# Не Белуччи

Гульнара Азизова

«Не Белуччи» – это не вымысел, а основанная на реальных событиях история женщины, пережившей побои, унижения и предательство в «золотой клетке» брака с бандитом. Она знала, что значит скрываться после избиений, выносить обесценивание, снова и снова верить обещаниям и всё же находить силы ради сына. Через тяжёлые разрывы и новые испытания героиня проходит путь от забитой жены до успешной предпринимательницы и востребованного косметолога. В книге есть всё: советское детство с попытками похищений, роковые мужчины, MLM как школа харизмы, бизнес с нуля и самое главное – поиск себя. Это не просто исповедь, а история, которая доказывает: даже в аду можно найти дорогу к свободе и новой жизни.

> Мы рождаемся не для того, чтобы терпеть. Мы рождены, чтобы жить

> Дорогой читатель!

> Отправной точкой для написания этой книги стала трагическая, потрясшая всех нас история Салтанат Нукеновой. Эта женщина стала жертвой чудовищного преступления – её жестоко избивал и впоследствии убил бывший муж, высокопоставленный чиновник Куандык Бишимбаев. Это громкое дело, получившее широкий общественный резонанс, стало трагическим символом домашнего насилия и безнаказанности власти. История Салтанат вскрыла острую системную проблему и объединила тысячи людей, требующих справедливости и изменения законодательства.

> Её судьба откликнулась во мне личной болью, ведь я в самом начале своей жизни пережила похожий кошмар, страх и отчаяние после этого не оставляли меня довольно долго. Но, в отличие от Салтанат, я выжила. А потом узнала, что в семейной жизни бывает и совершенно другой вид насилия, более изощрённый…

> Я знаю, что миллионы женщин в нашей стране и по всему миру молча терпят похожее. Потому что «так принято», потому что боятся, потому что верят пустым обещаниям или просто не верят, что могут быть спасены. Истории моих клиенток – живое доказательство того, насколько женщины безгранично терпеливы, сильны и… беззащитны перед системой, оправдывающей агрессию.

> Эта книга основана на реальных событиях моей жизни. Имена и детали изменены, есть элементы художественного вымысла, но боль, страх и, главное, надежда – подлинные. Я написала её, чтобы показать: можно жить иначе. Можно спастись. Можно снова научиться дышать.

> Я верю, что эта история поможет кому-то из вас найти в себе силы изменить свою жизнь, вернуть ту внутреннюю опору, что дана каждой из нас от рождения. И если эти страницы спасут хотя бы одну судьбу – значит, я писала их не зря.

> В добрый путь. Вы не одни.

Воронка без дна и цена милосердия

Я стояла на крыльце своего салона в ожидании вип-клиентки, когда внезапно у крыльца притормозил черный «фантом», редкий для нашего города, как нишевый парфюм. Эмблема на капоте сияла в вечернем свете, двери открылись почти беззвучно, и из авто вышли двое мужчин в безупречных костюмах.

Они улыбались ровно, почти дружелюбно, но это была отработанная улыбка, выверенная до миллиметра.

– Милена Васильевна? – спросил один, слегка наклонив голову. – Господин Аркадьев просит вас уделить ему несколько минут. Он очень надеется, что вы сможете обсудить один деликатный вопрос.

Его голос был мягким, сдержанным, почти обволакивающим. Но я поняла сразу: это не просьба.

– Я сейчас не располагаю временем. – Я старалась удержать ровный тон.

Второй мужчина улыбнулся едва заметно.

– Мы понимаем, что у вас плотный график. Но господин Аркадьев считает, что вопрос касается вашей личной безопасности. Будет лучше, если вы обсудите это с ним в спокойной обстановке.

Геля показалась в проёме двери, её глаза метнулись ко мне – тревога, вопрос, мольба. Но я показала ей взглядом: не вмешивайся. Моё сердце сжалось: спорить здесь означало поставить под удар сестру и салон, всё, что я строила.

Один из них распахнул дверь машины, и это выглядело так, будто я делаю выбор сама. Но на самом деле выбора у меня не было.

Машина скользнула по трассе. Несколько минут – и я уже сидела в просторном кабинете с панорамными окнами. Всё здесь дышало деньгами и властью: мебель из массива, старые книги на полках, запах сигар, который въелся в ткань штор. Он сидел напротив – холёный мужчина с проседью.

Дверь кабинета закрылась за мной беззвучно, словно отрезая мир снаружи. Пространство пахло дорогой кожей и редкой древесиной, и в этом почти стерильном порядке таилась угроза. Он сидел за столом, разложив руки, ровно, спокойно. И я сразу поняла: это он. Тот, от кого сбежала Нона.

Когда я увидела её в кресле моего салона, сердце моё сжалось. Юная, нежная, чуть старше моей дочки. Для неё в тот день мир перевернулся – «любящий и заботливый жених», которого она боготворила, в секунду превратился в изощрённого садиста. Личико было обезображено большим кровоподтёком.

Я словно потеряла способность дышать, будто кто-то зажал моё сердце жёсткой рукой. Тонкая дрожь пробежала по спине, а в голове – вспышки света, запаха и боли, давно забытые. Я вспомнила себя девятнадцатилетнюю. Как молния: удар по лицу, паника и почему-то обжигающее чувство стыда. Мне негде было спрятаться, а Нона сумела оказаться у нас. Мы с Гелей не могли ей позволить вернуться в этот ад. В тот же день мы отвезли её в коттедж моей знакомой в соседнем городе. Надежная крепость, где ей больше ничего не угрожало.

Я оперлась на стол, плечи расправила, выдохнула ровно. Голос в голове твердил: «Веди себя спокойно». Лицо и тело изображали уверенность, хотя внутри бушевал шторм.

Его глаза скользнули по мне, будто читают не внешность, а то, что спрятано глубоко, где я была уязвимой. Он чувствовал себя хозяином положения.

Следуя его жесту, я опустилась на кресло.

– Вы укрываете Нону, – сказал он, переплетая пальцы. – Это моя женщина и это не ваше дело. Я умею быть благодарным, но умею быть и другим. Решите сами, что вам важнее: её судьба или ваш бизнес.

Я держала руки на коленях и ощущала, как вены на запястьях бьются о кожу.

– Я не понимаю, о ком вы говорите.

Он улыбнулся. Вежливо. Тепло. И от этой улыбки по спине побежали мурашки.

– Вы хороший человек, Милена. Но хорошие люди в таких играх долго не живут. Подумайте. У вас есть сутки.

Действительно, встреча заняла пару минут, но обратная дорога до офиса мне показалась бесконечной. Успокоив Гельку сообщением, я увидела в контактах знакомый номер.

На одном приеме, куда меня за компанию привела подруга, этот невзрачный человек незаметно оказался рядом. В нём не было ничего примечательного, кроме сияющего и несколько отстраненного взгляда. Он вручил мне чёрную визитку со словами: «Вы полны жизненной энергии, в вас словно воплотилась сама природа. Буду рад угостить вас чашечкой кофе». Он улыбнулся, оставил недопитый фужер с игристым и словно растворился в толпе пайеток и смокингов. На визитке был лишь QR-код.

Я на автомате вложила карточку в чехол телефона и вскоре благополучно забыла о ней. Спустя пару недель, когда пришла Гельке и она подарила мне новый чехол, из старого выпала карточка, я прошла по QR-коду. Это был некто Кай, владелец частной компании по кибербезопасности.

Муж Гельки, работающий в сфере IT, объяснил, что это очень влиятельная фигура, построившая целую империю на информации и защите. По его словам, Кай имеет доступ к тайнам и может «решать вопросы одним нажатием кнопки».

Я была заинтригована и набрала его. На следующий день в обеденный перерыв мы уже сидели в моей любимой кофейне недалеко от нашего салона. У него были безупречные манеры, его галантность казалась естественной, и уже после первых фраз я забыла о его невзрачности – респектабельное обаяние словно затягивало в воронку без дна.

Через несколько минут мы уже обменивались историями о клиентах, и я поразилась, как легко и спокойно он разруливал самые сложные ситуации. Но тогда я решила для себя, что он просто мечтатель, грезивший о свободе и жизни «над системой». В память врезалась его фраза: «Пока люди пользуются интернетом, решить можно всё».

И вот теперь после встречи с «красным олигархом», любовницу которого я спрятала, я в полумраке авто смотрела на экран телефона. Стоило написать – и всё решится. Одно движение пальца – и я окажусь под его защитой…

Мой палец замер над холодным свечением экрана. Принять его помощь – значит добровольно шагнуть в изящно сплетённую клетку. Я слишком хорошо знала эту цену. Каждый раз я верила, что наконец-то обрела опору, а в итоге оказывалась разменной монетой в чужих играх – красивой, ухоженной, но игрушкой. Влиятельные мужчины не играют в альтруистов; их щедрость всегда имеет форму крючка, на который ты обязана подняться. Но сейчас ставки – не просто моё разбитое сердце. С одной стороны – участь той, кому я дала слово, с другой – салон, моя крепость и единственная нить к самостоятельности. Выбор между чужой свободой и своим будущим.

И нет ни одного правильного ответа, есть только неумолимо утекающее время и телефон в моей руке, что кажется то ли пропуском к спасению, то ли первым бриллиантом в роскошном ожерелье, которое однажды превратится в изысканные, но невидимые оковы.


## ГЛАВА 1. ПРОРОЧЕСТВО

Советский киднепинг

«Катя ещё не родила», – растерянно говорил папа Василий, отвечая на вопросы родственников по телефону, когда я появилась на свет. Он очень хотел, чтобы его первенцем был мальчик – наследник, которому можно передать свои мужские умения и фамилию. Тогда это был распространённый стереотип, большинство мужчин мечтало иметь сыновей, а советская медицина ещё не умела определять пол ребенка. Им с папой тогда было двадцать с небольшим.

Новорожденные все одинаковые. На первый взгляд. Но мама Катя меня узнавала по небольшому пятнышку на лбу. Она наслаждалась первыми мгновениями материнства, ей было всего двадцать, но от природы она была мудра и прекрасно понимала, что её Василий никуда не денется и будет самым лучшим папой на свете. Ведь я так на него похожа. Каждый раз, прикладывая меня к груди, она шептала молитвы, которым её научила моя набожная бабушка. Она была уверена – всё наладится с Божьей помощью.

Утром, как обычно, медсестра привезла грудничков на кормление, мамочки поспешили к своим малышам, мама Катя немного замешкалась, надевая тапочки, а когда подошла к оставшемуся живому свёртку, отпрянула – это не её ребенок. Она увидела свою дочь в объятиях Рахиль, искренне любовавшейся луноликим курносым личиком с голубыми глазами. У нас не принято так пристально разглядывать грудничков, особенно, пока не прошло сорока дней – родители суеверно прятали новорожденных, опасаясь сглаза, да и сами старались отводить взгляд. Говорят, в течение сорока дней после рождения могила матери и ребенка остается открытой, поэтому старались поскорее провести обряд имянаречения. Даже в советское время это оставалось семейной традицией.

– Вы перепутали, это моя девочка, – мама постаралась быть вежливой и даже улыбнулась, протягивая руки, но Рахиль не торопилась отдавать свой трофей. Когда Катя попыталась забрать ребёнка, подойдя к ней вплотную, женщина с блеском глазах прошептала:

– Послушай, Катя. Твой муж ведь хочет мальчика, а ты же хочешь сохранить вашу счастливую семью. Присмотрись к моему Мишеньке, он будет хорошим сыном, умным, послушным. У нас хорошая генетика, ты не пожалеешь. Давай поменяемся детками. Она ни в чем не будет нуждаться, поверь, как сыр в масле будет кататься. Сёма, у него хорошая должность, он главный инженер на авиастроительном заводе, она пойдёт в лучшую школу…

– Что ты такое говоришь! Опомнись!

– Тише. Тише, Катенька. Пожалуйста, подумай. Пожалуйста, – взмолилась женщина, из глаз её текли слёзы. Миша был седьмой неудавшейся попыткой родить дочь, о которой грезил её Семён. Она понимала страдания Рахиль, ведь в их семье уже и так было шестеро пацанов. Рахиль разжала руки и позволила меня забрать. Она взяла своего Мишу, который беспечно улыбнулся, глядя на маму. Хотя говорят, что новорожденные ничего не видят и не слышат. Это неправда. Рахиль приложила его к груди и заплакала.

– Милая, не плачь, молоко пропадёт. А ребенку силы нужны. Детей даёт Бог, каждый человек приходит со своим благом.

Мама всегда умела прочувствовать чужую боль и найти нужные слова. Это качество не раз помогало ей в жизни. Но с этого момента она забирала свою малышку из лотка первой, чтобы ситуация не повторилась.

С содроганием думаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы мама тогда согласилась. Росла бы синеглазая девочка в окружении шести еврейских братьев… Но слава богу, у моей молодой и неопытной мамы хватило ума не отдавать меня.

Папа Василий, конечно же, почти каждый день ей звонил в отделение то из уличного автомата, то с домашнего телефона знакомых, справлялся о состоянии здоровья, носил передачи. Продуктов в них было так много, что мама не успевала их съедать и делилась с соседками по палате. Конечно, он был самым счастливым отцом, когда взял на руки своего ребёнка, который был его женской копией.

Казалось бы, моему безоблачному детству уже ничего не угрожало. Но лиха беда начала.

Мне было месяца четыре, мама брала меня с собой в громоздкой советской коляске зеленого цвета. В то время с колясками в магазины не пускали. Чтобы купить детское питание, она оставила меня у входа и буквально на пару минут забежала в магазин. Она с тоской взглянула на огромную очередь и вышла.

