Алексей Северин
Прикройте мое тело. Часть 1

Глава 1 Ночной диск

Лиза держала диск в ладони так, будто держала ледяной шар, который мог треснуть от малейшего сдавливания. Он был в тонкой прозрачной обложке, без маркировки, только маленькая царапина на краю и серое мерцание отражённого неона. Ветер из щели под дверью принес запах мокрого асфальта и что‑то химическое – отбеливатель, растворитель, дым от уличной сигареты. Ночь висела за окнами, низкая, густая, будто пульс города замедлился и стал слышимее.

Она прижала диск к груди под курткой, через ткань чувствовался холод пластика. Куртка была чужая – слишком широкая, срезанная плечи и запахом мужских духов. Лиза заметила это и улыбнулась себе – не от счастья, а от усталости, от того странного сочетания облегчения и тревоги, которое обычно приходит после того, как тебе чуть не удалось провалиться в пропасть и ты всё же ухватился за край.

Комната была маленькая: стол, два стула, жалюзи, за которыми слабо мерцали огни города. На столе лежал кофейный стакан с липким дном, рядом – разложенные документы, пометки, фотографии. На одной из фотографий – тот самый человек, которого уже не было: мужчина с узким лицом и глазами, в которых Лиза однажды увидела нечто похожее на страх, но тогда она не знала, как это назвать.

Она перевела взгляд на ручку, оставшуюся у края стола, и думала о том, как аккуратно можно спрятать улики, чтобы они стали неуловимы, как дым. Не для того, чтобы уничтожить правду, а чтобы заставить её блестеть в нужных местах, как драгоценный камень, вынутый из груды камней. Но мысль была опасной – и Лиза оттолкнула её прочь, как отталкивают назойливого соседа в вагоне метро.

Звук шагов в коридоре. Она замерла, дыхание застыло у горла. Потом подошла тихая поступь, едва слышная, как шёпот. Дверь отворилась, в рамке появился силуэт – не высокий, не низкий, лицо скрыто тенью капюшона. Человек остановился и тяжело выдохнул, словно ему ещё тяжелей было дышать в этой комнате, чем ей.

– Ты держишь? – голос был низкий, знакомый. Не требовал ответа, но в нём слышалась усталость и что‑то вроде отчаяния.

Она кивнула, хотя знала, что кивок тут ничего не меняет. Рука выскользнула из‑под куртки, и диск лег в его ладони. Он взял его осторожно, как будто перед ним лежало живое существо.

– Это всё? – спросил он, но больше для себя, чем для неё.

– Это всё, – ответила Лиза. Ответ прозвучал ровно, без дрожи, и она даже удивилась собственной выдержке.

Он сел на стул, там, где час назад сидела она, и положил диск на ладонь, разглядывая его, будто пытаясь прочесть в блеске пластика ответ на вопрос, который не давал ему покоя. Его пальцы были длинными, кисти тяжёлыми. На запястье блеснул тонкий металлический браслет – очередной знак того, что этот человек привык к дисциплине и срокам, к тому, что всё должно быть по графику.

– Как ты попала к ним? – спросил он, и в этом вопросе было больше удивления, чем предостережения.

Лиза не ответила сразу. В памяти всплыли двери с кодовыми панелями, лица охранников, запах перегретой электроники и тот второй этаж, на котором всё было устроено так, словно хозяева боялись тьмы и доверяли только свету приборов. Она вспоминала, как минутой раньше стояла у сервера, смотрела на мигавшие лампочки, и как сердце, будто подслушанное, колотилось в висках, когда разблокировала доступ. Она вспоминала, как в палец попала капля пота – и как позже она поняла, что это было не пот, а первая слеза, не от страха, а от чего‑то близкого к освобождению.

– Через старую дырку в охране и через человека, который не умеет лгать, – сказала она наконец. – Через ошибку в протоколе. Они доверяли цифрам и забыли людей.

Он усмехнулся, горько и без удовольствия.

