Михаил Ланцов
Хозяин дубравы. Том 1. Желудь

Пролог

– Сволочь! – раздалось из-за бронированной двери. После чего последовало несколько ударов тупым предметом. Возможно, головой, но Иван не тешил себя иллюзией по этому поводу.

Его лабораторию решили закрыть.

Как и почему – неясно. Но спешка, с которой взялись за это дело, была предельно странной. Сегодня же, когда же в здание стали входить подозрительные личности и весь персонал вызвали в актовый зал, он «задержался в туалете», а потом активировал аварийный режим. Слишком уж отчаянно воняло от всей этой историей диверсией, изменой или чем-то подобным.

Опустились толстые бронированные двери. Включилось автономное питание, циркуляция воздуха с его восстановлением и прочие подсистемы, полностью переводя лабораторию на замкнутый цикл.

Сдаваться просто так он не собирался. Столько лет коту под хвост? Ну уж нет! Тем более сейчас, когда наметились успехи и начало многое получаться.

– Иван Алексеевич, откройте, пожалуйста, – донеслось из-за двери мурлыканье удивительно ласкового голоса директора.

На картинке же с камер наблюдения перед бронированной дверью красовалась целая толпа разного рода людей. От обезличенных силовиков, «упакованных» по полной программе, до неприметных людей со всякого рода оборудованием. Ну и директор. Вон в камеру улыбается как кот, объевшийся сметаны.

Иван криво усмехнулся.

Достал из кармана халата маленький пульт, словно от сигнализации автомобиля. Нажал одновременно три кнопки, что было возможно только двумя руками. И с удовлетворением заметил, как вся эта толпа убегает…

Неладное он почувствовал еще год назад, когда директор стал жить не по средствам, причем не скрывая этого, и в целом вести себя подозрительно. Именно тогда Иван поставил на датчик пожарной сигнализации маленькую, дистанционно активируемую приблуду. Так что теперь «аварийка» будет неделю фиксировать в этом коридоре пожар. А значит, что? Правильно. Перекрывать доступ кислороду.

Вон как лихо замигали лампочки.

Ровно через три минуты опустятся огнеупорные перегородки, и в помещении будет распылен абсорбент кислорода. С регулярной автоматической добавкой. Так что всякий, кто там останется, умрет. Вот эта толпа и бросилась бежать сломя голову по длинному коридору, по которому разносился топот ног да эхо возгласа:

– Сво-о-олочь!

Иван Алексеевич оставил пульт на столике секретариата, а сам пошел в рабочую зону. Сидеть тут предстояло минимум неделю. И тратить время даром он не собирался. Его ждал каскад опытов. Тем более что все было готово для нового этапа с более глубоким погружением, который директор притормаживал целый месяц.

Эта закрытая лаборатория с неприметным и обезличенным названием уже больше двадцати лет пыталась научиться подключаться дистанционно к сознанию других людей. Опираясь на ряд эффектов и парадоксов, выявленных совершенно случайно еще в позднем Союзе. Сначала горстка людей действовала буквально на голом энтузиазме, когда же стали понятны перспективы, в них вложились. Именно тогда Иван Алексеевич сюда и пришел, пристроенный «на тихое место» после ранения.

И уже при нем, пятнадцать лет назад, стало понятно – нащупанная ими технология работала только с персонажами прошлого. В реальном времени ничего не выйдет. Потом картина усложнялась. Появлялись детали, условности… И наконец, Иван Алексеевич сумел подключиться к первому человеку из прошлого, увидев окружающий мир его глазами, почувствовав запахи, услышав звуки той природы и той речи.

Отрывочно.

Фрагментарно.

Размыто.

Но чем дальше, тем лучше удавалось на того персонажа настроиться, повышая «резкость и глубину картинки». Проводились опыты и с другими контактами. Однако покамест именно этот первый паренек был лучше всего проработан. В том числе и потому, что консилиум посчитал более плотные эксперименты над ним наиболее безопасным сценарием. Слишком глубоко во тьму веков он уходил и слишком мала была вероятность каким-то образом запустить «эффект бабочки»[1] из-за инерции исторических процессов.

Сам же Иван Алексеевич еще с самых первых опытов увлекся изучением старины. Практической ее стороной. Просто для того, чтобы лучше понимать обрывочную информацию при сеансах подключения. Активно сотрудничал с клубами исторической реконструкции, ходил на всякие мастер-классы, знакомясь с ремеслами, читал книги, слушал лекции и так далее. Даже во всякого рода походы ходил в отпуске в условиях, максимально приближенных к историческим.

Это рвение сказалось самым решительным образом. И уже через полгода темпы настройки возросли. Из-за чего Ивана и других участников эксперимента стало спонсировать руководство для большего погружения «в материал». Золотого дождя не пролилось, но довольно затратные опыты по экспериментальной истории им оплачивали без лишних слов. Делая выходные, отпуска и командировки удивительно насыщенными и интересными.

Люди увлеклись.

Люди втянулись.

Люди активно экспериментировали, живя делом.

А тут – приостановка экспериментов и прочие пакости…

Почти все сотрудники ушли в апатию, опуская руки. Лишь в Иване пробудилась прошлая профессия, вызывая желание побороться. Так что теперь, он с нескрываемым блеском в глазах ложился в капсулу, предвкушая как научный прорыв, так и эскалацию проблемы лаборатории до самих верхов…

Тем временем директор с мутными гостями выбежал на улицу, где у неприметного, облезлого здания стояло несколько видавших виды пазиков. Слушать звук аварийной сигнализации внутри было невыносимо. Она хоть и была негромкая, но такой частоты и мелодики, что вызывала крайнее раздражение, не позволяя ее игнорировать.

– Как это все понимать? – холодно процедил неприметный человек, обращаясь к директору.

– Кто же знал, что Ваня такой отбитый? – развел тот руками.

– Какие последствия у этой выходки?

– Аварийный режим запускает стандартные протоколы безопасности. Автоматически. Минут через пятнадцать, максимум двадцать, здесь будет спецназ, пожарные и прочее, причем в изрядном количестве. Нам пора бы поспешить, если мы хотим уйти.

– Те бочки, что вам передали, вы поместили в подвале здания?

– Разумеется.

– На самом нижнем ярусе?

– Конечно, – ответил директор и продемонстрировал со смартфона фото бочек, на которых отлично можно было разобрать характерные для этажа коммуникации на заднем фоне.

– Хорошо, – кивнул этот неприметный человек. Достал из кармана пульт. Откинул защитную крышку. Нажал кнопку, от которой загорелся дисплей. Набрал код. И запустился таймер. А потом равнодушно произнес: – Уходим и чистим мусор.

– Что?! – переспросил директор с явным удивлением.

Спустя несколько секунд прозвучало несколько пистолетных выстрелов. Тихих, под глушителем. И на асфальт упали изломанными куклами несколько человек. Включая директора, нужда в котором отпала.

Отряд же бегом отправился к автобусам, чтобы в них прямо на ходу переодеться и нанести нехитрый грим: парики, накладные бороды, тональный крем. И, добравшись до ближайшей большой стройки, переждать грядущий ураган в загодя поставленных конспиративных вагончиках…

Тем временем Иван Алексеевич дождался завершения стартовой калибровки и вполне привычно вынырнул в мир прошлого, полных красок, запахов и звуков.

Перед ним открылся вид на реку, возле которой и стоял носитель.

Вдруг тот оглянулся, услышав какой-то шум за спиной.

Мгновение.

И по всему телу парня прошла судорога. И он, теряя сознание, упал как подкошенный в воду. Спиной. А где-то там, в далеком будущем, одна секретная лаборатория оказалась совершенно разрушена взрывом…

Часть 1. Лето

Когда перед тобой стоит задача, лучше сразу браться за нее, чем жить в страхе перед ней.

Джо Аберкромби, «Кровь и железо»

Глава 1

166 год, июнь, 2[2]

Сознание вернулось внезапно.

Раз.

И Иван резко вдохнул, открывая глаза. Дернулся всем телом. Отчего почти сразу ушел под воду, начав немного паниковать. Он ведь еще не успел сообразить, где находится и что происходит, а тут уже утопление нарисовалось. Да и вообще трудно сохранять самообладание, когда тебе в рот и нос заливается жидкость, насыщенная минералами и микроэлементами, а также обрывками водорослей и прочими БАДами.

Несколько секунд спустя его ноги коснулись мягкого холодного ила. И Иван, поняв, как он сориентирован в пространстве, совершил энергичный гребок, выбросивший его на поверхность воды едва ли не по середину груди. Благо, что было неглубоко.

Лег на воду, постаравшись не делать лишних движений, чтобы чуть-чуть перевести дыхание и оглядеться.

Покрутил головой.

Заметил проход в зарослях рогоза у берега. И направился к нему, осторожно загребая по-лягушачьи, то есть брасом, местами переходя на «собачий» стиль. Тут, очевидно, было неглубоко, но он старался как можно дольше проплыть, не вставая. Слабое течение и характер зарослей говорили о вероятности очень большого слоя ила. Что выглядело попросту опасно.

Наконец, когда дальше плыть уже стало совершенно невозможно, он встал, сразу же уйдя по колено в холодный, вязкий и жирный субстрат на дне.

Приметил краем глаза что-то странное слева.

Скосился.

И вздрогнул.

Там, шагах в десяти, лежало тело мужчины с окровавленной спиной. Точнее не разобрать, потому что располагался этот джентльмен в густых зарослях рогоза.

Дергаться Иван не стал. Даже отшагнул назад, чтобы укрыться в прибрежных зарослях глубже. После чего осторожно начал оглядываться и довольно скоро заметил вдали, у леса, целый караван. Где-то в километре или около того.

Его основу составляло стадо разной копытной живности, включавшей даже свиней. Причем коровы и лошади тащили вьюки с корзинками, забитыми всяким. Параллельно им двигалась вереница людей, преимущественно молодых женщин, связанных в единую «многоножку». А вокруг них вилось какое-то количество вооруженных мужчин с копьями да дубинками.

И тут что-то внутри Ивана всколыхнулось, наполняя злостью. Он приметил в самом конце гирлянды пленников отца, мать и двоих сестер…

– Людоловы… – тихо прошептал он.

Почему они его не тронули?

Да черт их знает.

Видимо, он был похож на труп, плавая там, в воде. Вот и не стали возиться, не желая терять темп. Тем более что мужчины-пленники им, судя по всему, особенно не требовались.

В этот момент Иван хмыкнул, поймав себя на мысли о том, что воспринимает этого паренька как себя. А вообще получилась какая-то уникальная ситуация. Ведь никогда ранее не удавалось получить обратную связь с людьми, к которым шло подключение. Только отстраненное наблюдение. Да и то с весьма неустойчивой глубиной ощущений и цельностью восприятия. Тут картинка шла кусками, там – звук. Этакое битое «кино» с какого-то аналога камеры GoPro.

А тут…

Иван посмотрел на свои руки.

Не свои, разумеется. Чужие. Того паренька. И он ими шевелил! Сам! Он их ощущал! Он ими чувствовал окружающий мир! Провел рукой по стеблю рогоза осторожно. Завороженно. Ведь показалось – словно своей, родной, натуральной.

Выглядело невероятно.

Он закрыл глаза и прислушался к ощущениям. Все это тело воспринималось как свое. Даже имя, услужливо всплывшее в памяти, показалось таким родным…

– Неждан[3], – произнес Иван, пробуя его на вкус. – Неждан. Прямо нежданчик какой-то. Да. У судьбы точно есть чувство юмора, – фыркнул он, радуясь курьезному моменту. А потом нервно добавил: – Это что же получается? Один дома? Этакий приквел? В гостях у Флинстоунов?..

Он, разумеется, лукавил, сравнивая ситуацию с тем мультфильмом. Чай, не каменный век, а 160-е годы нашей эры, с чем довольно давно определились по звездному небу. Да и локация вполне обычная – одна из рек левобережья среднего Поднепровья, и уютных пещер в округе что-то не наблюдается…

Иван минут десять стоял, молча наблюдая за уходящими людьми и думая. Ведь что же получалось? Неждан, очевидно, избежал пленения. Его судьба изменилась. А спровоцировать «эффект бабочки» очень не хотелось. Просто ради того, чтобы было куда возвращаться после отключения по автоматическому таймеру, который он выставил, забираясь в капсулу. Ведь одно неловкое движение – и все, привычного будущего нет. И Ивана вместе с ним. Хоть беги за этой кавалькадой и сдавайся им в плен, чтобы не нарушать естественный ход вещей. Но заставить себя это сделать он не смог. Все нутро аж винтом выкручивало от одной мысли о сдаче. А пока Иван медлил, караван ушел, закрывая этот вопрос и позволяя уже наконец выйти на берег без всякой опаски.

Таймер должен был сработать ночью. А значит, что? Правильно. У него было немного времени, чтобы «пощупать» эту эпоху…

Впрочем, переступив через свои опасения «эффекта бабочки» Иван направился к тому мужчине, что лежал в рогозе. На вид уже седой, но не дряхлый. Лет сорока, максимум пятидесяти. Точнее сказать он не мог. По здешним меркам – старик. Матерый.

Подошел, значит.

Довольно свободная рубаха имела окровавленную прореху вдоль правого бока. Сквозную. Ее осмотр показал – что-то прошло по касательной, рассекая плоть до ребра. Но не глубже. И кровотечение в целом уже остановилось.

Голова тоже в крови. И лицо, и волосы. Из-за чего создавалось впечатление проломленного черепа. Однако осторожная пальпация показала – кость цела. А весь этот жутковатый образ не более чем следствие рассечения кожи.

Незнакомец был жив, хоть и без сознания: и пульс, и дыхание присутствовали. Хотя у Ивана возникло ощущение того, что это ненадолго. Открытые раны в эти времена очень рискованная вещь из-за отсутствия антисептиков[4] и антибиотиков.

В целом же мужчина выглядел так, что его могли и трупом посчитать либо умирающим. Во всяком случае, если не заморачиваться так же, как это сделал Иван.

Вмешиваться в естественный ход исторических событий не хотелось, но и раненого оставлять в воде казалось неправильно. Иван осторожно вытащил его из воды и уложил под лопухами. Лето же. На солнышке оставишь – в миг мумифицируется или протухнет.

Сам же отправился изучать локацию.

Ну а что?

Как он ему еще мог помочь? Перевязать открытые раны грязными тряпками? Промыть их речной водой, полной всякой дряни? Да, в теории кое-что можно было сделать. Но в принципе, для начала было бы неплохо определиться с обстановкой и понять, что тут ему вообще доступно.