Её зелёную коляску метрах в двадцати от магазина увозила прочь какая-то женщина. Мама Катя бросилась догонять, не помня себя от ужаса. Ноги её подкашивались. Похитительница буквально вцепилась в коляску и не хотела меня отдавать. «Вы что творите?!», – вскричала мама и с каким-то нечеловеческим усилием вырвала коляску. Не знаю, почему она не обратилась в милицию. Наверное, от радости, что всё обошлось, она поспешила домой.

В третий раз меня увела смуглая женщина лет 45 с золотыми зубами, черными глазами навыкате и густыми волосами. Вероятно, это была цыганка. Я уже умела ходить, и мама зашла со мной в тот же злополучный магазин, держа меня за руку, но на мгновение отвлеклась. Представляю мамин леденящий ужас при виде этой немой картины: пожилая женщина ведёт за руку её малышку в сторону жёлтых бараков. Конечно же, мама её догнала. Но ведьма, поджимая губы, твердила: «Я не отдам». Прохожие недоумевали, глядя на эту сцену, но почему-то никто не вмешался.

Каждый раз, слушая воспоминания мамы, я думаю, что всего лишь одна минута промедления всё могла изменить. Провидение, мамина интуиция или ангел-хранитель вмешивались в этот злой рок и спасали нашу семью от разрушительного горя. Казалось бы, период безоблачного и сытого, в общем, застоя, многие люди даже не слышали этого словосочетания «криминальная хроника». И принято считать, что в советское время было безопаснее – не было такого разгула преступности, как сейчас. Ведь дети допоздна засиживались во дворах, ходили в импровизированные походы, лазили по стройкам в поисках металлолома, стучались в чужие двери в поисках макулатуры и всеми возможными способами проявляли самостоятельность.

Под влиянием идеологии и скрываемой страшной статистики преступлений практически все родители страны свято верили, что с ребёнком в «лучшей на свете стране» ничего не случится, ведь на охране счастливого детства стоит Коммунистическая партия. Из любопытства я набрала в поисковике «киднепинг в СССР» и ужаснулась: около полутора тысячи пропавших за год детей так и не нашли.

В начале 80-х, когда мне было лет шесть, родители меня одели и выпустили во двор, а сами должны были выйти следом. Я ждала их неподалеку от дома и делала в земле «секретики». Помню, как дядька в шляпе, похожий на Чикатило, но без очков, дал мне конфету и повёл в сторону ДК. Кто-то бдительный сказал папе, что видел, как мужчина уводит девочку. Папа нас догнал и ударил похитителя. После этого родители очень строго со мной поговорили и внушили, что с посторонними уходить никуда нельзя. С этого момента меня больше не похищали.

Правда, папе пришлось снова меня спасать несколько лет спустя, когда я едва не утонула в канализации. Возле нашего дома было кафе, в котором часто проводились банкеты, игрались свадьбы. Мы сидели на лестнице служебного входа и разглядывали невест в панорамные окна. Они всегда сидели на одном и том же месте, в белых платьях, в фате или шляпке. Однажды на этом месте я увидела свою воспитательницу из детского сада в свадебном наряде. Для меня это было тогда каким-то чудом чудесным.

Возле лестницы запасного выхода здания кафе в кустах была канализационная яма, едва прикрытая досками. Мы с детьми играли в прятки, и я, видимо, как-то неудачно наступила на эти незакрепленные доски и провалилась туда вместе с деревяшками. Помню я была в красном коротком платьишке. Яма была без дна, я не умела плавать и начала тонуть в этой вонючей жиже. Было очень страшно, а дети, такие же маленькие, как я, были в панике. Видимо, они смогли докричаться до родителей, кто-то сообщил моему папе. Слава богу, это был выходной, и папа оказался дома.

С седьмого этажа он стремительно понёсся вниз. Он прижал меня к себе дрожащими руками и принёс домой. Я не помню, как меня отмывали, но хорошо запомнила его бледное испуганное лицо. Мама ходила в администрацию кафе, она там поваром работала когда-то, и у нее были там знакомые, и ту злосчастную яму папа заколотил.

Это происшествие ярко отпечаталось в моей памяти, хотя я ещё тогда была дошкольницей. Но с тех пор я сторонюсь канализационных люков, даже если они закрытые. А потом я долгое время боялась воды – подростком я едва не утонула в городском озере, куда мы с девочками отправились загорать. Когда мы купались, меня затянуло в воронку, спасибо прохожему, который меня спас.

Пещеры и тени индейца Джо

Туризм. В моём нынешнем понимании это когда ты с комфортом прилетаешь в Куршавель, останавливаешься в шале и пьёшь глинтвейн у камина. Но тогда, в моём детстве, всё было иначе. В 80-е в Советском союзе было очень популярно туристское движение. Вот эта походная романтика: палатка, костёр с котелком, гитара. Туристские походы входили даже в комплекс нормативов ГТО. В нашей школе организовали летний лагерь, где объединили две соседствующие школы.

Меня, девочку из приличной семьи, вместе с одноклассниками отправили на Волгу. Родители снабдили нас сухим пайком и тёплыми вещами. Два класса, двенадцать детей, два физрука, гора тушёнки и макарон. Представьте: рюкзаки больше нас самих, пешие переходы, а потом ночёвки в палатках.

До места добрались всей большой группой во главе с нашими двумя преподавателями на «метеоре». Кстати, тогда я думала, что метеор – это что-то космическое, но, оказалось, это просто катер. И вот мы в лагере. Палатки, длинноволосые парни с гитарами, запах костра, умывание в реке. Наверное, это должно было быть прекрасно, но мне было привычнее пить чай из фарфоровой чашки, а не из алюминиевой кружки.

Неподалёку от нашего лагеря располагались заброшенные тоннели и пещеры, отвесные склоны. Наверное, это был какой-то слёт скалолазов в конце мая. Всё это было ужасно интересно! Сейчас я понимаю, что в такие палаточные походы ходили в основном молодые ребята, которые занимались скалолазанием, но мне они тогда казались очень взрослыми.

Мы с Леной оказались соседками по палатке. Преподаватели повели нас ходить по пещерам. Почему-то у нас не с собой не оказалось фонарика. Как раз в тот период я была под впечатлением от книги про Тома Сойера, где в похожих пещерах прятался индеец Джо. Мы забрались в пещеру, снаружи было яркое солнце, а внутри – кромешная темнота, не было видно даже собственной вытянутой руки. Педагоги сказали, чтобы мы следовали за ними, и мы шли по щиколотку в воде. Наверное, правильно было бы, если бы один из учителей шёл впереди, а второй – замыкающим. Но наши оба были впереди, за ними – мальчишки, а мы с девчонками где-то в конце.

Нам с Ленкой приспичило в туалет, физрук сказал: «Делайте свои дела в какой-нибудь щели и догоняйте». Это были небольшие щели, ведущие к выходу из горы. Мы в одной из них сделали свои дела, а когда вышли, никого на месте не оказались. Все ушли, не стали нас дожидаться. Держась за руки, мы, дрожа от страха и холода, прошли метров десять в этой плотной темноте. Когда поняли, что потерялись, стали звать на помощь. Никто не отзывался. Не помню, сколько мы пробирались по этой пещере, но вдруг впереди забрезжил свет.

Когда мы выбрались из щели, то увидели под собой пропасть. Внизу по большой реке ходили метеоры величиной со спичечный коробок – на такой мы оказались высоте. Мы кричали, но никто нас не слышал. Мы сняли футболки, стали ими размахивать, но на нас не обращали внимания. Мы не знали, что делать, и были в отчаянии. Решив, что там и погибнем, мы с Леной стали обниматься и прощаться.

У нас было два варианта: пойти обратно в темноту, где нет взрослых и страшно, или перепрыгнуть через пропасть на тропинку. До тропинки было около метра. Но для нас тогда это было непреодолимое расстояние.

В итоге мы не рискнули прыгать и пошли в темноту, где могли обитать тени страшных индейцев из «Тома Сойера». Вцепившись друг в друга, мы шли в темноте куда-то вперёд. Нам было по 9 лет, а ведь в этой воде могли оказаться битые стёкла. На улице было жарко и солнечно, а в пещере мы продрогли до костей. Шли мы долго. Этому пути конца и края не было, казалось, эта темнота никогда не закончится. Заплаканные, с синими губами мы дошли до выхода.Меня до сих пор удивляет, как педагоги нас не хватились, как они нас просто так оставили и ушли. С детьми могло приключиться все, что угодно, мы могли упасть в эту воду на дне пещеры, захлебнуться.

Когда мы увидели людей, нашему счастью не было предела! Добравшись до своей группы, мы поняли, что нас действительно даже не искали, они и не заметили, что нас нет. Но мы были настолько рады, что весь этот ужас закончился, что просто снова влились в эту среду. И жизнь как бы продолжилась.

Когда позже я поделилась с мамой этими детскими воспоминаниями, мама едва сдержала слёзы: «Сколько, оказывается, ты там пережила!» Буквально недавно мы проезжали эти места на четырёхпалубном теплоходе с конференцией. И я снова увидела эти скалы. В детстве они мне казались высокими, я увидела эти щели, выходы из пещер.

Все эти истории подарили мне стойкое ощущение, что Бог всегда меня слышит, что у меня очень сильный ангел-хранитель. Я в этом много раз убеждалась во взрослой жизни, и когда была молодой мамой, и сейчас. Я научилась просить через ангела-хранителя подсказки и всегда их получаю.

Малометражка, в которой поместилась целая жизнь

Улица в центре города, на которой стояла наша уютная малосемейка, трижды меняла название, символически олицетворяя смену власти в стране и регионе. Сначала она носила имя революционера Жданова, после перестройки её переименовали в странное Эсперанто, а теперь в ней увековечили имя театрального режиссёра, на его спектакли мы тогда часто ходили всей семьёй. И в этой малометражке прошли, пожалуй, самые счастливые годы моей жизни.

В семье случались трудности, но у нас с сестрой было все, что было у наших сверстников. Нас вкусно и сытно кормили, красиво одевали, любили, развивали, правильно воспитывали. Папа работал на стройке крановщиком, а в отпуске шабашил – стелил асфальт. Для меня он – образец честности и трудолюбия. Мама Катя работала в продуктовом магазине, брала на дом стирку и мыла полы в подъездах.

Мы кипятили, стирали, отбеливали, гладили белые поварские халаты и фартуки. Подъезды тоже мыли, мне не стыдно об этом говорить, меня это совершенно не унижает. Я помню эти деревянные полы с облупившейся краской, занозы, которые папа доставал из моих пальцев. Мы с детства знали цену деньгам и уважали своих родителей по умолчанию. Семья была для нас главной ценностью.

В нашем доме всегда были деликатесы, которые в 80-е казались настоящим чудом. Дефицитные продукты: красная икра, копчёная рыба, шоколад в красивых коробках. Мама умела находить то, что было редкостью.

Она одевала нас с сестрой так, что весь двор мог только завидовать. Шубки, шапочки с помпонами, валенки – но не простые, а самые стильные, из тех, что даже на школьной линейке могли вызывать восхищенные взгляды. Золотые серёжки, тонкая цепочка – в то время это было не просто украшением, а знаком. У меня всё это было, и я чувствовала себя принцессой.

Мама всегда старалась нас баловать. Её радость от того, что она может подарить нам что-то красивое или вкусное, была почти осязаемой. В те моменты я ощущала её любовь в каждой детали, будь то новый комплект одежды или продуктовый набор. Но папа смотрел на это иначе. Он был против баловства. Ему казалось, что всё нужно заслужить. Хорошей учёбой, примерным поведением. И по-своему был прав.

Мама и папа были как два полюса. Она – щедрая, готовая окружить нас заботой и удовольствиями. Он – строгий, сдержанный, убеждённый, что всё в жизни нужно зарабатывать трудом. Но, оглядываясь назад, я понимаю: их подходы дополняли друг друга. Мама научила нас радоваться жизни, папа – уважать труд.

Гелька и «ква-ква»

С сестрёнкой у нас разница в возрасте 4,5 года. Я очень ярко помню тот день, когда она родилась. Для меня это был самый счастливый день. Помню, была суровая снежная зима, меня, одетую, как капуста, укутанную в мех и тёплый шарф, папа вёз в роддом забирать маму. Но всё равно было невероятно холодно.

Дома малышка лежала на кровати, туго завёрнутая в пелёнку, на голове у нееё был чепчик в горошек, обрамляющий круглое личико с большими карими глазками. Эта картинка ассоциируется у меня с большим детским счастьем, когда ты чувствуешь себя взрослой и ответственной за эту маленькую кроху.

С появлением Гели я сразу стала самостоятельной. Мне родители полностью доверяли и спокойно её со мной оставляли. Она хорошо и быстро засыпала, не боялась темноты в отличие от меня. Но я чутко охраняла её сон, сидела у кроватки и дожидалась родителей. Иногда мне хотелось, чтобы она со мной поиграла, поэтому пыталась её умывать, чтобы она проснулась, но это было бесполезно, спала она на зависть крепко.

Странно, но никакой ревности и комплекса старшего ребёнка я не испытывала. Хотя мне за неё частенько прилетало. Однажды я придумала для нас такую клятву: «Ква-ква, папу-маму не любишь». Стоило её сказать, и жаловаться родителям было запрещено. Но без «ква-ква» Геля была мастером сдавать меня с потрохами. Хотя мы с этой маленькой врединой и цапались, я любила её за искренность и наивность, она стала моим самым близким другом. Мне хватало того, что Гелька относилась ко мне как к старшей, и слушалась.

Когда она пошла в школу, я училась уже в старших классах и ощущала большую ответственность за младшую. На переменах я навещала её, разговаривала с учителями, практически заменяла родителей, которые вкалывали целыми днями, а мы оставались в школе на продлёнке.

