Александра Рипли
Скарлетт

Alexandra Ripley

SCARLETT

Copyright © 1991 by Stephens Mitchell Trusts

All rights reserved

Перевод с английского Татьяны Кудрявцевой, Елены Осеневой

© Т. А. Кудрявцева (наследники), Е. В. Осенева, перевод, 1993

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Азбука®

* * *

Часть первая. Потерявшаяся во тьме

Глава 1

«Это скоро кончится, и тогда я смогу уехать домой, в Тару». Скарлетт О’Хара-Гамильтон-Кеннеди-Батлер стояла одна, в стороне от остальных пришедших проститься с Мелани Уилкс. Шел дождь, и мужчины и женщины в черном держали над головой черные зонты. Они стояли, прижавшись друг к другу, деля горе и прикрытие от дождя; женщины плакали.

Скарлетт ни с кем не делила ни свой зонт, ни свое горе. Порывы ветра сбрасывали с зонта ей за воротник струйки обжигающе холодного дождя, но она не обращала на это внимания. Она ничего не чувствовала – эта утрата словно выпотрошила ее. Она оплачет Мелани позже, когда сможет вынести боль. А сейчас она старалась не подпускать к себе ни боль, ни чувства, ни мысли. Ничего, кроме слов, которые она снова и снова повторяла про себя, – слов, обещавших исцеление от боли, которая еще придет, обещавших силы, чтобы выжить, пока не пройдет боль.

«Это скоро кончится, и тогда я смогу уехать домой, в Тару».

– …Мы же, смертные, из земли созданы и в ту же землю возвратимся…

Слова священника пробивали скорлупу омертвения, оседали в сознании. «Нет! – кричало в душе Скарлетт. – Только не Мелли. Это могила не Мелли, она слишком большая, а Мелли такая худенькая, косточки у нее как у птички. Нет! Не может быть, чтобы она умерла, этого быть не может!»

Скарлетт помотала головой, хотя перед ней была разверстая могила, в которую опускали сейчас простой сосновый ящик. В мягком дереве остались маленькие полукружия – следы молотков, которыми забивали гвозди в крышке, опустившейся на нежное, ласковое, продолговатое личико Мелани.

«Нет! Вы не можете, не должны этого делать – ведь идет дождь, как же можно класть ее тут, она промокнет. А она так боится холода – нельзя оставлять ее под холодным дождем. Не могу я на это смотреть, я не вынесу, я не верю, что ее нет. Она же любит меня, она мой друг, мой единственный верный друг. Мелли любит меня – она не оставила бы меня сейчас, когда она так мне нужна».

Скарлетт окинула взглядом людей, стоявших у могилы, и ярость горячей волной затопила ее. «Да ни один из них не горюет так, как я, ни один не понес такой утраты. Никто не знает, как я ее люблю. Мелли, правда, знает, а может быть, нет? Знает, я должна верить, что знает. А они никогда этому не поверят. Ни миссис Мерриуэзер, ни Миды, ни Уайтинги, ни Элсинги. Как они все сгрудились вокруг Индии Уилкс и Эшли – точно стая мокрых ворон в этих своих траурных платьях. Успокаивают тетушку Питтипэт, хотя все знают, какие она закатывает истерики и как может все глаза выплакать из-за самой малости – даже из-за того, что гренки подгорели. Им и в голову не придет, что успокаивать-то, пожалуй, надо меня, ведь я была ближе их всех к Мелани. А они ведут себя так, будто меня тут и нет. Никто на меня и внимания не обращает. Даже Эшли. Он же знает, что я была у них все эти два страшных дня после смерти Мелани, когда я им была нужна, чтобы все устроить. Все они – даже Индия – блеяли, как козы: „Что нам делать с похоронами, Скарлетт? А тех, кто придет с соболезнованием, надо кормить? А как насчет гроба? Кто его понесет? Как получить землю на кладбище? А какую надпись сделать на надгробии? Какое объявление поместить в газетах?“ А сейчас сгрудились все вместе, плачут и причитают. Ну уж меня-то плачущей они не увидят, да мне и притулиться не к кому. Не должна я плакать. Здесь – не должна. Не сейчас. Если я заплачу, то уж не остановлюсь. Вот доберусь до Тары, там и буду плакать».

Скарлетт вскинула голову, крепко сжала зубы, чтобы не стучали от холода и чтобы в горле прошел комок. «Это скоро кончится, и тогда я смогу уехать домой, в Тару».

Осколки ее разбившейся жизни окружали Скарлетт на Оклендском кладбище Атланты. Высокая гранитная стела – серый камень, исполосованный серыми потеками дождя, – напоминала о навсегда исчезнувшем мире, беззаботном мире ее юности до войны. Это был памятник конфедератам, воздвигнутый гордым, удалым, бесстрашным людям, которые, пойдя в бой с развернутыми яркими знаменами, довели Юг до уничтожения. Стела напоминала о стольких загубленных жизнях, о друзьях детства Скарлетт, выпрашивавших разрешения провальсировать с нею или поцеловаться в те дни, когда все ее помыслы были о том, какое платье с пышной юбкой надеть на бал. Стела напоминала о первом муже Скарлетт – Чарльзе Гамильтоне, брате Мелани. Она напоминала о сыновьях, братьях, мужьях, отцах всех этих людей, стоявших сейчас под дождем на невысоком холме, где хоронили Мелани.

Были тут и другие могилы, другие меты. Фрэнка Кеннеди, второго мужа Скарлетт. И маленькая, до ужаса маленькая могилка, где на надгробии написано: «ЭЖЕНИ-ВИКТОРИЯ БАТЛЕР» и ниже – «БОННИ». Последнее дитя Скарлетт и самое ее любимое.

Скарлетт окружали и живые и мертвые, но она стояла одна. Казалось, половина Атланты собралась тут. Толпа вылилась из церкви и растеклась, образовав широкий неровный темный обод вокруг яркого, несмотря на серый дождь, пятна красной глины – земли Джорджии, в которой была вырыта могила для Мелани Уилкс.

В переднем ряду стояли самые близкие. Белые и черные, с лицами, залитыми слезами, – у всех, кроме Скарлетт. Старый кучер дядюшка Питер, Дилси и повариха черным треугольником окружали Бо, растерянного сынишку Мелани.

Старшее поколение Атланты было представлено своим трагически сократившимся потомством. Миды, Уайтинги, Мерриуэзеры, Элсинги со своими дочерьми и зятьями, а также единственным оставшимся в живых сыном – Хью Элсингом; тетя Питтипэт Гамильтон и ее брат дядя Генри Гамильтон, забывшие в горе по умершей племяннице давнюю вражду. Более молодая, но выглядевшая такой же старой, как и все они, Индия Уилкс, укрывшись среди них, наблюдала исполненными горя и сознания своей вины глазами за своим братом Эшли. Он, как и Скарлетт, стоял в стороне. Стоял с непокрытой головой, несмотря на дождь, не сознавая, что ему предлагают укрыться под зонтом, не чувствуя холода и сырости, не в силах принять необратимость в словах священника, как и реальность узкого гроба, опускаемого в мокрую красную землю.

Эшли. Высокий, худой, бесцветный, с некогда золотистыми, а ныне почти совсем седыми волосами и бледным, лишенным выражения лицом, таким же пустым, как и взгляд невидящих серых глаз. Он стоял такой прямой, словно вытянулся, чтобы отдать честь, как привык делать в течение тех лет, что носил серую форму. Стоял, застыв, ничего не чувствуя и не понимая.

Эшли. Причина и символ разбитой жизни Скарлетт. Из любви к нему она прошла мимо счастья, которое было рядом. Она отвернулась от мужа, не увидев его любви к ней, не признаваясь себе в любви к нему, – и все потому лишь, что хотела завладеть Эшли. И вот Ретт ушел от нее – о нем напоминал лишь букет золотистых осенних цветов, лежавший среди остальных. Она предала своего единственного друга – Мелани, презрела ее преданность и любовь. А вот теперь и Мелани не стало. Не стало даже и любви Скарлетт к Эшли: она поняла – слишком поздно, – что привычка любить его давно заменила саму любовь.

Она не любила его и никогда снова не полюбит. Но теперь, когда Эшли ей уже не нужен, он – в ее распоряжении, Мелани оставила его ей. Она же обещала Мелли, что позаботится о нем и о Бо.

Эшли был причиной краха ее жизни. И жизнь оставила ей только его.

Скарлетт стояла одна, в отдалении. Между нею и всеми этими людьми, которых она знала в Атланте, лежало холодное серое пространство – пространство, которое раньше заполняла Мелани, спасая Скарлетт от изоляции и остракизма. Лишь холодный мокрый воздух окружал ее под зонтом, и рядом не было Ретта – Ретта, который заслонял бы ее от ветра своей сильной широкоплечей фигурой, своей любовью.

Скарлетт вздернула подбородок, подставив лицо ветру, не чувствуя его. Все помыслы ее были сосредоточены на одной фразе, в которой она черпала силу и надежду:

«Это скоро кончится, и тогда я смогу уехать домой, в Тару».

– Ты только посмотри на нее, – шепнула дама под черной вуалью своей спутнице, стоявшей рядом под зонтом. – До чего бесчувственная. Я слышала, это она занималась похоронами и за все время не проронила ни слезинки. Один бизнес в голове – в этом вся Скарлетт. Совсем нет сердца.

– А знаешь, что люди говорят, – послышался ответный шепот. – Все сердце она отдала Эшли Уилксу. Как ты думаешь, они в самом деле…

На них зашикали, но обе подумали об одном и том же. Все об этом думали.

Жуткий глухой удар земли о дерево заставил Скарлетт стиснуть руки. Ей хотелось закрыть уши руками, закричать, завизжать – что угодно, лишь бы не слышать этих страшных звуков, означающих, что засыпают могилу Мелани. Она больно прикусила губу. Нет, она не закричит, нет.

Торжественную тишину разорвал крик Эшли:

– Мелли… Мелли! – И еще: – Мелли-и-и!

Это был крик истерзанной души, крик, исполненный одиночества и страха.

Эшли шагнул к глубокой яме, словно внезапно ослепший, вытянул вперед руки, как если бы пытался схватить ускользавшую от него маленькую тихую женщину, в которой была вся его сила. Но хватать было нечего – по рукам лишь стекали холодные серебристые струи дождя.

Скарлетт взглянула на доктора Мида, на Индию, на Генри Гамильтона. Почему они не вмешаются? Почему не остановят его? Его надо остановить!

– Мелли-и-и!

«Господи боже ты мой! Да ведь он же сломает себе шею, а они стоят и смотрят, разинув рот, как он раскачивается на краю могилы».

– Эшли, прекрати! – крикнула она. – Эшли!

И кинулась к нему, спотыкаясь и скользя по мокрой траве. Брошенный ею зонт понесло ветром и прибило к груде цветов. Она обхватила Эшли за талию, потянула к себе. Он противился.

– Эшли, не смей! – Скарлетт старалась побороть его сопротивление. – Мелли уже не в силах тебе помочь.

Голос ее звучал резко: надо было пробиться сквозь пелену горя и безумия, окутавшую Эшли.

Он перестал сопротивляться, руки его повисли. Он тихо застонал и всем телом рухнул в объятия Скарлетт. Под тяжестью его тела она чуть не выпустила его, но в это мгновение доктор Мид и Индия подхватили Эшли – под мышки.

– Теперь отойдите, Скарлетт, – сказал доктор Мид. – Большего вреда вам уже не причинить.

– Но я же…

Она окинула взглядом окружающие лица, увидела в глазах жажду скандала. И, повернувшись, пошла прочь под дождем.

Толпа расступилась, словно боясь, что ее юбки могут задеть их и запачкать.

Не должны они знать, что их отношение ей небезразлично, не даст она им увидеть, что они могут причинить ей боль. Скарлетт вызывающе подняла голову – пусть дождь струится по лицу и по шее. И, выпрямившись, расправив плечи, прошагала до ворот кладбища и исчезла из виду. А тогда она ухватилась за один из чугунных столбов. Голова у нее кружилась – так она была измучена, ноги подкашивались.

Кучер Элиас кинулся к ней с раскрытым зонтом. Скарлетт понуро подошла к своей карете и села, не заметив протянутой кучером руки. Очутившись в обитом плюшем укрытии, она забилась в угол и натянула на себя шерстяной полог. Она продрогла до костей и была в ужасе от того, что наделала. Как могла она так опозорить Эшли перед всеми, когда всего несколько ночей назад обещала Мелани заботиться о нем, оберегать его так же, как всегда оберегала его Мелли? Но разве могла она поступить иначе? Пусть бы он упал в могилу? Она должна была его остановить.

Карету болтало из стороны в сторону, высокие колеса ее проваливались в глубокие глиняные рытвины. В какое-то мгновение Скарлетт чуть не упала на пол. Она ударилась локтем о раму в окне кареты, и острая боль пронзила всю руку.

Но это была лишь физическая боль – такую она может вынести. Вот другая боль – несколько отодвинувшаяся, отложенная на потом, отошедшая в тень – была непереносима. Нет, не сейчас, не здесь, когда она одна. Надо добраться до Тары, надо. Там Мамушка. Мамушка обнимет своими шоколадными руками, прижмет ее голову к своей груди, на которой Скарлетт выплакивала все свои детские горести. И она заплачет в объятиях Мамушки, выплачет всю свою боль; она успокоится на груди Мамушки, успокоит свое наболевшее сердце ее любовью. Мамушка прижмет ее к себе, согреет своей любовью, разделит ее боль и поможет все пережить.

– Пошевеливайся, Элиас, – сказала Скарлетт, – пошевеливайся же.

– Помоги мне снять эту мокрядь, Пэнси, – сказала Скарлетт горничной. – Да побыстрее.

Лицо у нее было смертельно бледное, отчего зеленые глаза казались темнее, ярче, нагоняли больше страху. Молоденькая черная девчонка разволновалась и делала все невпопад.

– Быстрее, сказала я. Если я опоздаю на поезд, я тебя так высеку!

«Ничего она меня не высечет». Пэнси знала, что не высечет. Рабства ведь больше нет, и она не принадлежит мисс Скарлетт, она в любую минуту может от нее уйти. Но зеленые глаза Скарлетт горели таким огнем, что уверенность Пэнси поколебалась. Похоже, Скарлетт все может.

– Уложи мне черную накидку из мериносовой шерсти – на дворе холодает, – сказала Скарлетт.

Она стояла и смотрела на раскрытый гардероб. Черная шерсть, черный шелк, черный хлопок, черное пике, черный бархат. До конца жизни ей не сносить весь этот траур. Она все еще была в трауре по Бонни, а теперь в трауре по Мелани. Для траура же по себе самой надо будет найти что-то чернее черного, что-то еще более траурное. «Нет, не стану я сейчас об этом думать. Иначе я сойду с ума. Подумаю, когда приеду в Тару. А до тех пор потерплю».

– Одевайся же, Пэнси. Элиас ждет. И только посмей забыть черную повязку. Наш дом в трауре.

Улицы, сходившиеся у Пяти Углов, представляли собой сплошное месиво. Фургоны, двуколки и кареты увязали в грязи. Возницы кляли дождь, улицы, лошадей, других возниц, мешавших проехать. В воздухе стоял крик, свист кнутов, голоса людей. У Пяти Углов всегда было столпотворение – люди спешили, переругивались, возмущались, смеялись. Пять Углов кипели жизнью, там чувствовался напор, устремление вперед. Пять Углов были той Атлантой, которую любила Скарлетт.

Но не сегодня. Сегодня Пять Углов стояли на ее пути – Атланта цепко держала ее. «Я должна попасть на этот поезд, я умру, если пропущу его, я должна добраться до Мамушки и до Тары – или я сломаюсь».

– Элиас, – крикнула она, – хоть до смерти запори лошадей, хоть передави всех пешеходов на улице! Только доберись до станции!

Лошади у нее были самые сильные, кучер – самый искусный, карета – лучшая, какую можно купить. Так что пусть ничто не попадается ей на пути.

К поезду она приехала загодя.

Громко зашипел пар. Скарлетт затаила дыхание, прислушиваясь, когда же раздастся лязг закрутившихся колес, который будет означать, что поезд тронулся. Вот. Лязгнуло раз. Другой. И заскрипел, закачался вагон. Наконец-то она двинулась в путь.

Все будет хорошо. Она же едет домой, в Тару. Она представила себе белый дом, поблескивающий на солнце, глянцевитые зеленые листья кустов жасмина, усеянных белыми восковыми цветами.

Плотные серые струи дождя потекли по окну, когда поезд отъехал от станции, но это не имело значения. В Таре, в гостиной, будет потрескивать огонь в камине, куда, кроме дров, подбросят сосновых шишек, портьеры задернут, отгораживая ее от дождя, темноты и внешнего мира. Она уткнется головой в мягкую широкую грудь Мамушки и расскажет про весь ужас, который за это время ей пришлось пережить. А потом уж она сможет все обдумать, наметить какой-то план…

Засвистел пар, заскрежетали колеса, голова Скарлетт дернулась.

Неужели уже Джонсборо? Должно быть, она задремала, и неудивительно – ведь она так устала. Она уже две ночи не спала, невзирая на бренди, которого хлебнула, чтобы успокоить нервы. Нет, это Раф-энд-Реди. До Джонсборо еще целый час. По крайней мере хоть дождь перестал – впереди даже появился кусок голубого неба. А в Таре, возможно, даже светит солнце.

Она представила себе подъездную аллею с темными кипарисами по бокам, потом – широкая зеленая лужайка и любимый дом на невысоком холме.

Скарлетт тяжело вздохнула. Теперь в Таре хозяйничает ее сестра Сьюлин. Ха! Какая она хозяйка, эта плакса. Сьюлин только и знает, что хныкать, – всю жизнь, с самого детства, хнычет. И дети у нее – три девчонки-хныкалки – такие же, какой была она сама.

Дети Скарлетт тоже находились в Таре. Уэйд и Элла. Она отослала туда детей с Присси, их няней, как только узнала, что Мелани умирает. А наверно, следовало им быть с нею на похоронах Мелани. Их отсутствие дало всем этим старым атлантским кошкам лишний повод позлословить на ее счет: да разве же это мать! Ну и пусть несут какой угодно вздор. Не пережить ей было бы этих страшных дней и ночей после смерти Мелли, если бы еще надо было заботиться об Уэйде и Элле.

Не станет она о них думать – все. Она едет домой, в Тару, к Мамушке, и нельзя разрешать себе думать о том, что способно лишь огорчать. «Господь знает, достаточно у меня и без этого огорчений. И я так устала…» Голова ее свесилась на грудь, глаза закрылись.

– Джонсборо, мэм, – объявил кондуктор.

Скарлетт заморгала и выпрямилась:

– Спасибо.

Она окинула взглядом вагон, ища Пэнси и свои чемоданы. «Я с этой девки живьем шкуру сдеру, если она ушлепала в другой вагон. Ох, если б леди не надо было вечно иметь при себе компаньонку, как только она вышла за порог своего дома. Насколько было бы лучше быть одной. Ах, вот она».

– Пэнси! Сними чемоданы с полки. Мы приехали.

«Теперь уже осталось всего пять миль до Тары. Скоро я буду дома. Дома!»

Уилл Бентин, муж Сьюлин, ждал на платформе. Вид Уилла всегда потрясал Скарлетт – во всяком случае, первые несколько секунд. Она искренне любила и уважала Уилла. Будь у нее брат – а она всегда хотела иметь брата, – она бы мечтала, чтобы он был таким, как Уилл. Только без деревянной ноги и, конечно, не голодранец. Вот уж Уилла никогда не примешь за джентльмена – он, бесспорно, из низших слоев. Она забывала об этом вдали от него, а в его присутствии забывала уже через минуту – такой он был хороший, добрый. Даже Мамушка высоко ставила Уилла, а уж Мамушка строго разбиралась, кто леди и кто джентльмен.

– Уилл!

Он шел к ней, по обыкновению, враскорячку. Она бросилась к нему на шею и крепко прижала к себе:

– Ох, Уилл, я так рада тебя видеть, что чуть не плачу от счастья.

Уилл сохранял спокойствие:

– Я тоже рад тебя видеть, Скарлетт. Давненько мы не виделись.

– Слишком давно. Просто позор. Почти год.

– Скорее даже два.

Скарлетт изумилась. Неужели прошло столько времени? Неудивительно, что жизнь ее приняла такой печальный оборот. Тара всегда вдыхала в нее новую жизнь, придавала столь необходимые новые силы. Как могла она столько времени прожить без Тары?

Уилл подал знак Пэнси и пошел к фургону.

– Пора в путь, если мы хотим добраться дотемна, – сказал он. – Надеюсь, ты не станешь возражать, Скарлетт, если ехать будет не очень удобно. Раз уж я попал в город, то решил немного пополнить запасы.

Фургон был чуть не доверху набит мешками и пакетами.

– Нисколько не возражаю, – чистосердечно сказала Скарлетт. Она же ехала домой, и ей было все равно, на чем ехать, лишь бы добраться туда. – Залезай на мешки, Пэнси.

Всю долгую дорогу до Тары она молчала, как и Уилл, впитывая такую памятную деревенскую тишь, освежаясь ею. Воздух был омыт дождем, послеполуденное солнце грело плечи. Правильно она поступила, что вернулась домой. Тара будет ей прибежищем, и с помощью Мамушки она сумеет найти способ подправить свой пошатнувшийся мир. Скарлетт даже пригнулась, когда они свернули на знакомую аллею, и заулыбалась в ожидании.

Но когда показался дом, у нее вырвался возглас отчаяния:

– Уилл, что случилось?

Фронтон дома зарос диким виноградом, с плетей его свисали мертвые листья; ставни на четырех окнах осели, а на двух отсутствовали вообще.

– Ничего не случилось, кроме того, что было лето, Скарлетт. А я занимаюсь домом зимой, когда весь урожай собран. Через несколько недель займусь этими ставнями. Ведь еще не октябрь.

– Ох, Уилл, ну почему же ты не разрешаешь мне дать вам немного денег? Ты мог бы тогда нанять помощников. Штукатурка до того облупилась, что кирпичи видно. Дом же выглядит совсем заброшенным.

– Помощников не найти ни за любовь, ни за деньги, – терпеливо пояснил Уилл. – У тех, кому нужна работа, ее хоть отбавляй, а те, кто в ней не нуждается, мне ни к чему. Мы вполне справляемся вдвоем с Большим Сэмом. Деньги твои нам не нужны.

Скарлетт прикусила губу и проглотила невысказанные слова. Она уже не раз сталкивалась с гордостью Уилла и знала, что его не согнешь. Он прав: забота об урожае и животных – прежде всего. Их нуждами нельзя пренебрегать, а покраской дома – можно. Теперь Скарлетт увидела за домом поля. На них не было ни единого сорняка, они были свежевспаханы, и в воздухе стоял легкий, но густой запах навоза, которым удобрили землю для будущих посадок. Красная земля казалась теплой и плодородной, она отдыхала. Она была сердцем Тары, ее душой.

– Ты прав, – сказала Скарлетт Уиллу.

Дверь дома распахнулась, и на крыльцо высыпали люди. Впереди стояла Сьюлин, держа на руках малыша над вздутым животом, распиравшим швы ее выцветшего бумажного платья. Шаль у нее съехала на одно плечо. Скарлетт изобразила радость, какой вовсе не чувствовала.

– Боже милостивый, Уилл, неужели Сьюлин ждет еще одного ребенка? Да тебе же придется пристраивать комнаты.

Уилл хмыкнул:

– Мы все пытаемся родить мальчика.

И он помахал жене и трем дочкам.

Скарлетт тоже помахала, пожалев, что не додумалась купить игрушек детям. О господи, да сколько же их! Сьюлин стояла насупившись. Скарлетт быстро обежала взглядом остальные лица, выискивая черных… Присси – тут… Уэйд и Элла прячутся за ее юбками. И жена Большого Сэма Делайла с ложкой в руке – должно быть, что-то мешала. А это – как же ее зовут? – ах да, Лути, няня в Таре. Но где же Мамушка? Скарлетт крикнула своим детям:

– Привет, мои хорошие, мама приехала. – И, повернувшись к Уиллу, положила руку ему на плечо. – А где Мамушка, Уилл? Не такая же она старая, чтобы не могла выйти встретить меня.