– И теперь у нас есть цифры, – сказал он. – Хорошие цифры. Если они правдивы.

Тут же последовало молчание, которое было плотным и тяжёлым, как влажная ткань. Они оба знали: данные – это слова, а слова можно обратить против. Данные можно переписать, удалить, подделать. Данные можно продавать или прятать. Но пока они были на диске, они были доказательством, и этого было достаточно, чтобы многие двери закрылись и некоторые открылись.

Лиза заперла взгляд на его лице. Он выглядел старше, чем рассказывал его паспорт: в уголках глаз бугорки усталости, руки на запястьях ссадины от постоянного напряжения. Иногда она ловила себя на мысли, что этого человека можно жалеть, и тут же понимала, что жалость всегда мешает делу. Жалость – это слабость, как и уверенность в собственном праве на спасение.

– Там было ещё кое‑что, – сказала она вдруг. – Снимки. Переписка. И одно имя, которое повторялось как заклинание.

Он поднял на неё глаза, и в них мелькнула тишина, будто за ним прошуршали страницы.

– Имя?

– Не скажу, – ответила она, потому что знала: назови оно вслух – и воздух в комнате начнёт вибрировать, словно натянутая струна. Назови – и кто‑то повернётся туда же, где сейчас тишина.

Он вздохнул, и в этом вздохе было больше понимания, чем раздражения. Он встал, подошёл к окну и отогнул жалюзи так, что городный свет врезался в комнату полосами. На мокром асфальте внизу отразились неоновые вывески, машины и редкие прохожие. Полиция не приезжала, хотя это могло бы быть неслучайным – слишком много дел одновременно, слишком много рук в одной корзине.

– Мы не можем просто так уйти с этим, – сказал он медленно. – Люди умрут, если это попадёт в неправильные руки. Люди уже погибли, Лиза. Есть те, кто считает себя выше всех.

Она слушала и думала не о смертях в абстракции, а о личностях: о голосе мэра, который теперь молчал навсегда; о девушке с пустым взглядом, чей дом был опечатан; о маленьких знаках, которые складывались в цепь, что вела к фабрике, к заводским воротам, к запаху масла и старой бумаги. Каждое имя в списке – это история, а истории были живыми и кровоточили.

– Я хочу знать то, что они спрятали, – сказала она тихо.

Он посмотрел на неё и впервые, кажется, не увидел в ней тот барьер, который он привык видеть в людях. Она была другая – не идеалистка и не хищница, а кто‑то, кто не умеет жить по правилам. Его голос стал мягче.

– Тогда мы должны быть аккуратны. И мы должны понять, кому можно доверять.

Они снова сидели молча, но молчание было уже иного рода: не напряжённое ожидание, а сосредоточение. Лиза вынула из кармана пачку фотографий, резко распечатанных, с надписями и датами на обороте. Они были грязны от пальцев и частично размокли под дождём. На одной из них была фабричная вахта; на другой – лицо в профиль, отчасти скрытое от солнца; на третьей – пакет, обвёрнутый в крафт‑бумагу.

– Посмотри на это, – сказала она и протянула ему снимки. – Смотри на маркировку на коробке. И на отпечаток. Он отличается от остальных.

Он посмотрел, и на лице его промелькнуло понимание.

– Это точка, – сказал он так, будто произнёс слово, которое могло разлучить цепочку. – Отсюда начиналось распределение. Это не просто контрабанда, Лиза. Это механизм.

Она знала, что он прав. Но знала и то, что слово «механизм» занимает те же звуковые пространства, что и «машина», «система», «сговор». Люди любят термины, потому что в терминах они могут прятать лица. В системе легче скрываться.

– Значит, нужна схема, – сказала она.

– И люди, – добавил он. – Люди, которые знают, как двигать шестерни. Те, кто не боится крови на руках.

Её ладони непроизвольно сжались. В голове всплыло имя, которое она не произнесла ранее. Оно было как крошечная трещина в зеркале: если на неё смотреть долго, можно было увидеть отражение всего лица. Но произнести – значит дать этой трещине расти. Она молчала.