Когда между нами случались конфликты, мама нас старалась мирить, объяснять нам, что мы друг для друга – самые близкие и родные люди. На всю жизнь запомнила, как она говорила: «Вот вырастете, разъедетесь по разным домам, знаете, как будете друг по дружке скучать!»

На самом деле, скучать по Гельке не пришлось. Потому что она всегда была со мной рядом и всегда подставляла плечо, когда это было нужно. Сейчас у неё своя семья муж, дети, но мы видимся часто, работаем и отдыхаем вместе, как попугаи-неразлучники. У меня всегда был страх, что нас с ней могут разлучить. Когда в детстве мы ссорились, у меня в голове срабатывал звонок, что я старше, и я всегда по нему останавливалась, включалась дипломатия, чтобы приостановить эту ссору. Я считала, что острые углы лучше плавно, как рыбка, обходить.

Готовить я тоже научилась рано: к приходу родителей на столе всегда стоял горячий ужин с борщом, бульонами, как мама учила. Автомобиля у нас не было, родители приходили с работы в грязной обуви. На общей кухне в малосемейке крайняя раковина, где все мыли обувь, была моей самой «любимой». Вода ледяная, а я мыла ботинки мамины, папины, свои, это всё потом ставилось сушиться. Меня родители приучили к чистоте и порядку, чтобы всё блестело. Мы боялись расстроить родителей, создавали им комфорт, понимая, что они домой пришли уставшие. После ужина папа проверял домашку. А потом наступал тот прекрасный момент, когда ты можешь выйти в коридор поиграть с ребятами.

От игры в «классики» до воспоминаний: друзья детства

Моими первыми подругами были Гуля и Альбина, мы дружили с самого детства, почти с рождения. Гуля была старше меня на год, а Альбина моя ровесница. Нас объединял длинный коридор в малосемейке, где тесно соседствовали пятнадцать квартир. Мы росли бок о бок, делили общее пространство и общее детство. Помню, как играли в классики, вышибалы, придумывали сценки. Всё было просто, по-детски увлекательно. Именно они были рядом, когда я провалилась в люк – мы все тогда были частью одной игры. Они – свидетели моего детства.

Я всегда ощущала себя лидером. Не в том смысле, чтобы быть «главной» или кого-то подчинять, а просто потому, что во мне всегда была энергия действовать первой, такой внутренний импульс. Я постоянно предлагала что-то: давайте играть, давайте подружимся, пойдём поможем бабушке, отнесём ей продукты. Мне важно было вовлечь всех, объединить, не дать заскучать.

С Альбиной у нас случались конфликты. Она могла быть резкой, начать задираться. Возможно, ей не нравилось, что я часто оказывалась в центре внимания, а я этого не понимала. Но при этом мы всё равно дружили. Каникулы весенние, осенние, особенно начало лета мы проводили вместе. Ходили друг к другу на дни рождения, дарили и передаривали подарки – иногда это выглядело забавно.

Мы выросли в этой малосемейке – не только физически, но и внутренне. Это было место, где мы учились общаться, дружить, ссориться и мириться. Где закладывалось что-то важное, что остаётся с нами на всю жизнь.

С годами наши пути разошлись, жизнь закрутила, увела в разные стороны. Но к счастью, мы снова нашли друг друга спустя много лет. Сейчас уже лет пять как восстановили отношения. У нас в соцсетях даже есть своя группа «Детство», так мы её назвали. Иногда поздравляем друг друга с днями рождения, перекидываемся сообщениями. Не часто, но достаточно, чтобы не терять связи.

Однажды я пригласила девочек на встречу в ресторане. Мы провели вместе часов пять, если не больше. Смех, разговоры, воспоминания, детали, которые, казалось, давно стерлись, вдруг всплывали ярко и точно. Много фотографировались, будто хотели сохранить не только момент, но и то чувство возвращения в то, что было общим, родным. Ведь эти девочки свидетели моего самого раннего детства.

В то далёкое время в доме на этажах были помещения с мусоропроводом, где все соседи хранили в ящиках картошку. Мы с ребятами коротали вечера на этих ящиках. Там же жили наши бездомные питомцы. Обычно это были рожающие кошки. Соседи, конечно, от этой вони были не в восторге, но до войн не доходило, кто-то даже подкармливал котят. Кто молока нальет, кто сосиску даст.

Страсть к питомцам у нас продолжилась и после переезда. В новой квартире с нами жил декоративный петушок. Папе его кто-то на работе дал. Купили для деревни петуха, а он не вырос. Он был чуть больше цыпленка. И он у нас жил в туалете и довольно звонко кукарекал на рассвете, чем сводил с ума соседей. Мы ничего с этим сделать не могли. Потом родители его кому-то сбагрили, он прожил петушиную жизнь до старости в отличие от своих полногабаритных сородичей.

Советский гламур

В советское время мы жили в мире идеалистических книжек про тимуровцев и пионеров-героев, в мире «Ну, погоди!» и «Чебурашки», в мире диафильмов, «секретиков» в палисаднике и игры в резинки во дворе с жёлтыми одуванчиками.

В этом мире у нас с Гелькой была крепкая и нерушимая семья, где папа – голова, а мама – шея. Папа – король, мама – фея. Папа умел копить, а все заработки мамы уходили на деликатесы и наряды для маленьких принцесс. Иногда к нам приходила из своей тайной пещеры колдунья и приносила нам что-то из своих сокровищ. Это была фарцовщица с золотыми зубами. Там, где-то за пределами нашего сказочного дворца царили пустые прилавки, очереди по талонам, а у нас дома два раза в месяц появлялась вот эта несметная роскошь: мама покупала нам настоящее золото, мы носили модные серьги и цепочки. Пусть даже в выходные и по праздникам, когда можно было не надевать коричневую форму с белыми манжетами, я выделялась среди сверстников. Что называется, на выставке Вангога я – главный экспонат. Конечно, до лабутенов было еще далеко, но по тем временам кроссовки «Тhomas» и индийские джинсы «Аvis» производили тот же эффект.

Хотя все эти красивые вещи Гельке передавались от меня по наследству в отличном состоянии, мне было за неё как-то обидно. И мне захотелось, чтобы у неё тоже была собственная и абсолютно новая вещь. Когда мы с классом поехали в Белоруссию по путёвке, главный наш маршрут пролегал по местным магазинам. Таких товаров у нас в городе в свободном доступе не было. И я купила для Гели красивое платье «Мальвина». Боже, какая она была счастливая, наконец-то у нее появилась личная тряпочка, не обноски, а собственное импортное немецкое роскошное платье. Она так его берегла! Долго носила. Первый бюстгальтер я тоже ей привезла оттуда.

Вообще, маме я очень благодарна за то, что ей удалось привить нам любовь друг к другу. И наши дочки – наше точное повторение, моя постарше, её помладше. Они тоже очень близки. По духу, по убеждениям, по интересам. Это такое большое счастье, что мы смогли передать наши отношения по наследству. Передали и дружбу, и заботу друг о друге.

Другими ценностями, которые мама покупала у фарцовщиков, были виниловые пластинки. Итальянские певцы были особенно популярны в начале и середине 1980-х годов, когда расцвет итальянской эстрады совпал с повышенным интересом советской публики к фестивалю Сан-Ремо, зарубежным дискотекам и концертам итальянских звёзд: Адриано Челентано, Тото Кутуньо и Аль Бано. Помню, мы с Гелькой каждый день танцевали модное диско под проигрыватель «Горизонт».

Мы знали наизусть все песни Леонтьева, Пугачевой, обожали Высоцкого, а ещё мне нравилась болгарская певица Лили Иванова. Её песни до сих пор у меня ассоциируются с первой любовью.

Нарисованные принцессы

Когда я думаю о своём детстве, вспоминается не столько время или события, сколько ощущения – самые яркие и тёплые. Одним из таких воспоминаний, которое до сих пор вызывает у меня трепет, было ощущение карандаша в моей руке, и плотной бумаги, которой я касаюсь пальцами.

В детстве я любила рисовать, и дома, и на каникулах, и в поездках, это меня вдохновляло и успокаивало. Родители дарили альбомы на пружинках, чтобы можно было вырывать листы, не испортив рисунок. Свои рисунки я отправляла бабушке с дедушкой, передавая им таким образом послания о том, как я по ним скучаю.

В моих руках карандаш и лист бумаги превращались в волшебный инструмент. Мне особенно нравилось рисовать домики мягкими карандашами, а медовыми акварельными красками – морские пейзажи, дельфинов на весь лист. Но мне больше нравились карандаши, ими можно было прорисовывать детали. Деревянный домик с воротами, яблоневым садом и сиренью, наверное, это ассоциации с каникулами в деревне.

Особенно я любила рисовать принцесс. В пышных платьях, с коронами. Рубиновые и сапфировые подвески. В моей голове эти принцессы были настоящими, живыми. Они были моими двойниками, только гораздо смелее, красивее и благороднее. Они жили в сказочных мирах, где каждый их шаг сопровождался восторгом, где все в них были влюблены.

Больше всего мне нравилось рисовать летом в деревне, особенно во время дождя. Стихия за окном то бушевала, как страсти на балу, то тихо шептала свои истории, как бархатный голос, рассказывающий сказку. Бумага, карандаши, волшебные истории в голове и дождь за окном – всё это создано моей маленькой вселенной.

Сейчас это ощущение почти недосягаемо, как ароматы далекого детства, но где-то глубоко в душе они всё равно со мной. Я продолжала бы рисовать, даже если бы мир вокруг остановился. Этот маленький уголок, где принцессы и дождь были только моими, остается частью того, кем я была, и кем иногда мечтаю быть снова.

Музыкальная школа и звезда сцены

Мечты меня уносили то в сказочные замки, то на сцену, где я сияла в свете софитов и была подобна сирене, завораживающей всё живое своим ангельским пением.

Я не помню момента, когда впервые захотела петь. Мне кажется, музыка всегда звучала в доме, а я просто впитывала её, как губка. Так что ещё в детском саду воспитатели заметили, что я пою. В подготовительном классе в наш садик пришли представители детской музыкальной школы имени Шаляпина, и им я спела мою любимую песню «Крылатые качели». Я действительно представляла, как взлетаю на качелях до небес, и так «летала», что меня взяли в музыкальную школу. Правда, не в класс фортепиано, а на домбру. Школу эту я окончила без особого воодушевления, потому что сразу стало ясно, что всё это не моё. Но к этому времени я уже начала петь в ансамбле нашего Дома культуры.

У меня был педагог по вокалу, в ансамбле я стала солисткой. Хорошо помню наши гастроли. Мы ездили на автобусах по районным центрам, выступали в детских домах, санаториях. У нас были яркие костюмы, шиньоны-косы и грим. Выступали, естественно, бесплатно, но я получала огромное удовольствие от творческого процесса, это было таким важным, я себя считала звездой, и меня даже освобождали от уроков ради выступлений. «Представьте, что в нёбе есть яичко, артикулируйте!», – говорила нам руководитель ансамбля.

Выходишь на сцену, ноги подкашиваются, в глаза светят прожектора, зрителей не видно. Настоящий момент триумфа, ведь я чувствовала себя перед огромной аудиторией.

В ансамбль я попала благодаря дружбе нашей семьи с известной певицей. Когда мы были у неё в гостях, я услышала, как она поёт, и была в полнейшем восторге – это был роскошный классический вокал! Когда слышишь такой голос не по телевизору, а в реальной жизни, это производит неизгладимое впечатление. Этот голос, живой и яркий, навсегда отпечатался в моей душе. Я тогда подошла к ней воодушевленная и сказала, что тоже хочу петь. Она прослушала меня и порекомендовала своей подруге, руководителю ансамбля. Та занималась со мной вокалом три года, и с каждым уроком пение становилось все более естественным и органичным.

В последний раз мы с той артисткой встретились в период пандемии. Она рассказала, что у неё дома сохранились старые киноплёнки, немые, без звука, где мне три годика, где родители еще молодые…

Я всегда очень любила выступать, получать признание и аплодисменты.

Раньше на родину моего отца мы ездили на поезде, прямой переправы ещё не было. И вот едем мы в плацкартном вагоне с родителями, пахнет варёными яйцами, курицей, огурцами… Я подбиваю сестрёнку выступать вместе перед пассажирами. Мы разыгрывали какие-то парные сценки. Я была так горда собой, я жаждала признания. Верила, что когда-нибудь меня услышат, что кто-то заметит мой талант, и я буду петь для всего мира. И я не стеснялась, была очень непосредственной. Куда всё это подевалось? Хочется вернуться к себе прежней.

В нашей малосемейке был длинный общий коридор на пятнадцать семей. Поскольку я была своеобразным авторитетом для детишек с нашего этажа, мы с Гелей придумывали сценки и организовывали для родителей постановки на Новый год, 8 марта и 23 февраля. Участвовали и мальчишки, и девчонки. Помню частушки: «Подружка моя, как тебе не стыдно? Дома маме не поможешь, думаешь, не видно?»

Я любила творчество. Наверное, даже не столько желала быть артисткой, сколько хотела, чтобы меня услышали. Это даже не про популярность, тогда я о ней вообще не думала. Я просто хотела петь, и чтобы меня слушали.

Мне всё время казалось, что я что-то несу людям. Казалось, что если прямо на этаже, среди этой грустной, однообразной суеты поздних советских времен, люди увидят мою сценку, то это принесет немного тепла в каждый дом.

И ещё хотелось похвалы, доброго отношения. Потому что в школе было непросто. Там царила спертая атмосфера обыденности, ни в коем случае нельзя было как-то выделяться, отличаться от других. Иначе учительница скажет «Посмотрите-ка на нее! Ишь!» А одноклассники радостно захохочут и будут тыкать пальцами.