Все поселение располагалось вокруг одинокой полуземлянки с четырехскатной соломенной крышей, из-за чего она напоминала чем-то большой стог сена. Позапрошлогоднего, как подсказывала память Неждана. Вон трава уже посерела местами, подпревая. Еще год-два – и перекрывать. Но пока нормально все.

Внутри негусто.

Лежанки из вязаной соломы, немного примитивной керамики и все. Ни очага или печи, ни сундуков, ни топчанов, ничего[5]…

Общая площадь около двенадцати квадратов. Примерно. Где-то три на четыре или как-то так. Весьма немного. Из-за чего семья из пяти человек могла… хм… надышать достаточно, чтобы зимой не мерзнуть. Да и спать тут можно было только бок о бок, что также добавляло тепла.

Рядом с полуземлянкой стоял крытый загон для скота. Двускатная соломенная крыша на столбах и плетенка веток в качестве стен. С другой стороны участка располагалась маленькая землянка, где сейчас стояли пустые корчаги с корзинами. Ибо все припасы, имевшиеся у семьи, налетчики забрали.

Внешний очаг в виде кострища, обложенного камнями, находился на приличном удалении от жилой полуземлянки. Видимо, чтобы солому не подпалить искрами. Рядом с ним лежало немного хвороста и нехитрого кухонного скарба. Керамического. Грубой, ручной лепки, явно не знавшей гончарного круга. Тут все горшки такие были. И как подсказывала память Неждана, не только у них. Каждый сам себе их лепил по мере надобности и обжигал. Корзины еще имелись. Разные, но в основном предельно простые и грубо сделанные. Некоторое количество.

Ну и все, в общем-то.

– Небогато… – тихо произнес Иван, подводя итог и рассматривая поле ячменя, лежащее чуть в стороне. Не очень большое. Мало-мало распаханное грубой сохой, лишенной даже металлического наральника. Вон она у загона для скота валялась. Рядом с нехитрой сбруей для запряжки быков, ну или коров – тут как повезет.

Поле вытоптали.

Не все, но прилично. Эти уроды прогнали через него стадо, ранее захваченное у других семей. Так что в центральной его части, считай, что и ничего и не осталось. Только по краям.

Что еще?

Нож.

Маленький такой ножик. Крошечный по меркам гостя из XXI века. С клинком в указательный палец[6]. Но он не смущался и не удивлялся. Чай, с эпохой был знаком и понимал: железа был острейший дефицит. Потому и такой нож – величайшая ценность. А он везунчик, так как нож не выпал из нехитрых ножен, пока Неждан принимал водные процедуры в реке.

И все.

– Ужас… Тихий ужас… – пробурчал Иван, садясь к опрокинутому и разбитому горшку. В его черепках еще были остатки каши, которой очень нескоро он сможет покушать, запасы зерна-то забрали.

Огляделся.

Столовых приборов не наблюдалось. Как и мисок. Он достал нож и, используя его как лопаточку, осторожно поел.

Потом побродил по округе немного, все вокруг разглядывая. Недолго, так как где-то через час, в сумерках, раненый очнулся и застонал…

– Голова… – просипел тот.

Правой рукой было дернулся он ее потрогать, но быстро унял порыв. Сказывался рассеченный бок. А на левой руке он покоился пару часов подряд и, судя по всему, ее отлежал. Вон плетью висела и почти не шевелилась, несмотря на все его потуги.

Иван молча подошел и помог ему сесть.

– А… это ты… утопленник, – произнес этот мужчина, разглядев Ивана… ну то есть Неждана.

– Слухи о моей смерти несколько преувеличены, – возразил тот, вызвав у раненого сначала ступор, а потом смех вперемежку с воплями. Все-таки ржать с такой раной на ребрах не лучшая идея. А уж головой мотать после сотрясения и подавно. Так что мужчина вновь потерял сознание, отключившись. Причем снова, судя по всему, наглухо. Вон вырубило, хоть ногами пинай.

Бросать бедолагу вот так было как-то по-свински, поэтому Иван его затащил в полуземлянку и уложил на солому. Ну и сам лег рядом, погрузившись в грезы.

Да, где-то на краю сознания жужжал комарик сомнений. Дескать, все слишком странно. Но он от него отмахивался не глядя. Решительно изгоняя из головы и прочие нервические вещи. Подумав, что история упрямая штука и так просто ее с колеи не свернешь… Наверное.

Иван наслаждался моментом, переполняясь эмоциями и впечатлениями. Ведь получалось, что они теперь в лаборатории могут брать тела под свой контроль. Точек входа за столько лет экспериментов накопилось множество: от каких-то неандертальцев до XIX века. Что, впрочем, не мешало открывать их и дальше, в том числе и в самом ближайшем прошлом. Давая не только возможности для военно-политических и экономических операций, но и широчайшее поле для научных исследований. Ведь теперь появлялась возможность пообщаться с Рюриком. Тем самым. Легендарным. Ну или поприсутствовать во время крещения Руси…

Все эти мысли роем кружились в голове Ивана.

Тревожили и будоражили его, не давая заснуть. А он с нетерпением ждал отключения по таймеру. Даже не догадываясь о том, что ни лаборатории, ни его самого не стало уже в первые секунды подключения…

Глава 2

166 год, июнь, 3

Давило.

Сильно давило.

В районе мочевого пузыря. До рези.

Отчего Иван не проснулся, а скорее подскочил, вылетев из полуземлянки как пробка из бутылки. Сонный, с полузакрытыми глазами он пристроился возле ближайшего лопуха и зажурчал.

Несколько мгновений спустя комар, ловко приземлившись на шею, начал ее грызть, словно натурально польский бобер. Отчего Иван невольно выругался, рукой прогоняя кровососа, и замер, испытав ощущение, близкое к ужасу.

Срок работы таймера, который должен был автоматически прервать подключение к Неждану, давно истек. Но он все еще находился тут.

В этом чертовом II веке нашей эры!

В глуши.

В теле молодого паренька, практически лишенного запасов продовольствия и прочего полезного имущества. А потому с весьма призрачными шансами на выживание зимой. Уже ближайшей!

Журчание прекратилось.

Но он продолжал стоять стеклянным истуканом, упершись взглядом в лопухи. Сам факт такой ситуации попросту не укладывался у него в голове. Ведь это означало, что? Смерть. Верную смерть там – в будущем. Капсулу-то никто не оснащал средствами жизнеобеспечения.

Ни еды.

Ни воды.

Ни даже отвода продуктов жизнедеятельности, из-за чего приходилось туда ложиться в памперсе для взрослых.

Немного поразмыслив, Иван пришел к выводу, что они совершили прорыв и зашли намного дальше ожиданий. Не просто увеличив глубину подключения, а тупо перезаписав личность одного человека в голову другому. От старого владельца тела остались только кое-какие обрывочные воспоминания да знание языка. С последним повезло, не иначе.

А он…

А кто он?

Судя по всему, там, в будущем, остался умирать старый Иван. Причем без всяких шансов на выживание. А здесь, в 160-х годах, образовался его ментальный клон. По сути, новая личность на базе этого тела. Иначе объяснить получившийся феномен он не смог.

А значит, что? Правильно.

– Неждан умер, да здравствует Неждан, – тихо и очень глухо произнес он.

«Эффект бабочки» его больше не беспокоил. Потому как сохранить канву естественного хода истории он уже не мог. Да и было ли теперь то будущее? Скорее всего, нет. Во всяком случае, для него.

Никогда бы на такое «переселение» он добровольно не пошел. Однако раз вляпался, то чего теперь ломаться? Вот он и решил действовать по принципу «Сгорел сарай, гори и хата», то есть выживать и устраиваться на новом месте без оглядки на всякие условности.

В этот момент в полуземлянке застонал его раненый гость. И Неждан, выйдя из ступора, направился к нему.

– Как спалось? – спросил он входя.

– Попить бы… – тихо прошептал этот мужчина.

И парень охотно ему помог. Невдалеке от полуземлянки был выход родника, откуда брали питьевую воду. Вот туда с корчагой Неждан и метнулся. Надо бы прокипятить. Но хвороста мало, и времени нет. Напоил этой.

– Плохо мне, – произнес мужчина.

– Голова болит? Мутит?

– То не беда, – вяло отмахнулся он. – Жар, чую, заходится. С такими ранами сие верная смерть.

– Звать-то тебя как?

– Вернидуб.

– А я Неждан. Будем знакомы, – произнес бывший Иван, невольно усмехнувшись и припоминая один сериал. – Слушай, а у тебя сына с именем Святослав нету?

– Нету, – вяло ответил тот.

– Ну и ладушки. Давай на свет выйдем. Я твои раны посмотрю. Может, не все так плохо.

– Разумеешь в них?

– Немного…

Беглый осмотр ничего особенного не дал. Все было закрыто спекшейся кровью и грязью. Так что для начала решили заняться едой, отложив процедуры. С вечера-то ужина не получилось. Неждан же не пекся о бренном, ожидая сеанса отключения. Раненый же мужчина не ел и того больше – почитай, сутки.

А еды не было.

Вообще.

Все, что можно пожевать, Неждан съел еще вчера. Потому он и отправился к зарослям рогоза. Центральная часть его стебля, укрытая жесткими темными листьями, была полезна и вкусна. Да и корни, богатые крахмалом, вполне годились в пищу.

Да, не английский завтрак, прямо скажем.

Ну а что поделать? За неимением гербовой приходилось жевать ватман.

Минут пятнадцать Неждан возился. Быстро накопал и надергал «урожай». Потом ножичком почистил стебли, наполнив ими часть корчаги. И, собрав во вторую промытые в воде корни, вернулся к Вернидубу, вид которого и прям не внушал никакого оптимизма.

Молча пожевали стебли.

– Надо рану промывать, – наконец сказал Неждан. – Грязь из нее убирать. Иначе загниет.

– Так от воды вернее загниет, – вяло возразил Вернидуб.

– Это если ее не кипятить. Огонь очищает.

– Никогда о таком не слышал.

– Если ты говоришь жар, то началось воспаление. Еще несколько дней, и оно на кровь перекинется. Потом – смерть. О чем и сам сказал. Хочешь, оставим все как есть. Хочешь, попробуем сделать, как я говорю.

– Кто сказывал о том, как раны пользовать? – поинтересовался Вернидуб, подозрительно прищурившись.

– Птичка на хвосте принесла, – буркнул, несколько разозлившись, Неждан. – Так делаем? Твоя жизнь – твой выбор.

– Делаем… – тихо ответил Вернидуб, еще подозрительнее уставившись на парня. Видимо, тот ляпнул что-то совсем не то.

Ну и закрутилось.

Неждан притащил два бревнышка из ближайшего бурелома. Небольшие. На их торце он костер и развел. С пятой попытки. Вот как отдался мышечной памяти – сразу все получилось. А до того творил черт знает что, вызывая немалое удивление этого седого мужчины.

Рваную рубаху со старика снял. Ополоснул в речке. После чего разрезал на полосы и прокипятил. А потом битый час отмывал раны. Сначала кипяченой водой, а потом – солевым раствором. Память Неждана подсказала, что отец держал в полуземлянке маленький клад в виде небольшого горшка с солью, прикопав на локоть. Вот ее-то в дело он и пустил. Частью.

Казалось бы, соль и соль. Что в ней такого? Отчего ее в клад закопали? Но тут такое дело. Да, без соли прожить было можно. Если осторожно и сильно не напрягаться. Но ни нормального пищеварения у тебя не будет, ни адекватной физической активности[7]. Не человек, а так – овощ, сбежавший с грядки; офисный планктон в самом натуральном и обезжиренном виде. Оттого соль была ценна настолько, что ее порой прятали «на черный день» и использовали в качестве эрзац-денег…

Мужчина этот седой морщился и скрипел зубами, но терпел, пока Неждан с равнодушием мясника работал над ранами. Неглубокими. Но сильно легче от этого не становилось.

– Их бы зашить, – покачал он головой, – да нечем.

– Зашить? – удивился Вернидуб.

– Если стянуть края такой раны, то и заживать она лучше станет, и грязи попадать меньше. От грязи же вся беда. Гниль и гной с нее начинаются. Но кривую иглу для этого надо. А ее нет. И нить нормальную. Желательно кетгут.

– Что сие? Кетгут… Звучит не по-нашему.

– Да я не ведаю, откуда сие слово пришло. Нить эта из кишок козы или овцы. Выделывают их как-то хитро. Вот она и получается. Хороша она тем, что сама рассасывается. Ладно. Отвлеклись мы. Теперь будем бинтовать. А завтра – менять бинты. Это будет больно…

Седой промолчал, лишь сильнее стиснув ранее предложенную ему палочку в зубах. Впрочем, обошлось. Бинтовал парень хоть и не так расторопно, как следовало, но неплохо.

После чего, отведя Вернидуба вновь в полуземлянку, Неждан отправился к ближайшим зарослям ивы. Нужно было что-то решать с едой.

Причем быстро.

Сидеть на одних корешках не хотелось, поэтому он собирался сделать простейшую плетеную ловушку. А лучше две-три. И хотя бы завтра утром покушать рыбы. На мясо пока он не рассчитывал. Но не вкушать рыбы, сидя на берегу реки, считал кощунством.

Кстати, память Неждана ему подсказывала, что его семья рыбой не промышляла. Ячмень, молоко, почти сразу пускаемое на творог и сыр[8], травки всякие с корешками да дары леса – вот и все, чем они питались. Да еще изредка случалось добыть мелкого зверька.

Кто-то из соседей, конечно, рыбу ловил. Но не так чтобы массово и значимо. Сетей не ставили, как и ловушек. Лишь с удочками сидели по случаю. Случалось, и с острогой ходили, но еще реже.

Почему так?

Неждан уже думал над этим вопросом. Но ничего ему в голову не шло. Только всякого рода доводы про тяжелый труд, который почти не оставлял места для чего-то иного. Вон одного сена за лето требовалось заготовить несколько тонн… серпом. Маленьким серпом, который не сильно превосходил по размерам ножик[9]. А потом высушить. Притащить поближе к жилищу и сложить грамотно, чтобы дожди не сильно проливали. И это только сено. Но ведь разводили еще и свиней. Им тоже требовалось корма раздобыть на зиму.

Где тут чем-то иным заниматься?

