев незаконнорождённый отпрыск самого Брежнева или кого-то прямо рядом с ним, кого даже Громыко вынужден уважать, раз так оно всё повернулось. Неосторожные расспросы могут повлечь за собой повышенный интерес к нему со стороны тех, от кого точно этот интерес лучше не возбуждать…

## Глава 5

Москва, Лубянка

Вавилов, усевшись перед Андроповым, тут же передал ему две распечатки состоявшихся телефонных разговоров Фиделя.

– Юрий Владимирович, ознакомьтесь, пожалуйста, вам это наверняка покажется чрезвычайно интересным.

Заинтригованный таким началом председатель КГБ с любопытством взял стенограммы и принялся их изучать. По мере чтения его мохнатые брови подымались всё выше и выше.

– Впредь, наверное, надо делать Ивлева невыездным, – изрёк он, закончив чтение. – А то страшно представить, если бы он не на Кубу поехал, а куда-нибудь, к примеру, в Вашингтон. За него бы тогда, получается, Громыко и Ландера американский президент бы обрабатывал?

Вавилов хмыкнул на случай, если это была шутка начальника, хоть Андропов и сказал это с совершенно серьезным лицом. Надо же как-то отреагировать…

– Надо полагать, это ГРУ через Фиделя своего нового человека, Ивлева, защитила, – изрёк неожиданно для Вавилова председатель. – Но как им хватило на это наглости, даже не представляю. Если Громыко узнает, что на него наше же Министерство обороны таким вот образом наехало, воякам же мало не покажется… Он же сразу к Брежневу жаловаться побежит. Найти бы нам доказательство, можно было бы и стравить их с Гречко… После такого ГРУ бы надолго притихло…

– Так в том-то и дело, Юрий Владимирович, что я совсем не уверен, что тут как-то вообще ГРУ замешано, – покачал головой Вавилов. – Это же совсем не их почерк. Мы ещё, к примеру, с нашей репутацией, которая даёт нам определённые бонусы, до сих пор нас всё же боятся и уважают, может, на такую афёру бы ещё и решились, но я не могу поверить, что в ГРУ кто-то вообразил себя настолько бессмертным, чтобы осмелиться на такой шаг – Фиделя на члена Политбюро натравить. Это вообще не их стиль…

– Думаете, Николай Алексеевич? – поджал губы Андропов. – А я-то было решил, что они ради Ивлева какой-то секретик фиделевский использовали, чтобы ему яйца прищемить… Хотя и тяжело поверить, что они посчитали его настолько ценным приобретением. Нам, чтобы понять его ценность, потребовалось два года… Но тогда другой вопрос. Если не они виновники всего этого безобразия, то кто же тогда?

– Я уже и майора Румянцева к себе вызвал, чтобы посоветоваться. Всё же он Ивлева лучше всех знает, – сказал Вавилов. – У нас в итоге получились только две рабочие версии, если версию с ГРУ откидывать, как совершенно невозможную.

Первая, что у Межуева или Захарова, его поручителей в партию, такие редкие связи нашлись с Фиделем, что они их для спасения Ивлева использовали. Но, с другой стороны, у обоих репутация людей осторожных. Ну не решились бы они на такое. Это же политическая смерть в случае разоблачения…

Вторая версия, что Ивлев как-то сумел Фиделю или Раулю понравиться. Братья же вместе слаженно действуют как один человек. Это просто Фидель всё время на виду, а Рауль очень много всякой работы делает, которая потом всеми Фиделю приписывается, и братья очень тесно между собой общаются. Если Фидель кому и верит, так это Раулю…

Андропов кивнул, мол, внимательно слушаю, и Вавилов продолжил:

– Как сказал Румянцев, мы же знаем, какое впечатление Ивлев способен произвести на человека. Никто не ждёт же от восемнадцатилетнего парня очень серьёзных слов и концепций, – продолжил он. – И это ещё более усиливает эффект, когда он их изрекает. Может, поэтому и решили за него вступиться.