А за пределами школы у тебя другая жизнь. У тебя – другая натура. И получается, что в школе тебя не замечают, не признают, а дома, во дворе тебя видят, слышат. Будто бы два мира. Наверное, мне нужно было доказать самой себе, что я личность, что я интересная, что вот здесь-то меня знают, здесь – слышат.

«Артисткой будет!»

В деревне, где я проводила все летние каникулы, меня считали артисткой. Все мои родственники поражались тому, что я привозила с собой большой зелёный чемодан. Помните, были такие квадратные чемоданы с наклейками? Это был армейский чемодан папы. Мне было важно брать с собой свои вещи: платьишки, сандалики, заколочки, коллекции марок, наклеек, кристаллы из люстр, из которых я делала себе бусы. Чемодан был моим сундуком с сокровищами.

Я нацепляла на себя все эти заколочки, бусики, надевала платья и гуляла так по деревне. Все говорили: артисткой будет. Мы часто вспоминаем эти истории на семейных посиделках, рассказываем детям, и наши девочки, моя дочь и племянницы, с воодушевлением слушают.

Красивая одежда для меня в детстве ассоциировалась со сценой, с экраном кинотеатра. Дома я устраивала концерты, иногда просто у зеркала. Я брала в руки воображаемый микрофон из маминого дезодоранта «Лоск», лака для волос «Прелесть» или перечницы с обеденного стола, обматывалась занавесками, переодевалась в индианку. Индийское кино по тем временам было для нас покруче нынешнего Netflix. Каждый вечер мы бежали в деревенский клуб, чтобы окунуться в этот завораживающий блеском и роскошью мир. У меня были фотокарточки всех актёров!

В шестом классе у меня появилась новая одноклассница, она была дочерью артистов театра. Тогда мне казалось, что это невероятное событие – я дружу с девочкой, у которой родители артисты.

Сейчас смешно вспоминать, но я была искренним фанатом Аллы Пугачёвой. Я знала наизусть весь её репертуар, переживала с ней все перипетии её личной жизни. И даже верила в то, что во мне душа её нерождённого ребёнка. Это было настолько отчётливо, что у меня, казалось, даже физически ощущалась связь с певицей. Я даже хотела написать книгу о ней и о себе: «Параллельные пути».

Сейчас, будучи взрослой женщиной, я вспоминаю, как наивно и сгоряча, с полной верой в себя, строила свои мечты. Но тогда мне, возможно, не хватало взрослого советчика, который сказал бы мне, что одной мечты недостаточно, надо идти к своей цели шаг за шагом по тернистому пути. Возможно, без этого наставничества, мудрого руководства, я и не смогла вырваться из детской атмосферы, где музыка была чем-то прекрасным и волнующим, но не более того.

Но я до сих пор храню свою любовь к выступлениям. Пение для меня это что-то интимное, личное, часть внутреннего мира. И иногда, особенно когда наступает тишина, я все равно пою, иногда для себя, иногда – в ванной, иногда – в кругу друзей. И вот тогда, когда звучит мой голос, который я так стремилась развивать в детстве, я снова чувствую себя той девочкой, которая пела перед зеркалом, представляя себе сцену, полную ярких огней и аплодисментов.

Первая любовь

Дима Белкин был старше меня на два года и жил на нашем этаже. Внешне – моя полная противоположность, смуглый кареглазый блондин. Мы были в одной компании детей нашей малосемейки. В холодное время собирались на лестничной клетке по вечерам, мальчишки дурачились, девчонки хихикали. Нарисованные денежки, стекляшки – играли в магазин. Летом это были «Казаки-разбойники», «Вышибалы», «Дочки-матери», прыжки через мяч. Это было чисто, задорно и весело.

Но когда наши взгляды пересекались, краснели оба. Об этом знали все мальчишки и девчонки двора. Дима специально из-за меня пошёл в фотокружок, а потом тайно меня фотографировал. Когда я с ним заговаривала, он замирал. И молчал. Он мог общаться только при людях. Я с ним кокетничала, он краснел и расползался в улыбке. Его мама тётя Тоня могла при всех проголосить: «Ой, Миле-е-еночка, невестка моя! Дима мой в тебя влюблён!», что накрывало нас новой волной всепоглощающего стыда.

Первая детская любовь – это волшебное ощущение, которое раскрашивает мир яркими красками, словно цветные флажки на празднике. Она приходит нежданно, как первый снег, тихо укутывая землю в белоснежное покрывало и принося с собой легкость и свежесть. Сердце замирает от трепета, когда взгляд ненароком пересекается с взглядом того, кто вызывает в душе бурю эмоций, таинственных и незнакомых. В животе порхают бабочки, словно ловкие акробаты, воплощая чистоту чувств, которые ещё не успели запятнать ни время, ни обстоятельства.

Каждое мгновение наполнено сладким ожиданием, каждый шёпот кажется обещанием вечности. Эти светлые минуты, полные невидимых нитей, связывающих детские сердца, остаются с нами навсегда, сохраняя тепло, словно старые фотографии, бережно хранящие лучшие воспоминания. И хотя первая любовь сама по себе мимолетна, её аромат остается в нашем сердце навсегда, напоминая о том, что даже самые простые чувства могут быть самыми глубокими.

Как это бывает с детской влюблённостью, с моим переездом эта страница перелистнулась. Диму я больше никогда не видела, но вспоминаю его с нежностью и теплотой. Не так давно мы случайно встретились с тётей Тоней в супермаркете. Она меня сразу узнала, мы обнялись, как родные люди, а потом сидели в кафе и предавались воспоминаниям. Оказывается, вся стена над его кроватью была обклеена моими фотографиями. Он приходил из школы и сразу запирался в туалете и печатал мои фотографии.

Дима умер от пневмонии. Но от него у тёти Тони осталась любимая внучка, похожая на папу.

Дела семейные

Вспоминая свое детство, я часто думаю о том, как мне повезло. Повезло не только в том, что у нас был достаток. Везло, прежде всего, в том, что меня всегда окружала большая, теплая и дружная семья. Я была словно в центре этого казана, полного любви, заботы и терпения, где каждый человек, от бабушек и дедушек до двоюродных братьев и сестер, принимал активное участие в моей жизни.

Мои бабушки и дедушки – люди с совершенно разными характерами и историями. Но каждый из них оставил неизгладимый след в моей душе, каждый сформировал маленькую, но важную часть меня. Одна бабушка научила резать лапшу, другая – печь пирожки. И я до сих пор пользуюсь этими навыками дома.

Важно быть рядом с теми, кто тебя любит. И я благодарна судьбе за то, что мои бабушки и дедушки были такими – искренними, заботливыми, всегда готовыми учить меня важным истинам. И именно от них мне передалась вера в Бога. И, возможно, именно их любовь, их уроки и их внимание ко мне позволили мне стать тем человеком, которым я являюсь сегодня.

Но вот какой навык сейчас точно не пригождается, так это умение правильно мыть полы. С этим, кстати, был довольно жёсткий случай. Мы с сестрёнкой мыли дощатый пол в деревенском доме. Но мы не знали, что показателем качества мытья является вода, попавшая во все щели. Я домываю пол хорошо выжатой тряпкой, а не по мокрому, как было надо. Я была торопыга – лишь бы быстрее доделать и бежать выгуливать наряды. Тут заходит бабушка и пинком опрокидывает ведро, вода растекается по полу. А она говорит: «Вот теперь смотри: мне надо, чтобы мои полы блестели!»

Пришлось сначала размазать эту лужу по полу, а потом высушивать крепко выжатой тряпкой. Этот урок я запомнила на всю жизнь. А потом оказалось, что бабушка так же учила мыть полы мою маму.

Каждый член моей семьи хотел меня чему-то научить, и порой их уроки были непростыми. Я помню, как в детстве мне казалось, что многие из этих уроков – всего лишь наказания. Но с годами я поняла, что их забота и строгость были продиктованы любовью. Это были не просто уроки, это были жизненные наставления, которые формировали мой характер. Я научилась ответственности, научилась ценить труд, научилась быть благодарной за то, что имею, научилась быть терпимой к другим и уважать их мнение.

Я надеюсь, что смогла передать своим детям те же самые ценности, которые привили мне мои бабушки и дедушки. И в какой-то момент, возможно, они тоже будут с теплотой вспоминать о своем детстве, о большой и дружной семье, о тех уроках, которые оказались самыми важными в их жизни.

Тимуровцы и старая дама

В школе я была тимуровцем. Сейчас таких людей называют волонтёрами, а тогда октябрята и пионеры хотели быть похожими на героев книги Аркадия Гайдара «Тимур и его команда»: как-то на классном часе в четвертом или в пятом классе объявили, ветеранам и их вдовам нужна наша помощь. Я, конечно, мимо такого пройти не могла и взялась за дело с энтузиазмом, собрала своих одноклассниц, посоветовалась с классным руководителем.

Мы взяли под шефство вдову ветерана войны по фамилии Печникова-Колесникова (между собой, конечно, называли её «Печка на колёсиках»). Это была очень интересная элегантная дама, ей было уже за восемьдесят. Она была супругой ветерана войны, а ещё писала книги, вероятно, о муже.

Дома у неё стоял такой особенный запах, который въелся мне в память. Это был запах старины, впитавшийся в мебель, в тяжёлые бархатные портьеры, в полированные поверхности комодов. Этот аромат, будто окутывал тебя и переносил в прошлое, как машина времени.

Когда мы приходили к ней, она доставала свои старинные наряды. Атлас, кружева, блёстки – всё это казалось нам магией. Мы, как заворожённые, слушали её историю о том, как эти платья были свидетелями её молодой жизни. Её голос, мягкий и певучий, словно дополнял этот мир, где всегда был аромат пудры и чуть заметная нотка парфюма.

В её доме жили пластинки той эпохи, которые она ставила на свой старинный граммофон. И мы наслаждались песнями Утёсова, Руслановой, Шульженко. Это была машина времени, которая уносила нас в мир душных, но уютных коммуналок с синей облупившейся краской на стенах, где висели желтеющие фотографии в рамках, а во дворах катались на деревянных санках, где вечерами семьи собирались за столом с самоваром, баранками и малосольными огурцами и пели под гармонь довоенные песни.

Она научила нас краситься. У неё было несколько коробочек с пудрой, которые смотрелись, как антикварные шедевры. Кажется, некоторые из них пережили революцию – пудра была плотной, бархатистой, и от неё исходил нежный запах розового масла. Мы смотрели на нееё с восхищением, почти затаив дыхание. Она знала всё: как правильно наносить румяна, чтобы выглядеть свежо, как привлекать мужские взгляды одним движением ресниц. Даже об интиме я впервые узнала от неё.

Мы для неё были её девочками. Бегали в магазин, приносили хлеб, молоко, убирались в квартире, готовили. Всё это мы делали с удовольствием, от чистого сердца. У неё никого не было, а мы стали для неё чем-то вроде родных. И нам это всё казалось маленьким приключением. Эти её вещи – пудреницы, старые платья, шкатулки – были как артефакты другого мира. Они хранили в себе частички истории, которую эта женщина прожила, и в которую она погружала нас – совсем юных, ещё не понимающих.

Для меня это одно из самых ярких школьных воспоминаний, я до сих пор об этом с удовольствием рассказываю своим детям.

Физрук, Полкан и Берримор

Как в большинстве советских школ, преподаватели в основном были женского пола. Но нашей школе даже повезло: военрук, физрук, трудовик, физик и биолог были мужиками. Довольно колоритными. Не могу о них не рассказать.

Физрук изводил нас в зимние месяцы тасканием лыж до ближайшего озера, потом возня с палками и снаряжением и бесконечная колея скрипучей лыжни… Хорошо, если был морозец. Тогда снег не прилипал к деревяшкам и можно было доскользить до конца спокойно, моментами с удовольствием. Гонял он нас с видом мудреца – пропуская наши стоны и жалобы мимо ушей с легкой полуулыбкой из-под заячьей ушанки. Потом, потные и румяные, мы тащились обратно в школу и высиживали уроки, пока варежки сушились на батареях.

Когда мы его спрашивали: «Николай Сергеич, а сколько вам лет?» Он отвечал, прицокивая: «Ц-надцать». «Шестнадцать? Двадцать? Ну сколько? Ну скажите!» Он твердил: «Ц-надцать».

Но потихоньку физрук сдался, и в старших классах мы больше занимались в спортзале. Иногда сдавали адские нормативы. Бег, прыжки через козла – это ещё куда ни шло. Но я обреченно смотрела на своих одноклассниц, ловко карабкающихся по канату вверх. Как это возможно? Эта толстая веревка извивалась, больно натирала нежную кожу. И мальчики снизу пялятся на твою выдающуюся попу. В общем, канат я так и не одолела. Зато Николай Сергеич в старших классах разрешал нам играть в воллейбол или в вышибалы весь урок! Вот это был просто праздник!

Военрука старшеклассники называли «Полкан», он гонял их в старых воняющих резиной противогазах по внутреннему дворику школы. Эту дивную эстафету переняли потом и мы – кидали гранаты как можно дальше, иногда мне казалось, что моя рука вылетала вслед за этой железякой, бегали, преодолевая препятствия.

Он был пожилым с зализанной на косой пробор русой сединой, из-под которой аккуратно поблескивала лысина, на военной форме были нашивки. Классический такой дядечка с выправкой. Он учил нас стрелять из пневматических ружей. Я даже пару раз случайно попала в десятку, чем заслужила отеческую похвалу.