И почувствовала такой страх, от которого слова застряли в горле.

– Она в постели, Скарлетт, больна.

Скарлетт выпрыгнула из фургона, не дожидаясь, когда он остановится, споткнулась, чуть не упала и бросилась к дому.

– Где Мамушка? – спросила она Сьюлин, не обращая внимания на возбужденные приветствия детей.

– Хорошо ты с нами здороваешься, Скарлетт, да только могло быть и хуже – от такой, как ты, другого и ждать нечего. Чем ты думала, когда посылала сюда Присси со своими детками, даже не спросив нашего согласия? Ты же знаешь, что у меня полно дел, да и вообще!

Скарлетт подняла руку, замахиваясь на сестру:

– Сьюлин, если ты сейчас же не скажешь мне, где Мамушка, я закричу.

– Я знаю, где Мамушка, мисс Скарлетт, я знаю, – потянула Скарлетт за рукав Присси. – Сильно она больная, так что мы устроили ее в той маленькой комнатке, там, рядом с кухней – там еще висели окорока, когда было много окороков. Хорошо там, тепло, рядом труба печная. Мамушка уже была там, когда я приехала, так что в эту комнатку не я ее устраивала, а вот стул туда я принесла, чтобы было куда сесть, если она встать захочет или кто к ней придет…

Присси говорила в пустоту. Скарлетт уже стояла у двери в комнату больной, опершись о притолоку, чтобы не упасть.

Это… это существо на кровати – не ее Мамушка. Мамушка была большая, сильная, дородная, с кожей цвета теплого шоколада. Из Атланты Мамушка уехала чуть больше полугода назад – не могла же она за это время так усохнуть. Этого не может быть. Скарлетт невыносимо было такое видеть. Это не Мамушка – просто нельзя поверить. Перед ней было серое высохшее существо, почти совсем плоское под выцветшим одеялом, – скрюченные пальцы слабо перебирали его складки. У Скарлетт мороз пробежал по коже.

И тут она услышала голос Мамушки. Тоненький, прерывающийся, но любимый и любящий Мамушкин голос.

– Сколько раз я вам говорила и говорила, мисс, чтоб не выходили на улицу без шляпки и без зонтика… Говорила и говорила…

– Мамушка! – Скарлетт упала на колени рядом с кроватью. – Мамушка, это я, Скарлетт. Твоя Скарлетт. Не болей, Мамушка, пожалуйста, не надо, я этого не вынесу.

Она положила голову на постель рядом с худеньким костлявым плечом и разрыдалась, как ребенок. Бесплотная рука погладила ее по голове.

– Не плачьте, деточка. Все на свете можно исправить.

– Все так плохо, – рыдала Скарлетт, – так плохо, Мамушка.

– А ну успокойся. Что такое одна чашка? У тебя ведь есть другой сервиз, такой же красивый. И чаепитие все равно можно устроить, как Мамушка вам и обещала.

Скарлетт в ужасе выпрямилась. Она уставилась в лицо Мамушки – глубоко запавшие глаза старой женщины сияли любовью, но они не видели ее.

– Нет, – прошептала она.

Этого ей не вынести. Сначала Мелани, потом Ретт, а теперь Мамушка – все, кого она любила, покидают ее. Слишком это жестоко. Так не бывает.

– Мамушка, – громко произнесла она, – Мамушка, послушай меня. Это же Скарлетт. – Она ухватилась за край матраса и попыталась его встряхнуть. – Посмотри на меня, – рыдала она, – взгляни мне в лицо. Ты же знаешь меня, Мамушка. Я – Скарлетт.

Крупные руки Уилла схватили ее за запястья.

– Не надо так, – сказал он. Голос его звучал мягко, но хватка была железная. – Она счастлива в этом состоянии, Скарлетт. Она снова в Саванне и нянчит твою матушку, когда та была маленькая. Это было счастливое время для Мамушки. Она была молодая, сильная, у нее ничего не болело. Не мешай ей – пусть побудет так.

Скарлетт попыталась высвободиться:

– Но я хочу, чтобы она узнала меня, Уилл. Я ведь никогда не говорила ей, что она для меня значит. Я должна ей это сказать.

– У тебя еще будет случай. Она часто бывает другая – всех узнает. И знает, что умирает. Сейчас ей лучше. А ты – пойдем со мной. Все тебя ждут. Делайла присматривает за Мамушкой из кухни.

Скарлетт позволила Уиллу поднять ее на ноги. Она ничего не чувствовала – даже сердцем. Она молча прошла за Уиллом в гостиную. Сьюлин тут же начала ее осуждать, вспоминать все свои обиды, но Уилл заставил ее замолчать:

– Скарлетт перенесла тяжелый удар, Сью, оставь ее в покое.

И, налив виски в стакан, он сунул его в руку Скарлетт. Виски помог. Он проложил в ее теле огненную дорогу, приглушил боль. Она протянула Уиллу пустой стакан, и он налил еще.

– Привет, мои хорошие, – сказала она детям, – ну обнимите же мамочку.

Скарлетт слышала свой голос – он звучал как чужой, но, по крайней мере, она все же сумела произнести то, что хотела.

Она проводила все время, сколько могла, в комнате Мамушки, у ее кровати. Все свои надежды Скарлетт связала с Мамушкой, мечтая получить успокоение в ее объятиях, а теперь ее сильные молодые руки обнимали умирающую черную женщину. Скарлетт приподнимала иссохшее тело и купала Мамушку, меняла Мамушке белье, помогала, когда та задыхалась, уговаривала выпить несколько ложек бульона. Она пела ей колыбельные, которые Мамушка так часто пела ей самой, а когда Мамушка в бреду разговаривала с покойной матерью Скарлетт, отвечала ей так, как могла бы ответить мать.

Случалось, слезящиеся глаза Мамушки узнавали ее, и потрескавшиеся губы старухи трогала улыбка при виде своей любимицы. И тогда срывающимся голосом она выговаривала Скарлетт, как выговаривала ей, когда та была ребенком:

– Волосы у вас, мисс Скарлетт, прямо воронье гнездо, пойдите и расчешите их щеткой сто раз, как учила вас Мамушка.

Или:

– Нечего вам ходить в таких мятых платьях. Подите-ка наденьте что-нибудь свеженькое, пока никто вас не видел.

Или:

– Бледненькая вы, мисс Скарлетт, как привидение. Уж не напудрили ли себе лицо? Сию же минуту смойте.

Что бы Мамушка ни приказывала, Скарлетт обещала все выполнить. Но времени послушаться Мамушку не было: старушка снова погружалась в бессознательное состояние или уходила в тот мир, где не было Скарлетт.

На протяжении дня и вечера Сьюлин, или Лути, или даже Уилл приходили посидеть с больной, и Скарлетт могла урвать полчасика сна, свернувшись в продавленной качалке. Но по ночам Скарлетт дежурила одна. Она прикручивала фитиль в керосиновой лампе и сидела, держа в своей руке худенькую, сухую руку Мамушки. Дом спал, и спала Мамушка, и Скарлетт наконец могла выплакаться – надрывные рыдания немного смягчали боль.

Однажды в тихий предрассветный час Мамушка проснулась.

– Что вы плачете, лапушка? – шепотом произнесла она. – Мамушка собралась сложить с себя груз и отдохнуть на руках Господа. Так что нечего убиваться. – Рука ее зашевелилась в руке Скарлетт, высвободилась, погладила Скарлетт по склоненной голове. – А ну перестаньте. Ничего тут такого плохого, как вы думаете, нет.

– Прости меня, – всхлипывая, сказала Скарлетт, – я просто не могу остановиться.

Скрюченные пальцы Мамушки отбросили спутанные волосы с лица Скарлетт.

– Скажите своей старой Мамушке, что вас грызет, мой ягненочек.

Скарлетт посмотрела в старые, мудрые, любящие глаза и почувствовала такую боль, какой никогда еще не испытывала.

– Все я сделала не так, Мамушка. Сама не знаю, как я могла наделать столько ошибок. Просто не понимаю.

– Мисс Скарлетт, вы все делали так, как должно. Никто больше сделать не может. Милостивый Господь послал вам тяжкую ношу, и вы ее несли. Ни к чему спрашивать, по какой причине на вас легла такая тяжесть или чего вам стоило тащить на себе этот груз. Что было, то было. И не мучайтесь вы из-за этого.

Тяжелые веки Мамушки опустились на глаза, в которых при слабом свете блеснули слезы, и прерывистое дыхание ее стало менее хриплым во сне.

«Как же я могу не мучиться? – хотелось крикнуть Скарлетт. – Жизнь моя разбита, и я не знаю, что делать. Мне так нужен Ретт, а он бросил меня. Мне так нужна ты, и ты меня тоже бросаешь».

Она подняла голову, вытерла слезы рукавом, распрямила ноющие плечи. Угли в пузатой печке почти совсем сгорели, и в ведерке было пусто. Надо наполнить его, надо поддерживать огонь. В комнате начало холодать, а Мамушке нужно тепло. Скарлетт натянула на хрупкое Мамушкино тело выцветшее лоскутное одеяло, затем взяла ведерко и вышла в холодную тьму двора. Она бегом побежала к ларю с углем, жалея, что не подумала накинуть шаль.

Луны не было – лишь узкий серебряный серп месяца затерялся где-то среди облаков. Тяжелый воздух был насыщен ночной сыростью, а несколько звездочек, проглядывавших сквозь облака, казались льдисто-блестящими и далекими. Скарлетт пробрала дрожь. Темнота вокруг мнилась необъятной, безграничной. Она случайно выбежала на середину двора и теперь не могла различить знакомых очертаний коптильни и сарая, которые должны быть где-то тут. Она в панике повернулась, ища белую громаду дома, из которого только что вышла. Но всюду была необъятная тьма. Нигде ни огонька. Она словно заблудилась в некоем мрачном, неведомом, погруженном в тишину мире. Ничто не шевелилось в ночи – ни лист на дереве, ни перышко на птичьем крыле. Ужас пробежал по натянутым нервам Скарлетт – ей захотелось броситься наутек. Но куда? Всюду стояла враждебная тьма.

Скарлетт сжала зубы. «Что за глупости? Я же дома, в Таре, и эта темнота и холод исчезнут, как только взойдет солнце». Она выдавила из себя смешок – и подскочила от резкого неестественного звука.

«Говорят же, что перед зарею всегда бывает особенно темно, – подумала она. – И вот оно – доказательство. Просто я пала духом, и все. Но я не поддамся, нет у меня на это времени, надо наполнить углем печку». Она вытянула руку и пошла в темноте туда, где рядом с поленницей должен быть ларь с углем. Споткнулась о неровности почвы и упала. Ведерко, загремев, исчезло.

Каждая частица ее измученного, напуганного тела взывала – плюнь, останься, где ты есть, тут безопасно, держись за невидимую землю под тобой и дождись рассвета. Но Мамушке нужно тепло. Нужны веселые желтые язычки пламени, светящиеся сквозь слюдяные окошечки в печке.

Скарлетт медленно встала на колени и принялась шарить вокруг в поисках ведерка. Такой темноты в мире, уж конечно, никогда еще не было. Или такого холодного влажного воздуха. Она с трудом дышала. Да где же это ведерко? И где заря?

Пальцы ее коснулись холодного металла. Скарлетт на коленях подползла к нему и обеими руками ухватилась за неровные края жестяного ведерка для угля. Затем села на корточки, прижав его со всей силой отчаяния к груди.

«О господи, я же потерялась. Даже не знаю, где теперь дом, а уж где ларь с углем – и подавно. Совсем заблудилась в этой темноте». Она в ярости вскинула голову в поисках хоть малейшего проблеска света, но небо было черное. Даже холодные далекие звезды исчезли.

На мгновение ей захотелось поднять крик – вопить и вопить, пока кто-нибудь в доме не проснется, не зажжет лампы и не выйдет к ней, чтобы отвести домой.

Гордость не позволила. Надо же заблудиться на собственном дворе, всего в нескольких шагах от кухонной двери! Нет, никогда ей не пережить такого позора.

Она надела ручку ведерка на плечо и неуклюже поползла на четвереньках по темной земле. Рано или поздно она на что-нибудь наткнется – на дом, на поленницу, на сарай, на колодец – и поймет, где находится. Быстрее было бы встать на ноги и пойти. К тому же она не чувствовала бы себя такой идиоткой. Но она ведь может снова упасть и подвернуть на этот раз ногу. И тогда уж ей придется ждать, пока кто-нибудь ее не найдет. Поэтому лучше что угодно, только не лежать неизвестно где, одной и беспомощной.

Где же какая-нибудь стена? Она должна быть где-то тут – Скарлетт казалось, что она проползла полпути до Джонсборо. На мгновение ею овладела паника. А что, если темнота никогда не рассеется, что, если она вечно будет ползать и ползать вот так?

«Прекрати! – приказала она себе. – Прекрати сейчас же». Из горла ее вырывались какие-то странные звуки.

Она с трудом поднялась на ноги, заставила себя сделать несколько медленных вдохов, заставила мозг дать команду сердцу не колотиться так бешено. Она же Скарлетт О’Хара, сказала она себе. Она в Таре, и она знает тут каждый фут лучше собственной руки. Ну и что, если она не видит ничего в четырех дюймах впереди? Она же знает, что там находится, – надо только это найти.

И она найдет, стоя во весь рост, а не на четвереньках, точно малое дитя или собачонка. Она подняла голову и распрямила худенькие плечи. Слава богу, никто не видел, как она растянулась в грязи или как ползла, боясь подняться. Никогда в жизни она не пасовала – ни перед армией Шермана, ни перед «саквояжниками», какие бы мерзости они ни творили. Ни перед кем и ни перед чем она не спасует – разве что сама сдастся, а тогда это будет значить, что она заслужила такую участь. Надо же, испугаться темноты, точно она какая-то трусливая плакса!

«Распустилась я, видно, хуже некуда, – с отвращением подумала она, и презрение к себе разгорячило ей кровь. – Больше не допущу такого, что бы ни случилось. Но когда так низко скатился, выбираться можно только вверх. Если я испоганила себе жизнь, я и расчищу погань. А лежать в мерзости не буду».

Держа перед собой ведерко, Скарлетт твердым шагом пошла вперед. И почти тотчас жесть звякнула, ударившись обо что-то. Скарлетт расхохоталась, почувствовав резкий смоляной запах свежесрубленной сосны. Она стояла у поленницы, а рядом с нею – ларь с углем. Ведь именно сюда она и шла.

Чугунная дверца печки громко стукнула, загораживая разгоревшееся пламя. Мамушка зашевелилась в постели. Скарлетт подскочила к ней, чтобы натянуть сползшее одеяло. В комнате было холодно.

Мамушка зажмурилась, преодолевая боль, и посмотрела на Скарлетт.

– Личико у вас грязное… и руки тоже, – еле слышно проворчала она.

– Я знаю, – сказала Скарлетт, – я их сейчас вымою. – И пока старушка снова не погрузилась в забытье, Скарлетт быстро поцеловала ее в лоб. – Я люблю тебя, Мамушка.

– Нечего мне это говорить, я и так знаю.

И Мамушка ушла от боли, погрузившись в сон.

– Нет, есть чего, – произнесла Скарлетт. Она понимала, что Мамушка не слышит ее, но все равно говорила вслух, наполовину себе самой. – И сказать бывает надо по разным причинам. Я ни разу не говорила этого Мелани, а Ретту сказала, когда было уже слишком поздно. Я никогда не задумывалась, люблю ли я их, да и тебя тоже. Так что хоть с тобой я не совершила такой ошибки, как с ними.

Скарлетт опустила взгляд на обтянутое кожей лицо умирающей старой женщины.

– Я люблю тебя, Мамушка, – прошептала она. – Что станет со мной, когда тебя не будет и не будет твоей любви?

Глава 2

В приоткрывшуюся дверь просунулась голова Присси.

– Мисс Скарлетт, мистер Уилл, он говорит мне пойти посидеть с Мамушкой, чтоб вы поели завтрак. Делайла говорит, вы совсем себя изведете – так ухаживаете за Мамушкой, поэтому она приготовила вам хороший большой кусок ветчины и мясной соус для вашей каши.

– А где мясной бульон для Мамушки? – нетерпеливо спросила Скарлетт. – Делайла же знает, что утром она должна первым делом принести горячий бульон.

– Да он тут, у меня в руках. – Присси локтем открыла шире дверь и внесла поднос. – Только Мамушка ведь спит, мисс Скарлетт. Потрясете ее, чтоб она бульон выпила?

– Накрой его и поставь поднос рядом с печкой. Я покормлю Мамушку, когда вернусь.

Скарлетт почувствовала поистине волчий голод. От аромата горячего бульона у нее подвело пустой желудок. Она поспешно вымыла на кухне лицо и руки. Платье у нее тоже было несвежее, но ничего – обойдется. Она переоденется после того, как поест.

Уилл как раз поднимался из-за стола, когда Скарлетт вошла в столовую. Фермерам нельзя терять время – особенно когда день яркий и теплый, а золотое солнце за окном обещало именно такой день.

– Можно мне помочь тебе, дядя Уилл? – с надеждой спросил Уэйд.

Он поспешно вскочил со стула, чуть не опрокинув его. Но тут увидел мать, и лицо его погасло. Придется остаться за столом и как можно лучше вести себя, иначе она рассердится. Он медленно подошел и отодвинул для Скарлетт стул.

– Какие у тебя прелестные манеры, Уэйд, – проворковала Сьюлин. – Доброе утро, Скарлетт. Как ты, наверное, гордишься своим юным джентльменом!

Скарлетт тупо посмотрела на Сьюлин, потом на Уэйда. Силы небесные, он же совсем еще ребенок, что это Сьюлин так разулыбалась? Можно подумать, что Уэйд – партнер по танцам и она флиртует с ним.

А ведь он славный мальчик, не без удивления вдруг поняла Скарлетт. И высокий для своих лет – ему еще и двенадцати нет, а выглядит он на все тринадцать. Но Сьюлин не считала бы это его достоинством, если бы ей пришлось покупать ему одежду, а он так быстро из всего вырастает.

«Силы небесные! А как же я-то буду теперь одевать Уэйда? Этим всегда занимался Ретт, я же не знаю, что мальчики носят и где это покупается. Руки у него торчат из рукавов, – очевидно, ему нужны вещи большего размера. И срочно. Ведь ему, наверно, скоро в школу. А может быть, занятия уже и начались – я даже не знаю, какое сегодня число».

Скарлетт тяжело опустилась на стул, который отставил для нее Уэйд. Будем надеяться, он просветит ее и расскажет все, что она должна знать. Но сначала надо позавтракать. Слюнки так и текут – захлебнуться можно.

– Спасибо, Уэйд Хэмптон, – рассеянно произнесла она.

Окорок выглядел так аппетитно – розовый и сочный, с хрустящим коричневым ободком жира. Скарлетт бросила на колени салфетку, даже не потрудившись ее развернуть, взяла нож и вилку.

– Мама, – осторожно обратился к ней Уэйд.

– Мм? – Скарлетт разрезала окорок.

– Пожалуйста, можно мне пойти помочь дяде Уиллу в поле?

– Да-да, иди, – проговорила Скарлетт с полным ртом, нарушив основное правило поведения за столом.

Окорок был божественный. Она сосредоточенно отрезала еще кусок.

– Я тоже, – пропищала Элла.

– Я тоже, – вторила ей Сьюзи, дочь Сьюлин.

– Вас никто не звал, – заявил Уэйд. – Работа в поле – дело мужское. Девчонки занимаются домом.

Сьюзи заплакала.

– Ну посмотри, что ты наделала! – воскликнула Сьюлин, обращаясь к Скарлетт.

– Я? Да ведь не мой же ребенок ревет.

Скарлетт всегда приезжала в Тару с намерением не ссориться со Сьюлин, но слишком сильна была привычка. Они начали ссориться чуть ли не с колыбели, и так продолжалось до сих пор.

«Но я не позволю ей испортить мне еду – я ведь бог знает сколько времени не ела», – сказала себе Скарлетт и продолжала размешивать масло в блестящей белой горке овсянки на тарелке. Она даже глаз не подняла, когда Уэйд вышел вслед за Уиллом в дверь, а к реву Сьюзи присоединилась Элла.

– Прекратите, вы обе, – громко произнесла Сьюлин.

Скарлетт полила мясным соусом овсянку, наложила овсянки на окорок и подцепила все на вилку.

– А вот дядя Ретт разрешил бы мне пойти, – всхлипывая, произнесла Элла.

«Не буду слушать, – подумала Скарлетт, – просто заткну уши и буду наслаждаться завтраком». И она сунула в рот кусок окорока с овсянкой.

– Мама… мама, когда дядя Ретт приедет в Тару?

Голос Эллы звучал пронзительно-звонко. Скарлетт не могла не расслышать слов, и вкусная еда во рту превратилась в опилки. Ну что ей сказать, как ответить на вопрос Эллы? «Никогда». Таким должен быть ответ? Она сама этому не верит, не может поверить. Она с ненавистью посмотрела на красное личико дочери. «Элла все испортила. Неужели она не могла оставить меня в покое и дать мне позавтракать?»

У Эллы были такие же рыжеватые кудри, как и у ее отца, Фрэнка Кеннеди. Они, словно моточки ржавой проволоки, торчали вокруг ее залитого слезами личика – Присси никак не удавалось заплести волосы Эллы в тугие косы, сколько она ни смачивала их водой. У Эллы и тело было тощее, как проволока, с торчащими костями. Она была старше Сьюзи: ей было семь, а той шесть с половиной, но Сьюзи была на полголовы выше и крепче, так что она без труда помыкала Эллой.

«Неудивительно, что Элла хочет, чтобы вернулся Ретт, – подумала Скарлетт. – Он печется о ней, а я – нет. Она действует мне на нервы – совсем как в свое время Фрэнк, и сколько бы я ни старалась, не могу я полюбить ее, и все».

– Когда приедет дядя Ретт, мама? – повторила Элла.

Скарлетт отодвинула стул и встала.

– Детей это не касается, – сказала она. – Пойду взгляну на Мамушку.

Не в состоянии она сейчас думать о Ретте, она подумает об этом потом, когда поуспокоится. Сейчас же важнее – куда важнее – уговорить Мамушку проглотить немного бульона.

– Ну еще одну ложечку, Мамушка, милая, доставь мне такую радость.

Старушка отвернула от ложки голову.

– Устала, – вздохнула она.

– Я знаю, – сказала Скарлетт, – знаю. Тогда спи, я больше не буду тебе докучать.

Она опустила взгляд на почти полную миску. Мамушка ела все меньше и меньше с каждым днем.

– Мисс Эллин, – слабым голосом позвала Мамушка.

– Я здесь, Мамушка, – откликнулась Скарлетт.

Ей всегда было больно, когда Мамушка не узнавала ее, когда она считала, что руки, которые так любовно касались ее, принадлежат ее матери. «Не должно это меня расстраивать, – всякий раз говорила себе Скарлетт. – Ведь больными всегда занималась мама, а не я. Мама была добра ко всем, она была ангел, настоящая леди. Мне следовало бы гордиться, что меня принимают за нее. Я, наверно, пойду в ад за то, что ревную Мамушку к маме… Вот только не верю я уже больше в ад… да и в рай тоже».

– Мисс Эллин…

– Я здесь, Мамушка.

Старые-старые глаза приоткрылись.

– Вы не мисс Эллин.

– Я Скарлетт, Мамушка, твоя Скарлетт.

– Мисс Скарлетт… хочу видеть мистера Ретта… Надо ему сказать…

Скарлетт прикусила губу. «Я тоже хочу его видеть! – беззвучно закричало в ней. – Очень хочу. Но он уехал от нас, Мамушка. Я не могу тебе его дать».