– Ты всегда умела туда пробираться, – сказал он неожиданно, вернувшись к теме. – Воры, шпионы, хакеры… тебе не чужды эти миры.

Она улыбнулась, и улыбка эта была скорее спазмом, чем радостью.

– Я не вор, – сказала она. – Я просто не люблю, когда люди прячутся за красивыми словами.

Ему это понравилось. Или, возможно, он видел в ней редкую черту: неравнодушие, которое не превращается в самопожертвование. Это было ценно, когда мир вокруг твой полон выгод и сделок.

– Хорошо, – сказал он коротко. – Мы начнём с завода. Но осторожно. И без лишнего шума.

Её телефон завибрировал в кармане, короткая вспышка уведомления, снова звук ночи, который был одновременно и угрозой, и благом. Она взглянула на экран: неизвестный номер, сообщение без слов, только одна фотография – крошечный кусочек бумаги с почерком, которого она боялась больше всего: аккуратные буквы, те, что принадлежат людям, которые умеют считать риски.

Она показала изображение ему. Его лицо потемнело немного, не от усталости, а от той малой, но резкой тревоги, которую приносит очевидность.

– Они знают, – сказал он. – Это не просто совпадение.

В комнате вдруг стало тесно. Ветер вернулся, задувая жалюзи сильнее; свет лампы зажёг в углу спиральную тень. Лиза ощутила, как мир сжимается до размеров этой комнаты, до размеров диска и фотографий, до размеров решений, которые надо будет принять за час, за день, за ночь.

Она подумала о своём отце: о его молчаливом терпении, о том, как он учил её слышать, когда другие молчат. Тогда она была молодой и думала, что слушать – значит понимать окружающих. Теперь она знала, что слушать – значит замечать паузы, промахи, те звуки, которые возникают между словами. Эти паузы часто значили больше, чем сам голос.

– Ты хочешь спать? – спросил он неожиданно, глядя прямо на неё.

Она покачала головой.

– Мне не спится, – ответила она коротко. – И вообще: сон – это привилегия тех, кто уверен в завтрашнем дне.

Он посмотрел на неё ещё одну секунду и кивнул. В его взгляде был не осуждающий укор, а принятие – редкое и тёплое.

Они ещё долго сидели в полумраке, обдумывая маршрут и детали, прислушиваясь к тому, как в комнате играют тени. Иногда слово прорывалось в тишину, то короткое, то длинное, как будто они вырывали его из груди. Каждая реплика была осторожной, каждая мысль – калькулированной. План рождался не одним порывом, а серией мелких, точных движений.

Когда шаги в коридоре стихли окончательно и город за окнами, казалось, затаил дыхание, Лиза почувствовала не совсем уверенное спокойствие. Это не был триумф, не было счастья, но было ощущение, что они сдвинулись с места. Диск в его ладони казался теперь легче, не потому что он потерял вес, а потому что его роль изменилась: из вещи он превратился в карту, по которой можно было пройти в лабиринт.

Лиза снова прижала ладонь к карману, к пустоте, где раньше был диск, и не сказала ни слова. Она слушала, как в соседней комнате поскрипывает лестница, как где‑то внизу собака тянет ноту жалобы, как капля воды стучит по поддону кондиционера. Каждый звук был частью большого, медленного механизма, в который они только‑только начали вставлять шестерёнку.

Она закрыла глаза на мгновение и представила себе картину без деталей: фабрика, коробки, лица, подписи. Образ был расплывчат, но целостный. Ей не требовалось уверенность в каждом отдельном пазле, чтобы знать, что картинка сложится – не обязательно так, как она хотела, но сложится. Это знание было холодным, но честным.

Солнце не ушло, ночное небо не решило смениться светом. Но в комнате что‑то поменялось: одну вещь они унесли с собой, и это не было просто свидетельством; это было обещанием – опасным, зыбким и невероятно реальным.