– Второй вариант, действительно, выглядит более правдоподобно… А узнали вообще братья Кастро об этом происшествии откуда? – спросил Андропов. – Кстати, только обратил внимание… Тут Фидель в разговоре с Громыко уверяет, что якобы не от Ивлева узнал про эту ситуацию. Но делает это так настойчиво и неуклюже, что я бы как раз сказал, что, скорее всего, от Ивлева. Если мы другие варианты сразу в сторону откидываем… Он что, после того, как на него МИД наехал, тут же побежал к Кастро жаловаться? – удивился Андропов.

– По времени не бьётся, товарищ председатель, – покачал головой Вавилов. – Этой истории уже почти неделя, а Фидель только сегодня позвонил. А ведь мы знаем, что человек он очень импульсивный, вряд ли он бы такое в себе держал несколько дней. Так что либо Ивлев не сразу к нему обратился, либо и действительно они сами как-то это узнали. Возможно, что в нашем посольстве на Кубе что-то течёт… Я бы этому совсем не удивился, учитывая, что наши дипломаты привыкли, что работают в максимально дружественной стране и никаких особых предосторожностей, естественно, по хранению небольших, с их точки зрения, секретов, не проявляют.

– Но если всё это так, то ГРУ, получается, никаким образом Ивлеву не помогло. – внезапно оживился Андропов. – А может ли так быть, что он тоже их лесом послал, как и нас, рассчитывая именно на эту помощь от Фиделя?

Вавилову услышанное от председателя очень и очень понравилось. Такое направление его мыслей – это был просто подарок судьбы. Учитывая, насколько председатель не любил ГРУ, для Вавилова было очень важно как можно дальше дистанцировать Ивлева от любых пересечений с военной разведкой в мыслях Андропова.

Так что он тут же заговорил, кивая:

– Да, и я вот совсем бы этому не удивился, Юрий Владимирович. Ивлев парень для своего возраста чрезвычайно самостоятельный. Было бы у него желание под кого-то ложиться, он под нас бы уже лёг давно, но он же нам и шанса на это не дал. Так что, думаю, действительно их послал лесом.

– Но, с другой стороны, что он тогда на яхте генерала ГРУ делал? – наморщил лоб Андропов.

– Так он же на отдыхе, товарищ председатель, – тут же нашёлся Вавилов. – Мало ли, их просто вместе с тем генералом из ВВС в гости пригласили на яхте поплавать. Если уж генерал его с собой на Кубу отдыхать привез военным самолётом, то вполне логично, что и с генералом ГРУ повёз тоже на яхте поплавать и пообщаться. Он же его явно, как и мы, юным дарованием считает. Может быть, решил похвастаться перед своим старым знакомым или дать шанс тому на вербовку ценного молодого человека в Министерство обороны…

– Два генерала всегда между собой споются, если нужно кого-то ценного в армию заманить, – закивал Андропов. – Но надо нам продумать по возвращению Ивлева, как всё же прояснить этот вопрос, его отношения с ГРУ… Только как-то надо это максимально деликатно сделать. Поговорите с психологом, поговорите с Румянцевым. Да, может, и с аналитиками нашими. Может быть, удастся какой-то хитрый ход придумать, как-то так разговор завести, чтобы его потайные мысли по этому поводу выявить.

– Прослушка на квартире у него не помешала бы, товарищ председатель, – предложил Вавилов.

– Вижу, вам ещё не сообщили, – кивнул Андропов. – Прослушку я на квартиру Ивлева вернул и распорядился, чтобы протоколы прослушки майору Румянцеву отдавали, как и раньше. Но для начала Ивлеву нужно с Кубы вернуться.

***

Куба, Варадеро

Погода сегодня уже который день чудесная, самая что ни на есть пригодная для загара и купания.

Лежим мы после трёх заходов в море с генералом под зонтом, присматриваем за малышами, которые, наигравшись у водички, заснули. А женщины в море купаются.

Я хорошо так наплавался, каждый раз не меньше двадцати минут на скорость плавал. Аж мышцы гудят. Так меня из-за того, что организм сильно утомился, в сон тянуть начало.