Она увидела, что Мамушка снова впала в состояние, близкое к коме, и изо всех сил возблагодарила за это небо. По крайней мере, Мамушка избавилась от боли. В ее же сердце была такая боль, точно его резали ножом. Как же ей нужен Ретт, особенно сейчас, когда Мамушка все быстрее скользит по склону, ведущему к смерти. «Если бы только Ретт был сейчас здесь, со мной, делил бы со мной горе. Ведь Ретт тоже любил Мамушку, и Мамушка любила его. Ретт говорил, что ни разу в жизни так не старался завоевать чью-то симпатию и ничье мнение не было ему так важно, как мнение Мамушки. Он будет очень горевать, когда узнает, что ее не стало, и пожалеет, что не смог проститься с ней…»

Скарлетт подняла голову, глаза ее расширились. Конечно. Какая же она идиотка. Она взглянула на исхудавшую старую женщину, такую маленькую и бесплотную под одеялом.

– Ох, Мамушка, милая, спасибо тебе, – выдохнула она. – Я же приехала к тебе за помощью, чтобы ты помогла мне все выправить, и вот ты, как всегда, помогла.

Она нашла Уилла в конюшне, где он протирал лошадь.

– Ох, я так рада, что нашла тебя, Уилл, – сказала Скарлетт. Зеленые глаза ее сверкали, щеки горели естественным румянцем, а не были нарумянены, как обычно. – Можно взять лошадь с двуколкой? Мне надо съездить в Джонсборо. Если, конечно… Ты, случайно, сам не собираешься в Джонсборо, нет?

Она затаила дыхание в ожидании его ответа.

Уилл спокойно посмотрел на Скарлетт. Он понимал ее гораздо лучше, чем она думала.

– Я чем-нибудь могу тебе помочь? Я хочу сказать, если я намереваюсь ехать в Джонсборо?

– Ах, Уилл, ты такой славный, такой милый. Я бы, конечно, предпочла посидеть с Мамушкой, но мне надо все-таки дать знать Ретту насчет ее. Она спрашивает про него, а он всегда так ее любил, он никогда себе не простит, что его не было с ней в такие минуты. – Она потрепала лошадь по гриве. – Он в Чарльстоне, по семейным делам: его матушка вздохнуть не может, не посоветовавшись с Реттом. – Скарлетт подняла на Уилла глаза, увидела его замкнутое лицо и отвела взгляд. Она принялась заплетать гриву лошади в косички, неотрывно глядя на свои руки, точно делала что-то жизненно важное. – Так что если бы ты мог послать телеграмму, я дала бы тебе адрес. И лучше, если подпишешь ее ты, Уилл. Ретт знает, как я обожаю Мамушку. Он может подумать, что я преувеличиваю ее болезнь. – Она подняла голову и сверкнула улыбкой. – Он ведь считает, что ума у меня не больше, чем у майского жука.

Уилл прекрасно знал, что это величайшая ложь.

– Я думаю, ты права, – медленно произнес он. – Ретт должен как можно быстрее приехать. Я сейчас же поеду – верхом будет быстрее, чем в пролетке.

Скарлетт опустила руки.

– Спасибо, – сказала она. – Адрес у меня в кармане.

– Я вернусь к ужину, – сказал Уилл.

Он снял с крючка седло. Скарлетт помогла ему. К ней вернулась вся ее энергия. Она была уверена, что Ретт приедет. Если он выедет из Чарльстона сразу, как получит телеграмму, то может быть в Таре уже через два дня.

Но Ретт через два дня не приехал. Не приехал он ни через три, ни через четыре, ни через пять дней. Скарлетт уже перестала прислушиваться, не раздастся ли звук колес или цокот копыт на подъездной аллее. Она совсем извелась, напрягая слух. А теперь все ее внимание было поглощено другим звуком – жутким хрипом, с каким дышала Мамушка. Казалось невозможным, чтобы такое хрупкое, изможденное тело находило в себе силы втягивать воздух в легкие и выталкивать его. Но она дышала – раз за разом, напрягая до дрожи жилы морщинистой шеи.

К Скарлетт присоединилась Сьюлин: «Она ведь и моя Мамушка, Скарлетт». Сейчас все их претензии друг к другу, все ревности и обиды отступили перед необходимостью помочь старой негритянке перейти в мир иной. Сестры собрали все подушки в доме и подоткнули Мамушке под спину и все время держали на огне чайник. Они смазывали маслом потрескавшиеся губы старухи, вливали ей в рот ложечкой воду.

Но ничто не способно было облегчить муки Мамушки. Она жалела молодых женщин.

– Не выбивайтесь из сил-то, – с трудом произнесла она, – ничем вы мне не поможете.

Скарлетт приложила пальцы к губам Мамушки.

– Помалкивай, – попросила она. – Не разговаривай. Береги силы.

«Почему, ну почему, – безмолвно взывала она к Богу, – Ты не дал ей спокойно умереть, когда она была в забытьи и витала в прошлом? Почему надо было Тебе пробудить ее и заставить так страдать? Она всю жизнь была такая добрая, всегда старалась для других, никогда не думала о себе. Она заслуживает лучшей доли – теперь я, сколько жить буду, никогда не склоню перед Тобой головы».

И тем не менее она читала Мамушке вслух из старой потрепанной Библии, которая лежала на ночном столике у кровати старушки. Читала псалмы, и голос ее не выдавал той муки и бессильного гнева, которым полнилось ее сердце. Когда настала ночь, Сьюлин зажгла лампу и заступила на место Скарлетт – читала, переворачивая тонкие странички, читала. Потом снова Скарлетт заняла ее место. А потом опять Сьюлин, пока Уилл не отправил ее отдохнуть.

– Ты тоже отдохни, Скарлетт, – сказал он, – а я посижу с Мамушкой. Чтец из меня плохой, но многое из Библии я знаю наизусть.

– Тогда почитай ей. Но я все равно Мамушку не оставлю – не могу.

Она опустилась на пол и привалилась усталой спиной к стене, слушая страшные звуки приближающейся смерти.

Когда в окнах забрезжили первые проблески рассвета, дыхание у Мамушки стало вдруг иным: вдохи более хриплыми, паузы между ними более длинными. Скарлетт поднялась на ноги. Уилл вскочил со стула.

– Пойду позову Сьюлин, – сказал он.

Скарлетт заняла его место у кровати:

– Подержать тебя за руку, Мамушка? Давай подержу.

Лоб Мамушки собрался складками от усилий.

– Так… устала я.

– Я знаю, знаю. Не разговаривай – не утомляй себя еще больше.

– Хочу… дождаться… мистера Ретта.

Скарлетт глотнула, проталкивая комок в горле. Плакать она больше не могла.

– Не надо мучить себя, Мамушка. Отдыхай. Он не смог приехать. – Она услышала на кухне поспешные шаги. – Сейчас придет Сьюлин. И мистер Уилл. Мы все будем с тобой, моя хорошая. Мы все любим тебя.

На постель легла тень, и лицо Мамушки расплылось в улыбке.

– Она хочет меня видеть, – произнес Ретт.

Скарлетт подняла на него взгляд, не веря собственным глазам.

– Подвиньтесь, – мягко сказал он. – Дайте мне подойти к Мамушке.

Скарлетт встала, остро ощущая его физическую близость, то, что он такой большой, сильный, крепкий; она почувствовала, что у нее подгибаются колени. Ретт протиснулся мимо нее к Мамушке.

Он приехал. Теперь все будет хорошо. Скарлетт опустилась рядом с ним на колени, плечом касаясь его руки, и почувствовала себя такой счастливой, несмотря на горе по Мамушке. Он приехал, Ретт здесь. «Какая же я была дурочка, что уже перестала надеяться».

– Я хочу вас попросить – сделайте это для меня, – сказала Мамушка.

Голос у нее звучал почти звонко, точно она сберегла все силы для этой минуты. Но дышала она прерывисто и часто.

– Что угодно сделаю, Мамушка, – сказал Ретт. – Сделаю все, что пожелаешь.

– Схороните меня в моей красивой нижней юбке, красной, шелковой, что вы мне подарили. Вы уж проследите. Я знаю, Лути заглядывается на нее.

Ретт расхохотался. Скарлетт так и передернуло: смеяться у смертного одра! Но тут она обнаружила, что и Мамушка смеется, только беззвучно.

– Клянусь, Лути даже краешком глаза ее не увидит, – произнес Ретт, приложив руку к сердцу. – Уж я позабочусь о том, чтоб эта юбка попала вместе с тобой в рай.

Мамушка протянула руку, взяла его за ухо и приблизила к своим губам.

– Позаботьтесь о мисс Скарлетт, – сказала она. – О ней надо заботиться, а я больше не могу.

У Скарлетт перехватило дыхание.

– Позабочусь, Мамушка, – сказал Ретт.

– Поклянитесь.

Приказ был еле слышный, но жесткий.

– Клянусь, – сказал Ретт.

Мамушка издала легкий вздох.

– Ох, Мамушка, дорогая, спасибо тебе, – вырвалось у Скарлетт вместе с рыданием. – Мамушка…

– Она уже не слышит вас, Скарлетт, она отошла. – Большая рука Ретта бережно закрыла глаза Мамушки. – Целый мир ушел в небытие, целая эпоха кончилась, – тихо произнес он. – Да покоится она с миром.

– Аминь, – произнес с порога Уилл.

Ретт поднялся с колен, обернулся:

– Привет, Уилл, Сьюлин.

– Последняя ее мысль была о тебе, Скарлетт, – сказала Сьюлин. – Она всегда любила тебя больше всех.

Она громко разрыдалась. Уилл обнял жену, прижал к себе, принялся гладить по спине – пусть выплачется на его груди.

Скарлетт кинулась к Ретту с распростертыми объятиями.

– Мне тебя так не хватало, – сказала она.

Ретт взял ее за запястья и, опустив ее руки, прижал к бокам.

– Не надо, Скарлетт, – сказал он. – Ничего ведь не изменилось.

Произнесено это было ровным тоном.

А Скарлетт не в состоянии была так же держать себя.

– Как это понимать? – громко воскликнула она.

Ретта передернуло.

– Не заставляйте меня повторять, Скарлетт. Вы прекрасно знаете, как это надо понимать.

– Не знаю. Я тебе не верю. Не можешь же ты бросить меня, в самом деле. Не можешь, ведь я люблю тебя и ты мне так сейчас нужен. Ох, Ретт, только не смотри на меня так. Ну почему ты не обнимешь меня, не утешишь? Ты же обещал Мамушке.

Ретт с легкой улыбкой покачал головой:

– Вы такое дитя, Скарлетт. Вы знаете меня столько лет и, однако же, при желании можете забыть все, что знали. Я же солгал. Солгал, чтобы не омрачать дорогой мне старушке последние минуты жизни. Запомни, моя кошечка, я мерзавец, а не джентльмен.

И он направился к двери.

– Не уходи, Ретт, пожалуйста, – всхлипнула Скарлетт.

И обеими руками закрыла рот. Она же потеряет всякое уважение к себе, если еще раз попросит его. Она резко отвернулась, не в силах видеть, как он уходит. И заметила победный блеск в глазах Сьюлин и жалость в глазах Уилла.

– Он вернется, – произнесла она, вздернув голову. – Он всегда возвращается.

«Если я буду часто так говорить, – подумала она, – может, я в это и поверю. И может, это сбудется».

– Всегда возвращается, – повторила она. И глубоко перевела дух. – Где Мамушкина нижняя юбка, Сьюлин? Я намерена проследить за тем, чтобы Мамушку похоронили в ней.

Скарлетт владела собой, пока не было покончено с самым страшным – пока Мамушку не вымыли и не одели. Но когда Уилл принес гроб, ее затрясло. Без единого слова она выскочила из комнаты.

В столовой она налила себе полстакана виски из графина и в три глотка выпила обжигающую жидкость. По измученному телу разлилось тепло, и ее перестало трясти.

«Мне нужно на воздух, – подумала она. – Нужно уйти из этого дома, от них всех». Она слышала испуганные голоса детишек на кухне. У нее словно оголились все нервы. Она подхватила свои юбки и бросилась бежать.

Утренний воздух был прохладен и свеж. Скарлетт большими глотками впивала его свежесть. Легкий ветерок приподнимал прилипшие к вспотевшей шее волоски. Когда она в последний раз расчесывала волосы щеткой? Скарлетт не могла вспомнить. Вот рассердилась бы Мамушка! О-о-о… Она сунула костяшки правой руки в рот, чтобы заткнуть горе, и, спотыкаясь, пошла по высокой траве выгона под гору, к леску, тянувшемуся вдоль реки. От высоких сосен исходил острый, сладкий аромат, землю устилал мягкий толстый ковер выцветших игл, накопившихся за сотни лет. Здесь, среди сосен, Скарлетт не могли увидеть из дома. Она устало опустилась на мягкую подстилку, потом прислонилась спиной к стволу. Ей надо подумать: должен же быть какой-то способ спасти свою жизнь, не дать ей окончательно разбиться, – не желала Скарлетт верить, что выхода нет.

Но и сдержать бег мыслей она не могла. Она была так растеряна, она так устала.

Ей и раньше случалось чувствовать такую усталость. Даже бывало и хуже. Когда ей надо было пробираться из Атланты в Тару, а вокруг кишели солдаты-янки, она сумела преодолеть усталость. Когда ей пришлось рыскать по округе в поисках пищи, она не сдавалась, хотя руки и ноги у нее ныли, словно на них висели пудовые гири. Когда она собирала хлопок, сдирая себе руки в кровь, когда, точно мул, впрягалась в плуг, когда надо было найти откуда-то силы, чтобы продолжать жить, – она не позволила усталости взять верх и не сдалась. Ну и сейчас не сдастся. Она не из тех, кто сдается.

Она смотрела прямо перед собой – надо одолеть злые силы. Смерть Мелани… смерть Мамушки… уход Ретта, заявившего, что их брак мертв.

Вот это было хуже всего. То, что Ретт ушел. Вот это надо встретить, распрямив плечи. Она услышала его голос: «Ничего же не изменилось!»

Да этого быть не может! Но это было.

Она должна найти способ вернуть его. Она же всегда умела окрутить любого мужчину, стоило только захотеть, а Ретт такой же мужчина, как и все прочие, разве не так?

Нет, он не такой, как все, потому он ей и нужен. Она вздрогнула, неожиданно испугавшись. А что, если на сей раз ей это не удастся? Она всегда одерживала победу – тем или иным способом. И всегда так или иначе добивалась своего. До сих пор.

Над ее головой хрипло прокричала сойка. Скарлетт задрала голову, услышала второй глумливый крик.

– Отвяжись! – крикнула она.

Птица улетела, взмахнув яркими синими крыльями…

Надо подумать, вспомнить, что говорил Ретт. Не сегодня утром, или вчера вечером, или когда умирала Мамушка. Что он говорил у нас дома, в ту ночь, когда уехал из Атланты? Он же тогда говорил и говорил, что-то объяснял. И был такой спокойный, такой до ужаса терпеливый – так держатся с теми, кто тебе безразличен, на кого жалко даже злость тратить.

В памяти всплыла одна, почти забытая, фраза, и Скарлетт сразу забыла, что совсем выдохлась. Она нашла то, что нужно. Да, да, она теперь ясно помнит. Ретт предложил ей развод. А когда она возмущенно отклонила это предложение, он и произнес ту фразу. Скарлетт закрыла глаза, чтобы лучше услышать его голос: «Я буду часто наведываться, чтобы не давать повода пересудам». Она улыбнулась. Она еще не победила, но шанс есть. А имея шанс, можно уже идти дальше. Она поднялась и стала вытряхивать сосновые иглы из складок платья, из волос. Она, должно быть, жутко выглядит.

Грязно-желтая река Флинт медленно текла в глубокой впадине под откосом, на котором стоял сосновый лес. Скарлетт посмотрела вниз и швырнула в воду горсть сосновых иголок. Их мигом подхватило течением. «Идем дальше, – пробормотала она. – Вот это по мне. Не оглядываться назад: что сделано, то сделано. Иди дальше». Она, прищурившись, посмотрела в синее небо. По нему скользили строем блестящие белые облака. Их словно надувало ветром. «Похолодает, – машинально подумала она. – Надо будет надеть на похороны что-то потеплее». Она повернулась и направилась к дому. Выгон шел вверх круче, чем ей помнилось. Не важно. В любом случае ей надо добраться до дома и привести себя в порядок. Она обязана на Мамушкиных похоронах выглядеть пристойно. Мамушка всегда начинала кудахтать, когда Скарлетт была неприбрана.

Глава 3

Скарлетт шатало. Наверное, она и раньше в своей жизни бывала такой усталой, но что-то не могла припомнить когда. До того она устала, что ей и вспоминать было трудно. «Устала я от похорон, устала от смертей, устала оттого, что жизнь по частям разваливается и я остаюсь совсем одна».

Кладбище в Таре было небольшое. А могила Мамушки казалась огромной – гораздо больше, чем могила Мелли, почему-то мелькнуло в голове Скарлетт, но ведь Мамушка так усохла, ей, наверно, и не нужна такая большая могила.

Ветер пронизывал насквозь, хотя небо было синее и солнце ярко светило. Желтые листья носились в воздухе, подхваченные ветром. «Наступает осень, если уже не наступила, – подумала Скарлетт. – Как я раньше любила осень на природе, когда скачешь по лесам. Земля кажется золотой, а воздух пьянит, как сидр. Это было так давно. Ведь со смерти папы в Таре не было ни одной хорошей верховой лошади».

Она окинула взглядом надгробия. Джералд О’Хара, родился в графстве Мит, Ирландия. Эллин Робийяр-О’Хара, родилась в Саванне, штат Джорджия. Джералд О’Хара-младший… Три одинаковых надгробия. Братья, которых она не знала. Хорошо хоть Мамушку хоронят здесь, рядом с «мисс Эллин», ее первой любовью, а не на участке для рабов. «Сьюлин кричала так, что, казалось, небеса рухнут, но я это сражение выиграла, как только Уилл встал на мою сторону. Если Уилл что-то решает, так уж его не сдвинешь. Вот только жаль, он такой несговорчивый насчет денег – ни за что не хочет брать у меня. А дом выглядит ужасно.

Да и кладбище не лучше. Все заросло сорняками, такое жалкое. И похороны эти тоже жалкие – Мамушке они никак бы не понравились. Этот черный проповедник бубнит и бубнит, а ведь он – голову даю на отсечение – даже и не знал ее. Да она бы такого, как он, и минуты не стала слушать – она ведь была католичка, все в доме Робийяров были католиками, кроме дедушки, а он, послушать Мамушку, ни в чем толку не понимал. Надо было нам пригласить настоящего священника, но найти священника можно только в Атланте, а на это потребовался бы не один день. Бедная Мамушка. Да и бедная мама. Она умерла и была похоронена вообще без священника. Папа тоже, но для него, похоже, это не имело большого значения. Он ведь всегда дремал, когда мама вечером читала молитвы ко сну».

Скарлетт окинула взглядом запущенное кладбище, потом – облупившийся фасад дома. «Как я рада, что мамы тут нет и она этого не видит, – подумала Скарлетт с внезапно вспыхнувшим гневом и болью. – Это разбило бы ей сердце». И Скарлетт на мгновение увидела высокую изящную фигуру матери так отчетливо, как если бы Эллин О’Хара стояла среди тех, кто пришел проводить Мамушку. Всегда безупречно причесанная, она то что-то шила, то, натянув на белые руки перчатки, отправлялась по своим благотворительным делам; она вечно трудилась и, не повышая голоса, добивалась того порядка и совершенства, какими отличалась жизнь в Таре при ней.

«Как это у нее получалось? – молча спрашивала себя Скарлетт. – Как она умела делать мир вокруг себя таким чудесным? Мы все были так счастливы тогда. Что бы ни случилось, мама все умела выправить. Как бы я хотела, чтоб она была сейчас здесь! Она прижала бы меня к себе, и все беды бы улетучились.

Нет, нет, не хочу я, чтоб она была сейчас здесь. Ей стало бы так грустно, если бы она увидела, что произошло с Тарой, что произошло со мной. Она бы разочаровалась во мне, а я бы этого не вынесла. Что угодно – только не это. Не буду я об этом думать, не должна. Подумаю о другом: интересно, хватило у Делайлы ума приготовить что-нибудь, чтобы покормить людей, когда они придут с похорон? Сьюлин об этом не позаботилась, да и слишком она жадная – не станет тратить деньги на угощение.

Правда, не так уж она бы и потратилась – тут ведь почти никого нет. Хотя этот черный проповедник, похоже, может один съесть за двадцать человек. Если он сейчас не перестанет разглагольствовать насчет того, как хорошо отдохнуть на груди Авраама там, за рекой Иордан, – я закричу.

Эти три тощих скелета, которых он называет хором, – единственные, кого не передергивает от стыда за него. Ну и хор! Тамбурины и спиричуэлсы! Мамушку следовало отпевать по-латыни, а не под звуки „Взбираясь вверх по лестнице Иакова“. Ах, все здесь такое захудалое. Хорошо хоть, что никого почти нет – только Сьюлин, да Уилл, да я, да дети и слуги. Мы, по крайней мере, все в самом деле любили Мамушку и скорбим, что она от нас ушла. У Большого Сэма даже глаза покраснели от слез. А бедный старик Порк – он же все глаза выплачет. Да он же стал совсем седой, а я никогда не считала его старым. И Дилси тоже не выглядит на свой возраст – сколько бы ей там ни было лет, она все такая же, ничуть не изменилась с тех пор, как приехала в Тару…»

Измученный мозг Скарлетт перепрыгивал с одного на другое, и вдруг она насторожилась. А что тут Порк и Дилси вообще делают? Они ведь уже много лет не работают в Таре. С тех пор как Порк стал слугой Ретта и Дилси, его жена, перешла в дом Мелани и работала у нее няней. Каким же образом они очутились здесь, в Таре? О Мамушкиной смерти они могли узнать только одним путем: если Ретт сказал им. Скарлетт оглянулась. Ретт вернулся? Его не было видно. Как только служба окончилась, она подлетела к Порку. Пусть Уилл и Сьюлин занимаются проповедником.

– Печальный день, мисс Скарлетт.

Глаза Порка все еще были полны слез.

– Да, Порк, – сказала Скарлетт.

Она знала: не надо спешить, иначе ничего от него не добьешься.

Скарлетт медленно шла рядом с высоким старым слугой, а он вспоминал «мист Джералда», и Мамушку, и былые дни в Таре. Она и забыла, что Порк столько времени прожил у ее отца. Он приехал с Джералдом в Тару, когда тут ничего не было – лишь стоял обгоревший дом, окруженный полями, заросшими сорняком. Значит, Порку уже лет семьдесят, а то и больше.

Мало-помалу она выудила из него нужные сведения. Ретт уехал назад, в Чарльстон, насовсем. Порк упаковал всю одежду Ретта и отослал на склад, чтобы потом ее отправили морем. На этом его обязанности слуги Ретта были окончены – он теперь на пенсии, а Ретт на прощание выдал ему такого отступного, что он может купить себе домик где пожелает.

– Я теперь и семейству моему помочь смогу, – с гордостью объявил Порк. – Дилси не нужно будет больше работать, и у Присси будет теперь что предложить жениху. Присси-то ведь не красавица, мисс Скарлетт, и ей уже скоро двадцать пять стукнет, но с приданым-то она себе мужа легко найдет – легче какой-нибудь молоденькой хорошенькой девчонки, у которой за душой ничего.

Скарлетт улыбалась, улыбалась и соглашалась с Порком – да, действительно, «мист Ретт» замечательный джентльмен. А внутри она вся кипела. Щедрость этого замечательного джентльмена ой как больно ударяла по ней. Ну кто будет заниматься Уэйдом и Эллой, если Присси уйдет? И где, черт подери, она найдет хорошую няню для Бо? Он только что потерял мать, и отец от горя в полубезумном состоянии, а теперь еще и единственный человек, у которого голова на плечах, уходит. Как бы ей хотелось собраться и тоже уехать, оставив все и вся позади. «Пресвятая Богородица! Я же приехала в Тару, чтобы немножко отдохнуть, привести в порядок свою жизнь, а на меня тут навалилось еще больше проблем. Да неужели я никогда не буду знать покоя?»