Несмотря на свою серьезность, к девочкам он относился мягче, как и положено военным. Он выделял из всех нашу крупногабаритную мужиковатую одноклассницу, называл её ласково «Лиличка» и отправлял на всякие соревнования по линии гражданской обороны. Лиля метко стреляла. Пожалуй, это было единственное её достижение в школе. Впрочем, у меня не было даже таких. Я была просто хорошей девочкой со средней успеваемостью для учителей и закомплексованной нескладухой, сжимающей пухлые губы, для одноклассников.

Порой радиоточка, которыми были оснащены классные кабинеты, внезапно орала голосом Полкана: «Газы!!!» (усиливало психоделический эффект хохлятское произношение) прямо посередине урока. Вся школа, сломя голову, вылетала из кабинетов, разбирала противогазы и неслась на улицу. Это «маски-шоу» было для нас соизмеримо с квестами или иммерсивными спектаклями, за которые сейчас берут огромные деньги.

Мы играли в то, что на нас напали американцы, сбросили свои ядерные бомбы, и без противогаза мы все умрём. Привет пандемии коронавируса… В те годы мы наивно думали, что можем повлиять на международную политику и предотвратить ядерную войну. Я помню, что написала письмо Кате Лычёвой, красивой русской девочке, на которую я была немного похожа, которая стала известна в Советском союзе после письма Рональду Рейгану, тогдашнему президенту США, с требованием предотвратить ядерную войну. До сих пор помню, как мы рисовали символику плакатов тех времен: голубь, земной шар, перечеркнутая бомба и слоган: «Нет войне!»

Биолог к нам в школу пришел классе в шестом. Он был глазаст и бородат, элегантно одетый – с подтяжками на белоснежной рубашке, поэтому получил кличку «Берримор». К предмету никто серьёзно не относился, он частенько уходил в свою подсобку, особенно, когда к нему заглядывали молодые училки, прямо во время урока. Похоже, они там покуривали и вообще как-то скрашивали унылые школьные будни простым человеческим общением.

На радость нам, конечно, ведь можно было отложить в сторону пестики-тычинки и заняться чем-то более интересным. Однажды я подговорила класс незаметно сбежать с урока в кино. Папа после визита своей коллеги из родительского комитета имел со мной долгий и серьезный разговор, а мама устало вздыхала и украдкой подмигивала, мол, «прорвемся».

Гадкий утёнок и дела сердечные

В школе я считала себя гадким утёнком. В юности я часто думала, что мне не хватает красоты и лёгкости, с которой другие девочки в классе привлекали внимание мальчишек. Они казались такими яркими, хрупкими, как бабочки. А я стеснялась своего роста, своей маленькой груди, считала, что мои губы слишком полные, поэтому собирала их в трубочку. Это было, конечно, ужасно нелепо. В какой-то момент я резко выросла. На общей фотографии с классом меня сажали посередине. И родители одноклассников потом спрашивали: «Это ваша молодая учительница?»

Я не любила школьную форму, поэтому в старших классах носила белый верх и чёрный низ. Хотелось выделиться. Мне хотелось быть такой же востребованной, как две наши самые популярные тогда одноклассницы. Одна была дочкой военного, у другой мама работала в магазине. У них всегда была самая модная одежда. А в старших классах школьную форму многие старались прятать под яркими олимпийками и аксессуарами.

Однажды я пришла в школу в мамином драповом пальто, которое она носила в молодости. Оно было винтажным, но не в том стиле, который сейчас называют «ретро-шик». Скорее всего, что-то из разряда «консигнации провинциальной эпохи». «В какой комиссионке взяла?» – презрительно крикнула одна из девчонок в школе. Её голос, резкий, как запах дешёвого лака для ногтей, разрезал воздух. Я чуть не сгорела от стыда! После этого я даже зимой снимала его перед входом в школу, лишь бы никто не увидел.

Я вообще старалась не привлекать к себе внимания, но мир, конечно, решил иначе. Один воздыхатель писал мне записочки, другой жил этажом выше, третий – мальчишка со двора, в деревне на каникулах у меня тоже всегда были поклонники.

Но вся эта «популярность» была как бы бижутерией, которая ломается от одного неосторожного движения. Одноклассники были похожи на рваную футболку из секонда, которая притворяется брендом. В целом от школьных времён у меня остались неприятные воспоминания, потому что у тогдашних парней был тренд на поведение неандертальцев, они дразнились, давали обидные прозвища. Это был период зарождения ОПГ, менялась манера поведения, ценности, эстетика жестокости и уличных боёв.

Каждый раз, когда они останавливались у меня на пути с этими своими колкими фразами, сердце моё сжималось. Я пыталась смеяться в ответ, как будто всё это не задевает меня, но чувствовала, как этот маленький яд ранит, отравляет меня изнутри. Как-то много лет спустя на встрече одноклассников один из тех мальчишек мне признался, что я ему очень нравилась. Сейчас-то я понимаю, что так они пытались привлечь внимание, просто по-другому этого делать не умели. Но тогда я приходила домой и плакала, записывала переживания в дневник.

Может, именно поэтому мне всегда было скучно с ровесниками. Они напоминали сезонные коллекции масс-маркета: яркие, кричащие, но уже через пару месяцев теряющие свой блеск и актуальность. В них не было ума, смысла, чего-то, что могло бы зацепить меня по-настоящему.

Сегодня, глядя в зеркало, я вижу женщину, которая научилась понимать себя. Быть собой – это счастье. И теперь я понимаю, что в те годы размышления были потрачены на создание уникального кутюрного наряда. Да, долгий и сложный процесс, но именно он научил меня любить каждую деталь, каждую «особенность», которую легко принять за изъян. Но именно они являются частью дизайна моей уникальной личности.

Ангел из автобуса

Есть ли моменты, которые определяют всю нашу жизнь? Раньше я думала, что они всегда в чем-то грандиозном. Первая любовь, смелый выбор профессии, решимость всё изменить – те самые события, которые словно вырывают тебя из привычного и запускают новый сценарий. Но иногда такие моменты спрятаны в самых обычных обстоятельствах, в которых ты меньше всего этого ожидаешь.

Один из них произошёл со мной, когда мне было всего четырнадцать. Тогда я не могла знать, что случайная встреча, на первый взгляд совершенно незначительная, перевернёт мои представления о себе и изменит мои отношения с противоположным полом.

Это был конец восьмого класса. Наша семья переехала из малосемейки в новую квартиру на окраине города. Квартира была просторной, светлой – казалось, сама жизнь начала расширяться вместе с новыми сверхъестественными стенами.

Утром мы с Гелькой садились на конечной остановке автобуса, чтобы добраться до школы. Конечная была нашим преимуществом: всегда были сидячие места. Я посадила сестру, чтобы ей было удобно, а сама стояла рядом, с гелькиным ранцем за спиной и своим портфелем в руках. Всё выглядело обычно – запах промёрзших курток, мягкий гул разговаривающих пассажиров. Обычное утро.

На остановке в автобус вошел парень лет 25. Для меня, 15-летней, это был взрослый мужчина. Когда я поднял глаза, мои щёки запылали. Он подсел к Гельке с легкой улыбкой. Высокий, светловолосый, с необыкновенно добрыми глазами. Его взгляд не был нахальным или оценивающим – скорее, изучающим, как если бы он видел во мне что-то, чего я сама не замечала.

Мир вокруг как будто затих. Секунды растянулись. Я впервые почувствовала себя не просто девочкой с двумя портфелями, а кем-то, кого заметили по-настоящему. Это было новое, необъяснимое ощущение, лёгкое, как прикосновение ангела.

Он заговорил с Гелькой, но я понимала, что его слова адресованы мне. Мои щёки запылали, как бархатные портьеры у вдовы ветерана, губы поползли в трубочку.

– Сестра?

– Да.

– Женихов полно? Видно, что полно.

– Нет. Никого нет.

– Я скоро выхожу, а ты разгадай загадку. Какое слово из сказки «Гадкий утёнок» заканчивается на три «е»?

И мы не знали, что ответить.

– Я скажу вам ответ, когда буду выходить. Вы пока думайте. Но ёще я скажу вот что: с сегодняшнего дня звонок вашей двери не будет затихать от парней.

Автобус остановился, он, спускаясь в проём шипящих дверей, оглянулся и бросил: «Длинношеее».

Сначала я отнеслась к этой встрече как к странному эпизоду, но, как он и предсказывал, всё изменилось. С этого дня у меня начались звонки в дверь от поклонников, их стало так много! Комплименты, взгляды, ухаживания – всё это обрушилось на меня, как лавина.

Я ловила себя на мысли, что часто вспоминаю того парня. Кто он был? Просто шутник, необычный прохожий или кто-то, кто знал меня лучше, чем я сама?


## ГЛАВА 2. ХУЛИГАН ИЗ СПАЛЬНОГО РАЙОНА

Наша семья переехала из района, где обитали сразу две центральные уличные группировки в новый спальный район. Заводской дом собрал людей со всех концов города.

Ребята нашего двора кучковались возле крайнего подъезда. Избежать встречи с ними было невозможно, альтернативного способа попасть в свой подъезд не было, приходилось каждый раз проходить мимо этой кучки. Я старалась проскользнуть незамеченной, мечтая о шапке-невидимке, опуская глаза вниз, ускоряя шаги. Но где там!

Пацаны замечали меня издалека, кто-нибудь из них либо преграждал мне дорогу, либо окликал. Конечно, их пассии, похожие на болонок, тоже были не в восторге от такого внимания и видели во мне конкурентку. Это было странно, потому что я считала себя по-прежнему дурнушкой на фоне ярко накрашенных с химической завивкой бывалых пацанок, сутулилась и поджимала «лишние» губы.

Похоже, предсказание Ангела из автобуса начало сбываться…

Мой новый статус для родителей тоже стал испытанием. Они всё чаще находили в почтовом ящике записки, адресованные мне, в дверь то и дело звонили ребята и звали меня во двор. Родители не были готовы к тому, что их принцесса уже не ребёнок. Они не знали, хмуриться или радоваться этой внезапной популярности их отпрыска.

В записках парни предлагали мне «ходить» – на сленге тех лет это означало романтические отношения. И наштукатуренные малолетки, приревновав к своим пацанам, приходили с разборками. А я, мамин пирожок, восьмиклассница из песни Цоя, ощущала себя втянутой в чужую игру, правила которой мне были неизвестны. Это были мои ровесницы, но они уже жили с парнями по-взрослому. Мне было страшно и неловко. Я не искала внимания, не флиртовала, не знала, что можно кого-то вывести из себя просто тем, что ты есть. Соперничество, ревность, напряжённые взгляды – это всё стало для меня чем-то совершенно новым и болезненным.

Хотя, наверное, именно тогда я впервые поняла, что значит быть женщиной. Не просто надевать правильное платье, не просто следить за волосами и осанкой, не просто улыбаться в нужные моменты, а делать это так, чтобы никто не заметил усилий. Чтобы всё выглядело естественно. Легко. Как будто ты всегда знала, как надо.

Я вдруг осознала, что мир устроен гораздо сложнее. Что в нём есть тонкие линии, которые ты не видишь, но пересекаешь, и сразу меняется что-то в отношении к тебе. Что на тебя смотрят – оценивающе, требовательно, с ожиданием, которое невозможно угадать, но можно не оправдать.

Мама всегда говорила, что нужно уметь сосуществовать с разными людьми и при этом оставаться внутренне чистой. Но чистота – это же не только про то, чтобы не делать чего-то неправильного. Это ещё и про то, чтобы не стать той, кем тебя хотят видеть другие. Я старалась быть правильной, но в то же время подстраиваться под их игру, незаметно играя по своим правилам.

Эти ребята – шумные, быстрые, живые – пахли сигаретами и свободой. Они говорили громко, смеялись хрипло, жили так, как будто не боялись ничего. Я не курила вместе с ними, не пила, не материлась, но они всё равно приняли меня. Может, потому что я не пыталась быть своей – просто была на расстоянии вытянутой руки.

В нашей семье макияж был под запретом, я позволяла себе слегка подчёркивать кончики ресниц и наносить немного блеска на губы. Наверное, это был инстинкт самосохранения, я не переходила черту, но маскировалась под среду, чтобы быть для неё «своей». Я себя держала в рамках и оставалась домашней девочкой. И несмотря на всё это, пацанчик с челочкой Вова оказывал мне знаки внимания – преграждал дорогу, задавал дурацкие вопросы, шутил. Одним словом, «дёргал за косичку». Его девушка Настя мне казалась эталоном красоты: миниатюрная, с модными стрелками на глазах с ресницами, взлетающими ввысь, лихо затягивающаяся запретной сигареткой.

Как-то Настя решила на меня «наехать» и пришла со своей подружкой в олимпийке ко мне домой. Взгляд был суровый, волчий, она сквозь зубы процедила:

– Это мой мужик, ему глазки не строй. Поняла?

– Поняла.

– Это моя территория, если он будет подкатывать, отшивай.

В тот момент нельзя было давать слабину, иначе навсегда останешься девочкой для битья, но в то же время надо было избежать конфликта.

– Я с вами просто общаюсь, потому что мы живём в одном доме, – ответила я как можно спокойнее.

Девушки, которые, по-видимому, готовились к жёсткой обороне с моей стороны, слегка оторопели и сбавили обороты. Бросив пару реплик, они ушли. Но потом, оказываясь в их компании, я попадала под пристальное наблюдение. В конце концов они поняли, что я не претендую на их территорию, и успокоились.

Наверное, в наследство от мамы мне досталось умение обходить острые углы. Я довольно быстро нашла общий язык с этими девушками, их парням я не отвечала взаимностью. Так я вошла в «группировку» нашего двора. Соседка тётя Гуля причитала: «Милена, ты же не такая, как они, почему ты туда идёшь?» Это никак не укладывалось у неё в голове. А мне надо было с ними со всеми дружить, чтобы избегать конфликтов и ненужных ситуаций.