Глава 2 Тот, кто прячет свет

Дверь захлопнулась тихо, как будто сама ночь решила не вмешиваться. Стук шагов в подъезде утих, и квартира снова осталась одна на один с запахами: кофе, старого картона и едва уловимого аромата машинного масла. Лиза стояла у окна, ладони прижимали к себе пустое место в кармане, где ещё недавно лежал диск. Пустота не была ничем метафорическим, она была конкретной и холодной, как вырванный из рук клапан. Она не думала о том, что будет дальше, не строила планы – мысли приходили как вспышки: серверная, лампочки, маркировка на коробке, почерк на бумажке. Каждая мысль резала кратко, быстро, и уступала место другой.

Он, тот, кто пришёл с ней, сидел за столом, облокотившись на ладони. Лицо его было всё в том же полумраке, а глаза – внимательны. Он поворачивал в руках одну из фотографий, разглядывая её, словно она могла измениться под взглядом. В квартире пахло дождём, но за стеной слышалось иное: голоса, редкие шаги и далёкое шуршание шин.

– Ты уверена, что фабрика – это не просто склад? – спросил он, и в слове этом не было попытки отговорить, была потребность в фактах.

Она оторвала взгляд от окна и посмотрела на фото, которое он держал. На снимке была коробка, облепленная штрих-кодами и наклейками, рядом – отпечаток пальца, не полностью отпечатанный, как будто руку оторвали в середине движения.

– Склад – это слово для тех, кто считает вещи без лиц, – ответила Лиза. – Эта коробка – часть линии, и линия ведёт к людям, а не к полке.

Он кивнул, но молчал. В его молчании была работа – метод, который рождался из привычки годами. Она знала это: он мог затянуть разговор до тех пор, пока слова не перестанут быть шумом, пока от них не останется лишь нужная часть, чистая и острая.

Она подошла к столу, перевела взгляд на ноутбук, на котором мигал курсор в открытом документе. Слова на экране были сухие, как отчёт, но под этими словами прятались люди, имена, счета, маршруты. Она не любила отчёты. Они делали всё однозначным и удобным – списки дел, таблицы, подписи. Но мир, в котором она жила, не был удобен.

– Есть контакт на заводе, который раньше работал на приёмке, – сказала она тихо. – Он ушёл из официальной работы, но приходил туда по нужде. Мне нужно поговорить с ним раньше, чем с кем‑то другим.

Его взгляд стал резче.

– Почему ты думаешь, что он скажет правду?

Она улыбнулась без юмора.

– Потому что у него была девочка. И люди, у которых есть дети, до поры до времени верны спискам – пока не чувствуют угрозу семье. Я не могу обещать, что он будет честен, но я знаю, где у него слабое место.

Он поставил фотографию на стол, так, чтобы она не упала, и медленно стянул с запястья браслет, который раньше мелькал в лампе. Металл блеснул, и на его лице мелькнуло что‑то отложенное: усталость или память.

– Как будем добираться? – спросил он.

– Не на его территории и не в его время, – ответила Лиза. – Если мы подождём, пока он вернётся с ночного дежурства, у него будет оправдание для похода в бар и повод убрать разговор в алкогольный дым. Лучше поймать его утром, когда он трезвый и раздражённый.

Он прикусил губу, считая. План, который она предложила, был не идеален, но и не провальным. Работать с людьми – значит играть на слабостях, а слабости у каждого свои.

– У тебя есть псевдоним? – неожиданно спросил он.

Лиза захохотала тихо и сухо.

– У меня есть много имён, – сказала она. – Но не сейчас. Сейчас я – тот, кто просто хочет знать.

Он посмотрел на неё с новой смесью уважения и опаски. Она чувствовала это, как ветер, который предсказывает грозу: лёгкое, холодное предчувствие. Их молчание больше не было пустым – оно стало пластом, через который обеим приходилось пробивать свои мысли.