Уилл решительно и без шума устроил Скарлетт желанную передышку. Он отправил ее в постель и велел ее не тревожить. Она проспала больше суток, а когда проснулась, в голове у нее был уже четкий план, с чего начинать.

– Надеюсь, ты хорошо поспала, – заметила Сьюлин, когда Скарлетт спустилась к завтраку. Голос у нее был омерзительно сладкий. – Ты, должно быть, ужас как устала после всех своих перипетий.

С перемирием было покончено: Мамушка умерла.

Глаза Скарлетт угрожающе вспыхнули. Она понимала, что Сьюлин имела в виду ту позорную сцену, когда она умоляла Ретта не бросать ее. Но ответила Скарлетт в таком же слащавом тоне:

– Я не успела опустить голову на подушку, как уже перестала что-либо чувствовать. Деревенский воздух такой свежий, такой успокаивающий.

«Мерзкая ты женщина», – добавила она про себя. Спальня, которую она считала своей, принадлежала теперь Сьюзи, старшей дочери Сьюлин, и Скарлетт чувствовала себя в доме чужой. Она не сомневалась, что Сьюлин это понимает. Но какое это имеет значение? Ей необходимо быть в хороших отношениях со Сьюлин, если она хочет осуществить свой план. Она улыбнулась сестре.

– Что тебя так развеселило, Скарлетт? У меня что, нос выпачкан или что-то еще?

Тон Сьюлин заставил Скарлетт крепко стиснуть зубы, но она удержала на лице улыбку:

– Извини, Сью. Я просто вспомнила дурацкий сон, который видела вчера ночью. Мне приснилось, будто все мы – снова дети и Мамушка хлещет меня по ногам персиковой веткой. А ты помнишь, как потом от этих хлыстиков горело тело?

Сьюлин рассмеялась:

– Да уж, помню. А сейчас Лути любит похлестать девочек. Стоит ей взять ветку, как у меня ноги начинают гореть.

Скарлетт внимательно следила за лицом сестры.

– Могу только удивляться, что у меня не осталось миллиона рубцов на ногах, – заметила она. – Я же была отвратительная девчонка. Просто понять не могу, как вы с Кэррин могли ладить со мной.

И с самым сосредоточенным видом принялась намазывать маслом печенье.

Сьюлин недоверчиво взглянула на нее:

– Ты в самом деле мучила нас, Скарлетт. И каким-то образом так умела все повернуть, что выглядело, будто это мы устраивали потасовки.

– Я знаю. Я была отвратительна. Даже и в более взрослые годы. Я же заставляла вас с Кэррин работать, точно мулы, когда надо было собирать хлопок после того, как янки все у нас украли.

– Ты тогда нас чуть до смерти не довела. Мы еще от тифа не оправились, а ты вытащила нас из постели и отправила в поле, на самое пекло…

Сьюлин оживилась, разговорилась, перечисляя обиды, которые многие годы носила в себе.

Скарлетт кивала, что-то бормотала в знак раскаяния. «До чего же Сьюлин любит ныть, – думала она. – Хлебом ее не корми, воды не давай – дай поныть». Она выждала, пока поток слов не иссяк, и тогда сказала:

– Я чувствую себя такой мерзкой, но ничем не могу возместить вам те мучения, через которые вы из-за меня прошли. Я считаю, зря Уилл не разрешает мне дать вам немного денег. В конце-то концов, это же для Тары.

– Я ему сто раз об этом говорила, – сказала Сьюлин.

«Уж в этом я могу не сомневаться», – подумала Скарлетт.

– Мужчины – они такие упрямые, – сказала она. И добавила: – Ах, Сьюли, знаешь, какая пришла мне в голову мысль. Скажи «да» – ты сделаешь мне такое одолжение, если согласишься. И Уилл не сможет поднять шум. Что, если я оставлю у вас Эллу с Уэйдом и буду высылать вам деньги на их содержание? В городе они стали такие хилые, а деревенский воздух был бы им бесконечно полезен.

– Не знаю, Скарлетт. Очень у нас станет тесно, когда родится ребеночек.

На лице Сьюлин была написана алчность и в то же время настороженность.

– Я знаю, – сочувственно проворковала Скарлетт. – К тому же Уэйд Хэмптон ест как лошадь. Но, бедные городские дети, это было бы так полезно для них. Я думаю, им на питание и на то, чтоб покупать обувь, долларов сто в месяц понадобится.

А она сомневалась, чтобы Уилл, работая как проклятый в Таре, имел на руках сто долларов в год. Сьюлин даже дар речи потеряла, с удовлетворением отметила Скарлетт. Она была уверена, что сестра вовремя обретет голос, чтобы принять ее предложение. «После завтрака, – подумала Скарлетт, – придется вынуть из банка кругленькую сумму».

– Печенье очень вкусное – никогда такого не ела, – сказала Скарлетт. – Можно взять еще?

Она уже чувствовала себя гораздо лучше после того, как хорошенько выспалась, хорошенько набила желудок и пристроила детей. Она знала, что придется вернуться в Атланту: еще надо ведь позаботиться о Бо. И об Эшли тоже – она же обещала Мелани. Но обо всем она подумает потом. Сейчас она приехала в Тару, чтобы побыть среди деревенской тишины и покоя, и она была исполнена решимости наслаждаться этим до самого отъезда.

После завтрака Сьюлин отправилась на кухню. Наверняка начнет по поводу чего-нибудь ныть, зло подумала Скарлетт. Не важно. По крайней мере, она сможет спокойно побыть одна…

В доме было так тихо. Дети, наверное, завтракают на кухне, а Уилл, уж конечно, давно ушел в поля вместе с Уэйдом, который как собачонка следует за ним с тех пор, как Уилл переехал в Тару. Уэйд будет чувствовать себя здесь куда счастливее, чем в Атланте, особенно притом, что Ретта нет… «Нет, не буду я сейчас об этом думать, иначе я сойду с ума. Буду наслаждаться миром и покоем – я же для этого сюда приехала».

Она налила себе еще чашку кофе, хотя он был чуть тепленький. Солнце, проникая сквозь оконное стекло за ее спиной, освещало картину на противоположной стене, над поцарапанным сервантом. Уилл проделал огромную работу, починил мебель, разломанную солдатами-янки, но даже ему не удалось заровнять глубокие ссадины от их сабель. Или залатать рану, нанесенную штыком портрету бабушки Робийяр.

Солдат этот, решила Скарлетт, наверно, был пьян, потому что удар он нанес не по надменному тонконосому лицу бабушки, которая чуть ли не с издевкой взирала с портрета, и не по ее грудям, круглившимся в низком вырезе платья. Он лишь проткнул ее левую серьгу, и теперь, с одной серьгой, она выглядела еще задорнее.

Бабушка по материнской линии была единственным из предков, кто по-настоящему интересовал Скарлетт, и ее бесило то, что никто никогда толком не рассказывал ей про бабушку. У бабушки было три мужа – это она узнала от матери, но подробностей – никаких. И мама всегда обрывала рассказы о жизни в Саванне, как только начиналось что-то интересное. Из-за бабушки дрались на дуэлях, а мода в ее времена была поистине скандальная: дамы специально смачивали тонкие муслиновые платья водой, чтобы они облепляли ноги. Да и все остальное тоже, если судить по портрету…

«Я, наверное, покраснела как рак от одного того, что думаю про такое, – сказала себе Скарлетт. И тем не менее, выходя из столовой, оглянулась на портрет. – Интересно, какой она все-таки была?»

В гостиной особенно заметны были следы бедности и того, что в доме есть молодое поколение: Скарлетт с трудом узнала бархатный диванчик, на котором она изящно восседала, принимая воздыхателей. И вообще тут все было переставлено. Да, конечно, Сьюлин имеет право устраивать дом по своему вкусу, но все равно это злило. Это была уже не Тара.

Переходя из комнаты в комнату, Скарлетт погружалась во все большее уныние. Ничто не осталось прежним. Всякий раз, возвращаясь домой, в Тару, она обнаруживала новые перемены и еще большую обветшалость. Ну почему Уилл такой упрямый?! Всю мебель следовало перетянуть, портьеры превратились в тряпки, и сквозь ковры просвечивает пол. А ведь она могла бы купить для Тары все новое, если бы только позволил Уилл. Тогда ей не раздирал бы душу вид знакомых и таких жалких теперь вещей.

«Тара должна была мне принадлежать! Я бы куда лучше о ней заботилась. Папа всегда говорил, что оставит мне Тару. Но завещания так и не сделал. Такой уж он был, папа, никогда не думал о завтрашнем дне». Скарлетт насупилась, но сердиться на отца все-таки не могла. Никто не мог подолгу сердиться на Джералда О’Хара, милого озорника даже в шестьдесят лет.

«Вот на кого я по-настоящему зла – и до сих пор зла, – это на Кэррин. Не надо было ей уходить в монастырь – я никогда ей этого не прощу, никогда. Уперлась как мул: пойду в монахини, да и только, и я в конце концов согласилась. Но она же не сказала мне тогда, что отдает свою треть Тары в дар монастырю.

А она должна была мне сказать! Уж я бы как-нибудь нашла нужную сумму. Тогда я владела бы двумя третями Тары. Не всем поместьем, как следовало бы, но по крайней мере оно было бы у меня в руках. Ведь тогда я имела бы решающий голос. А сейчас приходится прикусить язычок, видеть, что все катится под уклон, и позволять Сьюлин править тут. Это же несправедливо. Ведь это я спасла Тару от янки и „саквояжников“. Поместье мое, что бы там ни говорил закон, и со временем оно будет принадлежать Уэйду – уж я об этом позабочусь, чего бы мне это ни стоило».

Скарлетт опустила голову на потрескавшуюся кожу старого дивана, стоявшего в комнатке, откуда Эллин О’Хара незаметно управляла плантацией. Даже после стольких лет здесь все еще сохранился запах лимонной туалетной воды, которую употребляла мать Скарлетт. Вот в стремлении обрести этот покой Скарлетт сюда и приехала. Не важно, что произошли изменения, что все приходит в упадок. Тара – это по-прежнему Тара, по-прежнему ее дом. И душа поместья здесь, в комнате Эллин.

Тишину нарушил грохот захлопывающейся двери.

Скарлетт услышала голоса Эллы и Сьюзи – они шли через холл и ссорились. Надо уходить – этот шум, эти пререкания ей сейчас просто невыносимы. Она поспешно вышла из дома. Все равно она собиралась посмотреть поля. Земля, как всегда, была здоровая, жирная и красная.

Скарлетт быстро пересекла заросшую сорняками лужайку и миновала коровник. Никогда ей не преодолеть отвращения к коровам, доживи она хоть до ста лет. Премерзкие твари, да еще с такими острыми рогами. У края первого поля она облокотилась о загородку, вдыхая запах аммиака, исходивший от удобренной навозом, недавно вспаханной земли. Удивительная вещь: в городе навоз такой вонючий, а в деревне – это как духи.

«Уилл, безусловно, хороший фермер. Лучшего фермера Тара не знала. Никогда бы мне самой не справиться, если бы он не заехал к нам тогда по пути во Флориду и не остался. Он влюбился в эту землю, как другие влюбляются в женщину. А ведь он даже и не ирландец! Пока не появился Уилл, я всегда считала, что только ирландцы, вроде папы, эти люди, говорящие с акцентом, могут питать такую страсть к земле».

В дальнем конце поля Скарлетт увидела Уэйда, помогавшего Уиллу, и Большого Сэма, чинившего загородку. Хорошо, что мальчик учится труду, подумала она. Ведь все это достанется ему в наследство. Несколько минут она наблюдала, как они трудятся – мальчик и мужчины. «Пора мне, пожалуй, вернуться в дом, – подумала она. – Я же забыла написать поручение в банк для Сьюлин».

Роспись на чеке соответствовала характеру Скарлетт. Четкая, без загогулин, никаких клякс, никаких неверных линий, как бывает у человека, неуверенного в себе. Деловая подпись без фокусов. Скарлетт посмотрела на то, что вышло из-под ее пера, промокнула и снова посмотрела.

Скарлетт О’Хара-Батлер.

В личных письмах или приглашениях Скарлетт следовала моде, разукрашивая каждую большую букву завитушками, а в конце под своим именем чертила всякие загогулины. Она поупражнялась в этом и сейчас на клочке бурой оберточной бумаги. Потом снова взглянула на чек. Надо проставить дату – ей пришлось спросить Сьюлин, какой нынче день, и она с изумлением услышала в ответ: 11 октября 1873 года. Со смерти Мелли прошло больше трех недель. Значит, она целых двадцать два дня провела в Таре, ухаживая за Мамушкой.

Дата означала и еще кое-что. Прошло полгода с тех пор, как умерла Бонни. Теперь Скарлетт могла снять унылый черный глубокий траур. Она могла принимать приглашения, приглашать к себе в гости. Она могла вернуться в свет.

«Хочу в Атланту, – подумала она. – Хочу веселья. Слишком много было горя, слишком много смертей. Мне нужна жизнь».

Она сложила чек, приготовленный для Сьюлин. «И по лавке я уже соскучилась. Бухгалтерские книги там, наверное, в жутком состоянии. Да и Ретт приедет в Атланту, чтоб „не давать повода пересудам“. Нет, мне надо быть там».

В доме слышалось лишь медленное тиканье часов в холле, за закрытой дверью. Покой, которого Скарлетт так жаждала, вдруг стал действовать ей на нервы. Она рывком поднялась на ноги.

«Чек я дам Сьюлин после обеда, как только Уилл снова уйдет в поля. Потом возьму двуколку и ненадолго съезжу к соседям в Прекрасные Холмы и в Мимозу. Они никогда мне не простят, если я не заеду к ним хотя бы поздороваться. Потом вечером уложу вещи и завтра утренним поездом уеду.

Домой – в Атланту. Как бы я ни любила Тару, это больше не мой дом. Пора уезжать отсюда».

Дорога в Прекрасные Холмы поросла бурьяном и была вся в выбоинах. Скарлетт помнила времена, когда ее каждую неделю чистили и поливали водой, чтобы не пылила. Было время, с грустью думала она, когда тут, в округе, было по крайней мере десять плантаций и между ними все время сновали люди. А теперь остались только Сьюлин да Тарлтоны с Фонтейнами. А в остальных поместьях лишь обгорелые трубы и развалины. Нет, право, надо возвращаться в город. Здесь, в округе, все такое печальное. Старая лошадь еле шла, да и пружины у двуколки были не лучше дороги. Скарлетт вспомнила свою обитую бархатом карету с Элиасом на облучке и под стать ей лошадей. Нет, надо возвращаться домой, в Атланту.

Однако шум и веселье в Прекрасных Холмах вывели Скарлетт из уныния. Беатриса Тарлтон по-прежнему говорила только о своих лошадях, и ничто больше ее не интересовало. Конюшни, как заметила Скарлетт, были крыты новой крышей. Да и крыша дома была заново залатана. Джим Тарлтон постарел, поседел, но с помощью своего однорукого зятя, мужа Хетти, сумел собрать хороший урожай хлопка. Остальные три дочери так и остались старыми девами.

– Мы, конечно, день и ночь горюем по этому поводу, – сказала Миранда, и все они рассмеялись.

Скарлетт совсем их не понимала. Тарлтоны смеялись из-за чего угодно. Возможно, это каким-то образом связано с тем, что они все рыжие.

Ей стало завидно – не впервые. Ей всегда хотелось быть частью такой же дружной и веселой семьи, как Тарлтоны, но она подавила в себе это чувство. Завидовать Тарлтонам значило оскорблять память мамы. Скарлетт было весело у них, и она так долго там пробыла, что визит к Фонтейнам пришлось отложить на завтра. Уже темнело, когда она вернулась в Тару. Еще не открыв двери, она услышала плаксивый голос младшей дочки Сьюлин, требовавшей чего-то. Нет, решительно пора возвращаться в Атланту.

Но за это время кое-что произошло, побудив Скарлетт изменить решение. Когда она открыла дверь, Сьюлин как раз взяла на руки хныкавшую девчушку, и та мигом замолчала. Несмотря на растрепанные волосы и бесформенную фигуру, Сьюлин выглядела сейчас более привлекательной, чем когда была девушкой.

– Ох, Скарлетт! – воскликнула она. – Такая волнующая новость – в жизни не догадаешься… Ну, успокойся же, лапочка, я дам тебе за ужином хорошую косточку, ты погрызешь ее, и этот мерзкий зубик сам выпадет, так что тебе не будет больше больно.

«Если волнующая новость – это новый зубик, то я и гадать не желаю», – хотела было сказать Скарлетт. Но Сьюлин не дала ей рта раскрыть.

– Тони вернулся! – выпалила она. – Салли заезжала, чтобы поделиться, – ты, видимо, с ней разминулась. Приехал Тони! Целый и невредимый. Завтра вечером мы едем к Фонтейнам на ужин, как только Уилл управится с коровами. Ну не чудесно ли, Скарлетт! – Сьюлин так и сияла. – Округа потихоньку снова заполняется.

Скарлетт чуть не обняла сестру – такого желания она еще никогда не испытывала. Сьюлин права. Как чудесно, что Тони вернулся. А она боялась, что его никто уже никогда не увидит. Теперь можно забыть то, каким она видела его в последний раз. Он был такой измученный, такой грязный… промокший до костей и весь дрожал. Да разве всем им не было холодно и страшно? Янки гнались за ним, а он бежал, спасая свою жизнь: ведь он убил тогда чернокожего, пристававшего к Салли, а потом и подлипалу, который подбил черного дурака полезть к белой женщине.

Тони вернулся! Нет, ей просто не дождаться завтрашнего дня. Округа возвращается к жизни.

Глава 4

Плантация Фонтейнов называлась Мимоза из-за рощицы, окружавшей желтый оштукатуренный дом. Перистые розовые цветы к концу лета уже опали, а листочки, похожие на листья папоротника, были еще ярко-зеленые. Они танцевали на легком ветру, испещряя пятнами тени неровно покрашенные стены дома. И дом, золотистый, как масло, казался теплым и приветливым в косых лучах низко опустившегося солнца.

«Надеюсь, Тони не слишком изменился, – волнуясь, подумала Скарлетт. – Семь лет – такой долгий срок». Ноги у нее слегка подкашивались, когда Уилл, приподняв ее, опустил из коляски на землю. А что, если Тони постарел и выглядит таким же усталым и… ну, словом… поникшим, как Эшли? Нет, этого ей не вынести. Она медленно шла следом за Уиллом и Сьюлин по дороге к дому.

Внезапно дверь широко распахнулась, и все страхи Скарлетт исчезли.

– Кто это так степенно вышагивает, точно идет в церковь? Вы что же, не можете кинуться бегом к герою, вернувшемуся домой?

Голос Тони звенел от веселья, как бывало всегда, глаза и волосы у него были все такие же черные, а улыбка широкая, сияющая и задорная.

– Тони! – воскликнула Скарлетт. – А ты все такой же.

– Да неужели это ты, Скарлетт?! А ну поцелуй меня. И ты тоже, Сьюлин. Ты раньше не слишком была щедра на поцелуи – не то что Скарлетт, но Уилл наверняка научил тебя этому за время супружества. А я намерен перецеловать всех особ женского пола старше шести лет во всем штате Джорджия.

Сьюлин нервно хихикнула и посмотрела на Уилла. Легкая улыбка на его тонком спокойном лице показала, что он не возражает, но Тони не стал дожидаться разрешения. Он обхватил ее пополневшую талию и звучно поцеловал в губы. Когда он оторвался от нее, Сьюлин была вся красная от смущения и удовольствия. Удалые братья Фонтейн уделяли ей мало внимания в довоенные времена – времена красоток и кавалеров. Уилл обхватил теплой рукой ее плечи.

– Скарлетт, лапочка! – тем временем выкрикнул Тони, широко раскрывая объятия.

Скарлетт шагнула к нему, крепко обняла за шею.

– Да ты, никак, вырос в Техасе! – воскликнула она.

Тони рассмеялся и поцеловал ее в губы. Затем приподнял брючину и показал свои сапоги на высоком каблуке.

– В Техасе все выглядят высокими, – сказал он. – Может, у них там такой закон.

Алекс Фонтейн с улыбкой смотрел на происходящее из-за плеча Тони.

– Он вам еще и не такое про Техас расскажет, если, конечно, впустит в дом, – нараспев произнес он, – куда больше, чем кому-либо охота знать. О таких мелочах, как гостеприимство, он и думать забыл. В Техасе они ведь все живут у костров, под открытым небом, а не в стенах и под крышей.

Алекс положительно сиял от счастья. У него такой вид, точно он сам хочет обнять и расцеловать Тони, а, собственно, почему бы и нет, подумала Скарлетт. Они ведь выросли вместе и были так близки, как два пальца на одной руке. Алексу, наверное, ужасно его не хватало. Нежданные слезы обожгли ей глаза. Возвращение Тони было первым радостным событием в округе с тех пор, как солдаты Шермана прошлись огнем и мечом по земле и судьбам людей. Скарлетт не знала, как сладить с таким приливом счастья.

Когда все вошли в жалкую гостиную, жена Алекса Салли дотронулась до руки Скарлетт.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, Скарлетт, – прошептала она. – Мы ведь уже почти забыли, что такое веселье. Сегодня в этом доме будет куда больше смеха, чем за все прошедшие десять лет. У нас стропила загудят от веселья.

В глазах Салли тоже стояли слезы.

И стропила действительно загудели. Прибыли Тарлтоны.

– Слава богу, ты вернулся, мальчик, целехонький, – сказала Беатриса Тарлтон, здороваясь с Тони. – Можешь выбирать любую из моей троицы. У меня ведь пока всего один внук, а годы уходят – я не становлюсь моложе.

– Ох, мама! – воскликнули хором Хетти, Камилла и Миранда Тарлтон и рассмеялись.

А затем смутились: ведь вся округа знала об увлечении их матери выведением скота и человеческой породы. Тони же вспыхнул.

А Скарлетт и Салли громко рассмеялись.

Беатриса Тарлтон настояла на том, чтобы дотемна посмотреть на лошадей, которых Тони привез с собой из Техаса, и споры по поводу достоинств породы, выводимой на Восточном побережье, и мустангов, выводимых на Западном, продолжались до тех пор, пока все не запросили пощады.

– И выпивки, – сказал Алекс. – Я даже отыскал настоящего виски, чтобы отпраздновать как следует, а не самогоном.

Скарлетт пожалела – и не впервые, – что дам автоматически исключают из числа тех, кому выпивка доставляет удовольствие. Она бы сейчас охотно выпила. Более того, она охотно приняла бы участие в беседе мужчин, вместо того чтобы сидеть в другом конце комнаты и рассуждать с женщинами о том, как растить детей и править домом. Она никогда не понимала и не могла принять традиционное разделение полов. Но таков был порядок, всегда так было, и она смирялась. Она хоть позабавится, наблюдая за девицами Тарлтон, – как они делают вид, будто вовсе не думают о том, о чем думает их мать, а она думает: хоть бы Тони поглядывал на них, а не был так увлечен мужским разговором!

– Малышка Джо, наверно, до смерти рад, что дядя приехал, – заметила Хетти Тарлтон.

Хетти могла игнорировать мужчин. Ее толстый однорукий супруг был среди них.

Салли принялась рассказывать про малыша – Скарлетт чуть не умерла со скуки. Интересно, скоро ли они сядут ужинать. Долго ждать едва ли придется: все мужчины ведь фермеры и наутро им надо вставать с зарей. Значит, праздник не затянется допоздна.

Насчет того, что ужин будет ранний, она оказалась права: мужчины после первого же стакана объявили, что готовы ужинать. А вот насчет того, что вечер рано окончится, оказалась не права. Всем было так хорошо, что не хотелось расходиться. Тони буквально заворожил их рассказами о своих приключениях.