Сейчас, оглядываясь назад, я улыбаюсь – чуть иронично, чуть с ностальгией. Тогда казалось, что каждый день – это лабиринт без карты, где за каждым поворотом может ждать что угодно: неожиданная дружба, немой вызов или урок, который запомнишь навсегда. Это были сложные дни, но в них была своя магия.

Те ребята, что когда-то звонили в мою дверь, наверное, давно стёрли меня из памяти. Их жизнь пошла дальше, моя тоже. Моё место заняли другие, а в моей истории появились новые лица – одни приходили, другие исчезали, оставляя после себя легкий осадок или тёплый след. Но в глубине памяти по-прежнему живут те моменты: нервный шорох записок, когда сердце замирает в ожидании ответа, странный коктейль из страха и любопытства, чувство того, что ты стоишь на границе двух миров и учишься лавировать между ними. А главное – осознание того, что иногда, чтобы выжить, нужно уметь говорить на языке даже тех, кто кажется чужим.

Профориентация

Перейдя на новый уровень жизни, я жила одной мыслью – вернуться туда, откуда ушла, но уже другой. Вернуться «на коне», триумфально, чтобы они посмотрели на меня новыми глазами, чтобы все, кто когда-то сомневался, пожалел, что не разглядел меня раньше.

Я рисовала в воображении этот момент до мельчайших деталей: я в стильном пиджаке с массивными плечами – символом силы и статуса, ухоженная до кончиков пальцев, с той самой лёгкостью в движениях, которая бывает только у людей, знающих себе цену. Я входила в свой старый двор, и воздух менялся, взгляды цеплялись за меня, как за яркий кадр из дорогого фильма. Мне хотелось, чтобы они увидели разницу. Чтобы поняли: я не просто изменилась – я выросла над собой прежней.

А вот с профориентацией у меня всегда было сложно. В отличие от моей дочери, которая с детства мечтает строить карьеру, зарабатывать, пробивать себе путь, я никогда не горела желанием покорять офисные высоты или становиться экспертом в какой-то сфере. У меня было другое призвание – оно проснулось рано, тихо, но уверенно. В 16 лет я подкладывала подушки к животику, представляя, как буду носить ребёнка на руках, чувствовать его дыхание, заботиться. Это желание не было связано ни с каким конкретным мужчиной, да мне это и не казалось важным. Само материнство – вот что манило, согревало изнутри. Мне хотелось быть для кого-то целым миром, стать тем самым человеком, без которого невозможно заснуть, который пахнет домом, теплом и абсолютной безопасностью.

Мечта о сцене по мере взросления как-то рассосалась – ближайшим вузом был институт культуры, в простонародье «кулёк». Тогда он был поставщиком кадров для сельских ДК. А в Москву в ту бандитскую пору ехать было опасно. Пример бедственного положения многих знакомых артистов тоже охладил мой пыл. Но финансовый, педагогический или юридический путь я тоже для себя не рассматривала – неинтересно.

Меня бросало из стороны в сторону. То я мечтала стать артисткой, купаться в свете софитов, ловить восхищённые взгляды, то грезила о дизайнерском ателье, где каждая ткань в моих руках превращалась бы в искусство. Иногда мне казалось, что моё призвание – петь, наполнять залы голосом, способным менять чужие настроения. А бывало и так, что я хотела спасать мир. Не абстрактно, а по-настоящему – делать его мягче, теплее, человечнее.

Я представляла себя врачом в детском доме, тем самым, что не просто лечит, а обнимает, слушает, даёт детям то, чего им не хватает больше всего – любовь. Думала о роли сестры милосердия в ожоговом отделении, которая умеет говорить так, чтобы боль отступала. Или о служении в доме престарелых, где я бы дарила забытым старикам простое, но такое важное чувство нужности.

До смешного, но я даже всерьёз рассматривала школу милиции. Видела себя в форме, серьёзной, собранной, работающей с неблагополучными подростками. Хотела вытаскивать их из тьмы, давать шанс, показывать, что жизнь может быть другой.

Я искала себя. Искала своё место в этом мире. И, наверное, всё это было не про профессии, а про одно – желание быть нужной.

Наверное, на моё решение пойти в медицинское училище повлиял мамин брат. Дядя был директором асфальтного завода. С ним считались статусные дядьки, которые потом стали олигархами, некоторые вошли в списки Forbes. Из всех своих племянников и племянниц дядя выделял именно меня, считал уникальной и тщательно оберегал от взоров своих высокопоставленных, но порочных друзей, тщательно следил, чтобы я не появлялась перед ними в мини-юбках. Вообще, он был харизматичный, статусный, как султан. Он мог решить любой вопрос. Хотя и не был расписным красавцем, как другой мамин брат, но женщины от него были в восторге. Наверное, благодаря ему в моем подсознании поселился вот этот идеал харизмы, который был свойствен главным мужчинам в моей жизни.

Дядя говорил, что медицинская специальность всегда будет востребована, что я смогу помогать родным и близким. Медицина меня не отталкивала, тем более училище было рядом с домом. И училась я там легко. Единственное, что меня не радовало, – это фармакология и латынь. Эти дисциплины казались мне абстрактными, далекими, лишёнными той живой, трогающей реальности, к которой я стремилась. Но, что удивительно, я с интересом погружалась в патанатомическое вскрытие, в изучение настоящего человеческого тела. В этот момент всё становилось подлинными ощутимым. Мало кто мог понять, как это – не бояться мертвецов. В отличие от некоторых сокурсниц, для меня труп не был чем-то страшным или отвратительным. Я видела в этом возможность узнать что-то важное, заглянуть в тайны жизни, которые, не так легко раскрываются при обычном существовании. Это было не о смерти – это было о жизни, которая оставила за собой следы, рассказывающие больше, чем любые слова.

У нас была практика в больнице, и я оставалась на дежурство, проводя ночи в тишине коридоров, порой коротая время в разговорах с одной пациенткой. Мария, сухонькая женщина с добрым, но слегка уставшим лицом, лежала в отделении терапии. Она не раз переживала клиническую смерть и с каждым разом рассказывала об этом всё ярче, с тем живым блеском в глазах, который появляется у людей, побывавших «на той стороне». Её рассказ о «тоннеле», в конце которого всегда появляется свет, был таким детализированным, что казалось, я сама могла почувствовать этот свет, исходящий откуда-то из глубины.

В те времена, когда о жизни после смерти только начинали писать сенсационные статьи в газетах, эзотерика только набирала популярность и считалась чем-то экзотичным, Мария была для меня тем источником, который открыл мне мир неведомого. Я слушала её, не в силах оторвать взгляд, как завороженная, веря каждому её слову, поглощая её опыт как что-то, что не укладывается в рамки обычного существования. Это было не просто откровение – это был момент, когда ты начинаешь видеть за пределами того, что привык воспринимать как реальность.

Однажды я пришла на очередное дежурство, в ожидании того привычного, тёплого общения с Марией, но её не было ни в палате, ни в соседнем отделении. Сначала я подумала, что она просто отошла на обследование или в другое место, но мне сказали, что она умерла…

Эти слова звучали как удар, и я не сразу поняла, что они значат. Моя первая мысль была: «Не может быть!» – как будто этого не могло случиться с тем, кто живёт такими яркими и живыми воспоминаниями. Это было большим потрясением, словно кто-то вырвал частицу чего-то важного, неизбежно приближающего меня к самой реальности жизни и смерти. Я искренне оплакивала её, не понимая до конца, почему так болит. Внутренний траур длился долго, и я пыталась найти смысл в том, что ушла именно она, именно тогда, когда казалось, что ей ещё есть что рассказать.

Это был мой первый реальный опыт потери человека, к которому я успела привязаться, пусть и в таком кратком, но ярком взаимодействии. И, возможно, именно в тот момент я впервые почувствовала, что значит терять кого-то, кого не успела до конца понять, но с кем успела пережить свои маленькие, но такие важные моменты.

Мажоры и уличные бойцы

Мама в тот период всерьёз мечтала выдать меня замуж. Но не просто замуж, а удачно – с прицелом на «хорошую партию», как она любила это называть. В её понимании это обязательно обеспеченный мужчина, с хорошими связями и положением в обществе. Сейчас тех, кто ориентируется на состоятельных партнёров, называют меркантильными. Но для меня это был не вопрос финансов, а скорее вопрос выбора. Я считала, что без той самой «химии», без любви, замуж выходить нельзя. Это было для меня непреложным правилом, даже если всем вокруг казалось, что такой подход – это просто наивность.

«Мажорными» тогда считались сыновья из торговой элиты, представители которых всегда были в окружении моей мамы, и знакомить меня с ними было её традицией. Мне то и дело предлагали встречи с наследником прокурора, с сыном директора универмага, с будущим депутатом. Всё это казалось мне чем-то вроде театральной постановки, где я должна была сыграть свою роль, но не чувствовала себя частью этого сценария. Каждый раз мне хотелось чего-то большего – настоящих чувств, не подогнанных под социальные рамки, не зависящих от чьего-то благосостояния.

Мамина коллега и добрая знакомая Кира Андреевна меня обожала. Сама она была потрясающая – причёска в стиле Мерилин Монро, без дешёвой гидроперитной желтизны, идеально наложенный макияж, элегантная, дорого одетая, энергичная, у неё был персональный водитель. По ней было сразу видно – идёт директор универмага.

– Миленочка, детка, – говорила она с придыханием, обволакивая тяжёлым древесным ароматом заморского авторского парфюма – пожалуйста, стань моей невесткой, у меня трёхлитровая банка с бриллиантами, она будет твоя! Если ты не выйдешь замуж за моего сыночку, кому она достанется?!

Шестнадцатилетняя я, конечно, смутно догадывалась о степени ценности такого подарка на фоне пары-тройки тонких маминых цепочек и статуса моей предполагаемой свекрови. Но Стасик… Кира Андреевна, поблёскивая своей внушительной ювелиркой а-ля Людмила Зыкина, преподнесла сыночка так: «копия своего отца, такой же телок».

В свои 18 он был двухметровым инфантильным одутловатым увальнем. Полной её противоположностью. Как послушная девочка я поддержала разговор, мы обсудили с ним какую-то книжку, а потом эта нелепица завершилась. Вопрос с «телком» с трёхлитровой банкой брюликов быстро сошёл на нет.

Наверное, наши родители просто не понимали, какой сценарий должен быть у таких смотрин, и делали это в лоб. В такой ситуации вообще сложно разглядеть супермена в кандидате, потому что она сводит активное мужское начало к минимуму. Мужчина – это же когда сам пришел, сам увидел, сам победил. Возможно, все эти парни были на самом деле интересными людьми и вполне себе брутальными, но, зажатые в тиски родительских ожиданий и гостевых церемоний, они тоже, возможно, уходили в некую гибернацию.

Вероятно, таким образом мама хотела уберечь меня от отношений с дворовыми ребятами, которые активно проявляли ко мне интерес. Моё вежливое дипломатическое общение многие из них считывали как зелёный свет. Поэтому в ту пору я дружила с тремя ребятами, они были корешами.

Один из них пригласил меня на свой день рождения, это было целым событием. Я бы, наверное, не пошла, если бы не знала его маму: тётя Фая работала в столовой нашего медколледжа, и я помогала ей накрывать на стол. К её сыну Игорю я относилась по-дружески, а он был в меня влюблён, как и его близкий друг Лёня. Удивительно, как они, соперничая, ни разу не подрались. Наверное, это была настоящая пацанская дружба, они договорились и поставили меня перед выбором.

Параллельно нарисовался и третий воздыхатель – Маратик. Он сравнивал меня с героиней турецкого сериала «Королёк – птичка певчая». Айдан Шенер, воплощение женской красоты тех лет, была его идеалом, и, видимо, он считал меня её отражением. Но, несмотря на своё восхищение, он был молчаливым, скромным и, честно говоря, не особенно симпатичным.

Они всегда приходили ко мне втроём. Мы сидели во дворе, болтали, а потом каждый из них произносил что-то типа «Ну ладно, я домой», они расходились, делали вид, что уходят, и приходили потом ко мне по одному. И снова собирались втроём на лестничной клетке, и снова они меня развлекали до полуночи. Мальчишки с восторгом ловили любую глупость, которую я изрекала. Мне всё это было смешно и лестно.

Я не воспринимала их всерьёз, но каждый из них проявлял заботу обо мне: «кто тронет, сразу мне говори». Иногда на их предложение увидеться я отвечала: «У меня уборка, я не могу. Если хотите повидаться, можете прийти помочь». И они с радостью откликались. Когда было нужно принести домой продукты из маминого магазина, мне их приносили. Такой вот «сервис доставки» в 90-х. Я чувствовала себя королевой, а они были моими «пажами». Помню, Лёня пылесосил ковры, а Маратик чинил сантехнику. Они это делали абсолютно с удовольствием, как рыцари, боролись за моё сердце.

Мама Игоря, тётя Фая, была для меня настоящей союзницей в тех сложных ситуациях, когда я позже пыталась скрыться от назойливого поклонника, который часами караулил меня в фойе. Она охотно помогала мне убегать через столовую медколледжа.

А Лёня представил меня своей маме, тёте Наде: «Вот, мам, это Мила, наша королева». Тётя Надя, видимо, родила его довольно поздно, ей в момент нашего знакомства было под 50. Лёня мне, правда, нравился. У него были густые брови и изумрудный взгляд с поволокой.