На телефон снова пришло сообщение: короткое, без слов, так же как и предыдущее – лишь изображение. Это была фотография того, кто недавно умер: глаза закрыты, морщины у рта, следы на шее едва заметные. На обороте бумаги кто‑то аккуратно написал: «Смотри на то, что не помнят». Подпись отсутствовала.

Она почувствовала, как внутри что‑то натянулось. Сообщения были не просьбой – это была подсказка, вызов или угроза. Лиза положила телефон экраном вниз на стол, как будто это действие могло остановить поток информации. Это была иллюзия, но иллюзии иногда полезны для выживания.

– Твой контакт на заводе – как он выглядит? – спросил он.

– Борис, – ответила она. – Около пятидесяти, небольшого роста, с плохим зрением на правый глаз. Любит чай с мёдом и плохо скрывает нервозность. У него есть метка на пальце – рубец, который он старается прятать перчаткой.

Он набрал номер, но не стал звонить. Вместо этого он сказал:

– Я могу с ним связаться через старые каналы. Но чем более официальная сеть, тем больше риск, что разговору придадут форму, и у нас будет запись.

– Тогда ты не звонишь, – сказала Лиза. – Мы пойдём сами. Я приведу его к разговору, ты будешь рядом как тень.

Он улыбнулся, коротко и без особого выражения.

– Ты любишь быть в роли ловца, – сказал он.

– Я люблю, когда факты занимают свои места, – ответила она. – Ловить не ради самого процесса.

В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена подготовкой. Они собрали то, что нужно: пара банковских карт с подложными именами, фонарик, плоский набор отвёрток, чёрный маркер, перчатки. Всё это выглядело как инвентарь людей, которые знают цену риску. Ничего лишнего. Никакой показухи.

Перед выходом Лиза подошла к столу, взяла одну из фотографий и провела по изображению пальцем. Лицо на снимке было знакомым, но не потому, что она его знала лично – потому что оно было частью ткани этого города, как кирпичи и провода, и потому что в нём была та самая искра, которую трудно именовать.

– Как ты думаешь, – спросила она внезапно, – те, кто прячут такие вещи, они действуют в сообществе или у них есть один хозяин?

Он подумал мгновение.

– Есть люди, которые держат за ниточки, а есть те, кто двигает руками. Иногда это одно и то же лицо, иногда сеть. Но сети – опаснее. У них есть привычка вытягивать жизни, как нитки из тканого ковра.

Её пальцы сжались вокруг фотографии сильнее. Она не хотела думать о людях, вытянутых как нитки, но это происходило: люди исчезали, оставляя после себя пустоты и чужие домыслы.

Они вышли в ночь, и город встретил их влажным дыханием фонарей. На тротуарах блестела вода, и в лужах отражались вывески, которые можно было читать как зеркала чужих желаний. По дороге до транспортной остановки они шли молча, каждый глубоко сосредоточен. Было странно думать о том, что в этой тишине звучит больше правды, чем в любом разговоре.

Автобус двинулся по маршруту, перевозив людей, спешащих в ночи по своим делам. Лиза наблюдала за ними – за теми, кто курил, кто смотрел в телефон, кто спешил с сумками. Все они были чужими и знакомыми одновременно. Их лица не принадлежали к истории, которую они собирались раскрыть, но были её фоном, тем полотном, на котором происходили сцены.

Они вышли у старого района, где завод стоял как грузная тень, окутанная запахом машинного масла и старого дерева. Ворота были закрыты, но рядом стояла будка охраны с потухшим светом. На двери развешены уведомления о сменах и графики выгрузки. Всё выглядело законно, если смотреть поверхностно. Но поверхностный взгляд – то, что убивает расследование.

Лиза шла спокойно, но с внутренним напряжением, которое не давало ей расслабиться. Вокруг были камеры, но на них редко обращали внимание, когда дело касалось рутинных операций. Она знала дорогу: короткий обход, стена с ржавчиной, старый подъёмный кран, чьи цепи звенели в ветре. Ей не раз приходилось приходить сюда по ночам; завод был её старым знакомым. Он пах холодом и жиром, но был и источником правды, которую ей нужно было найти.