– И недели не прошло, как я уже сошелся с техасскими рейнджерами, – сказал он с громким хохотом. – В штате хозяйничали янки-военные, как и везде на Юге, но черт подери – извините, леди, – эти синемундирники понятия не имеют, как вести себя с индейцами. А рейнджеры бьют их где только могут, и у владельцев ранчо единственная надежда на защиту рейнджеров. Так что вот чем они занимаются. Я сразу понял, что нашел ребят мне по душе, и присоединился к ним. Вот это был блеск! Ни формы, ни дурацких маршей на голодный желудок по приказу какого-нибудь дурака-генерала, ни муштры, ничего! Вскочил на лошадь и помчался с товарищами в поисках, с кем бы сразиться.

Черные глаза Тони сверкали от возбуждения. У Алекса – тоже. Фонтейны всегда любили подраться. И ненавидели дисциплину.

– А какие они, индейцы? – спросила одна из Тарлтоновых дочек. – Они в самом деле пытают людей?

– Едва ли вам приятно будет об этом слушать, – сказал Тони, но из глаз его при этом исчез задорный блеск. Потом он снова улыбнулся. – А в драке они до того ушлые. Рейнджеры скоро поняли, что если бить красных дьяволов, то надо научиться действовать по-их. Да мы теперь можем взять след человека или зверя и гнаться за ним по голым скалам или по воде лучше любой гончей. И можем держаться на собственной слюне и голых костях, если ничего другого нет. Переплюнуть техасских рейнджеров никто не может, как и удрать от них.

– Покажи всем свой шестизарядный, Тони, – попросил Алекс.

– Ох нет, не сейчас. Может, завтра или в другой день. Салли едва ли захочется, чтобы я продырявил ей стены.

– Я же не сказал – постреляй, я сказал – покажи. – Алекс, осклабясь, оглядел друзей. – У этих револьверов ручки из резной слоновой кости, – принялся хвастать он, – а что еще будет, когда мой братишка приедет к вам на своем большом седле. Оно до того серебром разукрашено, что от одного блеска ослепнуть можно.

Скарлетт улыбнулась. Этого следовало ожидать. Тони с Алексом всегда были самыми большими щеголями во всей Северной Джорджии. Тони явно ни чуточки не изменился. Затейливые сапоги на высоком каблуке и седло с серебряным позументом. Она готова об заклад побиться, что он вернулся домой с такими же пустыми карманами, как и в ту пору, когда бежал от виселицы. Ну не глупость – иметь седло, разукрашенное серебром, когда дому в Мимозе нужна новая крыша. Но Тони считает это правильным. Значит, он остался прежним Тони. И Алекс гордится им так, как если бы он приехал с фургоном, полным золота. До чего же она их любит, обоих! У Фонтейнов могло ничего не остаться, кроме фермы, на которой они сами вынуждены работать, но янки не сломили их, даже вмятины не оставили.

– Господи, а как близнецам приятно было бы поскакать на лошадях – высокие, стройные, они б до блеска отполировали серебро на седлах своими задами, – заметила Беатриса Тарлтон. – Так и вижу их перед собой – уж они бы порадовались.

Скарлетт чуть не задохнулась. Ну зачем надо миссис Тарлтон все испортить? Зачем глушить веселье, напоминая, что почти все их старые друзья мертвы?

Но атмосфера не была нарушена.

– Да у них такие седла и неделю бы не продержались, мисс Беатриса, вы же знаете, – сказал Алекс. – Они либо проиграли бы их в покер, либо продали бы, чтоб купить шампанского на вечеринку, где кончилось спиртное. Вспомните, как Брент продал всю мебель из своей комнаты в университете и накупил ребятам сигар по доллару, а никто из них даже и не пробовал курить?

– А как Стюарт проиграл в карты свой вечерний костюм и вынужден был бежать с котильона, завернувшись в ковер? – добавил Тони.

– А помните, как они заложили учебники Бойда? – сказал Джим Тарлтон. – Я думал, Беатриса, вы с них кожу живьем сдерете.

– Они быстро обрастали новой, – с улыбкой заметила миссис Тарлтон. – Я хотела переломать им все ноги, когда они подожгли ледник, но они так быстро удрали, что мне было их не поймать.

– Это было в то время, когда они приехали в Лавджой и прятались у нас в сарае, – сказала Салли. – Коровы неделю не давали молока после того, как близнецы попытались надоить себе ведерко, чтоб попить.

У всех было что рассказать про близнецов Тарлтон, одна история влекла за собой другую, про друзей и старших братьев – Лэйфа Манро, Кэйда и Рэйфорда Калвертов, Джо Фонтейна, – про всех юношей, так и не вернувшихся домой. Рассказы о них питались памятью и любовью, и тени в углах комнаты постепенно наполнялись блестящими улыбчивыми молодыми людьми, ушедшими из жизни, но незатерявшимися, потому что их вспоминали сейчас с дружеским смехом, а не с горечью отчаяния.

Не было забыто и старшее поколение. Все сидевшие за столом хорошо помнили бабулю Фонтейн, такую острую на язык и добросердечную бабушку Алекса и Тони. И их мать, которую до самой смерти звали Молодая Хозяйка, а умерла она в шестьдесят лет. Скарлетт обнаружила, что даже способна беззлобно посмеиваться над привычкой отца распевать ирландские бунтарские песни, когда он, бывало, как он выражался, «примет капельку-другую», и даже без боли слушать про доброту своей мамы, хотя до сих пор при упоминании имени Эллин О’Хара у нее всякий раз разрывалось сердце.

Час за часом, еще долго после того, как тарелки были пусты, а в камине лишь тлела зола, они продолжали говорить, и десяток оставшихся в живых воскрешали к жизни тех любимых, кто уже не мог быть с ними и приветствовать возвращение Тони домой. Как они были счастливы, как врачевали друг друга беседой! Тусклый, неверный свет керосиновой лампы, стоявшей в центре стола, не позволял видеть раны, нанесенные солдатами Шермана этой закопченной комнате, и ее залатанную мебель. На лицах сидевших за столом не заметны были морщины, а на их одежде не заметны заплаты. В эти сладостные минуты возникала иллюзия, будто Мимоза переместилась во времени и пространстве и не было ни боли, ни войны.

Много лет тому назад Скарлетт дала себе клятву, что никогда не станет оглядываться на прошлое. Что толку вспоминать о счастливых довоенных днях, оплакивать их, жаждать их возвращения – это лишь причиняет боль и подрывает дух, а ей нужны все силы и вся решимость, чтобы выжить и уберечь от напастей семью. Однако воспоминания, которым они предавались в столовой Мимозы, не вызывали чувства слабости и беспомощности. Они придавали мужества; они доказывали, что люди настоящие в силах перенести любые потери и сохранить способность смеяться и любить. Скарлетт чувствовала гордость от своей причастности к ним, гордость оттого, что может называть их друзьями, гордость, что они такие.

По дороге домой Уилл шел впереди двуколки, неся сосновый факел и ведя лошадь под уздцы. Ночь была темная, и было очень поздно. Наверху в безоблачном небе ярко светили звезды – так ярко, что месяц казался бледным, прозрачным. Единственным звуком было цоканье лошадиных копыт.

Сьюлин задремала, Скарлетт же боролась со сном. Ей так не хотелось расставаться с этим вечером – хоть бы подольше удержать его радостную атмосферу и уют. Каким сильным выглядит Тони! В нем столько жизни, и он получает такое удовольствие от этих своих смешных сапог, от себя самого, от всего на свете. А дочки Тарлтонов смотрели на него ну точно рыжие котята на блюдце с молоком. Интересно, которая сумеет его заарканить. Уж Беатриса Тарлтон постарается, чтобы он достался одной из них!

Сова в лесу, недалеко от дороги, заухала, словно спрашивала: «Которая? Которая?» И Скарлетт тихонько хихикнула.

Они проехали уже больше полпути до Тары, когда Скарлетт вдруг поняла, что за все эти часы ни разу не вспомнила о Ретте. И сразу грусть и тревога свинцовой тяжестью навалились на нее, и она только тут почувствовала, какой холодный ночной воздух и как она застыла. Она плотнее закуталась в шаль и про себя взмолилась, чтобы Уилл ехал побыстрее.

«Не хочу ни о чем думать – только не сегодня. Не хочу портить впечатление от прекрасно проведенного вечера. Ну торопись же, Уилл, а то так холодно и темно».

На другое утро Скарлетт и Сьюлин повезли детей в фургоне в Мимозу. Уэйд смотрел блестящими обожающими глазами на Тони, когда тот стал показывать ему револьверы. Даже Скарлетт открыла рот от изумления, когда Тони принялся одновременно крутить оба револьвера в руках, затем подбросил их в воздух, поймал и сунул в кобуры, свисавшие с бедер на затейливых кожаных, с серебряными позументами, ремешках.

– А они стреляют? – спросил Уэйд.

– Конечно, сударь, стреляют. И когда ты станешь постарше, я научу тебя ими пользоваться.

– Вот так же крутить их в руках?

– Ну конечно. Зачем же иметь такой револьвер, если не знать всех фокусов, которые можно с ним проделать? – Тони резковато, по-мужски, взъерошил Уэйду волосы. – Я научу тебя и на лошади ездить, как ездят на Западе, Уэйд Хэмптон. Ты будешь, я думаю, единственным мальчишкой в здешних местах, знающим, что такое настоящее седло. Но сегодня мы с тобой начать не сможем. Мой брат собирается учить меня вести хозяйство. Видишь, как оно: всем приходится всю жизнь чему-то учиться.

Тони быстро чмокнул Сьюлин и Скарлетт в щечки, девочек поцеловал в темечко и распростился.

– Алекс ждет меня у ручья. Почему бы вам не найти Салли? По-моему, она развешивает за домом выстиранное белье.

Салли сделала вид, что рада им, но, когда она пригласила их в дом на чашку кофе, Сьюлин отказалась:

– Нет, не могу: мне надо домой, Салли, заняться как раз тем, что ты сейчас делала. Мы просто не хотели уезжать, не поздоровавшись с тобой.

И она потащила за собой Скарлетт к фургону.

– Не понимаю, зачем надо было так грубо обходиться с Салли, Сьюлин. Твоя стирка вполне могла бы подождать, а мы выпили бы кофе и обсудили вчерашний вечер.

– Ничего ты не понимаешь в фермерских делах, Скарлетт. Если Салли задержится со стиркой, у нее весь день пойдет кувырком. Здесь, в деревне, мы не можем держать полчища слуг, как ты в Атланте. Нам многое приходится делать самим.

Тон сестры возмутил Скарлетт.

– Я могу уехать в Атланту сегодня же, дневным поездом, – раздраженно объявила она.

– Нам было бы легче, если б ты уехала, – ответила ей Сьюлин. – Ты всем только работы прибавила, да и твоя комната нужна мне для Сьюзи и Эллы.

Скарлетт открыла было рот, чтобы возразить. И закрыла. Она же в любом случае собиралась уезжать в Атланту. Если бы Тони не вернулся, она уже сейчас была бы там. И ей там будут рады. В Атланте у нее полно друзей, у которых всегда есть время на чашку кофе, или на то, чтобы сыграть в вист, или пойти на званый вечер. Она повернулась спиной к Сьюлин и заставила себя улыбнуться своим детям:

– Уэйд Хэмптон, Элла, мама сегодня после ужина должна уехать в Атланту. Я хочу, чтоб вы сейчас обещали мне, что будете хорошо вести себя и ничего не натворите у тети Сьюлин.

Скарлетт ожидала протестов, слез. Но дети были слишком заняты обсуждением сверкающих револьверов Тони и не обратили на нее внимания. Как только они вернулись в Тару, Скарлетт велела Пэнси упаковать ее саквояж. Вот тогда Элла принялась плакать.

– Присси уехала, и я тут никого не знаю, а кто мне косы заплетать будет? – всхлипывала она.

Скарлетт еле удержалась, чтобы не отшлепать девчушку. Не может она больше оставаться в Таре – она ведь решила уехать, и к тому же она тут с ума сойдет: ей и делать здесь нечего, и говорить не с кем. Но без Пэнси уехать она не может: это же неслыханно, чтобы леди путешествовала одна. Как же быть? Элла хочет, чтобы Пэнси осталась с ней. Может ведь пройти не один день, пока Элла привыкнет к Лути, нянюшке маленькой Сьюзи. А если Элла будет день и ночь скандалить, Сьюлин может переменить решение и отказаться держать детей в Таре.

– Ну хорошо, – резко объявила Скарлетт. – Прекрати этот вой, Элла. Я оставлю здесь Пэнси до конца недели. Она научит Лути управляться с твоими волосами.

«А мне придется в Джонсборо прилепиться к какой-нибудь женщине. Наверняка найдется кто-то достаточно респектабельный, кто едет в Атланту и к кому я смогу подсесть. Словом, я еду домой дневным поездом, и точка. Уилл вполне может отвезти меня на станцию и вернуться задолго до того, как надо будет доить этих его противных старых коров».

На полпути до Джонсборо Скарлетт вдруг весело затрещала, обсуждая возвращение Тони Фонтейна. Потом немного помолчала и выплеснула то, что засело у нее в мозгу:

– Уилл… я насчет Ретта… то есть насчет того, что он так скоро уехал… я надеюсь, Сьюлин не станет разносить это по всей округе.

Уилл посмотрел на нее своими светлыми голубыми глазами:

– Ну, Скарлетт, не надо так. Родные про родных дурное не говорят. Я всегда жалел, что ты не видишь ничего хорошего в Сьюлин. А в ней есть хорошее, да только не всем она это показывает. Уж ты поверь моему слову. Какой бы она тебе ни казалась, Сьюлин никогда не станет никому рассказывать про твои личные неполадки. Она, как и ты, вовсе не хочет, чтоб люди трепали языком про семью О’Хара.

Скарлетт вздохнула чуточку свободнее. Она полностью верила Уиллу. Его слово надежнее, чем слово банкира, у которого хранятся твои деньги. Да к тому же Уилл – человек мудрый. Скарлетт ни разу не видела, чтобы он был не прав – разве что в своем мнении о Сьюлин.

– Ты веришь, что он вернется, да, Уилл?

Уиллу не надо было спрашивать, кого она имеет в виду. Он услышал в ее голосе тревогу и спокойно продолжал жевать соломинку, обдумывая, как ей ответить. Наконец он не спеша произнес:

– Не могу сказать, что верю, Скарлетт, – откуда же мне знать. Я за всю жизнь и видел-то его только четыре или пять раз.

У нее было такое ощущение, точно он ударил ее. Затем мгновенно вспыхнувший гнев затмил боль.

– Да ты просто ничего не понимаешь, Уилл Бентин! Ретт сейчас расстроен, но у него это пройдет. Никогда он не позволит себе такой низости, чтобы уехать и бросить жену на произвол.

Уилл кивнул. Скарлетт при желании вполне могла принять это за согласие. Но Уилл помнил, какую уничтожающую характеристику дал себе Ретт. Ведь он же мерзавец. И, судя по тому, что говорят люди, всегда им был да, скорей всего, таким и останется.

Скарлетт уперлась взглядом в знакомую красную глину расстилавшейся впереди дороги. Зубы ее были стиснуты, мозг отчаянно работал. Ретт вернется. Должен вернуться, потому что она так хочет, а она всегда получает то, чего хочет. Надо только нацелить на это весь свой ум.

Глава 5

Шум и движение у Пяти Углов сразу подняли настроение Скарлетт. Как и беспорядок на ее письменном столе дома. После стылой череды смертей ей необходимы были жизнь и движение, необходимо было что-то делать.

Надо прочесть горы газет, разобрать бухгалтерские отчеты, ежедневно поступавшие из принадлежавшей ей лавки у Пяти Углов, просмотреть пришедшие за это время циркуляры, порвать их и выбросить. Скарлетт с наслаждением втянула в себя воздух и придвинула стул к столу.

Она проверила, свежие ли чернила и хорошо ли очинены перья. Затем зажгла лампу. Стемнеет ведь куда раньше, чем она со всем этим покончит, – возможно, ей и ужинать придется на подносе, за рабочим столом.

Она протянула руку к бухгалтерским отчетам из лавки и увидела лежавший на газетах большой квадратный конверт. На нем почерком Ретта было написано просто: «Скарлетт».

«Не стану я сейчас это читать, – сразу подумала она, – а то потом вообще ничего не сделаю. Я нисколько не волнуюсь, ни чуточки: ну что там может быть, – просто не хочу сейчас это видеть. Оставлю на потом, – сказала она себе, – на десерт». И вынула пачку листов из бухгалтерской книги.

Но она все время путалась, производя подсчеты в голове, и наконец отложила счета. Пальцы ее разорвали запечатанный конверт.

Поверьте, – писал Ретт, – я глубоко сочувствую Вам в Вашем горе. Смерть Мамушки – большая утрата. Я благодарен Вам, что Вы вовремя известили меня и я успел увидеть ее до того, как она угасла.

Скарлетт в ярости подняла взгляд от жирных черных букв.

– «Благодарен» – ну еще бы! – воскликнула она. – Чтобы ты мог наврать с три короба и ей, и мне, ты, лгун.

Так бы и сожгла письмо и швырнула пепел в лицо Ретту вместе с этими словами. О, она с ним еще поквитается за то, что он так унизил ее перед Сьюлин и Уиллом. Уж она найдет способ это сделать, сколько бы времени ни потребовалось, чтобы осуществить ее план. Не имеет он права так с ней обращаться, обращаться так с Мамушкой, надсмеяться над ее последней волей.

«Сейчас же это сожгу, не стану даже и читать до конца, не желаю я, чтобы глаза мои глядели на его ложь!» Рука ее нащупала спички, но, не успев взять коробок, она его отбросила. «Да я же умру, если не буду знать, что там дальше», – призналась она себе и, опустив глаза, стала читать.

В ее жизни, писал Ретт, ничего не изменится. Все счета по домашним расходам будут оплачиваться его адвокатами – это уже много лет так происходит, и все, что Скарлетт снимет со своего счета в банке, будет автоматически восполнено. Если она откроет счет в каком-то новом магазине, ей следует оповестить хозяина о процедуре, принятой в тех магазинах, с которыми она уже имеет дело: все счета пусть направляют адвокатам Ретта. Она может расплачиваться и чеками – снятая с ее счета сумма будет тут же возмещена.

Скарлетт читала это как завороженная. Все связанное с деньгами всегда интересовало ее, а особенно с тех пор, как солдаты Союза вынудили ее узнать бедность. Она верила: деньги – это спокойная жизнь. Она копила деньги, которые сама зарабатывала, и сейчас, видя щедрость Ретта, была потрясена.

«Ну и дурак, да я же могу раздеть его догола, если захочу. Эти его адвокаты уж наверняка многие годы подделывают его счета».

И другая мысль: «Ретт, должно быть, невероятно богат, если он может вот так сорить деньгами, даже не интересуясь, на что они идут. Я всегда знала, что он богатый. Но уж не настолько. Интересно, сколько же у него денег».

И еще мысль: «А он по-прежнему любит меня – вот оно, доказательство. Да ни один мужчина не стал бы все эти годы так баловать женщину, как баловал меня Ретт, если б не любил до безумия, а он и дальше готов мне давать все, что бы я ни пожелала. Значит, он испытывает все те же чувства, иначе бы он натянул поводья. Ох, ну я же знала это! Знала. Все, что он наговорил, – это же не всерьез. Просто не поверил мне, когда я сказала, что люблю его, а ведь я теперь знаю, что это так».

Скарлетт прижала письмо Ретта к щеке, словно это была рука, которая его написала. Она докажет ему, докажет, что любит его всем сердцем, и тогда они будут так счастливы – счастливее на всем свете не будет людей!

Она покрыла письмо поцелуями, а потом тщательно спрятала в ящик. Затем энергично взялась за бухгалтерские отчеты из лавки. Работа придавала ей силы. Когда горничная, постучав в дверь, робко спросила насчет ужина, Скарлетт едва взглянула на нее.

– Принеси мне чего-нибудь на подносе, – сказала она, – и разожги огонь в камине.

Вместе с темнотой наползал и холод, и она была голодна как волк.

В ту ночь она на редкость хорошо спала. В лавке, несмотря на ее отсутствие, дела шли отлично, а ужин ублаготворил ее желудок. Хорошо быть дома, особенно когда письмо Ретта лежит под подушкой, – а она перед сном вынула его из ящика.

Проснувшись, она с наслаждением потянулась. Бумага зашелестела под подушкой, и Скарлетт улыбнулась. Затем позвонила, чтобы ей подали завтрак, и принялась намечать план на день. Первым делом – в лавку. Там наверняка надо пополнить припасы: бухгалтерию Кершоу хорошо ведет, но мозгов у него не больше, чем у курицы. Он и не подумает наполнить лари, пока у него не кончится мука и сахар, и, скорей всего, он не заказал ни капли керосина и ни полена дров, хотя с каждым днем становится все холоднее.

Вчера она не добралась до газет, но если она поедет в лавку, то и на сегодня избавит себя от этого нудного чтения. Все новости про то, что происходит в Атланте, она узнает от Кершоу и приказчиков. Нигде не наберешься такого множества новостей, как в лавке. Люди любят поговорить, пока им заворачивают товар. Да она почти всегда знала еще до выхода газеты, что будет напечатано на первой ее полосе, так что можно выбросить всю эту кипу, что лежит у нее на столе, – ничего она не потеряет.

Скарлетт перестала улыбаться. Нет, нельзя. Там ведь будет что-то про похороны Мелани, а она непременно хочет это видеть.

Мелани…

Эшли…

Лавке придется подождать. Сначала – другие обязательства.

«Ну что меня дернуло обещать Мелли, что я буду заботиться об Эшли и Бо? Но я же обещала. Так что прежде всего надо ехать к ним. И для приличия надо взять с собой Пэнси. А то языки сразу заработают по всему городу после той сцены на кладбище. Нет никакого смысла давать пищу сплетням и встречаться с Эшли наедине». Скарлетт пробежала по толстому ковру к вышитой сонетке и изо всех сил дернула за нее. Да где же завтрак?

«Ах нет, Пэнси ведь в Таре. Придется взять с собой какую-нибудь другую служанку – эту новую девушку, Ребекку». Будем надеяться, Ребекка сумеет надеть на нее платье, не слишком его помяв. Скарлетт уже хотелось поскорее двинуться в путь и покончить со своими обязательствами.

Когда карета остановилась перед домиком Эшли и Мелани на Плющевой улице, Скарлетт увидела, что траурный венок снят с двери, а окна закрыты ставнями.

Это все Индия, подумала она. Конечно. Она перевезла Эшли и Бо к тетушке Питтипэт. И наверно, очень собой довольна.

Сестра Эшли Индия всегда была – и оставалась – непримиримым врагом Скарлетт. Скарлетт закусила губу, раздумывая над возникшей дилеммой. Она не сомневалась, что Эшли переехал к тетушке Питти вместе с Бо: это было бы самым разумным. Мелани больше нет, а теперь и Дилси уехала, так что некому вести дом и ухаживать за сынишкой Эшли. А у Питтипэт уютный, хорошо поставленный дом, и мальчику, которого его близкие любили всю жизнь, будет уделяться достаточно внимания.

Еще бы – две старые девы, с презрением подумала Скарлетт. Да они готовы молиться на кого угодно в штанах, даже в коротких. Вот если бы Индия не жила с тетушкой Питти! Потому что с одной тетушкой Питти Скарлетт бы справилась. Робкая старушка не посмеет перечить даже котенку, не говоря уже о Скарлетт.

А вот сестра Эшли – другое дело. Индию хлебом не корми, дай попрепираться, наговорить гадостей своим холодным, злым тоном, указать Скарлетт на дверь.

Вот если бы она не давала слова Мелани… Но она его дала.

– Поехали к мисс Питтипэт Гамильтон, – велела она Элиасу. – А ты, Ребекка, иди домой. Пешком пройдешься.

В доме Питти и без того достаточно компаньонок.

На стук Скарлетт ответила Индия. Она окинула взглядом модный, отделанный мехом траурный костюм Скарлетт, и легкая удовлетворенная усмешка шевельнула ее губы.

«Улыбайся сколько душе угодно, ты, старая ворона», – подумала Скарлетт. Траурное платье Индии было из черного крепа, унылое, без единого украшения, хотя бы в виде пуговки.

– Я пришла проведать Эшли, – сказала Скарлетт.

– Нечего тебе здесь делать, – сказала Индия и стала было закрывать дверь перед ее носом.