Тем более что тяжелый физический труд отуплял невероятно, выжигая всякую мыслительную активность. До смешного…

С ловушками Неждан провозился практически до вечера. Поставил их, наживив комками глины, с нарезанными червями. И занялся ужином. Почистил корешки рогоза. Порезал. И, залив водой, поставил тушиться в горшке, прикрыв его глиняной миской как крышкой.

А сам, пока еда готовилась, взялся за изготовление оружия.

Ну а что?

Глухой лес вокруг. Не тайга, но по сути – то же самое. Опасной живности масса. Хоть какое-то оружие нужно иметь. Хотя бы для вида.

Посему, выбрав подходящую палку, он ей подчистил сучки и осторожно обжег конец. Нежно. Просто деликатно. Постоянно туша в земле и контролируя процесс. Стараясь сделать самый примитивный и архаичный вид копья – такой, с которым бегали еще в раннем каменном веке. Даже мамонта себе вообразил, ужаснувшись самой мысли о том, что с ЭТИМ… к-хм… оружием кто-то охотится на столь грандиозное и могучее существо.

– Из кости надо делать наконечник, – заметил Вернидуб, вышедший на запах еды из полуземлянки, в которой спал весь день.

– Ясное дело. Или из камня. А еще лучше из железа, – буркнул Неждан, которого и самого эта обожженная палка немало удручала своей примитивностью.

– Не дорос ты еще до железа, – усмехнулся Вернидуб.

– Что сие значит? Отчего не дорос? Как по мне – в самый раз.

– Столько железа – ценность великая. На копья его переводить – пустое. Ножей да серпов нужду великую испытываем. А ты сказываешь, дорос, – махнул он седой левой рукой.

Спорить Неждан не стал.

Знал – правда.

Но так он и не собирался ни у кого брать, а сам делать мыслил. Ибо с одним только ножиком малым не жизнь, а морока. Мучение. А ведь ни топора, ни косаря[10] у семьи не имелось, даже если бы ее не ограбили эти разбойнички. Из-за чего они только и собирали хворост, подчистив округу. И не только у семьи. Топоров вообще было наперечет по всей округе. С косарями получше, но не сильно. Обычно один на несколько семей.

Неждан приступил молча к еде, взяв свою порцию.

С мрачным видом.

Жизнь здесь выглядела до удивительного беспросветной. Борьба за выживание без конца и начала, а главное – надежды. Каждая зима как генеральное сражение. Да и не только зима. Доходило до смешного. Вон даже ложки не было. Вилки-то – черт с ней. Но даже единственную ложку эти мерзавцы испортили, раздавив. А пальцами есть не хотелось, да и ножом тоже. Он отколол себе две палочки от сухого бревна, наспех их оправил и начал ими кушать. Благо, что там, в будущем, нередко практиковался с каким-нибудь удоном.

Вернидуб ел руками. И смотрел на парня ВОТ такими глазами, наблюдая за тем, как тот орудует палочками. Не всегда и все удавалось. Это тело еще к таким вещам не привыкло. Но… Неждан ими именно ел и весьма ловко, отхлебывая получившийся навар через край миски. Но ничего не говорил.

Да и вообще как-то к разговору никакой тяги не было. И каждый думал о чем-то своем. Вот в тишине и поели. После чего без лишних разговоров отправились отдыхать. Вернидуб почти мгновенно провалился в сон, а вот к Неждану Морфей совсем не шел. Его, как и накануне, распирало от целого роя мыслей. Только уже других. Осознание того, что это все не игра, а натуральная жизнь, давило немилосердно.

Животные – ладно.

Они летом вряд ли полезут на провонявшую дымом территорию. Во всяком случае, хищники, которые поумнее. А вот люди могут… В особенности людоловы. Их возвращения Неждан и опасался, невольно проводя параллели с образами более поздних эпох.

И это терзало.

Морально.

То и дело заставляя просыпаться и прислушиваться.

Снова засыпать.

Снова пробуждаться в тревоге.

И так раз за разом. Всю ночь мучаясь в ожидании мнимого нападения. Да, разум ему подсказывал – эти уроды ушли. И вряд ли по этому маршруту полезут в ближайшее время. Чего тут брать-то? Но легче ему от этого не становилось. На его психику последние пару дней вообще многое навалилось, вот нервы и шалили.

А где-то вдалеке время от времени выли волки, обещая веселую и насыщенную зиму…

Глава 3

166 год, июнь, 4

Неждан открыл глаза.

Сквозь щели у двери пробивались первые лучики солнца. А его правая рука все так же сжимала копье, как и в тот момент, когда он окончательно заснул.

Никаких резких движений при пробуждении он не делал.

Только открыл глаза и прислушался.

С вечера он не пил на ночь, поэтому и не давило особо. Что позволило при пробуждении избежать ненужной суеты.

Осторожно встал, стараясь не издавать ни единого звука. Хотя на соломе это казалось утопией – приходилось подниматься медленно, чтобы получающееся шуршание смазывалось и не «бросалось в глаза», то есть тонуло в общем потоке «белого шума».

Подошел к двери, краем глаза замечая удивленный взгляд раненого. Тот умудрился проснуться буквально с первыми движениями Неждана и молча за ним наблюдал.

Дверь была плетеная, обтянутая частью старыми шкурами, частью – грубой, видавшей виды тканью, и набита сухой травой. Ее «отделку» разбойный люд даже трогать не стал, хотя обычные тряпки все забрали. Запереть надежно такую дверь, конечно же, не представлялось возможным в силу ее хлипкости, поэтому Неждан накануне продел куски лыка через каркас, сформировав несколько петель изнутри. И воткнул в них не очень толстую свежую палку – достаточно упругую для того, чтобы ее нельзя было сломать дверью, открывающейся наружу.

Да, не самая надежная защита, но время проснуться и как-то отреагировать она должна была дать.

Так вот. Разблокировав дверь, Неждан толкнул створку от себя.

Резко.

И перекатом ушел вперед. Стараясь как можно скорее проскочить слепую зону у двери, где его могли поджидать в засаде.

Вылетел.

Вскочил на ноги.

И начал крутиться, озираясь с каким-то диким, затравленным видом. Пока наконец не замер, принюхиваясь и прислушиваясь.

А вокруг стояла тишина.

Ну… относительная. Так-то какая может быть тишина утром на опушке леса, да еще и у реки? Все щебетало, чирикало, шуршало, плескалось и так далее. Просто на фоне естественных звуков не наблюдалось ничего такого, что выглядело бы опасно или подозрительно.

– Показалось что? – тихо спросил Вернидуб, осторожно выходя следом.

– Показалось. Будто гости у нас.

– Я ничего не слышал.

Неждан пожал плечами, ничего не ответив. И повисла неловкая пауза. В чем-то даже глупая. Которую разрушил Вернидуб максимально неуместным вопросом:

– Ты в воду-то чего тогда упал? Стоял такой. Обернулся. Лицо перекосилось. И ничком рухнул. Мы все подумали – удар какой тебя разбил. Такое иной раз случается с людьми от испуга.

– Не ведаю. По телу судорога прошла. А дальше – темнота. Очнулся лежа на воде.

– Чудно, – покачал головой Вернидуб. – Никогда не слышал, чтобы человек упал в воду и лежал на ней, будто на траве.

– Сам удивился. Как пробудился, так сразу под воду и пошел. Чуть не захлебнулся.

– Ты как до берега-то добрался? Помню, тебя течение далече от него отнесло. На середину реки.

– Как добрался? – удивился Неждан. – Доплыл. Чего тут плыть-то?

И осекся, глядя на удивленное лицо Вернидуба.

А у самого в голове всплыли мысли о крайне осторожном отношении к водоемам в прошлом. В них старались без особой острой нужды не лезть. И культуры плавания довольно долгое время в лесной зоне Евразии не существовало. Во всяком случае, западной. Из-за чего людей, умеющих плавать, и в начале XIX века сыскать было весьма нетривиальной задачей…

Ничего пояснять седому Неждан не стал.

Ляпнул и ляпнул. Еще начать оправдываться не хватало, чтобы совсем ситуацию усугубить.

– Пойду я к опушке. Ночью волки выли. Погляжу.

– Они далече выли.

– Может, и так, – кивнул Неждан. – Но мне ночью казалось, что я их слишком хорошо слышу. Пойду проверю. Успокою себя.

С чем к лесу и отправился.

Оставив Вернидуба у полуземлянки с до крайности странным взглядом. Воспоминаний же старого Неждана не хватало для того, чтобы оценить это все и понять, что он делает не так…

Вышел он, значит, на опушку.

Все бегло осмотрел.

И опять ничего.

Ни следов, ни шерсти на окрестных кустах. Да и запах у волков диких весьма характерный – не спутаешь. Видимо, ночью у него просто нервы шалили, из-за чего ему и казалось, будто волки совсем рядом.

Повернулся к Вернидубу.

Развел руками. Да и отправился к рыбным ловушкам.

Рыбка попалась.

Немного.

Несколько плотвичек, маленькая густера и с десяток золотых карасиков[11]. Поменьше ладони каждый. Их всех Неждан выпотрошил и почистил. Порезал кусочками. И затушил по уже проверенной схеме.

По идее, можно было бы и запечь.

Вкуснее же.

Но у него в памяти явственно проступила широко известная армейская проблема времен Первой и Второй мировых войн. А именно испорченные желудки на сухомятке. Солдаты очень быстро получали гастриты, а то и целые язвы без первого или хотя бы кулеша. Буквально за год-другой. Вот он и тушил еду. Чтобы и бульончик имелся, да и сама она по консистенции не отличалась особой сухостью и твердостью.

Соль огульно не тратил.

Еду ей не солил перед тушением. Просто опасаясь пролить все и опрокинуть. Только как все оказалось готово, подсаливал аккуратно, памятуя о минимальной суточной норме в пять грамм.

А тут ведь жара.

Лето же.

Так что он брал немного побольше, отмеряя ножичком «на глазок» нужную дозировку. Благо, что определенный опыт походов позволял оценивать по «кучке» соли ее массу. Приблизительно…

Получилась очень нехитрая трапеза весьма умеренных вкусовых качеств. Ей явственно не хватало специй. Слишком пресная. Практически больничная. Но вполне съедобная и сытная. А по животу после нее растекались удивительно уютные волны тепла. Тем более что с рыбой он затушил еще и немного корней рогоза, богатого крахмалом, из-за чего у него вышло что-то в духе рыбы с картошкой.

Очень приблизительно.

Да, положа руку на сердце, вкус заметно отличался. Но ему хотелось испытывать именно такие ассоциации. Просто чтобы в рамках некоторого самообмана полегче переносить свою участь. А кто он такой, чтобы отказывать себе в такой малости?..

Покушали.

И он занялся изготовлением поняги[12].

– Это еще зачем? – поинтересовался Вернидуб.

– Я не собираюсь сидеть без железа. Топор хочу. Без него жизни нет. Да и нож нормальный, а не эту кроху.

– Ты знаешь, где они припрятаны?

– Разумеется. В земле. Но чтобы их добыть, мне кое-что потребуется. Так что я отлучусь ненадолго. Ловушки, ты видел, как я использовал. Сможешь их достать и рыбу себе приготовить? Раны позволят?

– Я лучше на корешках, – осторожно произнес Вернидуб.

– Воды боишься?

– Это тебя вода приняла. Мне же к ней лучше не соваться.

– Я нашел тебя в воде по пояс и без сознания.

– Бежать пытался. В траве спрятаться.

– Там же ила по пояс и больше. Утянуло бы.

– Кто же знал?

– А чем тебя приложили?

– Бок поранили копьем. Сразу, как я побежал, попытались достать. А голову – не ведаю. Это уже в траве случилось. Кинули, видать, что-то. Может, камень. Видишь – сунулся к воде, меня и уложили. В лес бежать надо…

Так и болтали.

Вернидуб рассказывал о своей попытке сбежать, а Неждан слушал, изредка задавая наводящие вопросы, да работал над понягой. Ему остро требовался инструмент, без которого железа не получить.

Вот он и собирался поискать подходящих камней на перекатах, в ручейках и в прочих подобных местах. Ну а что? Он сам видел в музеях всякие поделки со стоянок среднего течения Днепра. В том числе кремневые. Значит, можно было найти. Этим он и собирался заняться.

Быстро завершив дела с понягой и перевязав Вернидуба, под вопли последнего он отправился в поход. Затянул с его началом. Да. Надо было раньше выходить. Сильно раньше. Вон уже солнце к зениту почти поднялось. Однако множество мелких бытовых дел сожрали незаметно много времени. А откладывать на завтра Неждан не хотел. Тянуть и ждать у моря погоды в сложившихся обстоятельствах было в высшей степени глупо и неосмотрительно. Чуть проваландался и сдох… просто сдох. Здесь, во II веке. за очень многие ошибки и особенно за леность полагалась одна-единственная награда – смерть.

Седой же пожелал Неждану легкой дороги и вернулся в полуземлянку. Еда была. А сон – лучшее лекарство. Впрочем, сразу не заснул.

Паренек этот его удивлял.

Он не выглядел испуганным или разозленным молодняком, потерявшим все. В какие-то моменты Вернидубу даже казалось, что он его постарше будет. Да и вообще все выглядело так, словно Неждан не тот, за кого себя выдает.

Прежде всего до крайности подозрительно выглядела история с водой. Он ведь сам видел труп паренька, который относило волной. Его все таковым и посчитали. А тут восстал.

Или нет?

Или да?

Непонятно.

На вид живой. Принимает пищу и избавляется от нее. Спит. Но… полный странностей. Словно некто или нечто натянул на себя шкурку того бедного Неждана. И оговорки странные. И слова иногда чужие проскакивают. И дела.

Вон воспаление с ран ведь и правда сошло. Утром еще немного промыли чуть гноящиеся места солевым раствором. А так он явно шел на поправку. Восставший утопленник такого бы делать не стал. О них сказывают совсем иное. И Вернидуб ломал голову над тем – с кем или с чем он столкнулся…

Неждан тем временем быстро удалялся.

Дорога шла легко.

Копье выступало как посох. Поняга с корзинкой не давила на спину. А ноги, привыкшие ходить босиком, уверенно ступали по довольно мягкой земле, в которой еще невозможно было встретить ни битого стекла, ни гвоздей, ни прочих пакостей.

Шел он вдоль реки, не углубляясь в лес. Во всяком случае, там, где это было возможно.

Сто метров.

Километр.

И чу!

Что-то в траве странное приметил.

Подошел ближе. И обнаружил на пригорке объедки небольшой косули. Шкура изодрана. Мяса нормально куска не срезать. По сути, только обглоданные кости. В теории у нее еще мозг имелся. Ценители говорили: вкусная вещь. Но сколько у эти дикой «козы» того мозга? А доставать – морока. И главное, как его готовить-то во время этого забега?