Поэтому удивился очень, когда Балдин меня в бок внезапно локтем пихнул.

– Что такое? – встрепенулся я.

– Паш, там, похоже, либо ко мне, либо к тебе какая-то делегация движется.

Я, естественно, подумал, что это кубинцы идут. Ну кому же ещё? Но нет, точно наши. Тем более что я тут же узнал в идущем чуть позади за пожилым седым человеком, того самого Зенчикова, который ко мне из посольства однажды приезжал.

А кроме этого с ними было ещё двое молодых парней, явно какой-то вспомогательный персонал из новичков. Все четверо по такой жаре в костюмах идут, да в галстуках, аж жалко их… Вот одна из причин, почему лично я в МИД ни за что не пойду работать – в любую жару ходи и потей в костюме с удавкой на шее, и никак иначе.

Ну и, собственно, когда я увидел и узнал Зенчикова, то тут же понял, что это явно не к генералу. С чего бы он второй раз уже сюда приезжал, но уже не ко мне? А поскольку он, будучи вторым советником, за пожилым мужиком семенит, тот явно выше его по статусу. Первый советник или секретарь, похоже, а то и сам посол…

Ну, тут всего два варианта. Либо они прибыли, чтобы велеть мне немедленно возвращаться в Советский Союз, где принять заслуженное наказание за все свои зарубежные проделки от лица суровой советской бюрократии…

Либо Фидель и Рауль Кастро таки что-то уже успели сделать, и ситуация переломилась в мою пользу…

Ну вот, чувствую, скоро я это и узнаю.

Когда вся эта делегация добралась до нас, пришлось нам с генералом встать. Неудобно всё же как-то валяться и, держа голову на локте, беседовать с такими представительными людьми в костюмчиках и белых рубашках.

Хотя в любом случае мы, в отличие от них, в плавках, и ситуация со стороны выглядит чрезвычайно абсурдной. Наверное, если сделать такую фотографию и дать какому-нибудь великому художнику-модернисту или постмодернисту, он бы тут же, небось, обрадовался, да накалякал бы всё это в гипертрофированных красках или даже там с квадратными головами нас всех бы изобразил.

А потом бы искусствоведы всего мира гадали бы, какой же именно потаённый, глубинный смысл великий мастер хотел передать, изобразив встречу на пляже шести человек: четверых в костюмах и белых рубашках и двоих в плавках.

Может быть, сказали бы также, что безупречная синева моря и безоблачное небо имеет здесь совершенно другое значение. Мол, это намёк на какой-то трагический смысл происходящего…

Ну, в общем, сделали бы всё то, что они мастерски умеют, водя вилами по воде и получая потом за эту свою деятельность лавры людей, постигших душу и тайные замыслы великих творцов современности…

– Товарищ Ивлев, добрый день, – выступил вперёд, едва делегация подобралась к нам поближе, второй секретарь посольства. – Хотел представить вам нашего посла товарища Андрея Владиславовича Забродина.

– Очень приятно! – сказал я.

Посол, естественно, ответил тем же.

Затем мы с генералом поздоровались со всеми, пожали руки.

Держался я при этом так уверенно, словно был не в плавках, а в смокинге с бабочкой на шее и с красивым, чистым и выглаженным платочком в нагрудном кармашке. Да, будь я на самом деле восемнадцатилетним парнем, такая ситуация привела бы меня в полный ужас. Но я же тертый жизнью мужик, и даже в плавках себе цену знаю…

– Павел Тарасович, можем мы переговорить с вами отдельно по некоторым вопросам? – спросил меня посол.

– Конечно, давайте переговорим, если вас не смущает то, что я в таком виде, – сказал я.

– Чтобы вам было удобно, мы бы обождали в ресторане, пока вы переоденетесь, тем более время сейчас всё равно обеденное, – торопливо сказал второй секретарь.

Ну да, что бы они ни хотели обсудить, обсуждать со мной это в плавках они явно не хотят. А то вне зависимости от того, какой вердикт я сейчас услышу, всё это будет носить отчётливо комичный оттенок.