Скарлетт нажала на дверь:

– Индия Уилкс, только посмей захлопнуть ее передо мной. Я дала слово Мелли и сдержу его, даже если мне придется убить тебя.

Вместо ответа Индия подперла плечом дверь, противостоя напору Скарлетт. Эта недостойная борьба продолжалась всего несколько секунд. Затем Скарлетт услышала голос Эшли:

– Это не Скарлетт, Индия? Я хотел бы поговорить с ней.

Дверь широко распахнулась, и Скарлетт прошествовала мимо Индии, заметив по дороге, что лицо у Индии от злости покрылось красными пятнами.

Эшли вышел в коридор поздороваться с ней, и у Скарлетт подкосились ноги. Перед нею был тяжелобольной человек. Светлые глаза его были обведены черными кругами, от носа к подбородку пролегли глубокие морщины. Одежда на нем была как чужая, пиджак свисал с опущенных плеч, точно сломанные крылья черной птицы.

У Скарлетт перевернулось сердце. Она уже не любила Эшли так, как в былые годы, но он по-прежнему был частью ее жизни. Ведь у них было столько общих воспоминаний. Ей невыносимо было видеть его в такой муке.

– Дорогой Эшли, – мягко произнесла она, – пойдем сядем. У вас усталый вид.

Они просидели больше часа в маленькой, тесной, заставленной мебелью гостиной тети Питти. Скарлетт больше молчала. И слушала Эшли, а он говорил, повторялся, сам себя перебивал, идя зигзагами по воспоминаниям. Он рассказывал разные случаи из жизни покойной жены, показывавшие ее доброту, благородство, самопожертвование, ее любовь к Скарлетт, к Бо, к нему самому. Голос его звучал тихо, монотонно, обесцвеченный горем и безнадежностью. Он нащупал руку Скарлетт и с такой отчаянной силой сжал ее, что у нее заныли кости. Она стиснула губы, но не отняла руки.

А Индия черным застывшим свидетелем стояла все это время в арке гостиной.

Наконец Эшли умолк и покрутил головой, как слепец, потерявший дорогу.

– Скарлетт, не могу я больше жить без нее, – рыданием вырвалось у него. – Не могу.

Скарлетт вытянула из его пальцев руку. Надо разбить эту скорлупу отчаяния, в которую он залез, иначе – она не сомневалась – это убьет его. Она встала и наклонилась над ним.

– А теперь послушай ты меня, Эшли Уилкс, – сказала она. – Все это время я слушала, как ты ковырял свои болячки, сейчас послушай ты про мои. Ты думаешь, ты единственный, кто любил Мелли и опирался на нее? Я любила ее больше, чем сама это сознавала, больше, чем кто-либо об этом знал. Я полагаю, ее любили и многие другие тоже. Но нельзя же теперь свернуться калачиком, лечь и умереть. А именно так ты поступаешь. И мне стыдно за тебя. Да и Мелли тоже, если она смотрит на нас сейчас с небес. Имеешь ли ты хоть малейшее представление, через что она прошла, чтобы родить Бо? Ну а я знаю, как она страдала, и говорю тебе: самый сильный мужчина, какого сотворил Господь, не выдержал бы. Теперь у Бо остался только ты. И ты хочешь, чтобы Мелли увидела, как ее мальчик останется совсем один, практически сиротой, потому что его папочке было слишком жалко себя и он не мог о нем заботиться? Неужели ты хочешь нанести Мелли такой удар, Эшли Уилкс? Потому что ты все делаешь для этого. – Она взяла его за подбородок и заставила посмотреть ей в глаза. – Возьми себя в руки, слышишь, Эшли? Отправляйся сейчас же на кухню и вели поварихе приготовить тебе что-нибудь горячее. И поешь. Если тебя вырвет, поешь еще. И пойди отыщи своего мальчика, обними его и скажи, чтобы он не боялся: у него есть папа, который позаботится о нем. И позаботься. Подумай о ком-то, кроме самого себя.

Скарлетт вытерла об юбку руку, словно пальцы Эшли запачкали ее. И, отстранив стоявшую на пути Индию, вышла из комнаты.

Открывая дверь на крыльцо, она услышала голос Индии:

– Бедненький, милый мой Эшли! Не обращай внимания на все эти мерзости, которые наговорила тебе Скарлетт. Она же чудовище.

Скарлетт остановилась, повернулась. И, вытащив из сумочки визитную карточку, швырнула ее на столик.

– Оставляю вам свою карточку, тетя Питти, – крикнула она, – раз вы боитесь выйти повидаться со мной!

И захлопнула за собой дверь.

– Поезжай, Элиас, – сказала она кучеру. – Куда глаза глядят.

Она не могла быть в этом доме больше ни минуты. Что же теперь-то делать? Добралась ли она до сознания Эшли? Плохо она себя с ним вела – ну, ничего не поделаешь, иначе он потонет в сочувствии и жалости к себе… Но принесло ли это ему пользу? Эшли обожает сына, так что, может быть, ради Бо он и сумеет взять себя в руки. Но «может быть» недостаточно. Он должен это сделать. И она должна заставить его это сделать.

– Вези меня в контору мистера Генри Гамильтона, – велела она Элиасу.

Дядюшка Генри нагонял страх на большинство женщин, но только не на Скарлетт. Она понимала, что он вырос в одном доме с тетушкой Питтипэт и это сделало его женоненавистником. А кроме того, Скарлетт знала, что он, в общем-то, любил ее. Он говорил, что она не такая дурочка, как большинство женщин. Он был ее адвокатом и знал, какая она ушлая в делах.

Когда она вошла в его кабинет, не дожидаясь, чтобы секретарша оповестила о ней, он положил письмо, которое читал, и хмыкнул.

– Входи же, Скарлетт, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Ты что, спешишь подать на кого-то в суд?

Скарлетт заходила из угла в угол, словно и не видела стула возле его стола.

– Я бы с удовольствием кого-нибудь пристрелила, – сказала она, – да только не уверена, что это поможет. Разве после смерти Чарльза вся его собственность не перешла ко мне?

– Ты же знаешь, что перешла. Перестань метаться и сядь. Он оставил тебе склады возле станции, которые сожгли янки. И он оставил землю в пригороде, которая станет скоро землей в городе, притом как быстро разрастается Атланта.

Скарлетт присела на краешек стула и впилась взглядом в дядюшку Генри.

– И еще полдома тетушки Питти на Персиковой улице, – отчетливо произнесла она. – Разве он мне это тоже не оставил?

– Господи, Скарлетт, только не говори мне, что ты хочешь туда переехать.

– Конечно нет. Но я хочу, чтобы Эшли съехал оттуда. Индия и тетушка Питти так ему насочувствуются, что он в могилу сойдет. Он должен вернуться в свой дом. А я найду ему домоправительницу.

Генри Гамильтон внимательно смотрел на нее непроницаемыми глазами:

– Ты уверена, что хочешь, чтобы он вернулся к себе только потому, что его чересчур опекают?

Скарлетт вскипела.

– Чтоб вам пропасть, дядя Генри! – воскликнула она. – Вы что же, на старости лет превращаетесь в сплетника?

– Не выпускайте, молодая леди, при мне коготки. Сядьте-ка снова на стул и выслушайте правду, хоть она и не очень приятна. Возможно, в делах другой такой головы, как у тебя, я не встречал, но во всех остальных вопросах ты такая же тупица, как последний деревенский дурачок.

Скарлетт надулась, но снова села.

– Так вот, если говорить о доме Эшли, – медленно произнес старик-адвокат, – то он уже продан. Я вчера составил бумаги. – Он поднял руку, останавливая Скарлетт, которая собиралась что-то сказать. – Это я посоветовал ему переехать к Питти и продать дом. Не из-за болезненных ассоциаций и воспоминаний, которыми этот дом для него полон, и не потому, что меня тревожило, кто станет заботиться об Эшли и о мальчике, хотя оба соображения заслуживают внимания. Я посоветовал Эшли переехать, так как ему нужны деньги, чтобы удержать от краха свое лесопильное дело.

– То есть как это? Эшли, конечно, понятия не имеет, как делать деньги, но уж до краха-то ему далеко. Строителям все время нужен лес.

– Если идет строительство. Слезь на минуту со своего конька, Скарлетт, и послушай меня. Я знаю, ничто в мире тебя не интересует, если это прямо тебя не касается, но недели две или три назад в Нью-Йорке произошел большой финансовый скандал. Некий биржевик по имени Джей Кук просчитался и обанкротился. Вместе с ним полетела его железная дорога – называлась она Северная Тихоокеанская. Он потащил за собой и несколько других биржевиков – людей, владевших вместе с ним железной дорогой и участвовавших в разных других делах. А они, в свою очередь, потащили за собой, помимо куковских, и другие компании, в которых участвовали. Тогда полетели и их компаньоны по другим делам, таща за собой другие компании и других людей. Словом, все рухнуло, точно карточный домик. В Нью-Йорке это называют «паникой». И она идет вширь. Я полагаю, прежде чем затухнуть, она охватит всю страну.

Скарлетт пронизал ужас.

– А что же будет с моей лавкой? – воскликнула она. – И с деньгами? Банки можно считать надежными?

– Тот банк, где лежат у тебя деньги, – надежный. Мои деньги тоже там лежат, и я проверял. Дело в том, что Атланту едва ли это сильно затронет. Мы еще недостаточно выросли для крупных дел, а летят предприятия крупные. Но в любом случае в бизнесе всюду наступил застой. Люди боятся вкладывать деньги. Это относится и к строительству. А если никто не строит, то никому и лес не нужен.

Скарлетт сосредоточенно нахмурилась:

– Значит, лесопилки Эшли никакого дохода не принесут. Это мне понятно. Но если никто не вкладывает денег, как же так быстро продался его дом? Мне кажется, если началась паника, прежде всего должны упасть цены на недвижимость.

Дядюшка Генри усмехнулся:

– Со скоростью камня, падающего в колодец. А ты сообразительная, Скарлетт. Потому-то я и сказал Эшли, чтобы он продавал дом, пока его покупают. Атланта панику еще не почувствовала, но она скоро сюда доберется. Мы процветали целых восемь лет – да у нас теперь тут больше двадцати тысяч жителей, – но без денег не запроцветаешь.

И он рассмеялся собственной остроте.

Скарлетт рассмеялась вместе с ним, хоть и не видела ничего смешного в экономическом крахе. Но она знала, что мужчины любят, когда их оценивают по достоинству.

Дядюшка Генри резко оборвал смех, словно завинтил кран в водопроводе.

– Так-с. Значит, Эшли живет со своей сестрой и тетушкой по вполне основательным и понятным причинам, в соответствии с моим советом. И это тебя не устраивает.

– Нет, сударь мой, никак не устраивает. Он ужасно выглядит, а они ему только хуже делают. Он точно ходячий мертвец. Я с ним как следует поговорила, попыталась вытащить из этого состояния, накричала на него. Но не знаю, принесло ли это какую-либо пользу. Знаю только, что если даже и принесло, то ненадолго. Пока он в этом доме – ненадолго.

Скарлетт взглянула на дядюшку Генри – выражение лица у него было скептическое. Она вспыхнула от ярости:

– Мне безразлично, что вы там слышали или что вы думаете, дядя Генри. Я за Эшли не гоняюсь. Я дала слово Мелани, когда она лежала на смертном одре, что буду заботиться о нем и о Бо. Хотела бы я не давать этого слова, но дала.

Генри стало неловко от этой вспышки. Он не любил эмоций, особенно у женщин.

– Если ты начнешь плакать, Скарлетт, я попрошу вывести тебя.

– Я не собираюсь плакать. Я просто зла. Я должна что-то сделать, а вы не желаете мне помочь.

Генри Гамильтон откинулся на спинку кресла. И сложил вместе кончики пальцев, упершись локтями в большой живот. В такой позе он обычно сидел перед клиентами – как адвокат, почти как судья.

– Ты последний человек, который способен помочь сейчас Эшли, Скарлетт. Я сказал тебе, что буду говорить нелицеприятную правду, и это как раз такая правда. Ошибались люди или не ошибались – а я не желаю ничего об этом знать, – но одно время про вас с Эшли много ходило разговоров. Мисс Мелли встала на вашу защиту, и многие последовали ее примеру – из любви к ней, учти, а не потому, что ты им так уж нравилась. Хуже всех думала о вас Индия и говорила об этом. Вокруг нее образовалась кучка тех, кто ей верил. Ситуация была не из красивых, но постепенно люди к этому привыкли – так всегда бывает. И все могло бы держаться на таком плаву и после смерти Мелани. Никто ведь не любит скандалов и перемен. Но ты не могла оставить все как было. О нет! Тебе надо было на краю могилы Мелани устроить спектакль. Надо было обхватить ее мужа и оттащить его от покойной жены, которую многие считали чуть ли не святой.

Он поднял руку:

– Я знаю, что ты собираешься сказать, так что не трудись, Скарлетт. – Он снова сомкнул кончики пальцев. – Эшли готов был броситься в могилу и мог сломать себе шею. Я же был там. Я все это видел. Не в том дело. Совсем ты не понимаешь мира при всей своей сметливости. Если бы Эшли упал на гроб, все сказали бы: «Как трогательно». Если бы при этом он убил себя, его бы пожалели, но есть определенные правила поведения в горе. Обществу, чтобы оно не развалилось, необходимы правила, Скарлетт. А то, как ты себя повела, было нарушением всех правил. Ты устроила публичную сцену. Ты обняла мужчину, который не является тебе мужем. Обняла на людях. Ты подняла шум и прервала нормальное течение похорон, а это церемония с определенными правилами, которые все знают. Ты нарушила обряд, совершавшийся по святой женщине. Да в этом городе нет ни одной леди, которая не стояла бы сейчас на стороне Индии. А это значит – не была бы против тебя. У тебя же нет ни единого друга, Скарлетт. И если ты как-то ввяжешься в судьбу Эшли, ты превратишь и его в такого же отщепенца, как и ты. Все дамы против тебя. Да поможет тебе Бог, Скарлетт, потому что я тебе помочь не могу. Когда дамы-христианки отворачиваются от человека, и не надейся на их христианское милосердие и всепрощение. Эти качества у них отсутствуют. Они не дадут и другим проявить их, особенно своим мужчинам. Потому что их мужчины принадлежат им душой и телом. Вот поэтому я всегда и держался на расстоянии от так называемого слабого пола. Я желаю тебе добра, Скарлетт. Ты знаешь, я всегда любил тебя. Но ничего больше предложить тебе я не могу – только добрые пожелания. Ты так все испортила, что я и не представляю себе, как тут можно что-то исправить.

Старик-адвокат поднялся:

– Оставь Эшли в покое. В один прекрасный день явится некая сладкоголосая дамочка и сцапает его. И тогда уж она будет о нем заботиться. А дом Питтипэт оставь как он есть, в том числе и принадлежащую тебе половину. И продолжай оплачивать через меня счета на его содержание, как ты это делала всегда. Этим ты и выполнишь свое обещание Мелани… А сейчас пошли. Я провожу тебя до твоего экипажа.

Скарлетт взяла его под руку и покорно пошла с ним. Но в душе она кипела. Следовало бы ей знать, что никакой помощи от дядюшки Генри она не получит.

Придется самой выяснять, правда ли то, что сказал дядя Генри про финансовую панику в стране, а главное – в безопасности ли ее деньги.

Глава 6

Генри Гамильтон назвал это «паникой». Финансовый кризис, начавшись в Нью-Йорке, на Уолл-стрит, растекался по всей Америке. Скарлетт была в ужасе при мысли, что может потерять деньги, которые заработала и накопила. Расставшись со старым адвокатом, она сразу отправилась в свой банк. Ее трясло от волнения, когда она входила в кабинет управляющего.

– Я понимаю, что вы беспокоитесь, миссис Батлер, – сказал он, но Скарлетт видела, что он вовсе этого не понимает.

Его обидело то, что она ставит под сомнение надежность банков вообще, а в особенности того, которым он управляет. Но чем дольше он говорил и чем убедительнее, тем меньше верила ему Скарлетт.

И тут он вдруг успокоил все ее страхи.

– Да ведь мы же собираемся выдать нашим вкладчикам не только обычный дивиденд, – сказал он, – мы выплатим много больше обычного. – Он искоса посмотрел на нее. – До сегодняшнего утра я сам ничего об этом не знал. И мне, безусловно, хотелось бы знать, – со злостью добавил он, – как это ваш супруг решил еще месяц назад прикупить наших акций.

У Скарлетт было такое чувство, что она сейчас от радости взлетит на воздух. Если Ретт покупает акции этого банка, значит он самый надежный в Америке. Ретт всегда умудряется делать деньги, когда остальной мир разваливается. Она понятия не имела, как он узнал, что у банка такое прочное положение, да ей это было и безразлично. Достаточно знать, что Ретт верит им.

– У него есть такой маленький хрустальный шарик, – к явной досаде управляющего, сказала, хихикнув, она.

А она положительно опьянела от радости. Но все же не настолько, чтобы не вспомнить, что надо перевести в золото всю наличность, лежавшую у нее в сейфе. Ей так и виделись изящно разрисованные, ничего не стоящие деньги Конфедерации, на которые так рассчитывал ее отец. Она в бумагу не верила.

Выйдя из банка, она постояла на ступеньках, наслаждаясь теплым осенним солнцем и кипучей деловитостью улицы в этом деловом квартале. Вы только посмотрите, как все куда-то спешат, – они торопятся потому, что надо делать деньги, а не потому, что чего-то боятся. Дядюшка Генри просто старая размазня, совсем рехнулся. Никакой паники и в помине нет. Следующей остановкой Скарлетт была ее лавка. «ЭМПОРИУМ КЕННЕДИ» – гласили крупные золотые буквы на фронтоне дома. Вот все, что осталось от ее краткого брака с Фрэнком Кеннеди. Это и Элла. Радость, которую доставляла ей лавка, перекрывала разочарование в дочке. Стекло витрины сверкало чистотой, и товара выставлено вполне достаточно. Все – от блестящих новеньких топоров до блестящих новеньких булавок. Правда, надо, пожалуй, убрать с витрины эти штуки ситца. Они же мигом выгорят, и тогда придется сбавлять на них цену. Скарлетт влетела в лавку, готовая содрать шкуру с Уилли Кершоу, старшего продавца.

Но вообще-то говоря, винить его не за что. Ситец, выставленный в витрине, поступил подмоченный при перевозке морем и уже был понижен в цене. Фабрика, на которой он был изготовлен, согласилась из-за этого сбросить две трети стоимости. Кершоу сам, не спрашиваясь, сделал заказ на новые поставки, а в квадратном железном сейфе в задней комнате лежали аккуратно сосчитанные и перевязанные пачки зелененьких банкнот и мешочки с мелочью – дневная выручка.

– Я заплатил младшим приказчикам, миссис Батлер, – волнуясь, сказал Кершоу. – Надеюсь, вы не возражаете. Выдал им по субботу. А то ребята сказали, не протянуть им без недельного жалованья. Себе-то денег я не брал – я ведь не знаю, как вы на это посмотрите, но очень был бы я вам признателен, если б вы…

– Конечно, Уилли, – милостиво произнесла Скарлетт, – как только я сверю деньги с книгами.

Кершоу преуспел куда лучше, чем она ожидала, но это еще вовсе не значит, что она позволит ему считать себя дурочкой. Выручка сошлась до пенни, и Скарлетт отсчитала Уилли положенные двенадцать долларов и семьдесят пять центов за три недели. Завтра, расплачиваясь с ним за последнюю неделю, она добавит еще доллар, решила она. Он заслуживает поощрения за хорошую работу в ее отсутствие. Но при этом она собиралась прибавить ему и обязанностей.

– Уилли, – сказала она ему, когда они остались одни, – я хочу, чтоб ты открыл кредит.

Выпуклые глаза Уилли чуть не вылезли из орбит. После того как Скарлетт взялась править лавкой, кредита никому не давали. Сейчас он внимательно выслушал ее указания. Она заставила его поклясться, что он не скажет об этом ни единой живой душе, и он, положив руку на сердце, поклялся. И клятвы этой надо держаться, решил он про себя, а то миссис Батлер еще как-нибудь узнает. Он был уверен, что у Скарлетт на затылке есть глаза и что она может читать чужие мысли.

Из лавки Скарлетт отправилась домой обедать. Вымыв лицо и руки, она взялась за газеты. Отчет о похоронах Мелани был как раз таким, как она и ожидала, – всего несколько слов: фамилия Мелани, место рождения и даты рождения и смерти. Имя дамы можно встретить в колонке новостей всего три раза в жизни: в день ее рождения, в день свадьбы и в день смерти. И никогда никаких подробностей. Сообщение о смерти Мелани Скарлетт писала сама и, помимо дат, добавила то, что считала подходящим случаю и достойным: как это трагично, что Мелани умерла такой молодой, и как ее будет не хватать сраженной горем семье и друзьям в Атланте. Должно быть, Индия это вычеркнула, раздраженно подумала Скарлетт. Если бы хозяйство Эшли вел кто угодно, а не Индия, насколько легче была бы жизнь.

Но уже следующий номер газеты вызвал у Скарлетт такой страх, что руки у нее покрылись холодным потом. И следующий, и следующий, и следующий… Она с возрастающей тревогой быстро переворачивала страницы.

– Оставь его на столе, – сказала она горничной, когда та пришла сказать, что обед готов.

К тому времени, когда Скарлетт добралась до стола, куриная грудка уже покрылась застывшим жиром, но это не имело значения. Слишком Скарлетт была расстроена и не могла есть. Дядя Генри оказался прав. Паника наступила – и еще какая. Деловой мир попал в отчаянный водоворот, все кругом рушилось. Нью-Йоркская биржа была закрыта уже десять дней после «черной пятницы», как назвали этот день репортеры, когда акции полетели вниз, потому что все продавали и никто не покупал. В больших городах банки закрывались, так как вкладчики требовали свои деньги, а денег не было: банки вложили их в «надежные» акции, которые превратились в ничто. В промышленных районах каждый день закрывалось по фабрике, и тысячи рабочих оставались без работы и без средств к существованию.

«Но дядя Генри говорил, что в Атланте такого быть не может», – снова и снова твердила себе Скарлетт. Ей пришлось крепко взять себя в руки, чтобы не поддаться желанию броситься в банк и притащить домой свой ящичек с золотом. Она бы так и сделала, если б Ретт не купил акции банка.

Она вспомнила про поездку, намеченную на день, от души пожалела, что такая идея пришла ей в голову, но все-таки решила довести дело до конца. Несмотря на то, что страна в панике. Даже именно поэтому.

Только, пожалуй, надо выпить рюмочку коньяку, а то больно бунтует желудок. Графин как раз стоит на серванте. И нервы это поуспокоит… Нет, останется запах, даже если потом она пожует петрушку или листья мяты. Она глубоко вздохнула и встала из-за стола.

– Сбегай-ка в каретный сарай и скажи Элиасу, чтоб готовил выезд, – велела она горничной, явившейся на ее звонок.

На ее звонок у подъезда тетушки Питтипэт не ответил никто. Скарлетт была уверена, что видела, как дрогнула кружевная занавеска на окне гостиной. Скарлетт снова крутанула звонок. Она слышала, как он прозвонил в холле, за ним последовало легкое движение. Скарлетт снова позвонила. Звонок умолк – в доме царила полнейшая тишина. Она подождала, досчитав до двадцати. По улице за ее спиной проехала двуколка.

«Если кто-то видел, как я стою тут у закрытых дверей и что меня не впускают в дом, я потом сгорю от стыда при встрече с этим человеком», – подумала она. Она чувствовала, как у нее горят щеки. Дядя Генри прав от начала и до конца. Ее не желают принимать. Она всю жизнь слышала про скандалистов, которым ни один порядочный человек двери не откроет, но в самых необузданных фантазиях не могла представить себе, что такое может случиться с ней. Она же Скарлетт О’Хара, дочь Эллин Робийяр из саваннских Робийяров. Не могло с ней такого быть.