Они подошли к двери с номером, возле которой всегда стоял человек с закрытыми глазами – решётчатая фигура ночного сторожа. Борис приехал не один: с ним был молодой парень, вероятно, сын, или тот, кого он считал сыном – лицо свежее, глаза слишком открытые для такого времени. Борис был тем самым худым мужчиной с меткой на пальце, которую она запомнила. Он выглядел уставшим, но ровным – человеком, живущим по часам.

Когда Лиза представилась как та, кто нужна, его скепсис был виден в каждой складке лица. Но её голос, и та уверенность, что она несла в нём, сделали своё дело: он уселся, выпил чаю, которого вечером слишком часто кажется недостаточно, и стал говорить – не всё сразу, но кусками, частью за частью.

Разговор шёл осторожно: сначала общие слова о работе, о графиках, о людях, которых мы называем "персонал". Потом про коробки, маркировки, странные наклейки, про то, как одна партия всегда уезжала не в те адреса, что были записаны. Борис говорил как человек, который разговаривает не с полицией, а с теми, кто может понять цену правды.

– Они платили хорошо, – сказал он тихо. – Не тем, кто поднимает коробки, а тем, кто знает, где подпечатать. Деньги были большие. И однажды я увидел, как в одной коробке была ткань, пахнувшая щелочью. Я тогда подумал, что ошибаюсь. Но потом появилась ещё одна – и ещё.

Его голос дрогнул, но слабость в нём была не от страха, а от утомления. Он говорил как человек, которому долгое время приходилось молчать.

– Ты видел лица? – спросил Лиза.

– Нет, не прямо, – ответил он. – Только номера машин, коды, имена, которые приходили в виде строк в отчётах. Но одно имя… оно появлялось чаще остальных. Я начинал замечать, что всё, что связано с этим именем, уходит скользяще, как масло по железу.

Он назвал фамилию, и в её голове снова щёлкнуло то, что раньше называли «трещина в зеркале». Имя было простое, как адрес, и в то же время – плотное, как кирпич. Лиза запомнила его, не произнося вслух. Борис продолжил, и в его словах было то, что всегда пугает: маленькие совпадения, которые вместе становятся выкройкой преступления.

Ночь была не ровная, она бурлила. Люди приходили и уходили, коробки загружались, машины уезжали, и где‑то в этом движении пряталась техника сокрытия, столь же точная, как механика часов. Лиза слушала, записывала, проверяла. Её ручка стучала по бумаге в ритме работы. Каждое слово Бориса ложилось в её записную книжку, и строка за строкой на бумаге вырисовывалась сеть.

Разговор кончился. Борис ушёл, оставив после себя запах чая и ту маленькую неуверенность, которая бывает после признаний. Они стояли у ворот и смотрели, как тёмные машины уезжают, оставляя за собой шлейфы света. Лиза ощутила, что карта становится чуть яснее, но ясность не приносила облегчения. Она знала: чем ближе к центру, тем сильнее сопротивление.

Они молча шли обратно к остановке. Автобус забрал их, и люди внутри казались невинными в своей занятости. Лиза держала в кармане блокнот с новыми строками, и каждый раз, когда она его доставала, на её лице возникало то, что можно было назвать решимостью, но сама она предпочитала слово "неотступность". Это было не героизм и не самопожертвование. Это была привычка – не останавливаться там, где другим кажется, что достаточно.

Когда они вернулись в квартиру, часы на кухне показывали уже ранние часы, когда улицы ещё не наполнились шумом дня, но город уже начал распускать свою усталость. Лиза поставила чайник, вытерла руки и взглянула на него. Он сидел у окна, курил, и дым вырывался из его рта тонкими нитями.

– У тебя есть дом? – спросила она внезапно.