А я нравилась тёте Наде. Она никогда не работала, но у неё всегда водились деньги. Говорили, что она «поднялась» на чёрной икре. У неё было несколько квартир, поэтому Лёня вполне сошел бы за мажора, если бы не был бандитом. Он был единственным сыном, рос без отца. Она постоянно приглашала меня в гости, подружилась с моей мамой. Мы ездили с подружками к ней на дачу, там был двухэтажный дом с баней, тогда такое могли себе позволить только состоятельные люди.

Когда мы с мамой бывали у неё в гостях, тётя Надя всегда раскладывала карты. Она не просто гадала – она превращала это в настоящий ритуал, а в целое искусство. Чёрные глаза будто умели видеть не только настоящее, но и будущее. Она зажигала свечи, их пламя играло в полумраке, создавая таинственную атмосферу, а воздух наполнялся ожиданием. Я была заворожена этим процессом, как будто сама становилась частью чего-то великого и неизведанного. Каждый её жест был настолько точным и уверенным, что я не сомневалась – её предсказания сбудутся. И, что странно, но они сбывались. Я не могла объяснить, что именно в её словах и движениях вызывало такое чувство веры, но мне казалось, что она владеет чем-то недоступным для меня, чем-то, что знали только избранные. Это было не просто гадание – это было волшебство, оживающее прямо перед глазами.

Однажды тётя Надя попала в больницу, у меня были ключи от их квартиры, меня попросили кормить кошку и поливать цветы. Лёня уже за что-то сидел по малолетке.

Дома было довольно грязно, испорченная еда, кругом кошачья шерсть с характерным запахом. Преодолевая чувство брезгливости, я решила прибраться, чтобы сделать ей приятное – на следующий день её должны были выписать.

Убирая шкаф-стенку с дорогой посудой и сантиметровым слоем пыли на ней, я достала чайник, чтобы его помыть, и увидела в нём свои фотографии. Это были фото на паспорт, на комсомольский билет и негативы. Незадолго до этого я их как раз потеряла. Меня словно током прошибло! Конечности похолодели. До меня дошло, что мама Лёни занималась приворотами, магией. С тех пор я прекратила все отношения с ней. Но это произошло позже.

Как-то в мой день рождения троица пришла ко мне с подарком. Это была коробка из-под обуви, обклеенная бумагой, цветочками, вырезанными из открыток, наклейками и надписью: «С днём рождения!». Сюрприз меня обрадовал, как ребёнка. Я открыла коробку, а в ней – ещё одна по принципу матрёшки. В последней был спичечный коробок, а в нём – трогательное серебряное колечко и маленькая открытка с их подписью. Как я потом узнала, они спорили, кто подпишется первым, поэтому открытку меняли несколько раз.

Геля с любопытством выслушивала все мои истории с парнями, её умиляли все мои поклонники. Она с искренним восторгом удивлялась: «Как ты их всех влюбляешь в себя?!». Она мной гордилась и по-детски хвасталась подружкам во дворе «Да вот такая моя сестра красавица – в неё все влюбляются». Кстати, она была популярной среди подруг, и не только из-за меня, но и потому что умеет по-настоящему дружить. До сих они с девочками из нашего двора близки.

Мне, конечно, было весело с этими малолетними хулиганами, но я не воспринимала их ухаживания всерьёз. Конечно, в отличие от мажоров, уличные ребята могли постоять и за себя, и за тебя. Но интуитивно их пацановской братии я предпочитала ребят намного старше. Потому что юниоры были безбашенными, они чаще нарушали правила, злоупотребляли алкоголем, были непредсказуемыми, и с ними было опасно. Взрослые же парни мне тогда казались более надёжными, они проявляли себя более адекватно, выглядели сдержанными и разумными, были более обходительными и опытными. Они давали тебе чувство, что рядом с ними ты – королева.

Авторитетный бандит Валера

Мои поклонники побаивались двадцатилетнего Валеру. В наших глазах это был уже зрелый авторитетный бандит, к тому же при деньгах. Мама его работала в торговле, он ходил в дорогих спортивных костюмах и ездил на японском мотоцикле. Внешне он был похож на певца Сергея Крылова, исполнителя популярной песни «Девочка моя», которую тогда ставили во всех кабаках.

Любовь свою он проявлял довольно назойливо: донимал моих родителей, сигналил под нашим балконом и грозился, что, если я к нему не выйду, он слетит на скорости с детской горки прямо в нашем дворе.

Валера любил гусарские жесты. Он дарил мне французские парфюмы за баснословные деньги. Популярные тогда брендовые духи – мой первый роскошный трофей, стоивший половину папиного месячного заработка. Этот аромат был чем-то неземным, магическим. Я помню, как раскрыла флакон, и его запах наполнил воздух чем-то утончённым и загадочным, с лёгким восточным оттенком, который завораживал с каждым вдохом. Этот аромат сводил меня с ума, словно дверь в иной мир, наполненный роскошью и экзотикой. В его стойком, многогранном букете я ощущала не просто духи, а целую историю – историю о страсти, о чем-то недосягаемом и в то же время близком. Я носила их как тайный символ, как личный оберег, который воплощал всё, о чём я мечтала.

О всепоглощающей любви хулигана Валеры к хорошей девочке Милене знала вся округа. Картина была как из какого-то старого фильма: стоит эта гора мускулов в трендовых шмотках, с огромным букетом роз, и, не стесняясь, на глазах у всего двора клянётся мне в любви. Надо отдать ему должное – он не позволял себе лишнего, даже пальцем не касался меня. Но что было в этом? Всё равно это было невыносимо. Я не могла перешагнуть через себя.

В конце концов даже моя природная дипломатичность была испита им до дна. Я кричала ему: «Хочешь, я побреюсь налысо, как девочка в фильме “Чучело”?! Только отлюбись от меня!», но это лишь разжигало его маниакальную привязанность. Он в ответ талдычил одно и то же: «Мил, я тебя люблю, Мил, что мне делать?» Я уже открыто кричала ему в лицо, что ненавижу его, рвала эти розы, раздирая свои пальцы в кровь. Этот двадцатилетний великан плакал перед малолеткой. «Мил, я тебя люблю, Мил, что мне делать, Мил, ну хочешь, я убьюсь к егерям, Мил?».

Тем временем мама в очередной раз затеяла смотрины. На знакомство с сыном прокурора меня привели в квартиру его родителей в 14-этажной новостройке, тогда это считалось элитным жильём. Внешности этого парня я не запомнила, но он был одет в брендированные шмотки, у него были дорогие игрушки – тамагочи, какие-то тетрисы, электронные японские часы с подсветкой и кнопочками. Мы с ним поговорили немного о вузе, в котором он учился, и мне стало скучно. Всё-таки девчонок привлекают брутальные хулиганы, а не хорошие мальчики. Чтобы с парнями было смешно, весело. Популярными были уличные бойцы, которые называли домоседов, разъезжавших на родительские деньги по Сочи и Адлерам, «чушпанами», и эта градация влияла и на наш выбор.

Все эти события пронеслись за год с момента моего переезда в новый район, в период вступительных экзаменов в медучилище и до начала учебного года.

Будущие медички и настоящие бандиты

Имея увесистый багаж работника советской торговли, в нашем бандитском городе 90-х мама крутилась, как могла. Частный бизнес, разборки, «крыша» и несметные «серые» прибыли мамы вошли в диссонанс с папиным миром честного труженика и создали трещину в нашей «железобетонной» семье. Папа много работал, но финансовые блага в те годы в семью шли через маму. Он не смог принять новую реальность, и родители разошлись. Для нас с Гелькой это было крушением мира, мы втайне надеялись, что это временные неприятности и всё образуется.

Меня хорошо подготовили к медицинскому училищу, я была одета как «мажорка». Это было, как новый уровень игры. В училище я стала первой модницей в кожаной куртке и дорогих кроссовках. В те времена были в моде белые финские спортивные костюмы, песцовые шапки, а мутоновые шубы-«нулёвки» вообще считались предметом роскоши покруче нынешних соболей.

Я уверенно шагнула в фарцовом прикиде в свой новый статус студентки, а одноклассники и школьные линейки остались где-то по старому адресу. По утрам я провожала Гельку на автобус, который увозил её по маршруту нашего детства, а сама отправлялась в свою уже взрослую, как мне тогда казалось, более счастливую и наполненную жизнь. Девчонки на курсе встречали меня с улыбками, мы делились девчачьими секретами, обсуждали поклонников и параллельно постигали тонкости медицины.

Все мои школьные комплексы были перекрыты одним взмахом волшебной маминой палочки. У меня было всё, о чём только могла мечтать девушка в 90-е. У меня появились амбиции, хотя высокомерной я никогда не была. Кстати, в училище моя успеваемость взлетела. Это время стало для меня испытанием, но и уроком, как даже в самых неожиданных ситуациях можно остаться собой.

Мы взрослеем, но не расстаёмся

В те годы моя младшая сестра была ещё совсем маленькой. О ней нужно было заботиться. С Гелей близкая связь появилась позже – когда ей исполнилось лет 14-15. Тогда-то между нами и началась настоящая дружба. А до этого мы просто были сёстрами. Хорошими, дружными, но всё же только сестрёнками.

Когда приезжали на каникулы в деревню, старались делить обязанности: я мыла одну часть дома, она другую. Или, например, я стирала футболки, а она отмывала грязную обувь. Всё происходило спокойно, без споров. Думаю, отчасти потому, что мы находились вдали от родителей, и в этой свободе как-то сами находили баланс.

В подростковом возрасте Геля стала тем самым человеком, с которым можно поговорить по-настоящему, довериться. Подругой, слушательницей, поддержкой. Я могла рассказать ей всё, и быть услышанной. С того времени между нами началась осознанная, взрослая дружба. Не просто сестринская привязанность, а глубокое взаимопонимание, которое не нуждается в лишних словах.

По-настоящему я поняла, что такое дружба, в колледже, он стал для меня особенным временем. Тогда многое впервые обрело форму: профессиональные интересы, понимание, кто тебе близок и почему. То, что возникло тогда, оказалось не временным, а прочным, и остаётся со мной до сих пор. Перед поступлением, ещё до начала учёбы, я познакомилась со многими, и эти знакомства оказались крепче, чем могли показаться вначале.

В нашем доме жила девушка по имени Римма. Мы подружились, когда мне было шестнадцать. С тех пор прошло много лет, а связь между нами осталась. Риммочка – человек, знающий всю мою историю от начала до конца. Она была свидетельницей на моей свадьбе, и, хотя видимся мы теперь нечасто, но если созвонились, то это на много часов. Вообще, у неё напряжённая работа, она врач-дерматолог, я всё равно ощущаю её присутствие в своей жизни. Бывают люди, которых не нужно видеть ежедневно, чтобы чувствовать их рядом. Наши семьи тоже стали близкими. Её мама как родная для меня, а моя всегда с теплом отзывается о Римме. Для нас она не просто подруга, а почти член семьи. Я помню, как на свет появился её ребёнок – это событие осталось в моей памяти как личное и важное. Мой взрослый сын, глядя на нас, иногда говорит: «Я старею, а вы молодеете».

В колледже у нас сложилась отличная подгруппа. Учебные потоки были разделены: кто-то проходил практику в одной клинике, кто-то – в другой. У каждой подгруппы были свои педагоги и врачи из стационаров. У нас оказалась совершенно суперская подгруппа, мы до сих пор поддерживаем связь.

Именно там началась моя дружба с Гулей – она осталась рядом со мной на долгие годы. После колледжа она уехала в Москву, вышла замуж за обеспеченного человека. Жизнь там оказалась непростой, отношения у них не сложились. Но Гуля всегда была очень мудрой, вдумчивой, читающей, с сильным характером. Она окончила медицинскую академию, хотя врачом работать не стала, ушла в бизнес. Её дочери для меня как родные. Есть женщины, с которыми ты не просто дружишь – вы в каком-то смысле идёте параллельно, поддерживая друг друга, сохраняя тепло и уважение. Именно такие у меня отношения с Гулей.

В колледже наша подгруппа сложилась как единый организм. Были мальчишки – Динар и Эмиль. Динар стал главврачом, потом работал в министерстве. А с Эмилем, врачом МРТ, мы дружим до сих пор. Я прохожу обследования только у него, не из формальности, а из доверия.

Учёбой наше общение не ограничивалось. Всей подгруппой мы отправлялись на посиделки в модном кафе на центральной улице города, где всегда выбирали курицу гриль с кетчупом, невозможно вкусную. Мы были действительно дружной и весёлой компанией. И, наверное, не случайно именно в этом составе мы встретились на 25-летие окончания колледжа. Всё было словно на своих местах, как раньше – без лишнего, по-настоящему.

Есть дружба, которая создаётся из привычки или удобства, а есть та, что проходит сквозь десятилетия. Вот у нас именно вторая.

Мне кажется, у каждого человека есть такая внутренняя полка – место для друзей. Кто-то появляется как эпизод, сопровождает лишь на определённом отрезке. Но есть другие, особенные. Те, кто был рядом с самого начала, кто видел тебя ещё маленькой, наивной, открытой, доверчивой. Они свидетели твоей судьбы, и этим они особенно дороги.

Училище стало для меня временем внутреннего комфорта, удивительным островком стабильности и душевного равновесия. В те годы не было никаких предательств, только доверие и ощущение плеча рядом. Мы держались друг за друга, как единое целое. Настоящий костяк друзей, с которыми не нужно было ничего объяснять – всё чувствовалось без слов.

У нас в компании не было одного ярко выраженного лидера. Скорее каждый из нас был по-своему самостоятельным, уверенным, свободным. Среди них были и «мажоры», одетые с иголочки, в брендовой одежде, с перспективной работы в министерстве, они не кичились этим. При всей было искренне, легко, без обид. Мы были настоящими.