«И я же приехала с добрыми намерениями», – с болью и недоумением думала она. Глаза у нее защипало от подступивших слез. И тут – как часто бывало – волна гнева и возмущения затопила ее. Да черт подери, ведь половина этого дома принадлежит ей! Как же смеют ей не открывать!

Она принялась колотить в дверь кулаками и трясти за ручку, но запоры были надежные.

– Я же знаю, что ты там, Индия Уилкс! – крикнула Скарлетт в замочную скважину. Так ей и надо: пусть оглохнет, если стоит, приложив ухо к скважине. – Я приехала поговорить с тобой, Индия, и не уеду, пока не поговорю. Я буду сидеть на крыльце, пока ты не откроешь мне или пока Эшли не вернется со своим ключом, так что выбирай.

Скарлетт повернулась и подобрала юбки, готовясь сесть. Тут она услышала за спиной лязг засова и скрип петель.

– Заходи же, ради всего святого, – хрипло прошипела Индия. – Ты сделаешь нас посмешищем всей округи.

Скарлетт холодно оглядела Индию через плечо:

– Может, лучше тебе выйти и сесть со мной на крылечке, Индия. Глядишь, какой-нибудь слепой бродяга споткнется и женится на тебе в обмен за постой.

Не успела она это произнести, как пожалела, что не прикусила язык. Она же приехала не воевать с Индией. Но сестра Эшли всегда была для нее как шишка в седле, да и сказалось возмущение оттого, что ее столько времени держали перед закрытой дверью.

Индия толкнула было дверь. Скарлетт быстро повернулась и помешала ей закрыться.

– Я прошу прощения, – сказала она сквозь зубы.

Глаза их встретились. Индия наконец отступила.

Как бы Ретту все это понравилось, внезапно подумала Скарлетт. В счастливые дни их брака она всегда рассказывала ему о своих успехах в делах и мелких победах в светских кругах Атланты. Он долго и громко хохотал и называл ее своим «неиссякаемым источником развлечения». Может, он и сейчас посмеялся бы, если б она рассказала ему, как отступала Индия, впуская ее в дом и, точно дракон, выпуская в воздух пары яда.

– Что тебе надо?

Тон у Индии был ледяной, и она дрожала от ярости.

– Очень любезно с твоей стороны пригласить меня в дом и предложить чашечку чая, – сказала Скарлетт самым своим учтивым тоном. – Но я только что из-за стола.

На самом-то деле она уже проголодалась. Пыл борьбы отодвинул мысли о панике. Скарлетт надеялась, что у нее не заурчит в животе, – в нем так пусто, как в высохшем колодце.

Индия остановилась, прислонясь к притолоке гостиной.

– Тетушка Питти отдыхает, – сказала она.

Скорее всего, лежит в полуобмороке, подумала Скарлетт, но на сей раз прикусила язык. Она ведь не сердилась на Питтипэт. К тому же пора приступать к делу, ради которого она приехала. Ей хотелось исчезнуть до возвращения Эшли.

– Не знаю, известно ли тебе, Индия, но Мелли на смертном одре попросила меня заботиться о Бо и Эшли.

Индия дернулась, точно ее подстрелили.

– Помолчи, – предупредила ее Скарлетт, – потому что любые твои слова ровным счетом ничего не значат по сравнению с последними, по сути, словами Мелли.

– Ты погубишь репутацию Эшли точно так же, как погубила свою. Я не позволю тебе висеть тут на нем и позорить нас всех.

– Вот уж чего я никак не хотела бы делать на Богом данной нам земле, Индия Уилкс, – это задерживаться в вашем доме на минуту дольше чем нужно. Я приехала сказать тебе: я дала указание в моей лавке, чтобы вам отпускали все, что бы вы ни попросили.

– Уилксы не нуждаются в милостыне, Скарлетт.

– Простая ты душа, я говорю не о милостыне, а о моем обещании Мелани. Ты понятия не имеешь, как быстро Бо будет вырастать из штанишек и ботинок. Или сколько они стоят. Ты что же, хочешь, чтобы Эшли тревожился и из-за таких мелочей, когда сердце у него разбито куда более тяжелым горем? Или хочешь, чтобы над Бо потешалась вся школа?.. Я просто знаю, какой доход у тетушки Питти. Я ведь уже жила здесь, или ты забыла? Ей едва хватает на то, чтобы содержать дядюшку Питера и коляску, ставить немного еды на стол и оплачивать свои нюхательные соли. А потом, сейчас появилась такая мелочь, как паника. Половина предприятий в стране закрывается. Денег у Эшли станет, скорей всего, меньше, чем раньше. Если я сумела проглотить свою гордость и как сумасшедшая стучалась к вам в дверь, то и ты можешь проглотить свою и принять то, что я предлагаю. Не тебе отказываться, потому что, если бы речь шла только о тебе, я дала бы тебе сдохнуть с голоду – и глазом бы не моргнула. Речь идет о Бо. И об Эшли. И о Мелли, потому что я дала ей слово. А она попросила: «Позаботься об Эшли. Только так, чтобы он не знал об этом». А мне этого не сделать, если ты не поможешь, Индия.

– Откуда я знаю, что Мелани именно так сказала?

– Потому что я так говорю, а мое слово – золото. Что бы ты обо мне, Индия, ни думала, ты не найдешь человека, который скажет, что я когда-либо отказалась выполнить обещание или не сдержала слова.

Индия заколебалась, и Скарлетт поняла, что одерживает победу.

– Тебе вовсе не обязательно самой ходить в лавку, – сказала она. – Можешь просто послать кого-нибудь со списком.

Индия глубоко перевела дух.

– Только школьную форму для Бо, – нехотя сказала она.

Скарлетт еле удержалась, чтобы не улыбнуться. Стоит Индии увидеть, как приятно получать что-то задаром, и она сразу начнет больше покупать. Скарлетт была в этом уверена.

– На этом я распрощаюсь с тобой, Индия. Мистер Кершоу, старший приказчик, единственный, кто знает об этом, и он не станет болтать. Адресуй ему свой список, и он позаботится обо всем.

Не успела Скарлетт усесться в свой экипаж, как в животе у нее заурчало. Она широко улыбнулась. Слава богу, желудок дождался нужной минуты.

Вернувшись домой, она велела поварихе разогреть обед и подать его. Дожидаясь, пока позовут к столу, она принялась просматривать газеты, пропуская статьи про панику. Была там колонка, которая никогда раньше ее не интересовала, а теперь усиленно привлекала внимание. В ней содержались новости и сплетни из жизни Чарльстона – а вдруг упомянут про Ретта, или про его мать, или сестру, или брата.

Эта фамилия там не встретилась, да Скарлетт, собственно, и не ожидала ее увидеть. Если в Чарльстоне происходило что-то действительно интересное, она узнает об этом от самого Ретта, когда он приедет в следующий раз. То, что она интересуется его родными и местом, где он вырос, докажет ему, что она любит его, хотя, возможно, он и думает иначе. Интересно, подумала она, как все-таки часто он должен приезжать, чтобы «не давать повода пересудам»?

В ту ночь Скарлетт не могла заснуть. Стоило ей закрыть глаза, как она видела перед собой широкую парадную дверь тети Питти, закрытую и запертую от нее на засов. Это дело рук Индии, сказала она себе. Не может быть, чтобы дядя Генри был прав и все двери в Атланте были для нее закрыты.

Скарлетт и раньше страдала бессонницей и уже многие годы знала, что две-три рюмочки коньяку успокаивают ее и помогают заснуть. Она тихонько спустилась в столовую и подошла к серванту. От света лампы, которую она держала в руке, хрустальный графин засверкал всеми цветами радуги.

Утром она проспала дольше обычного. Не потому, что выпила, а потому, что даже с помощью коньяка не могла заснуть до зари. Ей не давали покоя слова дяди Генри.

По пути в лавку она остановилась у булочной миссис Мерриуэзер. Продавщица смотрела сквозь нее, а когда Скарлетт спросила про хозяйку, сделала вид, будто не слышит.

«Да она же ведет себя так, будто я не существую», – с ужасом осознала Скарлетт. Выйдя из булочной и пересекая тротуар к своему экипажу, она увидела миссис Элсинг с дочерью, которые шли пешком. Скарлетт приостановилась, уже собравшись улыбнуться и поздороваться. Но дамы, увидев ее, остановились как вкопанные, затем без звука, даже не взглянув еще раз в ее сторону, повернулись и пошли прочь. Какое-то время Скарлетт стояла, точно ее парализовало. Затем бросилась в экипаж и уткнулась лицом в темный угол. На один страшный миг ей показалось, что ее сейчас вырвет и она запачкает весь пол.

Когда Элиас остановил экипаж перед лавкой, Скарлетт не стала вылезать из своего убежища. Она послала в лавку Элиаса с жалованьем приказчикам в конвертах. Ведь если она выйдет, то может встретить кого-то знакомого, кто не пожелает и поздороваться с нею. Даже думать об этом было тяжело.

«За всем этим наверняка стоит Индия Уилкс. И это после всего, что я для нее сделала! Нет, так ей это не сойдет – я этого ей не спущу. Никому не позволю так со мной обращаться, никому не спущу».

– Поехали на лесной склад, – велела она Элиасу, когда он вернулся.

Она расскажет все Эшли. Должен же он что-то сделать, чтобы остановить поток яда, распространяемого Индией. Эшли этого не потерпит: он заставит Индию пристойно вести себя и всех приятельниц Индии тоже.

Когда же Скарлетт увидела склад, сердце у нее упало. Склад был набит битком. Штабеля сосновых досок золотились, распространяя под осенним солнцем запах смолы. И нигде ни фургона, ни погрузчика. Никто не покупает лес.

Скарлетт захотелось плакать. «Дядя Генри сказал, что это случится, но я никогда не думала, что будет настолько худо. Почему же люди не хотят покупать такую чудесную чистую древесину?» Она глубоко вобрала в себя воздух. Свежесрубленная сосна всегда казалась ей наилучшими в мире духами. Ох как она тосковала по лесному делу – просто невозможно понять, как она позволила Ретту обвести себя вокруг пальца и продать склад Эшли. Если бы она по-прежнему занималась этим, никогда бы дело до такого состояния не дошло. Уж она сумела бы каким-нибудь образом найти покупателей на древесину. Она чуть было не поддалась панике, но сумела прогнать ее прочь. Все вокруг ужасно, но она не должна поднимать шум и ссориться с Эшли. Она же хочет, чтобы он ей помог.

– Не склад, а загляденье! – весело произнесла она. – Вы, наверное, заставили лесопилки работать день и ночь, чтобы сделать такие запасы, Эшли?

Он поднял на нее глаза от бухгалтерских книг, лежавших на столе, и Скарлетт поняла, что никакой веселостью его не приободришь. Он выглядел не лучше, чем в тот раз, когда она отчитывала его.

Он встал, пытаясь изобразить улыбку. Врожденная галантность возобладала в нем над бессилием, но отчаяние было сильнее всего.

«Не могу я сказать ему про Индию, – подумала Скарлетт, – да и про дела ничего не могу сказать. У него едва хватает сил, чтобы дышать. Такое впечатление, что он весь рассыпался бы, если бы его не держала одежда».

– Скарлетт, милая, как это славно, что вы заехали. Не присядете ли?

«Славно»?! Чтоб ты пропал! Выдавливает из себя вежливые слова, точно заводной музыкальный ящик. Нет, не то. Скорее произносит их, сам не понимая, что вылетает у него изо рта, – это будет ближе к правде. Ну почему, собственно, его должно заботить то, что я ставлю на карту остатки своей репутации, являясь сюда без сопровождения? На себя ему наплевать – это же любому дураку видно, – так почему ему должно быть не наплевать на меня? Не в силах я сидеть тут и вести вежливую беседу. А должна».

– Спасибо, Эшли, – сказала она и села на предложенный им стул.

Она заставит себя посидеть с четверть часа, весело болтая о всякой ерунде, вроде погоды, расскажет что-нибудь забавное о своем пребывании в Таре. Но вот про Мамушку не станет говорить – слишком это его расстроит. А про возвращение Тони – расскажет. Это добрая весть. И Скарлетт принялась болтать:

– Я была в Таре…

– Почему вы удержали меня тогда, Скарлетт… – спросил Эшли.

Произнес он это глухим, безжизненным голосом, без вопросительной интонации. Скарлетт растерялась, не зная, что сказать.

– Почему вы удержали меня? – повторил он, и на этот раз в его словах звучала злость и боль, вызванная ее предательством. – Я хотел лечь в могилу. Любую могилу – не обязательно в могилу Мелани. Ни на что больше я не годен… Нет, помолчите, Скарлетт. Столько благонамеренных людей пытались меня утешить и приободрить, так что все доводы я слышал уже сотни раз. А от вас я жду большего, чем обычные банальности. Я был бы вам признателен, если бы вы сказали вслух то, что у вас на уме: что я дал заглохнуть лесному делу. Вашему лесному делу, в которое вы вложили всю душу. Я жалкий неудачник, Скарлетт. Вы это знаете. И я это знаю. И весь свет это знает. Почему мы все должны вести себя так, будто это неправда? Вините меня, почему вы этого не делаете? Вам не найти более резких слов, чем те, что я говорю себе сам, так что «ранить мои чувства» вы не сможете. Господи, как я ненавижу это выражение! Как будто у меня остались чувства, которые можно ранить. Как будто я вообще еще могу что-то чувствовать.

Эшли медленно покачал головой. Он был похож на подстреленное животное, раздираемое сворой хищников. Из груди его вырвался тяжкий всхлип, и он отвернулся:

– Извините меня, Скарлетт, прошу вас! Я не имею права обременять вас моими бедами. А теперь ко всему остальному добавится еще этот позор. Проявите ко мне сострадание, моя милая, и оставьте меня. Я буду вам признателен, если вы сейчас уйдете.

Скарлетт без звука поднялась и уехала.

Через какое-то время она села за письменный стол, разложив на нем стопками все свои ценные бумаги. Ей будет куда труднее, чем она ожидала, сдержать данное Мелли обещание. Забота об одежде и питании – это еще далеко не все.

Эшли и пальцем не шевельнет, чтобы помочь себе. Значит, придется позаботиться о его преуспеянии, независимо от того, будет он ей в этом помогать или нет. Она же обещала Мелани.

Да и не может она видеть, как идет на дно дело, которое она создала.

Скарлетт составила перечень своего достояния.

Лавка, дома и дело. Они приносят ей доход около сотни долларов в месяц, но эта цифра, несомненно, упадет, когда паника докатится до Атланты и у людей не станет денег на покупки. Скарлетт пометила себе: заказать побольше товаров и прекратить восполнение предметов роскоши, вроде широких бархатных лент.

Салун на ее участке у железной дороги. Она не является его владелицей – владелец тот мужчина, которому она сдала в аренду землю и дом за тридцать долларов в месяц. В тяжелые времена люди склонны пить больше, так что, может, следует повысить арендную плату. Но несколько лишних долларов в месяц не вытащат Эшли. Нужны хорошие живые деньги.

Золото в сейфе. У нее же есть живые деньги – больше двадцати пяти тысяч долларов. На взгляд большинства людей, она женщина с собственным крупным состоянием. Но не на ее взгляд. Она все еще не чувствовала себя обеспеченной.

«Я могла бы выкупить дело у Эшли», – подумала она, и мысли тотчас закрутились в голове, подкидывая разные возможности. Через некоторое время она вздохнула. Это же ничего не решит. Эшли такой дурак, что возьмет лишь рыночную цену, а это сущий пустяк. Кроме того, когда она добьется успеха, он почувствует себя еще большим неудачником. Нет, как бы ей ни хотелось взять в руки склад и лесопилки, этого делать нельзя: надо, чтобы у Эшли дела поправились.

«Я просто не верю, чтобы не было спроса на лес. Паника или не паника, люди должны же что-то строить – пусть даже коровник или конюшню».

Скарлетт принялась перебирать стопки книг и бумаг, и у нее родилась идея.

У нее же есть земля, которую оставил ей Чарльз Гамильтон. Фермы на ней почти совсем не приносят дохода. Ну какой ей прок от пары корзин с початками кукурузы и мешка паршивого хлопка? Сдавать в аренду издольщикам – только портить хорошую землю, если у тебя не тысяча акров и не десяток хороших фермеров. А ее сотня акров находится сейчас как раз на краю Атланты – так разросся город. Если бы найти хорошего строителя – а они все сейчас наверняка жаждут работы, – можно было бы возвести там сотню домишек, может быть, даже две сотни. Все, кто потеряет во время краха деньги, окажутся на мели и вынуждены будут подзажаться. Их большие дома пойдут с молотка, и им придется искать себе другое жилье, по средствам.

«Денег я на этом не сделаю, но, во всяком случае, много и не потеряю. И уж я прослежу за тем, чтобы строитель покупал лес только у Эшли, и притом самый лучший. Так Эшли начнет делать деньги – состояния не наживет, а постоянный хороший доход получит – и при этом понятия не будет иметь, что я тут при чем-то. Уж я как-нибудь устрою, чтоб он этого не узнал. Нужно только найти строителя, который держал бы рот на замке. И не слишком бы воровал».

На другой день Скарлетт отправилась к своим издольщикам и предложила им освободить фермы.

Глава 7

– Да, мэм, миссис Батлер, я очень нуждаюсь в работе, – сказал Джо Коллетон. Строитель был низкорослый, тощий, лет сорока с небольшим, но выглядел гораздо старше из-за густых седых волос и изборожденного морщинами от долгого пребывания на солнце и на ветру лица. Он насупился, и лоб сильнее навис над его темными глазами. – Мне нужна работа, но не так мне худо, чтоб я стал работать на вас.

Скарлетт чуть не повернулась и не ушла – с какой стати ей терпеть оскорбления от какого-то бедняка-выскочки. Но ей был нужен Коллетон. Он – единственный безупречно честный строитель в Атланте: она поняла это, когда продавала всем лес в годы бурного строительства после войны. Ей так и хотелось топнуть ногой. А все из-за Мелли. Если бы не это дурацкое условие, что Эшли не должен знать про ее помощь, она взяла бы любого строителя и сама, как ястреб, следила бы за его работой. К тому же ей очень этого хотелось.

Но она не должна показываться. И она не может доверить дело никому, кроме Коллетона. Он должен согласиться и взяться за это, она заставит его. Она положила свою ручку на его локоть. Ручка выглядела такой тоненькой в облегающей замшевой перчатке.

– Мистер Коллетон, вы разобьете мне сердце, если скажете «нет». Мне нужен человек особый, который помог бы мне. – Она смотрела на него с такой беспомощностью в глазах. Как жаль, что он такой невысокий. Трудно выглядеть хрупкой рядом с человеком твоего роста. Однако именно такие петушки часто оказываются наилучшими защитниками женщин. – Просто и не знаю, что я стану делать, если вы мне откажете.

У Коллетона напряглись мускулы на руке.

– Миссис Батлер, вы как-то продали мне лес – одна зелень, а уверяли, что он высушен. Второй раз я никогда не имею дела с человеком, который меня обманул.

– Это, видно, получилось по ошибке, мистер Коллетон. Я сама была тогда еще зеленая – только училась делу. Вы же помните, как оно было в те дни. Янки ни на минуту не слезали с нашей шеи – жить нам не давали. Я все время тряслась от страха. – Глаза ее наполнились слезами, чуть подкрашенные губы задрожали. Перед ним было маленькое несчастное существо. – Моего супруга мистера Кеннеди убили янки, когда разгоняли собрание Ку-клукс-клана.

Прямой, все понимающий взгляд Коллетона не сулил ничего хорошего. Глаза его находились вровень с ее глазами, и взгляд был твердый, как мрамор. Скарлетт сняла руку с его локтя. Как же быть? Не может она отступить в этом деле, не может. Он должен согласиться.

– Я дала слово у смертного одра моей самой близкой подруги, мистер Коллетон. – Теперь слезы у нее полились уже сами собой. – Миссис Уилкс просила меня помочь, а теперь я прошу об этом вас.

И она выложила ему все: как Мелани всегда оберегала Эшли… какой Эшли никудышный в делах… как он хотел лечь в могилу вместе с женой… сколько у него непроданного леса… как необходимо хранить тайну…

Коллетон поднял руку, останавливая поток ее слов:

– Хорошо, миссис Батлер. Если это ради миссис Уилкс, то я согласен. – Он протянул ей руку. – Заметано: вы получите самые лучшие дома из самого лучшего материала.

Скарлетт положила руку на его ладонь.

– Спасибо, – сказала она.

У нее было такое чувство, точно она одержала величайшую в жизни победу.

Только несколько часов спустя она вспомнила, что не собиралась использовать для строительства все самое лучшее – только лес. Эти злополучные дома обойдутся ей в целое состояние, причем из денег, заработанных ее собственным тяжким трудом. И никто не похвалит ее за помощь Эшли. Все по-прежнему будут захлопывать перед ее носом дверь.

«Ну, в общем-то, не все. У меня достаточно собственных друзей, и они куда интереснее этого обтрепанного атлантского старья».

Скарлетт отодвинула в сторону бумажный пакет, на котором Джо Коллетон сделал набросок дома, чтобы она могла изучить и одобрить проект. Ей куда интереснее будет посмотреть на цифры, когда он их представит, – не все ли ей равно, как будут выглядеть дома и где у них будет лестница?

Она достала свою адресную книжечку в бархатном переплете и принялась составлять список. Надо устроить званый вечер. Большой вечер с музыкантами, реками шампанского и горами самой лучшей, самой дорогой еды. Теперь, когда с трауром покончено, пора дать знать друзьям, что они могут приглашать ее к себе, и наилучший способ дать им об этом знать – пригласить их на званый вечер.

Взгляд ее быстро пробежал имена старых семей Атланты. «Они все считают, что я должна быть в трауре по Мелли, так что нет смысла их приглашать. А мне нет смысла облачаться в черный креп. Она же не сестра мне, всего лишь сестра мужа, а я не думаю, что это считается: ведь Чарльз Гамильтон был моим первым мужем, с тех пор у меня было еще два».

Скарлетт пригнулась к столу. Да при чем тут Чарльз Гамильтон или черный креп? Она действительно в трауре по Мелани – смерть Мелли несдвигаемым камнем лежала на ее душе. Ей не хватало нежной, любящей подруги, которая, как оказалось, играла такую большую роль в ее жизни: без Мелани мир вокруг стал холоднее и мрачнее. И она стала такой одинокой. Скарлетт пробыла в городе всего двое суток, но за эти две ночи познала, что такое одиночество, и страх поселился в ее душе.

Вот Мелани она могла бы рассказать, что Ретт ушел от нее: Мелани была единственным человеком, кому она могла бы признаться в своем позоре. И Мелли сказала бы то, что ей необходимо услышать. «Он, конечно, вернется, дорогая, – сказала бы она, – он ведь так вас любит». Именно так она и сказала перед смертью: «Будьте добры к капитану Батлеру – он ведь так вас любит». От одного воспоминания о словах Мелани Скарлетт стало лучше. Если Мелли сказала, что Ретт любит ее, значит он в самом деле любит, она это не придумала. Скарлетт стряхнула с себя мрачное настроение, распрямилась. Нечего замыкаться в одиночестве. Ну и пусть Старая гвардия Атланты больше не разговаривает с ней. У нее полно друзей. Список гостей на званый вечер растянулся уже на две страницы, а она по своей книжке дошла только до буквы «Л».

Люди, которых Скарлетт намеревалась пригласить, были наиболее яркими и преуспевающими из стервятников, которые тучами налетели на Джорджию в дни Реконструкции. Многие уехали, когда правительство, стоявшее в те годы у власти, прогнали в 1871 году, но немало их осталось пожить в свое удовольствие в больших домах на те огромные деньги, которые они скопили, обдирая последнее мясо с костей мертвой Конфедерации. У них не было ни малейшего желания возвращаться «домой». Лучше было забыть о своем происхождении.

Ретт всегда презирал их. Он окрестил их «отбросами» и уходил из дому, когда Скарлетт давала свои роскошные балы. Скарлетт же считала, что он дурит, и так ему и говорила. «С богатыми куда веселее, чем с бедными. У них и одежда лучше, и экипажи, и драгоценности, и когда бываешь у них, то и еда и питье там лучше».