Так или иначе, Неждан несколько минут постоял у объедков. Подумал. Да и пошел дальше, поймав себя на мыслях о сильном раздражении. Отступившая было после сытного завтрака нервозность вновь обострилась.

Волки. Много. Это крайне серьезное испытание для человека с таким «могучим» вооружением. Практически героическое. Про медведей же Неждан даже думать не хотел…

Еще километр.

Еще.

Он шел, высматривая интересующие его вещи. На автомате. А из головы не шли мысли про диких хищников. Отчего внимание имел притупленное. Глазами водил вдоль воды, а на деле больше слушал. И пытался периферийным зрением срисовать какую-нибудь пакость, крадущуюся к нему.

Так и блуждал до самого вечера. Осознав в ранних сумерках, что спать ему придется в лесу. Дикарем. Причем натуральным, а не как в советское время выезжали на природу. Проще говоря, без палатки и прочих удобств. Да еще, считай, в заповедных местах, заполненных всякого рода непуганой живностью.

Когда Неждан выходил, он рассчитывал быстро вернуться. До темноты. Но нет. Перекат за перекатом, ручеек за ручейком не оправдывали надежд. Камни имелись. И весьма интересные. Во всяком случае, для наковальни и молота он себе там варианты присмотрел, отложив. А вот кремень… Его не наблюдалось. Хотя Неждан склонялся к тому мнению, что он просто «не умеет его готовить», то есть определять. Может, он как-то обкатался, сбился или еще как замаскировался?

Всегда оставался вариант с так называемыми полированными топорами, которые можно было делать из куда большего спектра материалов. Но к такому решению он обращаться не спешил. Ибо это время. Такие делать чрезвычайно долго – неделю, а то и две. Да и остроты особой у них не имелось, значит, и рубить ими намного сложнее, что существенно увеличит трудности заготовки дров.

Впрочем, эта задумчивость с легким налетом паники у него продлилась недолго. Чего рефлексировать-то? Действовать нужно, пока совсем не стемнело.

Быстро присмотрел себе место для ночевки, найдя отличный пятачок у густых зарослей дикого шиповника. Такого мелкого кустарника, через который никакое более-менее крупное животное по доброй воле не полезет. Переплетения тонких, прочных, эластичных веток, усеянных острыми шипами, выглядели достаточно убедительно для этого.

Метнулся в лес.

Притащил четыре бревнышка, взяв их в завалах бурелома, соорудил две нодьи. Этакие таежные костры, когда одно бревно с небольшим зазором укладывается над вторым. Подпираясь, например, колышками. А между ними разводится огонь.

Горит это все не сильно. Но горит. А главное, не требует никакого обслуживания. И можно спокойно ложиться спать, не опасаясь, что огонь погаснет. Хотя бы часов шесть-восемь.

Так вот эти нодьи Неждан расположил так, чтобы его бивак оказался в своего рода треугольнике. С одной стороны – колючие заросли, с двух других – огонь.

Сделать шалашик он уже не успевал, чтобы укрыться от «пернатых тварей», но в ходе лихорадочного обдумывания вспомнил про одно средство. Нашел ближайший муравейник. Чуток его разворошил. И наверное, полчаса уже в поздних сумерках давил этих насекомых и мазал получившейся кашицей открытые участки тела.

И о чудо! Комары действительно от него отстали.

Но комары – это полбеды. Жужжат, покусывая. Что тут такового? Вполне материальный и реальный противник. А вот воображение… с ним-то что делать?

Всю ночь горячий воздух от костров порождал самые удивительные образы в окружающем лесу. От каких-то натуральных, вроде медведей и волков, до совершенно безумных. Так, он разок «увидел» дракона, гадящего у березки. Встряхнул головой – наваждение отпустило. Пару раз наблюдал лешего. Старую страшную русалку. И даже смешариков, прыгающих с ветки на ветку. Иными словами, спал он еще более насыщенно, чем там – в полуземлянке, из-за чего утром голова его натурально гудела. А глаза отлично бы подошли для новозеландского танца хака. Чтобы устрашать врагов. Ну и общий настрой был вялый с едва-едва «ворочающимся» сознанием.

Думать не хотелось.

Тревожиться не хотелось.

Ну… или, скорее, не получалось из-за этакого перегорания.

Он даже не стал после пробуждения проверять следы в лесу, списав это все на свое бурное воображение.

И дело пошло.

Серьезно. Хорошо. Добротно.

Как только он перестал отвлекаться на все лишнее, сразу начал замечать интересующие его камешки. Словно бы в его мозгу что-то переключилось, и он психологически принял ситуацию, в которую попал. Заодно дав волю той части своей личности, которая досталась от старого, местного Неждана. Он-то к подобным опасностям относился совсем иначе…

Глава 4

166 год, июнь, 11

– Ну здравствуй, плотина-американец, – произнес Неждан, разглядывая бобра.

Тот сидел у пенька и пялился на человека.

Неждан же присматривался к тем деревьям, которые этот грызун-переросток уже свалил. Даже с хорошим стальным топором столько срубить – много дней работы. Отчего в голове Неждана начали появляться яркие и сочные мысли, связанные с экспроприацией и реквизицией. Ну а что? Как там говорилось? Хороший… плохой… главное, у кого ружье.

Ружья у Неждана, правда, не имелось, к его величайшему сожалению. Однако бобер, видимо, что-то неладное почувствовал. Вон хвостом застучал по земле. Да и вообще начал вести себя странно и довольно агрессивно. Так что Неждан опешил от неожиданной реакции животного. Вот если бы его удалось спугнуть – тогда да. Просто бы забрал этот поваленный им лес, и все. А тут…

Раньше он с этими любителями целлюлозы не сталкивался, но слышал и не раз о том, как бобры наносили увечья и даже убивали неосторожных людей. Зубы-то у них – ого-го.

Уходить же этот мохнатый деятель не собирался.

Чуть помедлив, Неждан поднял несколько комьев земли и кинул их в него. Но тот лишь сильнее захлопал хвостом и укрылся за пеньком. Не уходя. И словно бы выманивания человека на сближение, недобро на него поглядывая.

Неждан не повелся.

Копьем можно и промахнуться. Непривычен он к нему. Да и вообще не так уж сильно прямо сейчас ему требовались именно эти деревья. За ними можно было прийти и завтра, и послезавтра. Подготовившись. Хотя бы тех же камней набрав полные… хм… полную корзинку, сделав еще и пращу на палке[13], чтобы проверить ее в деле…

А вообще его снова посетила мысль, что ему карманов остро не хватало. Прямо вот отчаянно.

Как местные без них обходились – загадка.

Там, в XXI веке, он много раз слышал о том, что платяная вошь появилась примерно сто тысяч лет тому назад. Жила эта мелкая мерзость только на одежде, что позволяет, в свою очередь, определить, когда та появилась. Карманы же стали более-менее распространенными лишь в XVII веке[14]. В Европе.

– Прогресс неумолим… – тяжело вздохнул Неждан, припомнив эту историю.

А потом ему в голову начали приходить воспоминания в духе «предки были не дураки» и так далее. Порождая лишь горькую усмешку. Здесь и сейчас отчетливо ощущалось, что предки были такими же, как и их потомки. Плюс-минус. С поправкой на иной уровень кругозора и образования, да еще регулярный голод, который невероятно отуплял, не хуже изнуряющего физического труда.

Потомков Неждан в гении тоже не записывал.

Да взять хотя бы его самого. Уже больше недели тут, а все без карманов ходит, успокаивая себя каждый раз, когда они требовались, мыслями о том, что сейчас не до них. И шить их пока не из чего. И других дел по горло… в общем, обычными самооправданиями…

Бобер же продолжал стучать хвостом, зыркая из-за пенька на Неждана. А чуть в стороне, у маленького ручья, ему стал кто-то аккомпанировать. Так что, недовольно поморщившись, парень отступил. Не время и не место для такого конфликта. Ему сейчас любое ранение может оказаться приговором…

– Ты так долго перед ним стоял. Отчего? – спросил Вернидуб, который мало-мало стал прогуливаться по лесу. Очень неспешно, с опорой на сделанную ему клюшку.

– Ты зря по лесу ходишь, – буркнул Неждан. – Рано еще.

– Жара нет. Кровь не идет. Сдюжу, – отмахнулся Вернидуб.

– Если рана хотя бы в одном месте разойдется, грязь может попасть. Загниет. Резать придется. Мыть снова, – покачал головой Неждан.

– Соли сколько перевели, – произнес этот мужчина, меняя тему.

Неждан лишь покачал головой, проходя мимо.

Ему совсем не хотелось, чтобы этот человек вновь захворал и умер. Не то чтобы он к нему испытывал какую-то привязанность. Нет. Просто было бы обидно, если бы тот, кого ты лечил, дуриком умер. Ну или пошел на новый круг.

– Зря кручинишься, – поспешно добавил седой.

– Не люблю дело переделывать, – хмуро буркнул Неждан.

И, подняв за комель сваленной им дерево, направился к поселению. Испытание каменного топора прошло вполне успешно. Видимо, поглазеть на то, как будет работать парень, Вернидуб и приковылял. Любопытно же…

Поход за кремнем завершился вполне успешно, и к исходу вторых суток Неждан приполз к полуземлянке, перегруженный заготовками. С большим таким запасом. В свои навыки по изготовлению кремневого инструмента он не верил. А потому опасался множественного брака. Вот и перестраховался.

И не зря.

В свое время он изготовил с десятка два разных изделий из кремня на мастер-классах. И в целом приноровился. Тут же дело пошло на лад совсем не сразу. Да и материалы был не так хороши. Так что, пока у Неждана уже наконец получилось нормальное рубило, он испортил пять подходящих камней. На разных этапах. Сбив, заодно, в процессе себе все пальцы в кровь.

Не привыкло это тело к таким задачам.

Не умело.

А личность и понимание принципов не заменяли двигательной памяти и прочих форм адаптации.

Вернидуб же все это время смотрел на Неждана и его работу с плохо скрываемым любопытством. Особенно когда понял, чем он занят. В конце концов, в условиях жесткого дефицита металла каменные орудия очень важны и полезны.

Почему здесь их не применяли, Неждан не знал. Видимо, был период, когда с железом ситуация выглядела существенно лучше, и нужда в них отпала. Вот и утратили технологию. А потом новый кризис…

– Ты почто встал? – окликнул его Вернидуб, тронув за плечо.

– Тихо, – прошептал парень. – У поселения кто-то есть.

Тот захотел выглянуть, но Неждан жестом его остановил. И указал на куст, у которого они стояли. Дескать, садись.

Тот чуть пожевал губами недовольно, но послушался. В конце концов, в своем нынешнем состоянии он был не боец. Да и не бегун. Из-за поврежденного бока едва ходил и дышал осторожно, неглубоко. Чтобы лишний раз рану не тревожить.

Сам же Неждан медленно и тихо опустил дерево. Хорошо, что ветки загодя обрубил. После чего начал выискивать удобную прореху в кустарнике, чтобы через нее понаблюдать.

Чуйка его не подвела.

Вон пристала крупная долбленая лодка-однодеревка. Этакая пирога местного разлива. А в ней люди. Целая дюжина.

По местным меркам – немало.

Вид они имели довольно специфический. Простые полотняные штаны, закатанные по колено, да рубахи максимально простого кроя. Даже без клиньев и ластовиц. Из-за чего с некоторым запасом по ткани. И все перехвачены плетеным поясом. К нему, кстати, взгляд сразу приковывался. Если рубаха и штаны были сшиты из некрашеной ткани, то пояс – из цветных нитей. Да еще и плетеный, с узором каким-то.

Головные уборы, разумеется, тоже присутствовали. Точно так же, как и в среде других соседних народов. Ничего хитрого и сложного – просто маленькие шапочки из ткани. Лишь у одного было что-то отдаленно напоминающее средневековый худ. Но Неждан ничуть этим не смутился, прекрасно зная, что еще древние кельты носили такого рода головные уборы. А славяне, вероятно, долго жили бок о бок с ними[15].

Так или иначе, эти ребята причалили и высыпали на берег.

С копьями в руках и дубинками за поясом. Трое даже щиты прихватили. Круглые, плетеные, обтянутые, вероятно, сыромятной кожей.

Десантировались, значит.

И ловко так заняли весь небольшой пятачок поселения. А их старший, тот, в худе, как для себя Неждан окрестил этот головной убор, начал все осматривать.

Быстро.

Даже в полуземлянку заглянул.

Задержавшись лишь возле костра, где стоял в почти истлевших углях горшочек с тушеными корешками и рыбой. Посмотрел его содержимое, помешал веточкой. Обсудил с парочкой ближайших к нему воинов. Но даже пробовать не стал. Закрыл и пошел дальше.

Эти ребята вообще ничего не хапали.

Второй раз старший остановился ненадолго только возле корчаги с массой мелких осколков кремня и несколькими полуфабрикатами, лежащими рядом. Их Неждан решил не выкидывать и позже как-то применить. Даже осколки. Ведь из них можно много всякого сделать. Да хотя бы тот же макуауитль ацтеков[16].

Хотя, возможно, парню было просто жалко это выбрасывать.

Жаба душила.

Старший покрутил в руке почти готовое рубило, лопнувшее пополам в самом конце выделки. А потом попробовал им поработать по деревяшке.

Покрутил еще.

Поразглядывал.

И, положив на место, направился к «пироге», дав на ходу несколько указаний. Трое бойцов подошли к полю ячменя и, взяв след того каравана, пошли по хорошо различимой тропинке. Шутка ли? Сколько животных своими копытами отметилось! Такое захочешь – не пропустишь, особенно во влажных низинах, где те буквально перепахали грунт.

– Интересно девки пляшут, – прошептал Неждан.

– Что там? – так же тихо поинтересовался Вернидуб, в который раз напрягшийся от странной и совершенно непонятной фразы парня.

– Воины там какие-то. Копья, дубинки, щиты.

– Знаешь их?

– Никого не узнал.

– И что же? Что они там делают?

– Уходят.

– Просто так взяли и ушли? – неподдельно удивился седой.

– Да. Ничего не взяли. По следу тех гадов двинулись.

– Может, это свои? Может, выйдем к ним?

– А если нет?

– Если нет, то взяли бы что-то.

– Ничего ценного у нас там нет. А всякий хлам тащить нет смысла. Лодка их не бездонна. Да и тратить время на тщательный обыск им зачем, если они тех преследуют.