Он посмотрел на неё, задержался на секунду и ответил:

– Есть. Но сейчас он не кажется домом.

Она кивнула. Понять – не значит исправить. Она знала это лучше, чем прославлять свои победы.

Они работали до утра, брав записи, соотнося коды, проверяя маршруты и строя картину, которая, быть может, когда‑нибудь станет причиной чьей‑то свободы или чьего‑то падения. Работа эта была монотонна и страшна одновременно: она требовала точности и смелости. Лиза не думала о том, что ровно через день может измениться ход: она думала о следующей строке в блокноте и о том, как можно сопоставить очередную несостыковку.

В окно вставал бледный свет. На улице утром возрождаются иногда кошмары ночи; иногда они растворяются в сером, как отпечатки ног на влажном асфальте. Лиза смотрела на город и ощущала, что мир вокруг неё – это сложный механизм, и их маленькие действия – лишь один из шестерёнчатых зубцов. Но зубец этот был живой. Он скрипел, щёлкал и, возможно, сместит что‑то большое.

Она закрыла блокнот и поставила на стол чашку чая, не выпив её. Дверь в комнату открылась, и туда вошёл новый звук – голос в трубке, который говорил одно простое слово: «Они».

Глава 3 Следы на ржавчине

Вокзал пахнул нефтью и кофе, и платформенные часы тикали так равномерно, будто пытались подстёгнуть время. Лиза шла рядом с ним, держа в руках тонкую пачку распечаток; страницы шелестели на ветру и отбрасывали на её ладони бледные тени. Поезд утащил за собой несколько ночных пассажиров, оставив на перроне легкую вибрацию воздуха. Она не думала о том, что будет дальше – думала о том, что нужно вспомнить: форма коробок, смесь клея и бумаги, наклейки с кодами, отпечатки, которые не совпадают с картотеками. Это был не набор сухих фактов, это была ткань, и у неё теперь было несколько нитей.

Они вышли на улицу, где под фонарями валялись лужи с небрежными отблесками витрин. Ветер рвал страницы газет, и в свете редких витрин каждый звук казался громче. Он молчал. Его рука случайно касалась её локтя, и в этом прикосновении не было ничего сентиментального – это была отметка, знак, что они двое действуют как одна машина.

– Завод у нас с собой, – сказал он, и голос его был абсолютно практичен. – Но есть ещё одно место. Старые склады у реки. Тот, кто занимается логистикой, любит такие точки. Там спокойно, мало камер, и там меньше лишних глаз.

Лиза кивнула. Склад на реке был правильным подозрением: место для ночных перегрузок, где коробка могла сменить адрес, а грузовик – маршрут. Она представляла себе длинное здание с ржавыми воротами, коридорами из бетона и запахом палёного масла. Представляла себе тех, кто знает, как обращаться с грузом, и тех, кто умеет его перенаправлять.

– Ты был там? – спросила она.

– Днём, – ответил он. – Видел движение. Ничего особенного. Но ночью – другое дело. Ночные смены дают свободу.

Они сели в маршрутку, и машина устремилась через город, где строились возвышенные дома, а потом резко падали кварталы старой промзоны. За окном мелькали рекламные щиты, окна фабрик, некоторые из них были обуглены, некоторые – сияли пустотой. По пути он по очереди загружал на телефон распечатки, присланные с сервера: списки поставок, электронные квитанции, служебные записи. Это были не просто числа – это следы рук, которые что-то прятали.

– Смотри сюда, – сказал он и показал фотографию коробки с отметкой. – Это не просто название. Это шифр. Они маркируют продукты, как если бы прятали их в торговой сети. Но эти коробки уходят мимо цепочки.

Её пальцы погладили бумагу. На снимке чёрные, едва заметные микропометки – код внутри кода. Кто‑то думал, что мало кто замечает такие мелочи. Кто‑то думал плохо о внимании других людей.

– Значит, нужен доступ к складам, где снимают эти коды, – сказала Лиза. – И к тем, кто оформляет бумаги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.