Но ни у одной из приятельниц Скарлетт не было такого изысканного стола, как у нее самой. А этот прием, решила она, вообще будет самым лучшим. Она взяла другой лист бумаги и стала писать себе «памятку»: заказать гусей изо льда для холодных закусок и десять ящиков шампанского. А также новое платье. Надо заехать к граверу – оставить заказ на приглашение, а затем тут же отправиться к портнихе.

Скарлетт склонила к плечу голову, любуясь белыми рюшами, выглядывавшими из-под чепца в стиле Марии Стюарт. Этот мысик, спускающийся на лоб, очень ей идет. Он так подчеркивает ее черные изогнутые брови и зеленый блеск глаз. А волосы ее, словно черный шелк, падают локонами из-под рюшей. Кто бы мог подумать, что траурная одежда может так идти?

Она повернулась и так и эдак, глядя через плечо на свое отражение в трюмо. Гагатовый стеклярус и бахрома так красиво поблескивали на черном платье.

«Обычный» траур совсем не так ужасен, как глубокий траур, тут многое можно придумать, если у тебя белая, как магнолия, кожа и низкий вырез на платье.

Скарлетт быстро подошла к туалетному столику и подушила плечи и горло. Надо спешить: гости в любую минуту могут явиться. Она уже слышала, как музыканты настраивают свои инструменты внизу. Она с наслаждением окинула взглядом стопку белых карточек, лежавших среди ее серебряных щеток и ручных зеркал. Приглашения посыпались, как только ее друзья узнали, что она возвращается к светской жизни: теперь у нее будет все расписано на недели и недели вперед. А потом появятся новые приглашения, а потом она устроит еще один званый вечер. А может быть, и бал на Рождество. Да, все будет преотлично. Она была возбуждена, точно молоденькая девчушка, которая еще ни разу не бывала на званом вечере. Что ж, и неудивительно. Она и в самом деле уже больше семи месяцев нигде не была.

Вот только у Фонтейнов, когда Тони вернулся домой. Она заулыбалась, вспоминая. Милый Тони с этими своими сапогами на высоком каблуке и седлом с серебряной инкрустацией. Жаль, что его не будет у нее сегодня. Как бы у всех глаза повылезали, когда он бы стал крутить свои револьверы! Надо спускаться – музыканты уже заиграли, значит пора. Скарлетт кинулась вниз по устланной ковром лестнице, с наслаждением вдыхая ароматы тепличных цветов, расставленных в больших вазах в каждой комнате. Глаза ее засветились удовольствием, пока она обходила комнаты, проверяя, все ли в порядке. А все было идеально. Слава богу, Пэнси вернулась из Тары. Она так умела заставить других служанок работать – куда лучше, чем новый дворецкий, которого Скарлетт наняла на место Порка. Скарлетт взяла бокал шампанского с подноса, протянутого новым слугой. Обслуживает он, во всяком случае, хорошо: у него есть класс, а Скарлетт любила, чтобы все было высокого класса.

В этот момент позвонили в дверь. К удивлению слуги, она улыбнулась счастливой улыбкой и направилась в холл встречать своих друзей.

Они целый час прибывали непрерывным потоком, и дом наполнился их громкими голосами, запахом духов и пудры, яркими красками шелков и атласа, рубинов и сапфиров.

Скарлетт передвигалась среди этой толпы, улыбаясь и смеясь, лениво флиртуя с мужчинами, выслушивая тошнотворные комплименты женщин. Они так счастливы снова видеть ее, им так ее не хватало, ни у кого не бывает таких интересных званых вечеров, ни у кого нет такого красивого дома, ни у кого нет такого модного платья, ни у кого так не блестят волосы, ни у кого нет такой юной фигурки, ни у кого нет такой идеальной матовой кожи.

«Как же мне весело! Какой чудесный вечер!»

Она окинула взглядом серебряные блюда и подносы на длинном столе полированного дерева, проверяя, вовремя ли наполняют их слуги. Еды должно быть вдоволь – много еды, – это ей было важно, ибо она никогда не могла забыть, как близки они были к голоду в конце войны. Приятельница Скарлетт Мэйми Барт, поймав ее взгляд, улыбнулась. Маслянистый соус из надкушенного пирожка с устрицами вытек из уголка ее рта и проложил дорожку к бриллиантовому колье на толстой шее Мэйми. Скарлетт замутило, и она отвернулась. Рано или поздно Мэйми станет как слониха. «Хвала Всевышнему, я могу есть сколько хочу и никогда и фунта не прибавлю».

Она чарующе улыбнулась Гарри Коннингтону, мужу своей приятельницы Сильвии:

– Вы, видимо, нашли какой-то эликсир, Гарри: вы выглядите на десять лет моложе, чем в последний раз, когда я вас видела.

И не без ехидства заметила, как Гарри втянул в себя живот. Лицо у него покраснело, затем побагровело от усилия, пока он не отпустил его. Скарлетт громко рассмеялась и отошла.

Взрыв смеха привлек ее внимание, и она направилась к троим мужчинам, откуда он исходил. Ей так хотелось услышать что-то забавное – пусть даже одну из шуточек, которых дамам не положено понимать.

– …Вот я и говорю себе: «Билл, если один паникует, значит другой в это время выгадывает, и уж я-то знаю, которым из двоих будет старина Билл».

Скарлетт повернулась было, чтобы уйти. Ей хотелось сегодня веселиться, а разговоры про панику не представлялись такими уж веселыми. И все же, может, она что-то узнает. Она куда изворотливее, даже когда спит, чем Билл Уэллер в лучшие свои дни, – в этом она не сомневалась. Если он делает деньги на панике, она решила узнать, как он их делает. И подошла поближе.

– …Эти тупицы-южане – они для меня такая боль в голове с тех пор, как я сюда приехал, – выкладывал своим слушателям Билл. – Ну что можно сделать с человеком, у которого нет желания нажиться, как у всех людей, а вот мне все эти займы, вроде «Утраивайте свои деньги», и сертификаты, обеспеченные золотом, принесли большущее яйцо. Южане все трудились ведь хуже ниггеров и каждый заработанный четвертак откладывали на черный день. И теперь у них полно коробок, набитых облигациями и прочими бумагами… правительства конфедератов.

И Билл грохнул, а за ним расхохотались и остальные.

Скарлетт так и вскипела. «Тупицы-южане» – еще чего! Да у ее собственного папочки была целая шкатулка конфедератских облигаций. Как и у всех добропорядочных людей в графстве Клейтон. Она хотела было отойти, но позади нее уже стояли люди, тоже привлеченные смехом в группе, собравшейся вокруг Билла Уэллера.

– Через некоторое время я все понял, – продолжал Билл. – Они просто не верят больше в бумаги. Да и ни во что другое, сколько я ни пытался их переубедить. Я и ярмарки медикаментов устраивал, и продавал громоотводы и всякие противопожарные приспособления – словом, все, на чем можно деньги делать, – ничего не искрило, никаких акций не хотят покупать. Говорю вам, ребята: гордость моя была задета. – Он состроил мрачную рожу, затем широко улыбнулся, показав три крупных золотых зуба. – Не мне вам говорить, что мы с Лулой не нуждались бы, даже если бы я так ничего и не придумал. В добрые золотые денечки, когда республиканцы правили в Джорджии, я поднабрал немало на строительстве железных дорог – ребята подбрасывали мне контракты, так что нам вполне хватило бы, даже если бы я был полным идиотом и стал в самом деле строить эти железные дороги. Но я люблю, чтоб руки у меня были заняты, да и Лула стала шуметь, что я слишком много сижу дома и ничего не делаю. А тут – вот ведь подвезло! – паника-то и грохнула, и все конфики повытаскивали все, что лежало у них в банках, и засунули себе в матрасы. Каждый дом – даже развалюха – стал золотой жилой, мимо которой ух как не хотелось проходить.

– Перестань выпускать пары, Билл, что ты все-таки с этого имеешь? А то у меня уже во рту пересохло, пока ты похлопываешь себя по плечам и никак не доберешься до сути.

И чтобы подчеркнуть свое нетерпение, Эмос Барт лихо сплюнул мимо стоявшей неподалеку плевательницы.

Скарлетт начинала терять терпение. Поскорее бы уйти от них.

– Не кипятись, Эмос, сейчас доскажу. Как же пробраться в эти матрасы? Я ведь не проповедник, который учит, как выжить, я люблю сидеть за столом, а чтоб мои работнички каштаны для меня из огня таскали. Этим я и занимался – сидел в своем кожаном вертящемся кресле. Глянул как-то в окно, а там похоронная процессия идет мимо. Тут меня точно молнией ударило. Да ведь в Джорджии нет дома, из которого не отбыл бы дорогой и близкий!

Скарлетт в ужасе уставилась на Билла Уэллера, а он продолжал рассказывать о том, с помощью какого мошенничества сумел приумножить свои богатства:

– С матерями и вдовами легче всего иметь дело, к тому же их полным-полно. Ну и когда мои ребята говорят им, что ветераны-конфедераты решили ставить памятники погибшим на всех полях сражений, они, и глазом не моргнув, быстро вытряхивают все из своих матрасов, чтобы имя их мужа или сына было выбито в мраморе.

Все оказалось еще хуже, чем Скарлетт могла себе вообразить.

– Ну и хитрая же ты старая лиса, Билл, это просто гениально! – воскликнул Эмос, и мужчины, стоявшие вокруг, захохотали пуще прежнего.

Скарлетт снова замутило. Несуществующие железные дороги и золотые копи – это ее никогда не возмущало, а матери и вдовы, которых обманывал Билл Уэллер, – это же люди, такие как она. Вполне возможно, вот сейчас его работники пошли к Беатрисе Тарлтон, или Кэтлин Калверт, или Димити Манро, или к любой из женщин в графстве Клейтон, потерявшей сына, или брата, или мужа. Голос ее острым ножом прорезал смех:

– В жизни не слыхала ничего более низкого, более грязного. Какой же ты мерзкий, Билл Уэллер. Да и все вы. Да что вы знаете про южан и про приличных людей вообще! За всю жизнь у вас не было ни одной пристойной мысли, ни одного пристойного поступка!

Она раздвинула потрясенных мужчин и женщин, столпившихся вокруг Уэллера, и бросилась прочь, вытирая руки о свои юбки, чтобы на них не осталось и следа от прикосновения к этим людям.

Перед ней была столовая, сверкавшая серебром блюд с изысканной едой, – к горлу Скарлетт подступила тошнота от смеси запахов, исходивших от жирной, сдобренной мясными соусами пищи и захарканных плевательниц. Перед ее мысленным взором возникли освещенный лампой стол у Фонтейнов и простая еда – домашняя ветчина, и домашний кукурузный хлеб, и выращенная дома зелень. Они ближе ей – это ее круг, а не эти вульгарные, низкопробные, безвкусные мужчины и женщины. Скарлетт повернулась к Уэллеру и его группе.

– Подонки! – выкрикнула она. – Вот вы кто. Подонки. Убирайтесь из моего дома, убирайтесь с глаз моих – мне тошно на вас смотреть!

Мэйми Барт совершила ошибку: попыталась утихомирить ее.

– Ну что ты, милочка… – сказала она, протянув к Скарлетт руку, унизанную браслетами и кольцами.

Скарлетт отпрянула:

– А ты – в особенности, ты, жирная свинья.

– Ну вот что, – голос у Мэйми Барт задрожал, – ты со мной, черт подери, не смей так разговаривать. Да я теперь не останусь у тебя, даже если ты, Скарлетт Батлер, на коленях меня попросишь!

Топоча и толкаясь, гости устремились к выходу, и меньше чем за десять минут комнаты опустели – остались лишь объедки. Скарлетт, не глядя, прошла по запачканному остатками еды и пролитым шампанским полу, среди разбитых тарелок и бокалов. Нельзя опускать голову – учила ее мать. Она представила себе, как она в Таре поднималась по лестнице с тяжелыми романами Уэверли на голове, и взошла наверх прямая, как сосна, держа подбородок перпендикулярно плечам. Как положено леди. Как учила ее мать. Голова у нее кружилась и ноги дрожали, но она, не останавливаясь, поднялась наверх. Леди никогда не показывает, что она устала или расстроена.

– Давно пора ей было так поступить, – сказал трубач.

Оркестр из восьми человек играл за пальмами вальсы на многих приемах у Скарлетт.

Один из скрипачей аккуратно сплюнул в кадку с пальмой:

– Слишком поздно, скажу я вам. Спать ложись с собаками, а вскакивай с блохами.

А над их головой Скарлетт лежала на шелковом покрывале и рыдала так, что, казалось, разорвется сердце. Она ведь думала, что будет очень весело и хорошо.

Позже, когда в доме все затихло и погасли огни, Скарлетт спустилась выпить, чтобы заснуть. Все следы пиршества исчезли, если не считать изысканных букетов в вазах и наполовину сгоревших свечей в шестисвечных канделябрах на голом обеденном столе.

Скарлетт зажгла свечи и потушила лампу, которую держала в руке. Почему она должна красться в полутьме, точно вор? Это же ее дом, ее бренди, и она может вести себя как хочет.

Она выбрала себе рюмку, поставила ее вместе с графинчиком на стол, села во главе стола. Это же ее стол.

От бренди благостное тепло разлилось по всему ее телу. Скарлетт испустила вздох облегчения. «Слава богу, еще рюмочка, и нервы мои перестанут трепыхаться». Она снова наполнила изящную рюмочку и ловким движением кисти опрокинула ее себе в рот. «Не спеши, – подумала она, наливая еще. – Дамы так себя не ведут».

Третью рюмочку она уже потягивала глоточками. Как красивы горящие свечи – золотистое пламя отражается в полированной столешнице. И рюмочка тоже красивая. Граненый хрусталь сверкал всеми огнями радуги, когда она поворачивала ее.

Тихо, как в могиле. Стекло звякнуло о стекло, когда Скарлетт наливала бренди, и она подскочила. Это ведь доказывает, что ей нужно еще выпить, верно? Слишком она еще взвинчена – не заснуть.

Свечи догорали, графинчик пустел, и Скарлетт перестала владеть своими мыслями и памятью. Все началось в этой комнате. Стол был вот так же пуст – на нем стояли лишь свечи и серебряный поднос с рюмками и графином, в котором был бренди. Ретт был пьян. Она никогда не видела его таким пьяным – он всегда умел держать себя в руках. А в ту ночь он был совсем пьяный и жестокий. Он наговорил ей тогда столько страшных, обидных вещей, вывернул ей руку, так что она закричала от боли.

А потом… потом отнес ее в спальню и овладел ею. Только для этого ему не надо было прибегать к силе. Она загорелась от его ласк, от его поцелуев, которыми он покрывал ее губы, шею, тело. Она вся пылала, она требовала еще и еще, тело ее выгибалось навстречу ему – снова и снова…

Этого не могло быть. Она это придумала, но разве могла она придумать такое, когда и представить себе не могла, что так может быть?

Нет, леди не может испытывать такого дикого желания, леди не ведет себя так, как вела она. Скарлетт попыталась отодвинуть эти мысли в тот тесный, темный уголок сознания, куда запихивала все, о чем было невыносимо и невообразимо думать. Но она слишком много выпила.

«Это же было, – кричало ее сердце, – было. Я это не придумала».

И мозг ее, в который мать так тщательно закладывала мысль, что у леди не может быть животных инстинктов, не в силах был справиться со страстными требованиями тела – оно жаждало наслаждения, жаждало сдаться и потонуть в нем.

Скарлетт приподняла руками набухшие груди, но тело ее хотело прикосновения других рук. Она уронила руки на стол, уткнулась в них головой. И, уступив налетавшим на нее поочередно волнам желания и боли, она выкрикнула сквозь рыдания в пустоту тихой, освещенной свечами комнаты:

– Ретт! Ох, Ретт, я не могу без тебя.

Глава 8

Приближалась зима, и с каждым днем все большее исступление овладевало Скарлетт. Джо Коллетон вырыл яму для погреба первого дома, но нескончаемые дожди мешали залить цемент и заложить фундамент. «Мистер Уилкс сразу почувствует, что дело нечисто, если я стану покупать у него лес, когда еще ничего не готово для строительства», – разумно рассуждал он, и Скарлетт понимала, что он прав. Но это не уменьшало досады на отсрочку.

Возможно, вся эта затея со строительством была ошибкой. День за днем газета сообщала о крахах в деловом мире. В больших городах Америки появились суповые кухни и очереди за хлебом, ибо каждую неделю все новые компании объявляли о банкротстве и тысячи людей пополняли ряды безработных. Что ей пришло в голову рисковать деньгами сейчас, в самое неподходящее для этого время? И зачем только она дала Мелли это дурацкое обещание? Хоть бы этот холодный дождь перестал…

И перестали бы укорачиваться дни. Днем она могла занять себя, темнота же запирала ее в пустом доме со своими мыслями вместо компаньонов. А думать ей не хотелось, потому что она ни на что не могла найти ответ. Как могла она попасть в такое положение? Намеренно она ничего дурного не делала – почему же люди отвернулись от нее, почему они все так ее ненавидят? И почему Ретт так долго не едет? Что сделать, чтобы как-то стало лучше? Должно же быть что-то – не может она вечно бродить из комнаты в комнату в этом большом доме, точно горошина, перекатывающаяся в пустом тазу для мытья посуды.

Скарлетт была бы рада, если б Уэйд и Элла вернулись домой, – все-таки она была бы не одна, – но Сьюлин написала, что у них карантин, так как дети один за другим заболевают и потом долго мучаются ветрянкой.

Скарлетт могла бы возобновить отношения с Бартами и их друзьями. То, что она назвала Мэйми свиньей, не имеет ни малейшего значения: кожа у Мэйми толстая, толще кирпичной стены. Скарлетт и нравилось-то дружить с «подонками» потому, что она могла с ними не стесняться в выражениях, – они всегда приползут назад. «Но, слава богу, так низко я все-таки не пала. Я не поползу к ним теперь, когда знаю, какие они низкие твари… Просто слишком рано сейчас темнеет, и ночи такие длинные, и я плохо сплю. Все станет лучше, когда прекратятся дожди… когда кончится зима… когда Ретт вернется домой…»

Наконец настали холодные, яркие, солнечные дни – по ярко-синему небу лишь изредка пролетали отдельные облачка. Коллетон выкачал насосом стоячую воду из вырытого им котлована, а резкий ветер высушил красную глину Джорджии, так что она стала твердой, как кирпич. Тогда он сделал заказы на покупку цемента и леса, чтобы приготовить формовку для фундамента.

Скарлетт же всецело погрузилась в приобретение подарков. Приближалось Рождество. Она накупила кукол Элле и каждой из дочек Сьюлин. Для младшеньких были куплены куклы-малютки с туловищем, набитым опилками, и фарфоровыми личиками, ручками и ножками. А для Сьюзи и Эллы были припасены почти одинаковые куклы-дамы, с забавными кожаными сундучками, в которых полно было прелестных нарядов. А вот что купить Уэйду – проблема: Скарлетт никогда не знала, как с ним быть. Потом она вспомнила про обещание Тони Фонтейна научить мальчика вертеть револьверами и купила Уэйду пару револьверов с его инициалами, вырезанными на рукоятках из слоновой кости. Со Сьюлин было легко, – правда, расшитый бисером шелковый ридикюль едва ли годился для провинции, зато двадцатидолларовый золотой в нем где угодно пригодится. Вот для Уилла невозможно было ничего придумать. Скарлетт все обошла и наконец, сдавшись, купила ему еще одну куртку на овчине – вроде тех, что подарила год назад и за год до этого. Важно, что о человеке подумали, решительно сказала она себе.

После долгих размышлений она решила ничего не покупать Бо. С Индии вполне может статься отослать подарок назад, даже не раскрыв. А кроме того, Бо ни в чем не нуждается, не без злости подумала она. Счет Уилксов у нее в лавке с каждой неделей все растет.

Она купила золотой ножик для обрезания сигар Ретту, но у нее не хватило духу послать ему подарок. А вот своим двум тетушкам в Чарльстоне она купила очень симпатичные подарки. Они могут рассказать матери Ретта, какая она заботливая, а миссис Батлер может рассказать Ретту.

«Интересно, а мне он что-нибудь пришлет? Или привезет? Может быть, все-таки вернется домой на Рождество, чтобы не давать повода пересудам».

Такая возможность представлялась вполне реальной, и Скарлетт весело засуетилась, украшая дом. Когда он превратился в беседку из сосновых веток, остролиста и плюща, она свезла остатки украшений в лавку.

– Мы всегда украшали витрину гирляндой из жести, миссис Батлер. Больше ничего и не нужно, – сказал ей Уилли Кершоу.

– Нечего мне говорить, что нужно, а что не нужно. Я сказала: проложи сосновые ветки гирляндой вдоль прилавков и повесь венок из остролиста на дверь. Пусть люди чувствуют, что это – Рождество, тогда они потратят больше денег на подарки. И потом, у нас недостаточно всяких симпатичных мелочей. Где эта большая коробка с веерами из промасленной бумаги?

– Вы же сами велели мне убрать ее подальше. Сказали, что не надо занимать место на полках всякой ерундой, когда людям нужны гвозди и стиральные доски.

– Дурак ты, дурак: то было тогда, а это сейчас. Вытаскивай коробку.

– Ну, в общем-то, я не помню, куда я ее заткнул. Это же давно было-то.

– Пресвятая Богородица! Пойди выясни, что этому человеку нужно. Я сама все найду.

И Скарлетт ринулась на склад, расположенный за торговым залом. Она стояла на лестнице и просматривала пыльные завалы на верхней полке, когда услышала знакомые голоса миссис Мерриуэзер и ее дочери Мейбелл.

– По-моему, ты говорила, мама, что в жизни не переступишь порога лавки Скарлетт.

– Замолчи, а то еще приказчик услышит. Мы же обошли с тобой весь город, и нигде нет черного бархата. А мне не хватает материи, чтобы закончить мой костюм. Ну кто слышал, чтобы королева Виктория носила цветную накидку?

Скарлетт сдвинула брови. О чем, черт побери, они толкуют? Она тихонько спустилась с лестницы и, подойдя на цыпочках к стене, прижалась к ней ухом.

– Нет, мэм, – услышала она голос приказчика. – У нас небольшой спрос на бархат.

– Как и следовало ожидать. Пошли, Мейбелл.

– Раз уж мы здесь, может быть, я поищу перья для моего костюма Покахонтас[1], – проговорила Мейбелл.

– Глупости. Пошли же. Нечего нам было сюда заходить. Представь себе, если нас кто-то увидит.

Поступь у миссис Мерриуэзер была тяжелая, но шагала она быстро. Дверь хлопнула.

Скарлетт снова взобралась на лестницу. Все ее рождественское настроение исчезло. Кто-то дает костюмированный бал, а ее даже и не пригласили. И почему только она не дала Эшли сломать себе шею в могиле Мелани! Она нашла коробку, которую искала, и сбросила ее на пол – коробка развалилась, широкой дугой рассыпав пестрые веера.

– Теперь подними их и стряхни с каждого пыль, – приказала она. – А я поехала домой.

Да она скорее умрет, чем станет распускать нюни перед собственными приказчиками!

На сиденье в карете валялась дневная газета. Скарлетт была слишком занята украшениями к Рождеству, чтобы прочесть газету. Да и сейчас ее не так уж тянуло читать, но она хоть спрячет за газетой лицо от излишне любопытных. Скарлетт развернула газету и раскрыла на полосе, где было напечатано «Наше письмо из Чарльстона». Статья была целиком посвящена недавно вновь открывшимся Вашингтонским бегам и предстоящим заездам в январе. Скарлетт пробежала глазами восторженные описания Недели бегов, которую устраивали до войны, обычные для Чарльстона утверждения, что все у них самое замечательное, самое совершенное, и предсказания, что предстоящие бега будут не хуже предшествующих, если не перекроют их. Согласно корреспонденту, все ближайшие недели днем будут устраиваться приемы, а по вечерам – балы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

 Покахонтас – дочь индейского вождя XVII века.

Вернуться