– У нас там еда стоит. Хотя бы ее сожрали. Чай, готовая, а после лодки жрать всегда хочется.

– А я бы не стал это жрать. – покачал головой Неждан. – А ну как оно отравлено? Стоит-то, считай, на виду. Словно их поджидает.

– Тоже верно, – нехотя кивнул Вернидуб. Хотя по нему было видно – таким замечанием он явно обескуражен. Не принято, судя по всему, у них так поступать, не принято.

Подождали, пока незнакомцы удалились подальше.

Вышли.

И Неждан стал собираться.

– Глупо это, опасно… – качал головой Вернидуб. – Убьют же.

– Я же не драться с ними собираюсь.

– Ты в лесу покамест плохо ходишь. Чуть забудешься – и шумишь. Приметят обязательно. И как поступят?

– Нам нужно выяснить – кто это и откуда. Как еще это сделать без опаски попасть на их копья? Только проследить за ними.

– Да ты и так попадешь на эти копья.

– Не каркай, не ворона.

– А чего не каркай?

– Если это враг, нам нужно быть начеку. И вообще уходить в лес, ставить там жилище. Возвращаясь, они обязательно к нам заскочат.

– Не обязательно.

– Но могут?

– Могут, – нехотя согласился Вернидуб. – Так какой смысл за ними идти? Вон в полудне пути есть хороший ручей в лесу. Почему бы туда не перебраться?

– Нам к зиме нужно готовиться. А для этого тратить время на сооружение еще одного жилища неразумно.

Так и пререкались, что, впрочем, на подготовку не влияло. Неждан, быстро собрав нехитрые припасы, двинулся следом за теми воинами. После ночевки дикарем» он уже особо не опасался животных. Да, лучше не подставляться дуриком, но в целом им и без него добычи хватает.

Аккуратно переходя от дерева к дереву, он старался находиться в тени их силуэтов, держа дистанцию где-то в километр. Стараясь. А вообще вся эта история выглядела предельно странно. Он не понимал, отчего эти ребята только от его поселения двинулись пешком. А раньше что? Людоловы ведь уходили вдоль реки. Зачем ноги сбивать? Греби себе и греби, время от времени проверяя наличие следов. Тут же они еще и время теряли, так как лодка не могла идти нормально, ориентируясь на темп пеших.

Но, не имея ответа, Неждан продолжал осторожно идти следом. До самого вечера, когда они остановились и начали разбивать лагерь на берегу. Не таясь. Да и чего им опасаться? В таком количестве и при вооружении это они главные хищники всей округи. На такую толпу у костра даже голодный медведь не факт что полезет.

Чуйка подсказывала Неждану опасность. Нарастающую. Но он все одно решил подойти поближе, чтобы послушать их речь и понять – кто они, куда и зачем идут, ну и так далее. Вон огонь развели. Расселись.

Пятьсот шагов до них.

Сто.

Неждан старался ступать, тихонько сдвигая в сторону все, что может хрустеть, перед тем как наступить. Словно бы скользя.

Прислушался.

Ничего. Слишком тихо говорили.

Еще полсотни шагов. И он прижался к большому дереву. Спиной. И смачно выругался на великом и могучем. Потому как из-за деревьев у него в тылу выходили три бойца. Один из которых заухал совой, переполошив всех у костра…

Глава 5

166 год, июнь, 12

Светало.

Где-то недалеко заливисто пел соловей.

Неждан завтракал, как и все рядом.

Накануне вечером драки не получилось.

Парень вскинул свое копье, приняв стойку и начав лихорадочно обдумывать пути отхода. Однако только он собрался рвануть в сторону реки, чтобы прыгнуть в нее и уплыть, как один из засадной троицы неожиданно произнес:

– Неждан! Ты ли это?

Парень промолчал, но явственно вздрогнул. Услышать свое имя от этих незнакомцев он не ожидал. Говорящий, поняв, что не ошибся, продолжил:

– Не узнаешь меня? Это же я, Жирята[17].

И выступил вперед, так, чтобы отблески костра попали на его лицо. Отчего в памяти парня всплыло смутное воспоминание. Да. Это тело встречало прежде этого человека. В гости наведывался. Родич он, хоть и дальний.

– Жирята? Худой ты больно, Жирята. Болел, что ли? – произнес Неждан, выходя из стойки и ставя свое копье рядом с собой.

– Почему болел? – опешил тот.

– Отец сказывал, что в юности ты был намного полнее и волосы густые буйно вились.

– Дурное тебе отец сказывал. Дурное, – нахмурился этот боец, невольно коснувшись обширной залысины. Впрочем, поставил свое копье рядом, к ноге, как и Неждан.

Остальные же засмеялись.

Нехитрая шутка удалась и хорошо разрядила обстановку. Так с улыбками к костру и вышли.

Познакомились.

Разговорились.

Речь местных автоматически переводилась осколком старой личности в понятный обновленному Неждану язык. Ну и обратно так же. Но это не спасало. Там, с Вернидубом, он не стеснялся и мало обращал внимание на реакцию седого, а тут вдруг осознал, насколько это странно выглядит.

Беда заключалась в том, что во II веке нашей эры очень многих понятий, явлений и предметов носители языка не знали. Их еще или не придумали, или они в здешние края не попали. Из-за чего слов для их обозначения и не имелось. Вот Неждан на автомате и вставлял эти слова из привычного ему русского языка. А осколок старой личности просто озвучивал их как есть, не имея возможности перевести или адаптировать. Из-за чего они буквально ударяли им по ушам.

Ведь славянский язык, еще общий во II веке, не прошел через массу исторических процессов. Даже первая палатализация его не коснулась. А потому в нем не было шипящих вовсе, равно как и большинства мягких согласных. Да и с гласными ситуация была дикая для современного человека, связанная с актуальным бытованием сверхкратких и долгих, а также носовых, то есть произносимых в нос.

Все это приводило к тому, что речь звучала отрывисто, грубовато и жестковато, со взрывными ускорениями. И чем-то напоминала манеру общения брутальных самураев из фильмов про «Японию, которую мы потеряли». Хотя, конечно, это изрядная натяжка.

А вот русский язык прошел довольно сложный и извилистый путь. Сначала тысячу лет смягчения, сделавшись совершенно певучим и мягоньким, словно манная каша без комочков. А потом вторичное отвердевание и кучу всего другого. Включая обширное заимствование в разных формах из самых разных языков.

Так что русские слова местным казались совершенно иноземными. Любые. Как собственно родные, появившиеся в рамках словотворчества, так и заимствованные. Посему они, как и Вернидуб, кривились, слыша их. А когда не улавливали смысл из контекста – переспрашивали.

И переглядывались.

Много.

Видимо, Неждан их сумел удивить.

А на ту историю с водой отреагировали так же странно, как и Вернидуб…

– А второй-то кто? – улучив момент, поинтересовался Борята, бывший в отряде за главного.

– Какой второй? – опешил Неждан из-за слишком резкого перехода.

– Ты ведь живешь с кем-то, а сказывал, что всю семью угнали в полон.

– Так и есть. Раненого выхаживаю. Он попытался сбежать. Вот они ему и распороли бок да голову чуть не пробили. Лежал без памяти, когда его нашел.

– А кто такой? Как звать?

– Вернидуб его зовут. А кто и откуда – не спрашивал.

– Вернидуб? – оживились все в этой компании.

– Знаете его?

– Кто же его не знает? Далече они зашли. Далече.

– Он бы уже домой отправился, да я против. Слаб еще. Ему дней двадцать али более того нужно еще в покое находиться. По голове сильно ударили, может от усталости упасть без памяти. Но как сил наберется – домой пойдет. Надеюсь, до холодов доберется.

– Вряд ли он до весны уйдет, – усмехнулся Борята.

– Отчего же?

– Сам и поведает, если пожелает.

Неждан напрягся от таких слов, но давить не стал. Не в том он положении находился. Так что продолжил разговор, заодно проясняя важные для себя вещи.

Прежде всего ему было нужно понять социальное и политическое устройство. Просто чтобы не вляпаться. Память-то старой личности оказалась отрывочной. Слишком отрывочной. Вот и спрашивал. Довольно скоро узнал, что находится на землях большого рода. Ну клана, если на привычный ему манер. Зовется тот по своему покровителю – Тихим медведем[18]. В нем семь родов. А при них совокупно сто восемьдесят две семьи малые, что состоят из родителей да детей до инициации.

Кланы, сиречь большие рода, в племена еще не сбились.

Точнее, не совсем так.

Каждый большой род дружил и постоянно обменивался невестами с группой других. Как правило, соседями. Так что какие-то связи имелись, и довольно тесные. Однако шагнуть дальше и объединить, например, всех медведей в единое племя никто не мог. А их с дюжину наблюдалось по округе. Еще были волки, олени и так далее. Тотемизм и анимизм процветали пышно и буйно, вполне в канве как общих индоевропейских, так и варварских европейских традиций.

Так вот, изредка несколько больших родов могли провести общую встречу старейшин, если какая острая нужда возникала. Но и только…

Эти воины, которых встретил Неждан, представляли собой типичный «первобытный клуб». Профессиональный. Один из многих. Что формировало еще один пласт организации общества, выплескиваясь далеко за пределы клана.

Еще более глобальной маркировкой выступал язык, что и не удивительно. Хотя слово «славянин» не стало еще этнонимом, означая просто человека, речь которого удавалось разобрать. Что формировало вполне традиционную «луковицу признания», состоящую из языка, веры, а также отнесенности к «клубу», локации и роду…

– Вас так мало, – покачал парень головой на очередном повороте беседы. – А по следам тех похитителей идете. Справитесь?

– Посмотрим, – хмуро ответил Борята.

– Там двадцать три воина. Может, и больше, но я видел только их.

– Двадцать три – это сколько?

Неждан показал раскрытую ладонь. Указал на пальцы и, пересчитав их, сказал:

– Это пять. Еще раз столько же – десять. Еще раз – пятнадцать. Еще раз – двадцать. Ну и три сверху, – показал он эти пальцы второй рукой. – Считай, что вдвое больше вашего. Вооружены все копьями и дубинками.

– На стоянке можно напасть, ночью, – подал голос Жирята, который напоминал всей своей природой ртуть. Худощавый, жилистый, подвижный и практически никогда не находящийся в покое.

– Для начала посмотрим, кто это. – возразил Борята. – Если что – Сусагу скажем. Пускай сам с ними разбирается.

– А кто такой Сусаг? – спросил Неждан.

Вопрос, видимо, был плохой. Вон все скривились и помрачнели.

Но ответили.

И парень услышал много «лестного» про роксоланов[19],[20], которые «крышевали» эти земли, то есть собирали дань ежегодную, гарантируя взамен безопасность. Хотя во внутренние дела они не лезли, ибо им сие без интереса. У самих неспокойно. И такая история длилась уже лет сто или около того. Точнее Борята сказать не мог.

Неждан на это вновь ввернул какое-то слишком сложное выражение с россыпью незнакомых собеседникам слов. И все на него уставились. Видимо, начало доставать.

– Что? – не понял он этой реакции.

– Давненько я тебя не видел, давненько… – медленно произнес Жирята.

– А кто тебя учил? И когда? – поинтересовался Борята, подавшись вперед.

– Так по прошлой осени на большой лодке к нам привалили, – нашелся Неждан после небольшой паузы. – Она у них сломалась. Вот, пока чинили, я их допекал расспросами.

Ответ его не вызвал доверия. Вон как переглянулись, усмехнувшись.

– А с камнем тоже он тебя учил? – спросил главный в отряде.

– А что с камнем? – попытался прикинуться дурачком Неждан.

– Это ведь ты те камни у землянки обивал, чтобы острыми сделать?

– Я.

– И кто тебе сие показал?

– Никто. Увидел, как скололся камень. Случайно. И решил попробовать. Сами видите – не очень идет, – кисло улыбнулся Неждан и показал сбитые пальцы. – Да и кто такому учить станет? Не слышал я, чтобы кто-то из людей таким занимался.

Опять что-то не то ляпнул.

Вон как лица напряглись. Впрочем, ни возражать, ни расспрашивать далее они не стали о том, откуда знания. И «сменили пластинку».

– А зачем ты сие творишь? – поинтересовался Жирята, опередив Боряту.

– Так хвороста рядом почти нет. Как еду готовить? Как зимой греться?

– Ой ли? – усмехнулся Жирята.

– Мал я. Юн. Многого не ведаю. Родителей моих угнали. Вот и живу как могу, своими думками. Рядом-то никого нет. Кто подскажет, как верно дела делать?

Все на эту шпильку промолчали.

Отец Неждана ослушался решения стариков рода. Проявил строптивость. За что был наказан, как и вся его семья. Совсем прогнать не прогнали. Разрешили на земле рода жить, пусть и на выселке. На будущий год, по весне, наказание завершалось, а тут такой удобный набег…

– Семью вернуть получится? – спросил Неждан после затянувшейся паузы. – Куда их повели?

– На восток. К рекам, что в Оар[21] впадают. Там обменяют на что. Или на жертву ведут. А может, и так, и этак. Надо глядеть – кто их взял.

– А разве большой род по такому случаю всех мужей не может собрать в кулак? Сколько у нас семей? Если всем по копью взять да щиту и следом броситься, разве не смяли бы?

На него посмотрели, как на идиота. И прекратили на этом беседу, сведя ее ко всяким малозначительным вещам.

Поужинали.

Легли спать, не ставя, впрочем, Неждана в ночное дежурство.

А утром почти без разговоров позавтракали и стали собираться. Спешили. Хотя Неждан, как ему показалось, коснулся какой-то табуированной или очень нежелательной темы.

– Ты за нами не ходи, – серьезно произнес Борята, когда парень взял свое копье. – Не твое это дело.

Неждан промолчал, лишь нахмурился.

Он ведь и не собирался. И вообще что вечернее резкое прекращение разговора, что утреннюю спешку не понимал. Да и эти слова…

– Мы к тебе заглянем, как что узнаем, – хлопнул его по плечу Жирята, истолковав это сложное выражение лица по-своему.

– Да. Обязательно расскажем. Ты лучше за Вернидубом ухаживай.

– До весны? – максимально ровно переспросил Неждан.

– До весны, – кивнул главный. – А там многое по-иному пойдет.

– Дань мне платить по осени не с чего.

– Никто ее с тебя и не возьмет.

Неждан в какой-то момент хотел попросить соли. Хотя бы полкило. Но не стал. Поняв – не дадут.