Вернее, трагикомичный оттенок в том случае, если для меня всё плохо складывается, а комичный оттенок в том случае, если всё хорошо.

Тут уже тогда будет более уместна другая картина: Павел Ивлев в плавках принимает капитуляцию Министерства иностранных дел на пляже Варадеро. Вот в этом случае придётся пожалеть, что у нас с собой на пляже в этот раз нет фотоаппарата.

Вчера вот брали с собой, женщин в море фотографировали и детишек, радостно визжащих, когда их небольшой волной окутывает.

Очень хочется надеяться, что плёнка не засвеченная или ещё какая-то там проблема с аппаратом не возникла, тогда фотографии должны получиться очень хорошие.

Прошёл вместе с дипломатами до холла гостиницы, дальше разделились. Они пошли в ресторан, а я направился к лифту переодеваться.

Хорошо, что вода в океане чистейшая, мыться даже нет необходимости в душе, чтобы одеться более-менее прилично. Ну и тем более что костюм, в котором я к Раулю и Фиделю ходил, а тем более галстук, я надевать не собирался. Достаточно чёрных брюк и белой рубашки с длинным рукавом. Я тут всё же на отдыхе, не собираюсь дать дипломатам об этом забыть. И появление в таком виде будет ясным сигналом об этом. У дипломатов все детали в одежде как тот или иной сигнал считываются… Ну и будет также дополнительным сигналом о том, что я себя уверенно чувствую, раз не стал костюм надевать и удавку на шею, как у них, затягивать…

Ну вот она, самая интрига! Сейчас и выяснится, сработала ли моя ставка, сделанная исходя из особенностей характера Фиделя Кастро?

Пока я был занят переодеванием, дипломаты уже неплохо освоились, сидели за столом, уставленном тарелками с едой, оставив одно место для меня. Я не стал к ним сразу присоединяться, а сначала прошел к стойкам с едой, выбрал себе блюдо, взял ещё чай, оплатил, и уже с этой снедью направился ко столу. А то если они будут с едой сидеть во время нашей беседы, а я без, то буду выглядеть как нищий студент в компании состоявшихся успешных людей… Вроде и мелочь, но нет, в таких делах мелочей не бывает… Если знаешь, что выглядишь как бедный студент, то тебе и позицию свою труднее удерживать в серьезной беседе…

– Павел Тарасович, – улыбаясь, что я счёл хорошим знаком, начал посол, когда я присел за стол со своей снедью, – от лица советского посольства на Кубе рад вам сообщить: небольшое недоразумение, которое возникло в Москве по поводу вашей встречи с Фиделем Кастро, в данный момент полностью исчерпано.

Из министерства иностранных дел просили дополнительно сообщить вам, что вы можете посещать любые мероприятия, на которые вы будете приглашены кубинской стороной. Никаких согласований с нами предварительных или отчётов после этих встреч от вас совсем не требуется, ну разве что вы сами захотите нас посвятить в какие-то интересные моменты, что нас каким-то боком касаются…

– Большое спасибо, товарищ посол, очень приятно это слышать. Я искренне впечатлён тем гостеприимством, которое солнечная Куба оказывает своим гостям. Конечно, раз у меня теперь есть такая возможность, то при наличии приглашений буду рад передать свои самые лучшие впечатления от страны представителям кубинской власти, которые пожелают со мной о чём-либо переговорить.

Пообщались ещё минут 20 с послом и его свитой. Так, досужая болтовня. Спрашивали, что именно мне тут на Кубе понравилось, какое впечатление во время встречи на меня произвели Фидель с Раулем?

И только последний вопрос был задан явно не для проформы. А именно – когда у меня самолёт обратно?

Я так понял, последнее посла волновало больше всего. Он об этом и спросил.

Что-то мне показалось, что он очень ждет, когда я с Кубы уеду, вернувшись в Москву, и перестану быть его сферой ответственности, как будто это я тут что-то такое затеял, можно подумать. Да я вообще, можно сказать, несчастная жертва обстоятельств. Плавал бы себе тихонько, да загорал, и никого не трогал… Но тем не менее прекрасно его понимал.