Конечно, пребывание в стенах медицинского училища не шло ни в какое сравнение со школьным чистилищем. Здесь учились в основном девчонки, у нас были общие интересы. Я была популярной, недостатка в общении у меня не было.

Медучилище было местом притяжения всех хулиганов района. И это нас, юных и полных надежд, только веселило и вдохновляло. Пока на горизонте не появился ОН…

Двуликий Файр

В конце сентября погода стояла сухая и солнечная, золотое бабье лето. Холл училища был таким тусовочным местом, где люди сбивались в кучки, в каждой группе – своя тема, свои новости, такая оффлайн-соцсеть. На мне финская олимпийка, длинная джинсовая юбка, кожаная куртка и красивые белые кеды. На ресницах ленинградская тушь, на губах перламутр. Я стою в кругу девчонок с улыбкой до ушей. В холл входят пятеро и, как хищники, осматривают наш «курятник». Худощавый брюнет с тёмными глазами, хорошо одетый, с волчьим взглядом, прямиком направляется ко мне, берёт за локоть и отводит в сторону. Это Саша Файр.

Приметная для пацанов района кожаная куртка, шапочка «гандончик», чёрные ботиночки типа мокасин. Он был чистюля и аккуратист. В принципе, он считался симпатичным. Я была о нём наслышана, все знали его как агрессивного и жёсткого человека. Несмотря на привлекательную внешность, во взгляде его было что-то отталкивающее. Он меня словно сканировал, одна бровь приподнята. По всей видимости, он навёл обо мне справки.

Я сказала, что не хочу разговаривать, и что у меня начинается следующая пара по фармакологии. Но в ответ я услышала грубое «Стоять!». Он схватил мою руку так, что я почувствовала, как его пальцы врезаются в кожу. В этот момент я поняла: для него любое обозначение границ – это личное оскорбление. Он не примет отказа. Чтобы не провоцировать его, я надела маску напуганной овечки, и сильно притворяться не пришлось. Он действительно внушал мне страх, такой, что сердце начинало колотиться, а дыхание перехватывало. Этот страх был животным, инстинктивным, как от хищника, готового в любой момент напасть. Я пыталась контролировать себя, не выдать ни малейшей слабости, но внутреннее напряжение было на грани.

До него никто так со мной не обращался. Даже хулиганы с нашего двора относились ко мне, как к принцессе. Я боялась посмотреть Файру в глаза, чтобы случайно не спровоцировать ярость. Любой мой взгляд, любое моеё движение он истолковывал как позицию или вызов. Диалог не получался. Был скорее допрос, где я отвечала на вопросы. Кто я, что я, как зовут. Единственное, что я попыталась выдавить из себя: «Ты похож на моего дядю». Дяди уже не было среди живых, а в Файре действительно была такая же харизма силы и власти. Файр польщенно улыбнулся, обстановка слегка разрядилась.

Я собрала всю свою дипломатию в кулак и постаралась объяснить ему, насколько важно для меня попасть на зачёт. Мол, преподаватель – человек суровый, шансов исправить оценку немного. Он нехотя отпустил меня, поставив условие: сразу после пары я должна вернуться.

Но после занятия в холл я не вышла. Вместо этого тихо ускользнула через чёрный ход столовой. (Привет тёте Фае.)

Потом говорили, что он метался по коридорам, заглядывал в аудитории, пытаясь меня найти. Это довело его до ярости, и при следующей встрече он уже не сдерживал агрессию.

Он и его компания, как правило, отсыпались до обеда, а потом приходили в училище. Это стало для них рутиной: они изучали лица, выбирали «жертву» на вечер. Ходили слухи, что кто-то соглашался идти с ними из страха. О насилии тоже говорили. Я не знаю, правда ли это, но эта группа пугала всех.

Каждый раз, когда я думала о нём, меня сковывал страх – настоящий, парализующий. Он чувствовал это. Мой ужас подогревал в нём хищный азарт. Чем больше я старалась исчезнуть, тем больше его это заводило. Он становился охотником, а я – дичью, которой оставалось только прятаться.

Весь учебный год я выбиралась из здания через чёрные ходы, порой даже выпрыгивала в окно. Я научилась вычленять его голос из гомона в холле – это была тревога, встроенная в моё подсознание. Услышав его, я молча поворачивалась и растворялась в потоке людей.

Иногда он замечал меня. Наши взгляды встречались – и я мчалась прочь. Он бросался следом. Это была бесконечная игра, где на кону было не просто моё спокойствие, а, возможно, и что-то большее.

Был один момент, когда я закрылась в туалете. Это был первый этаж, окна широкие, но подоконники высоковатые. Я взобралась на батарею, выскочила в окно и бежала без оглядки по сугробам прямо во второй обуви. Он даже не предполагал, вероятно, что такое возможно. Он стоял и ждал около туалета. Его это выбешивало!

Прежде, чем выйти в холл, я просила подруг сходить туда на разведку. Когда я убеждалась на сто процентов, что его там нет, я могла там общаться с девочками. Но он всегда появлялся как-то внезапно. То сзади подходил и закрывал мне глаза, то просто уводил. Все уже знали, что я его боюсь. Кто-то меня жалел, кто-то завидовал, потому что для многих девиц он был пределом мечтаний.

Однажды он вывел меня в предбанник, и педагог, завотделением, увидела меня с ним. Встретив мой умоляющий взгляд, она смерила меня презрительно и прошла мимо. Я надеялась, что она строго скажет: «Что ты тут стоишь?! А ну иди на занятие!» и это его как-то осадит, но она предпочла проявить брезгливость и ненависть.

Я занервничала, потеряла способность к дипломатии и начала вырываться, чтобы пойти на урок. И получила удар в живот. Впервые в жизни! Многие это видели, смотрели с сочувствием, но никто не заступился. Даже педагог по физкультуре. Он просто поздоровался с ним за руку и прошёл.

Как оказалось, преподавательница потом писала директору училища о том, что меня надо исключить, что я общаюсь с хулиганами. Я пыталась потом в её кабинете объяснять, что я не знаю этого человека, и я не понимаю, как мне быть, как мне жить. Я никогда не забуду, как она сказала: «Надо плохо одеваться, быть некрасивой. А вы сами, девочки, виноваты. Ходите тут расфуфыренные, модно одетые, вот и привлекаете внимание таких хулиганов».

Вообще, если подумать, у Саши Файра были все шансы стать завидным женихом. Из профессорской семьи, рослый, статный, хорошо одетый, дьявольски обаятельный и, что немаловажно, авторитетный. Пацаны почтительно пожимали ему руку, когда он стоял в фойе училища, а он взглядом господина высматривал в холле свою добычу – длинноногую девочку с наивным взглядом, созданную для красивых ухаживаний с цветами, комплиментами и свиданиями.

Все, что он делал, это ставил её рядом с собой. И всё.

Он не понимал отказа. Когда я пыталась объяснить, что не готова к отношениям, он с усмешкой говорил: «Ты просто ещё не знаешь, что тебе нужно. Я знаю лучше».

Я страдала, искала выход и была один на один с этим кошмаром, в который никто не рискнул вмешиваться.

Потом он вдруг исчез. Для меня это был глоток свежего воздуха. Как на море после шторма. Тишина, благодать, но при этом было чувство тревоги, что в любой момент вновь небо заволокут чёрные тучи и разыграется буря. Это был конец первого курса, я благополучно сдала экзамены и отгуляла каникулы у Риммы на даче, помогая маме, когда возвращалась в город. Жизнь снова вошла в своё обычное русло.

Мамино благословение

В начале второго курса день был солнечный, бабье лето. Мы стояли на лестнице крыльца училища, нас собрали на фотосессию с курсом.

И тут мои ноги похолодели – я увидела знакомый жуткий силуэт в сквере напротив. Это был он.

Я вышла на той памятной фотографии скукоженная, как испуганная овечка. Мир для меня в тот момент рухнул.

Дождавшись, когда всё закончится, он подошёл. Девочки замерли. Как всегда, он отвёл меня в сторону.

– Вы же в армии… – всё, что смогла я сказать. Тогда я обращалась к нему на «вы».

– Я вернулся только из-за тебя, чтобы тебя не увели, пока я в армии, – взгляд его был другим, сломанным, серьёзным. В нём даже промелькнуло что-то человеческое.

И он начал рассказывать мне о том, что с ним приключилось.

– Я умирал и видел перед смертью тебя, – начал он.

В ВДВ, как и везде, была жёсткая дедовщина, а он занимался боксом, участвовал в спаррингах, поэтому его не унижали. Но он понял, что не хочет проводить в казарме целых два года и подчиняться кому-то. Я не знаю точно, но, кажется, он устроил там ЧП, его увезли в СИЗО под Санкт-Петербургом.

Там ему отбили почки. И он решил «закосить» под умалишенного. Школа Станиславского отдыхает: он фиксировал взгляд в одной точке, как его научил кореш, и, похоже, в этом сильно преуспел, потому что собрался консилиум, чтобы понять, сажать его в тюрьму или везти в «дурку».

В качестве эксперимента дали ему стул, веревку – вешайся. Он пошёл ва-банк и полез в петлю. Терять ему было нечего, он понимал, что умереть ему не дадут. Вставая на стул и надевая петлю на шею, он надеялся, что его остановят, но присутствующие просто молча наблюдали. Когда петля сильнее сдавила ему шею, он начал задыхаться. Душа уже попала в «тоннель». И в этот момент, словно на киноплёнке, он увидел всю свою жизнь, своих близких, маму, младшего брата, бабушку, любимого дедушку, любимую тётю, любимую дачу. И в этих предсмертных кадрах жизни возник мой образ. Он просмотрел это «кино» несколько раз по кругу.

Его откачали и отправили в психушку. Дали ему жёлтую карточку.

Эта история меня впечатлила. Но я продолжала его бояться и совершенно не хотела никаких отношений с ним. А он для себя уже всё решил и действовал по своему внутреннему сценарию, в котором роли уже были определены, независимо от моего желания и воли. Он сказал об этом прямо:

– Ты моя будущая жена. Если я видел тебя перед смертью, то это уже предрешено. Ты всё равно никому не достанешься.

Эти слова вбили последний гвоздь в гроб моих надежд на спасение. Сердце стучало медленно и тяжело, будто каждый удар был напоминанием о невозможности вырваться.

Я вернулась домой, бледная, как призрак на рассвете. Обреченно села на диван и расплакалась от страха и бессилия.

С одной стороны, с появлением в моей жизни Файра я избавилась от навязчивого Валеры и уличной шпаны, но с другой – бессонными ночами я ломала голову, как мне стать невидимой для него. Впрочем, такое было повсеместно, так что далеко бы я всё равно не ушла. Казалось, на этого хулигана повлиять не мог никто… Кроме моей мамы.

Мама вернулась поздно с работы и увидела моё заплаканное лицо.

– Мама, я ухожу из училища…

Я рассказала обо всём, что произошло. Если до этого момента я старалась не тревожить родителей своими проблемами и решать их сама, то здесь уже стало невмоготу.

– Дочь, не переживай, прорвёмся.

Тогда мелким бизнесменам навязывали «крышу». Среди знакомых и друзей у мамы были высокопоставленные люди из сферы власти и бандитов. Мама поддерживала отношения с их жёнами; дружбой это не назовешь, но она всегда могла обратиться за помощью.

Мы с ней придумали план.

В людях мама разбиралась хорошо:

– Сделай вид, что ты торопишься ко мне, и он пойдёт за тобой.

Как мне тогда казалось, главное – привести его к маме. А уж она найдёт нужные слова, расставит всё по местам. Её подвижный ум и хваткость были для меня последним прибежищем, единственным способом положить конец тому, что превращало каждый день в пытку.

После занятий я, собрав волю в кулак, шагнула в холл училища – прямо в логово своего страха. Он, как всегда, сразу меня заметил. Вырвал из толпы, словно обоняв мой страх. Я быстро пробормотала, что спешу к маме. Он, как и ожидалось, пошёл за мной.

Я вела его, как приговорённого. Сердце грохотало в груди, но я держалась. Всё, что мне оставалось – довести его до дверей маминой подсобки. А дальше она знает, как поступить.

Мама Катя вышла, оценила его холодным, коротким взглядом, в котором читалась сдержанная бдительность. Молча указала на дверь. Он кивнул, вежливо поздоровался и скрылся за ней.

А я осталась снаружи.

Сердце всё ещё билось в груди, но уже не от страха – от надежды. Я стояла у этой двери, словно у границы между прошлым и будущим, теребила ручку сумочки, как спасательный талисман, и мечтала: вот сейчас – несколько минут – и всё закончится. Он исчезнет. Больше не будет взглядов, хватаний за рукав, погони по коридорам.

Впервые за долгое время я почувствовала облегчение и даже злорадство.

Дверь открылась.

Они вышли вместе – почти в обнимку. Его лицо было довольным, её – неожиданно мягким. В этом кадре всё рухнуло. Вся моя надежда, вся выстраданная смелость оказались напрасными.

Я стояла с той же сумочкой в руках, только теперь держалась за неё не в поисках поддержки, а чтобы не упасть.

– Джигит мне нравится, вы сегодня идёте в кино! – мама широко и одобряюще улыбнулась, а у меня подкосились ноги, внутри меня словно что-то оборвалось.

Я застыла. На секунду потеряла ориентиры: кто я здесь вообще? Зачем я всё это сделала?

Хотелось закричать: «Что же ты наделала, мама!» Хотелось топнуть ногой, сорваться, уйти, хлопнуть дверью. Сказать ей, как я жила эти месяцы. Как каждый день боялась столкнуться с ним. Как выскальзывала через чёрные выходы, как вздрагивала от его взгляда, как хотела исчезнуть.