Ситуация же складывалась гаже некуда.

Иго с данью.

Набеги каких-то неприятных соседей.

И нищета. Просто чудовищная нищета. Вон со ста восьмидесяти двух семей выставить даже дюжину воинов не получилось. Нормально снаряженных. Ведь ни доспехов, ни металлического оружия.

Кошмар!

Катастрофа!

Неждан в этот момент ужаснулся, осознав то, какой резонанс вызовет обретение им металлического инструмента. Особенно в каком-то значимом количестве. Ощутив острый привкус проблем. Ведь не по Сеньке шапка. Могут и отобрать…

Глава 6

166 год, июнь, 19

– Олсь[22]! Олсь! – закричал Вернидуб, ковыляя к Неждану. Из-за распоротого бока его движения были пока очень неуклюжие.

Парень вскочил, удивленный непривычным поведением седого.

– Только лося нам еще тут не хватало… – пробурчал он себе под нос. Схватил копье. И, сделав несколько шагов, остановился в нерешительности.

На поле ячменя мирно пасся здоровенный лосяра. С одного взгляда на него становилось понятно – копье не поможет. Даже новое с острым кремневым наконечником. Все ж таки Неждан был далек от оптимальной физической формы. И возраст довольно юный, и рацион в прошлом отличался нехваткой белковой пищи… да и вообще пищи. Ну и физический труд, которым он ранее занимался, имел специфику, малопригодную для подобного рода столкновений…

Подошел Вернидуб.

– Все сожрет, окаянный, – покачал он головой.

– Лоси же обычно не лезут на посевы.

– Всякое бывает. Если по лесу сильно волки тревожат, не давая спокойно кормиться, могут и полезть.

Неждан нахмурился.

Волки как проблема ему тут были не нужны. Да и утратить остатки ячменя не хотелось совершенно. Зимой без него будет крайне скверно. Если с рыбой и мясом, возможно, получится все уладить, то вот без клетчатки им точно дурно станет. Кишечник человека такие чудеса переносит плохо.

– Укройся, чтобы он тебя не достал, – мрачно произнес Неждан и направился к своему учебному полигону. Если, конечно, так можно выразиться…

После общения с Борятой и его ребятами парень стал куда больше уделять внимания военной тематике. Просто в силу того, что там, в лесу у лагеря, осознал всю глубину проблемы. Так что кремневый наконечник для копья сделал в тот же день. Но этого оказалось явно недостаточно.

С его физическими данными вступать в ближний бой что с человеком, что с крупным животным выглядело очень… неосмотрительно. Да и про бобра он вспомнил, и про те поваленные им деревья, которые бы ему самому очень пригодились. Так что уже на следующий день после возвращения он сплел из ивового лыка веревочку с петлей, то есть пращу. И приладил ее к палке такой длины, чтобы ему было удобно ей пользоваться[23]. Ну и начал тренироваться, выкраивая на это немного времени ежедневно.

Как несложно догадаться, «не вышел у него каменный цветок». Ни в первый день, ни во второй, ни в третий ничего толком не получалось. Да, в отличие от обычной пращи, камни удавалось кидать в нужном направлении. Но вот точность… она оставляла желать лучшего при его уровне освоения.

Да, если несколько десятков таких же новичков, как и он, начнут метать камни, обрабатывая некий участок, мало не покажется. Фустибол позволял их кидать не только точнее, но и сильнее, нежели обычная праща. Однако для точности требовался навык, заметно меньший, чем для обычной пращи, но все равно значимый.

Ну и времени с этим всем возиться покамест не наблюдалось. И он решил сменить подход и сделать дротик. Такое легкое и маленькое копье для метания. Приладил ему в качестве наконечника кусочек кремня из отходов, полученных при выделке рубила.

Потом изготовил мишень из жгутов травы, скрутив ее в большую такую «таблетку». Ну и попробовал кидать.

Шагов с пяти почти сразу удавалось уложиться в ростовую фигуру. А вот дальше… Силенок ему нормально кинуть уже не хватало. Тут-то он и вспомнил про атлатль. Этакую металку самой простейшей конструкции. Грубо говоря, обычная прямая палка с обрубком сучка на конце, в который и упирается метаемое копье.

Сделал такую штуку.

Опробовал.

И прямо расцвел.

Летать все стало ощутимо лучше – и дальше, и сильнее. И даже точность практически не упала. Из-за чего Неждан воодушевился и плотно занялся изготовлением дротиков.

Вот их-то он сейчас и прихватил, направившись к лосю.

Все десять штук.

Ну и атлатль с копьем.

– Если ранишь его, – выкрикнул Вернидуб вдогонку, выглядывая из полуземлянки, – то пощады не жди. Убивать надо сразу. Наповал. Иначе снесет и затопчет.

Неждан молча кивнул.

Он прекрасно знал о том, какие с лосем могут быть проблемы. А также понимал – завалить его с одной «подачи» вряд ли реально. Кремневые наконечники, конечно, остры и в чем-то даже лучше металлических такого размера, но… это же огромная туша!

Позицию он себе выбрал возле старой ракиты.

Такой корявой и раскидистой. С удобным толстым суком, что шел столь полого, позволяя легко забраться на некую разумную высоту, выходя из зоны поражения.

Осмотрелся.

Прикинул, что к чему.

Воткнул дротики все в землю перед собой. Так, чтобы удобнее хватать.

Взял первый и поместил первый в атлатль.

Замах.

Бросок.

Мимо.

Конечно же, мимо. На такой-то дистанции.

Дротик пролетел метрах в десяти или около того от животного. И упал где-то в ячмене, привлекая этим звуком внимание лося. Но такое, вялое. Слишком все несерьезно выглядело. Неждана-то он, конечно, заметил. Просто не считал хоть сколь-либо значимой угрозой. Сталкивался он уже с людьми или нет – неясно. Но вел себя предельно пренебрежительно на такой дистанции. Просто время от времени поглядывал недобро.

Новый бросок.

И опять «в молоко». Сильно.

Третий.

Четвертый.

Пятый.

Седьмой.

Наконец, когда Неждан запулил девятый дротик, без всякой, в общем-то, надежды, лось дернулся и очень неудачно развернулся. Он уже приметил, что «эта мелкая облезлая обезьяна» машет руками и что-то кидает. Вот и дернулся, увидев очередной бросок.

Ну и как водится в таких ситуациях, подставился дуриком.

Относительно небольшой дротик, брошенный атлатлем, ударил лося в основание шеи, пробив при этом и шкуру, и приличный кусок мяса. Все же кремневый «лепесток» не граненый «штык» бронебойных наконечников. Но на ладонь точно вошел.

От неожиданности лесной гигант аж отскочил в каком-то странном прыжке. Словно испуганная кошка. Пару секунд постоял. Потряс головой, пытаясь избавиться от не слишком приятной «занозы».

И бросился на парня.

Всем своим видом давая понять – ему конец.

Рана от дротика, конечно, оказалась глубокой. Но не смертельной. «Счастливого выстрела» не получилось. Так что, подхватив последний дротик и копье, Неждан рванул на ракиту, забираясь не очень высоко, а так, чтобы оказаться чуть выше рогов.

Едва успел.

Прямо чудом.

Потому как лось проявил удивительную скорость и динамику, проскочив все это расстояние буквально за несколько секунд.

Подлетел.

И, не растерявшись, попытался сбросить Неждана рогами. Но не достал. Прямо на грани махнул.

Секунда.

Вторая.

И лось ударил передним копытом в эту толстую ветку. Крепко так. Она аж вся заходила ходуном, чуть не «выронив» Неждана. Хорошо, что он догадался держаться.

Понимая, что этот лесной гигант еще нескоро успокоится, парень метнул последний дротик с помощью атлатля. В упор практически. Из-за чего промахнуться было довольно сложно. Но он смог. Животное ведь не стояло на месте. Вот и опять – дротик вошел хорошо, но не смертельно.

Лось же начал бесноваться.

Заложил круг вокруг ракиты. Второй. И тут, на третьем, резко повернув, попытался вбежать по отвесной, массивной ветви. Той, на которой стоял Неждан.

Но лось не человек. Ему тупо не хватило места, и он, оступившись, упал набок, сверзившись на землю с небольшой высоты. Так бы даже и не заметил, если бы не дротик, на древко которого он и рухнул. Да так «удачно», что кремневый наконечник вылез с обратной стороны шеи, прошив ее насквозь.

Животное встало, хрипя как-то ошалело.

Не из-за того, что оказалась перебита артерия или горло. Нет. Просто от боли, которая, видимо, была порядочной. Он потряхивал головой и водил ей из стороны в сторону.

Неждан же, видя этот ступор, перехватил свое копье поудобнее. И, рванув к животному, ударил своим оружием, считай, с разгона, навалившись всем телом. Метя туда, где должна была по идее проходить у лося сонная артерия.

Широкий кремневый наконечник копья вошел в плоть. Хорошо и глубоко. Больше чем на ладонь.

Лось дернул головой, пытаясь отмахнуться от него, из-за чего Неждан кубарем повалился с ветки на землю, сброшенный рогами. К счастью, отделался легким ушибом на ноге да парой ссадин на спине.

Упал.

Вскочил.

И попятился, поняв, что лось пошел на него.

Только вот прыти у того уже никакой не наблюдалось. А из раны на шее хлестала кровь. Видимо, попал в артерию. Копье животное смахнуло. Скорее даже выворотило. Чем только усугубило себе ранение.

Небольшой рывок на несколько шагов.

Лось оступился.

Восстановил равновесие.

Еще рывок.

Он припал на передние колени.

Хрипя.

И, судя по всему, не имел больше возможности встать. Ибо силы вместе с кровью стремительно покидали его.

Неждан же обошел его. Поднял свое копье, удивительным образом пережившее это приключение. И отправился на поле ячменя, собирать свои дротики. Лезть к умирающему животному он не стал. Мало ли, рванет из последних сил. Кто его знает?..

– С почином, – произнес Вернидуб, когда парень вернулся с поля.

Тот уже выбрался из полуземлянки и сидел на основании ветки возле мертвого лося, опираясь на свою клюку.

– Да какой это почин, – махнул рукой Неждан. – Чудом, не иначе удалось одолеть. Ни броска доброго, ни удара. Слаб я еще. Не тверд рукой.

– Поверь мне, это славный почин, – возразил Вернидуб. – Не каждый в твои года лося взять может, даже с великим фарном[24].

– Фартом?

– Фарном. Так обитатели степей зовут благодать небесную, от которой успех в делах.

– Разве это от меня зависит?

– А копья эти малые кто сделал? А палку эту для сильного броска?

Неждан хотел возразить, что, дескать, все придумано до него. И он просто воспользовался. Но не стал. Ибо почти что наверняка последует вопрос про то, откуда он все это взял. Ведь никто вокруг не знает.

– А то вы малые копья для метания не знали, – после затянувшейся паузы произнес Неждан.

– Я – знал. Но я тебе не подсказывал. И Борята со своими друзьями вряд ли сказывали. Тем более что у них и у самих таких не было. Верно?

– А ты все же подглядел тогда?

– Зачем? Я знаю Боряту. Или я ошибаюсь, и это они тебя надоумили с малыми копьями дела делать?

– Нет.

– Вот видишь? Да и ту веревку для метания камней, что ты к палке приладил, тоже они не ведали. А вещь ладная.

Неждан промолчал.

– Откуда ты что берешь? Подсказывает кто? – осторожно спросил Вернидуб. – Ты не робей. В мире много того, что не каждый заметит и не всякий услышит.

– Борята сказал, что ты до весны со мной останешься. И что сам скажешь, кто ты такой, ежели пожелаешь. Это так?

– Это зависит от твоего ответа. Откуда ты эти знания берешь?

– В голове само всплывает, – ответил Неждан, стараясь подобрать слова так, чтобы не произнести ни слова лжи. А то вдруг у человека дар – чувствовать ложь? Да и самому так говорить сподручнее – увереннее слова выходят.

– А до того, как в беспамятстве в воду упал, подобное бывало?

– Нет, – честно ответил парень не задумываясь. – Признаться, я не все из своей жизни до того удара помню. Только отрывки. Словно пелена.

– Удара?

– Похоже было на удар.

Вернидуб молча кивнул, принимая ответ.

– Ты мне теперь ответишь? Кто ты?

– Борята прав. Волею небес я до весны твой наставник. По обычаям – до весны.

– Наставник в чем?

– В ведовстве. Тебя явно коснулся кто-то из Близнецов[25]. Это великая удача. Отчего и зачем – порой до самой смерти не узнать. У каждого свой путь. Но первый год самый сложный.

– Ты волхв?

– Нет, – покачал головой Вернидуб. – Я не гадаю. И тебе не советую. Будущее путано и изменчиво. Ты скажешь им, что увидишь. А оно все через день перевернется. Спрос же с тебя. Люди не любят, когда сложно.

Неждан кивнул.

Реакции тех воинов стали понятными.

И в принципе, ему этот вариант нравился. В конце концов, к волхвам или, как его поправил Вернидуб, ведунам в дохристианскую эпоху в здешних краях относились хорошо. Главное, не гадать.

«Отличный совет, в котором сквозит простая житейская мудрость», – усмехнувшись, подумал он, вспомнив о разного рода экспертах там, в далеком будущем, которые непрерывно делали прогнозы, лишь разводя руками в случае ошибки. Даже если они ошибались постоянно.

– А зачем тебя тащили с собой эти налетчики? Баб продать можно. Молодых мужей тоже. А ты в годах. На кой ляд ты им сдался?

– Чтобы в жертву принести, – вяло улыбнулся тот. – Всех мужчин на то вели. А уж нашего брата и подавно – охотно хватают. Редко кто своей смертью умирает.

Неждан кивнул, принимая эти слова к сведению. Ведь получалось, что если окружающие люди считали его кем-то вроде личинки ведуна, то над ним довлела еще одна угроза. Весьма и весьма нешуточная.

Поболтали еще.

Да и начали разделывать лося.

Сама по себе нетривиальная задача. Вон какая туша. А ведь с нее еще и шкуру нужно снять. Ценную и очень нужную. И Вернидуб, даже несмотря на свое состояние, включился по полной программе.

Столько мяса!

Терять каждый его грамм казалось совершенно преступным не только парню. Он, правда, лосятину там, в прошлой жизни, не уважал. Равно как и говядину. Предпочитая более мягкие виды мяса навроде свинины. Но тут, как говорится, выбор невелик – типичное кафе «Жри что дают». Или, если говорить более изысканно, классическая палеодиета: кого поймал, того и ешь. А мяукал он, мычал или задавал глупые вопросы, в общем-то, без разницы…

Главная беда заключалась в том, что соли для засолки ТАКОГО количества мяса у них не имелось. Ее тут полмешка бы ушло. Вон туша в добрые полтонны или даже больше.

Но опять всплыла подсказка в воспоминании.

– Пеммикан!

– Что? – удивился Вернидуб.

– Если высушенное до камня и растертое в порошок мясо смешать с топленым жиром, да добавить в это порошка сухих ягод вроде клюквы или там черники, получится пеммикан. Хотя там много способов приготовления. Хорошо сделанный, он и год пролежит, и два. А для насыщения нужно не так много, так что можно брать с собой в походы.

– Интересно, – кивнул седой. – Но название дивное. Чье оно? Что означает?

Неждан лишь развел руками.

Хотел бы, не объяснил бы, что оно означает и откуда. Сам не помнил. Да оно и не требовалось. И без того работа закрутилась-завертелась.

Жира в лосе летом было мало. Во всяком случае, явно недостаточно для того, чтобы всю эту тушу переработать, поэтому решили просто сушить мясо наглухо. До состояния камня. Чтобы потом кидать в похлебку и тушить.

Сбегали к буреломам. Притащили несколько бревен.

Положили несколько таежных костров, которые также очень заинтересовали Вернидуба. И на прутиках, веточках да полосках лыка стали развешивать над ними мясо. В два-три яруса и более.

Так до вечера и провозились, все изгваздавшись в «богатом внутреннем мире» лося. Натурально с головы до ног.

– А это кто? – уже ближе к сумеркам спросил Неждан, указав на лес.

Седой скосился.

Прищурился.

Нахмурился.

– На собаку похоже, – вновь произнес парень. – На молосса.

– На кого?

– Порода собак такая. Только откуда она здесь? У нас же мелкие собачки водятся.

– От степняков, видать. Больше ей взяться неоткуда.

– А к тем откуда попала? Хотя… – задумался Неждан. – Молоссы же в основном пастушьи собаки. Для степняков – самое то. Только чего она тут делает? Неужто они пришли?

– Не слышал, что они собак в походы не берут. Да и зачем?

– Полон, ежели наловят, сторожить.

– Так связаны они. Да и не ходят они сами за ним в леса. А в степи пойди убеги.

– А что тогда? Отчего она тут?

– Всякое могло случиться. Может, хозяина убили, вот она и бродит с тех пор.

Неждан немного помедлил.

Подумал.

Потом взял кусок мяса и пошел с животинкой знакомиться. Если сладится, такая большая собака – самое то для тех условий, в которые он попал. Прокормить сложно, конечно. Но, по сути, она незаменима. Даром что пастушья, наверное…

Глава 7

166 год, июль, 16

Неждан сидел на бревнышке и точил топор.

Железный[26].

Устало и как-то равнодушно. Словно робот.

Вжик-вжик. Вжик-вжик.

Слушал очередную байку в исполнении Вернидуба, что расположился рядом и тоже трудился – осваивал технику изготовления кремневых поделок. На обломках. Заодно формировал разную мелочевку. Кремня в округе было мало, даже очень мало, и им обоим хотелось выжать из сырья максимум.

Прошел месяц с того вторжения лося. И все это время парень рвался вперед, словно за ним гнались черти с вилами. Оттого если и не выгорел, то очень устал. Прежде всего психологически. Что легко читалось во взгляде.

В здешних местах никто никуда не спешил.

Да, легкость на подъем ценилась. Но дела делались размеренно и неспешно. Чтобы не надорваться и не истощиться. Исключая, пожалуй, только суету с посевной да жатву. Там да, все бегали в мыле. В остальном же старались бережно относиться к себе и к своим силам.

Такое поведение проистекало из комплекса причин. В первую очередь из-за систематически плохого питания[27]. Неждан же сумел это ограничение обойти. Вот и пользовался.

Каскад рыбных ловушек обеспечивал потребности и его, и Вернидуба, и Мухтара, ну то есть пса. Как того звали раньше – бог весть. Парень дал ему первое пришедшее в голову имя, припомнив фильм из старой жизни. В конце концов, пришлый пес может и на необычную кличку отзываться. Почему нет? Тем более что это пес ведуна.

Так вот рыба.

Ее хватало.

Они этих чешуйчатых кушали столько, сколько хотелось. С запасом. Еще и отпускали излишек регулярно.

Клетчатку, витамины и сахара добывали из рогоза и лопуха[28], которых росло в округе довольно много. Ну и из других травок. Даже ряской порой не брезговали. На вкус она была как шпинат, то есть безвкусная зеленая бурда, но полезная вроде.

Ягоды еще, но мало. Не росли они поблизости, как и грибы.

В комплексе это давало удивительный эффект – и сам Неждан, и Вернидуб, и Мухтар жрали «от пуза», не тратя особых сил и времени на добычу еды и высвобождая массу времени на другие дела, да еще и в энергичном ключе, на что теперь хватало сил.

Исключая пса, который просто жизнерадостно крутился рядом. Он был еще довольно молод, как оказалось. И судя по тому, как и сколько двигался, – пастух. Неждан думал о том, чтобы сделать ему какую-то сбрую и таскать грузы, но пес очень трепетно относился к таким вещам и не терпел даже ошейника.

Да, если бы тут располагалось поселение хотя бы семей на десять, ситуация бы резко ухудшилась. Но пока они жили, по сути, втроем. И им хватало легкодоступной еды для комплексного питания. Даже возникали мысли об ином.

– Как дикие звери живем, – в который раз сокрушался Вернидуб.

– Так плохо без пива? – с нотками колкости интересовался Неждан.

– Меду бы надобно насобирать. Поставим его. Дело выйдет даже лучше, чем пиво.

– По зиме же надо собирать.

– Отчего же?

– Вскрыл дупло. Дымком с трухляшки выгнал пчел на мороз. Они там быстро и померли. А ты спокойно забираешь мед.

– Почто их губить-то?

– А мыслишь, они выживут, если им летом разорить дупло и забрать весь мед?

– Еще насобирают.

– Могут не успеть. Им же дупло новое искать после тебя. Ты же его раскурочишь. Вот и выходит, что так, что эдак. Только зимой меньше покусают да помрут быстро. Нет, выжить, конечно, могут. Если повезет. Но скорее вся семья пчелиная погибнет.

– А ежели не весь мед брать? – задумчиво спросил Вернидуб.

– Так-то по уму и надо лишь долю, – кивнул Неждан. – Но для этого им дупло нужно нам самим уже делать. Разборное. Улей зовется. И пчел в него переселять, чтобы растить там, как козлят али поросят.

– Разве же такое возможно?

– Вполне. Но потом. Сейчас не до того. Да и без доброго инструмента улья не сладить…

Их подобные разговоры шли непрерывно с того «лосиного дня».

Вернидуб рассказывал о том, как люди живут. Местами даже на распев озвучивал предания старины. Особенно о богах и героях. Ну и вообще в комплексе формировал в голове у Неждана определенную картину мира, чтобы он мог понимать все вокруг так же, как местные. Причем расширенно, на уровне ведунов.

И чем дальше, тем сильнее парень обалдевал.

При внешней схожести отдельных выводов получалось, что местные думали совсем иначе. С другими причинно-следственными цепочками. Так, у них любое дерево было больше, чем просто дерево. Аналогично обстояли дела и с животными, и птицами, и рыбами, и явлениями природы, и… да буквально всем. Они жили в удивительно живом мире. Во всяком случае, парень не мог подобрать более точный эпитет для его описания. Ему казалось, что у них были живыми даже камни.

Как несложно догадаться, такой подход при видимой органичности накладывал массу ограничений. А уж как они рассуждали… Песня! Когда Вернидуб что-то начинал объяснять, Неждан за голову хватался. Мысленно. Так-то вежливость соблюдал.

Сам же парень вещал о всяком технического и естественно-научного формата. Порой прямо сыпал такими деталями, как из рога изобилия. Иной раз это принимало карикатурные формы. Вроде лекции о внешней баллистике на пару часов, из которой Вернидуб понял только местоимения. Ну или как-то так. Но седой не перебивал. Слушал. Пытался спрашивать. И вот по этим вопросам Неждан и понимал степень восприятия… близкую к нулю…

Но такие шоу получались нечасто. Вернидуб после них выглядел как мешком прибитый. Вот парень и осторожничал, сосредоточившись на получении железа.

– Плывет кто-то, – произнес Неждан.

– Где?

– Вон, видишь? – указал он рукой.

– А… это гости торговые. Ромеи из Оливы али иные. Может, и из самой Таврии.

– Из Ольвии? – удивился Неждан. – А там разве ромеи?

– Давненько уже[29].

– А чего они тут забыли?

– Как что? После сбора урожая проходят по рекам да скупают излишки жита. Ну и прочего, что интересно им окажется.

– О как интересно… – покачал головой Неждан. – А роксоланы и языги знают о том?

– Без их ведома пороги бы они не прошли. С торга им платят на обратном пути. Вот и пускают. Да еще лошадей для волока держат, чтобы пороги обойти.

– Слушай. А наши бывали в той Ольвии?

– Бывали, – кивнул Вернидуб. – И я по юности бывал. Доли лучшей искал, да возвернулся.

– И насколько сильно отличались цены?

– В каком смысле?

– Вот корчага жита. Сколько они соли за нее дают тут и там. Али так же?

– Куда там! Так же. Там много больше. Они же сами почти ничего не садят. За ту же соль они тут возьмут три корчаги, – сказал он, показав пальцами, – а там – одну.

– А дань какая?

– Десятая часть[30] от того, что вырастили или сделали.

– Собирают сами роксоланы и языги?

– Нет, – покачал головой Вернидуб. – Али не видел?

– Сказывал же, что частью забыл те дни.

– Эти, из Оливы, когда идут по осени с торгом, к ним садится один человек от роксоланов. И от нас кто. Вот и собирают. Поле-то не укрыть. Осматривают урожай. Если все выглядит честно, то берут каждую десятую корчагу. Иного же особо и не усмотреть. Так что только жито берут.

– И так каждый год?

– Ни одного не пропустили, – зло оскалился Вернидуб.

– А этим, из Ольвии, чего с того?

– Так часть собранного урожая им идет. Оттого и стараются. У них на таких лодках всегда глазастые сидят. И как пристанут – спрыгивают и идут нос совать в дела всякие.

– Борята сказал, что они пожалуются Сусагу на этот набег.

– Сусаг, мню, уже ведает.

– И с того будет толк? Или отмахнется?

– А отчего ему не быть, толку-то? Долго эти ходили. Долго. Мыслю, ждут их уже где на волоке.

– А полон?

– Когда как, – развел руками Вернидуб. – Иной раз гибнут при такой засаде. Иной – возвращаются по домам. А бывает, что их дальше угоняют на торг уже спасители.

Неждан мысленно выругался.

Грязно.

Очень.

Его собеседник, видимо, догадался и усмехнулся, глядючи на выражение лица парня. У многих по юности такие мысли проскакивали. Потом отпускало. Привыкали. Или гибли.

Тут ведь что получалось?

Сарматы за защиту брали десятую часть урожая. А потом направленные ими купцы выжимали из славян остатки урожая по совершенно грабительским расценкам. В первую голову на соль, без которой никуда. Из-за чего держали местных в черном теле и не давали возможностей хоть немного развиваться. Чему тут радоваться? Правильно, нечему. Посему эмоции Неждана были понятны, наверное, любому местному. Не обязательно из славян. Тут и балты чересполосицей жили.

Купец уплыл.

Неждан же как точил топор, так и продолжил это делать, выводя спуск на камне. Медленно. Вручную.

Парень действовал по уже проверенной им схеме. Там, в будущем. Три раза проворачивал что-то подобное под руководством знающего человека.

С углем поступили просто.

Натаскали бурелома, порубив крупным кусками. Сложили из них кучу. Присыпали землей. Ну и разожгли костер через вентиляционное отверстие в основании. А потом, как там все разгорелось, закупорили, оставив томиться. Получив на выходе подходящее количество угля и много золы. Очень полезной золы, которую попутно вымачивали в воде, а раствор этот выпаривали, пока шла возня с рудой и крицей. Чтобы жар даром не уходил. Да и зольный остаток из поташа с примесью соды лишним не будет. Пригодится. Обязательно пригодится.

Потом натаскали «ржавой земли» корзинами в понягах с тех мест, где ее приметил Неждан, когда искал кремни. Обожгли эту луговую руду в костре и, загружая в небольшую сыродутную печь, сделанную самым простым образом из глины, восстановили до крицы.

После чего долго, очень долго выбивали шлаки из этого пористого куска железа. Удерживая его на булыжнике постоянно прогорающими деревянными щипцами да охаживая каменным молотком.

Ничего особенного.

Просто долго.

Очень.

И муторно. И угля жрало как не в себя…

Для дутья Неждан приспособил корчаги, благо, что их хватало с избытком, а нужды в этих емкостях особой не имелось.

Взял корчагу побольше.

В центре ее аккуратно выбил кусок дна, куда вставил самодельную глиняную трубку. Промазал стык смолой. Заполнил водой на две трети. Ну и поставил сверху еще одну корчагу, поменьше, приделав к ней петлю из лыка, то есть соорудил простейшие ящичные меха, изобретенные Леонардо да Винчи в самом конце XV века.

Простые лепестковые клапаны из кожи, на которые пожертвовали кусочками шкуры лося.

Группа коротких самодельных глиняных трубок.

Ну и готово.

Причем для того, чтобы качать было сподручно, Неждан поставил всю эту конструкцию у дерева с подходящей веткой и веревкой из лыка, сладив все под ногу.

Наступил на палку, что выступала рычагом. Верхняя корчага опустилась под весом человека, выдувая воздух и сгибая немного ветку.

Убрал ногу. Ветка, к которой была подвязана корчага, распрямилась и подняла верхнюю корчагу, засасывая воздух в ящичные меха.

Просто и удобно.

Стой себе да как педалькой автомобильного насоса работай.

Эти же меха использовали и потом, в импровизированном горне, сооруженном на месте развалившейся сыродутной печи. Ну а что? Вещь-то хорошая – и работала, и сразу не развалилась, и особо не утомляла, и работать с ней оказалось удобно.

Вернидуб смотрел на все, что делал Неждан, во все глаза, стараясь запомнить каждое движение. Мысля, как потом пояснил, что любой жест может иметь значение. Явно желая это повторить позже уже у себя.

Ну и расспрашивал.

Куда без этого?

Горя при этом глазами, полными живого любопытства.

А уж когда удалось изготовить кривой-косой, но топор – вообще переполнился восторгами. Тем более что и тут парень поступил необычно – на якутский манер. Выковал. А потом обмазал глиной да несколько часов держал в костре. Положив при этом под глину на левой стороне клинка угольную пыль. Что позволило насытить ее там углеродом и закалить.

Такое себе решение.

Однако оно позволяло обойти технологически сложную процедуру кузнечной сварки. Ведь в топор кромку лезвия в те годы вваривали, делая ее из хорошего металла, как правило, цементной стали[31]. Покушаться на такую процедуру с каменным молотком Неждан даже и пытаться не стал. Вот и пошел таким необычным путем, в очередной раз удивив седого.

– Как же это все нудно и утомительно… – тяжело вздохнув, произнес парень, продолжая на камне формировать спуск и заточку.

– Хочешь, давай я буду его точить, – пожав плечами, произнес седой.

– Да нет. Я о другом. Сколько мы с тобой мучались с крицей? Разогрел. Посыпал песочком[32]. Осторожно постучал. Снова разогрел. И так по кругу. Сколько сил и времени на это ушло? А угля? Мы же сожгли целую прорву угля! Куда такое годится? Как мне кажется, это совершенно нетерпимо и того не стоит.

– Ты что! – взвился Вернидуб. – Ты хоть представляешь, какое сокровище сделал?!

– Это?! Сокровище?! – скривился Неждан. – Дрова можно рубить и ладно.

– В том-то и дело! – подался вперед Вернидуб. – И дрова. И не только дрова. Любой род с руками оторвет такой топор. Видишь, какой он у тебя тяжелый получился. Вон и топорище ему большое приладить собираешься. Таким лес рубить – песня. А лес ладный всем и всегда надобен. Али жилье ставить, али еще чего. Столько с этим мучений!

– А надо, надо, – с нажимом произнес Неждан, – чтобы в каждой семье топор был. А лучше два – большой и малый. И нож большой, а не эта малютка. Да и серпы. Ты видел эти серпы? Они для детей? А косы? Где косы? Я о них только слышал. Да и рало надобно оковывать, чтобы добро пахало. Боже-боже… – покачал головой парень. – Столько всего нужно, чтобы вырваться из этой нищеты…

– Соль, – серьезно произнес Вернидуб.

– Что соль?

– Без своей соли все одно мы будем почти что весь урожай сбывать за бесценок. Только где ее взять?

– Вон там. Пожалуйста. От трехсот до пятисот миллиграмм на литр, – произнес Неждан, махнув рукой в сторону реки. – Но если выпаривать ее как есть, можно все леса извести.

– Из обычной воды? – удивился седой.

– Да. Только ее там мало. Всего на самом кончике ножа, – показал он пальцем, – если большую корчагу выпарить. Сам понимаешь – бессмыслица. Мы замучаемся и весь лес в округе изведем.

Вернидуб покивал. Нарисованная картина ему не понравилась совершенно…

Глава 8

166 год, июль, 30

– Совсем себя не бережешь, – с некой досадой произнес Вернидуб, глядючи на то, как парень разминает спину, затекшую от работы в сгорбленном состоянии.

Неждан хотел отшутиться фразой «На том свете отдохнем», но осекся, так и не открыв рот. Ведь он сам, получается, был уже на том свете. Умер? Умер. Куда-то попал? Попал. А каждому по вере его. Или как там было?

Понятно, юродство. Однако он вечерами, когда Вернидуб уже засыпал, порою думал над этой проблемой. Безрезультатно. Из-за острого недостатка сведений.

Вот и сейчас он замер.

Несколько секунд постоял в каком-то зависшем состоянии. После чего повернулся к седому и выдал первое, что смог подобрать:

– Винтер из каминг. Ой. Тьфу ты. Зима близко.

– А это было сейчас на каком языке?

– Да кто его знает? – пожал плечами Неждан, заметив, впрочем, что седой ему не поверил. Тот вообще иначе стал относиться к парню после того, как он сделал железный топор. И не из-за того, что Неждан умел добывать металл. Нет. Это, без всякого сомнения, было важно, однако время от времени встречалось в здешних местах. Зацепило его то, что парень ясно понимал то, что делает. И мог объяснить. Более того, на ходу импровизировал, подтверждая свое знание. Свое ведание.

Хуже того.

Вернидуб начал все серьезнее и серьезнее относился ко всему тому, что парню показалось или привиделось. Это выглядело странным и заставляло Неждана следить за своим поведением и стараться фильтровать речь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эффект бабочки – когда незначительное влияние на систему может иметь большие и непредсказуемые последствия, в том числе в совершенно другом месте.

Вернуться

2

Точная датировка главному герою неизвестна. Пока.

Вернуться

3

Здесь и далее будут применяться преимущественно адаптированные формы имен и слов, чтобы читатель не ломал себе голову. В варианте для II века, то есть в эпоху до первой палатализации (а их к X–XI веку прошло аж три штуки), когда [г] еще не перешло в [ж’], а редуцированные не пали, это имя выглядело бы вот так: Нэгьданъ, где «ь» сверхкраткое [э], а «ъ» – сверхкраткое [о]. Попробуйте это произнести.

Вернуться

4

Формально антисептики можно было найти природные, но понимание септики-антисептики до второй половины XIX века отсутствовало как категория.

Вернуться

5

Автор здесь берет за основу жилище, описанное в серии, издаваемой Институтом археологии РАН «Раннеславянский мир. Археология славян и их соседей. Выпуск 10. Памятники киевской культуры в лесостепной зоне России (III – начало V в. н. э.)». Да, чуть попозже. Но в этом плане ситуация во II веке вряд ли как-то значимо отличалась, оформившись после кризиса I века, из-за которого зарубинецкая археологическая культура (одной из наследниц которых является киевская, занимая примерно ту же территорию) очень сильно и быстро деградировала.

Вернуться

6

Такого рода бытовые ножи были характерны еще очень долгое время и, по данным археологии, бытовали до Высокого Средневековья и далее.

Вернуться

7

Выработка желудочных соков ухудшается, из-за чего еда плохо переваривается. Мышцы начинает сводить при нагрузке. И прочее.

Вернуться

8

Сырое молоко взрослые в те времена пили очень ограниченно из-за ряда проблем. Начиная с того, что коровы доились только в теплое время и молоко очень быстро портилось, и заканчивая всякими неприятными инфекционными последствиями (его ведь даже не процеживали). Про инфекции, конечно, никто ничего не знал, но поносы выступали хорошим показателем того, что есть не нужно.

Вернуться

9

Серпы были очень небольшие, редко с клинком больше ладони.

Вернуться

10

Косарь – это большой нож, как правило, с толстым обухом, с креплением для древка вместо рукояти. В археологии на период у праславян встречается, но редко.

Вернуться

11

Серебряные караси в это время обитали только в бассейне реки Амур.

Вернуться

12

Поняга – это каркас из веток (обычно состоящий из спинки и нижнего выступа), который имел возможность прикрепить к нему корзинку, мешок или еще что, да хоть отдельный тяжелый предмет (например, крупный камень). Носилась на лямках, как рюкзак, из-за чего традиционно считается вариантом каркасного рюкзака. Кроме определенной модульности и универсальности, главным ее достоинством является то, что спина испытывает более равномерные нагрузки и на нее ничего не давит в плоскости, как обычно случается с рюкзаками без каркасов.

Вернуться

13

Праща на палке. Здесь имеется в виду фустибол – одно из позднеантичных изобретений. Праща крепилась на палке, что позволяло не только увеличивать рычаг, но и резко поднимать удобству и простоту контроля. А значит, и ниже был порог освоения.

Вернуться

14

Карманы появились раньше – в Средние века, но только с XV века начали мало-мало расширять бытование.

Вернуться

15

Автор опирается на гипотезу, что в районе XII века до н. э. славяне отделились от балтославянского единства через взаимодействие западного крыла балтославян с унетицкой археологической культурой, оформившись в самостоятельный этнос в междуречье Эльбы и Вислы (как лужицкая археологическая культура). После медленно мигрировали под давлением кельтов (прямым и вторичным), из-за чего заметно латинизировались. Достигли к III веку до н. э. ареала зарубинецкой археологической культуры (ЗАК), уперевшись там в скифо-сарматский мир, что закончилось катастрофой I века н. э. и разгромом ЗАК сарматами, вызвавшими ее сильную деградацию.

Вернуться

16

Макуауитль – это дубинка с плоской ударной частью, в кромки которой были вставлены пластинки острого камня, из-за чего его нередко сравнивают с мечом.

Вернуться

17

Жирята этимологически связан с двумя версиями. Или «живой», или «жирный, сальный», возможно, что эти значения были синонимичны. В старину, когда постоянно имел место голод, диаметр человека уважали. А эпитет или даже имя такого толка воспринимали исключительно позитивно. Например, в новгородских летописях фигурирует такое женское имя, как Жирка, наравне с Жирятой, Жирославом и прочими подобными формами.

Вернуться

18

Здесь автор опирается на вероятные традиции анимизма, которые предполагают для славян. И да, в это время бытовал эвфемизм архаичного названия животного – «бер» (бурый то есть), откуда и «берлога», который позже был заменен другим эвфемизмом «медведь» и последующими, такими как «косолапый», «Михаил Потапыч», «мишка». Праиндоевропейцы называли медведя «арктос» или «харктос», откуда латинский «урсус» и греческий «арктос». В славянских языках после трех палатализаций и прочих параллельных процессов это должно было дать форму «орша» или «ръша». Для праславянского языка в его архаичной форме, вероятно, «оръха» или как-то так (где «ъ» это сверхкраткое «о», призвук).

Вернуться

19

Сарматы – это группа племен скифской культурной группы, которая во III–II веках до н. э. установила свою гегемонию в западной части скифского мира, в первую очередь в степях от Урала до Дуная. По сути, разновидность скифов. Ключевым моментом их была манера ведения боя: в отличие от традиционных скифов, которые предпочитали лук, сарматы были сторонниками копейного натиска. Через что прочих скифов и разгромили, вероятно ассимилировав. Позже пали под ударами гуннов (которые представляли собой преимущественно восточный скифо-сарматский субстрат на момент конфликта) из-за разобщенности племен – гунны их били по частям.

Вернуться

20

Роксоланы (белые аланы) – одно из сарматских племен, кочевавшее в указанное время в Северном Причерноморье в междуречье Дона и Днепра от Азовского моря (Меотийского озера) до лесов на севере. Судя по всему, держали под данью весь левый берег Днепра (и славян, и балтов), в то время как языги в те же годы так же «держали» правый берег Днепра. Аналогичную роль в том же регионе, но позже выполняли готы, авары и хазары. Как звали правителя роксоланов в 166 году, неизвестно. Ближайший известный – Распараган – жил в первой четверти II века и был славен во времена императора Адриана.

Вернуться

21

Оар – старое, скифское название Волги.

Вернуться

22

Олсь, то есть «лось», – это упрощенная запись праславянского слова *olsь, в котором «ь» означал сверхкраткий «э». В праиндоевропейском *alk’.

Вернуться

23

Фустибол еще не изобрели в Римской империи.

Вернуться

24

Фарн в скифском, а позже и в скифо-сарматском обществе был не только абстрактным божеством, но и той удачей, которой он наделяет. Для их культуры это все играло ключевую роль, и вокруг фарна крутилось очень многое – от домашнего очага до религиозных обрядов и власти. Лишиться навсегда фарна хуже смерти, ибо и после нее его не добавиться.

Вернуться

25

Здесь под Близнецами имеются в виду Перун и Велес. Здесь и далее элементы славянского язычества подаются в форме, реконструированной автором через параллели с общим индоевропейским язычеством, чрезвычайно близким славянам балтийским язычеством и соседствующими культами влияния, прежде всего кельтского и скифо-сарматского круга. Автор так поступил из-за того, что собственно достоверных научных практически значимых сведений по славянскому язычеству практически нет, если выводить за рамки кабинетное мифотворчество и неоязычество. Даже широко известный эпизод летописи про идолов, установленных Владимиром в Киеве, является по А. А. Шахматову (1908: 139) поздней вставкой, то есть образцом кабинетного мифотворчества.

Вернуться

26

Здесь и далее изделие из кричного железа автор будет называть железным, несмотря на то что формально это сталь, обычно низкоуглеродистая, но бывает разная. Такое разделение исторично и хорошо подходит для удобства маркировки. Все-таки металл кузнечного рафинирования из крицы довольно сильно отличается от тигельной стали даже тех лет. Тут и однородность, и структура, и так далее.

Вернуться

27

Количество калорий в состоянии покоя и во время тяжелого физического труда легко может отличаться вдвое. Быть бодрым и энергичным на голодный желудок затруднительно. Во всяком случае, долго.

Вернуться

28

У двухлетнего лопуха съедобен корень и центральная часть ствола. По вкусу что-то среднее между морковкой и кочерыжкой.

Вернуться

29

Римляне поставили в 198 году солидный гарнизон. Этому предшествовало более века усиления римского влияния на фоне растущего давления сарматов. В рамках острой борьбы группировок внутри угасающего города (он так и не восстановился после разгрома в I веке до н. э. – заселенная площадь города 20–25 га из былых 50 га, и она уменьшалась, пока в IV веке он не превратился в небольшую деревню). В 166 году в городе римское представительство было уже значительным, включая отряды для защиты торговли. Население, впрочем, было преимущественно скифо-сарматского толка (варварским).

Вернуться

30

Десятая часть – популярная с очень древних времен формула. Считать для этого, в общем-то, не обязательно. Во всяком случае, нормально. Достаточно сверить количество мер с количеством пальцев на руках и отдать одну из них. Практику сравнения для неграмотных практиковали до XVIII–XIX веков, например, в форме «носов» – деревянных палок, на которых зарубками вели счет: три меры – три зарубки.

Вернуться

31

Цементная сталь здесь оборот для обозначения низкоуглеродистой стали, которое выдержали в угле, напитав поверхностно углеродом, из-за чего получилась заготовка со слоистой структурой.

Вернуться

32

В архаике в качестве флюса применяли мелкий сухой речной песок, вместо буры там, где ее не найти. Собственно, буру даже в Высокое Средневековье далеко не везде использовали в Европе и не всегда. Привозной дефицит. Буру еще можно заменять поваренной солью. Но не в этом случае.

Вернуться