Сказка для взрослых. Книга третья
Кристин Эванс

© Кристин Эванс, 2025

ISBN 978-5-0068-2169-9 (т. 3)

ISBN 978-5-0068-2170-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

КРИСТИН ЭВАНС
СКАЗКА ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ
КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава 1

Тишина была густой, тягучей, как смола. Она не просто отсутствовала – она материализовалась, заполнила собой каждый сантиметр крошечной комнаты, вдавилась в стены, прилипла к потолку, легла тяжелым, неподвижным покрывалом на Юлю. Она лежала на спине, уставившись в потолок, в трещину, которая расходилась от угла лучами застывшей молнии. Она знала эту трещину наизусть. Каждый ее изгиб, каждое ответвление, каждый крошечный скол штукатурки. За эти несколько дней – а может, недель; время потеряло свою форму и текло, как расплавленное стекло, бесформенно и опаляющее – она изучила потолок лучше, чем когда-либо изучала чье-либо лицо.

Она не плакала. Слез не было. Они остались там, в прихожей Игоря, высохли на ее щеках вместе с последними крупицами надежды. Теперь внутри была пустыня. Выжженная, раскаленная, безжизненная равнина, по которой лишь изредка проносились пыльные вихри былых ощущений – призрачное прикосновение его руки, обжигающий стыд от слов Виктора, холодящая пустота в глазах Арсения. Они пролетали, не задерживаясь, не вызывая больше ни боли, ни гнева. Лишь легкую, почти научную констатацию факта: да, это было. Со мной.

Дверь скрипнула. Юля не повернула головы. Она знала, что это Марина. Регулярно, как по расписанию: скрип открывающейся двери, тяжелые шаги, стук тарелки о поверхность тумбочки. Потом – тихий вздох, который был красноречивее любых слов. Вздох сожаления, усталости, может, даже легкого раздражения. Потом шаги удалялись, дверь закрывалась. Ритуал был отработан до автоматизма.

Сегодня шаги задержались. Юля чувствовала на себе взгляд Марины, тяжелый, испытующий. Она продолжала смотреть в потолок.

– Супу сварила, – голос Марины был хриплым от утренних сигарет, но в нем не было привычной едкой нотки. Он был плоским, как и все вокруг. – Куриный. Настоящий, не из пакета. Вставай, поешь горяченького.

Юля не ответила. Ее тело было ватным, невесомым и одновременно невероятно тяжелым, будто его приковали цепями к панцирю кровати. Мысль о том, чтобы подняться, сесть, взять ложку, поднести ее ко рту, прожевать, проглотить – казалась титаническим, невозможным трудом. Проще было лежать. Смотреть в трещину. Дышать. Иногда даже дыхание казалось ей изнуряющей работой.

Она слышала, как Марина подошла ближе. Из периферийного зрения Юля видела ее растоптанные тапочки и край выцветшего халата.

– Юль, ну сколько можно? – в голосе Марины прорвалось нетерпение, но она тут же его подавила. – Лежишь тут как бревно. Мир с конца не рухнул. Мужик ушел. Да, жаль, хороший мужик. Но не последний же на земле.

Слова долетали до Юли как сквозь толстое стекло. Искаженные, приглушенные, лишенные смысла. «Мужик ушел». Это была не просто констатация факта. Это был приговор. Игорь был не просто «мужиком». Он был мостом, перекинутым через пропасть ее прошлого. Он был светом в конце тоннеля, полного грязи, пошлости и саморазрушения. Она ухватилась за этот свет из последних сил, окровавленными пальцами, почти не веря в свою удачу. И вот мост рухнул. Свет погас. И она снова лежала на дне. Но это дно было теперь гораздо глубже, темнее и холоднее, чем все предыдущие.

Тогда, после Арсения, было отчаяние. Была ярость. Было дикое, животное желание заглушить боль алкоголем, чужими прикосновениями, самоуничтожением. Это была активная, агрессивная стадия падения. Теперь же наступила стадия полного паралича. Энергии не было даже на саморазрушение.

– Вчерашний так и не тронула, – констатировала Марина, забирая с тумбочки тарелку с застывшим, покрывшимся жирной пленкой супом. – Сегодняшний остынет. Деньги на ветер.

Юля медленно перевела взгляд с потолка на лицо Марины. Оно было осунувшимся, усталым. В глазах, обычно таких колких и насмешливых, читалась беспомощность. Эта беспомощность была страшнее любой ругани. Марина, ее последний оплот, ее грубый, но верный ангел-хранитель, тоже не знала, что делать.

– Не хочу, – прошептала Юля. Ее голос был тихим, безжизненным, чужим. Он скрипел от неиспользования, как ржавая дверная петля.

– А чего ты хочешь? – спросила Марина, садясь на край кровати. Пружины жалобно заскрипели под ее весом. – Лежать и сгнить заживо? Он этого стоит?

Игорь. Стоило ли произносить его имя? Оно отзывалось внутри не болью, а великой, вселенской пустотой. Он был не просто мужчиной, который не смог принять ее прошлое. Он был олицетворением того будущего, которое она позволила себе помечтать. Будущего с честностью, с доверием, с уважением. С близостью, которая была не транзакцией, не актом агрессии или самоутверждения, а пронзительной, исцеляющей. Рассказывая ему всю правду, она не просто признавалась в грехах. Она вручала ему самую обожженную, самую уродливую часть своей души, надеясь, что его руки будут достаточно нежны, чтобы принять ее. И он отшатнулся. Ее правда оказалась слишком тяжелой, слишком грязной, слишком чудовищной.

– Это не он, – снова прошептала она, возвращая взгляд к трещине на потолке. Это было легче, чем смотреть в глаза Марине. – Это я. Я не стою ничего.

– Вот это бред собачий, – отрезала Марина, но без привычной огрызки. В ее голосе прозвучала усталая жалость. – Целый день тебя слушаю. Умная такая, красивая, бизнес свой начала. А сейчас – «я ничего не стою». Кого ты обманываешь? Себя?

Юля закрыла глаза. Внутренняя пустыня зашевелилась. Пыльные вихри воспоминаний начали сходиться в один, оглушительный смерч.

Игорь. Их первая ночь. Его руки, такие бережные, вопрошающие. Его шепот: «Тебе удобно? Хочешь, чтобы я остановился?» И ее слезы. Слезы облегчения, оттого что ее тело наконец-то не брали штурмом, не использовали, не изучали как диковинку, а любили. Ее ответ: «Нет. Не останавливайся. Пожалуйста». И его губы на ее веках, соленых от слез. «Я здесь. Я с тобой».

Ложь. Все это оказалось ложью. Он не был с ней. Не до конца. Он был с той Юлей, которую придумал, – сильной, умной, немного грустной, но чистой. Он не был с Юлей-Анжеликой, с Юлей, которая за деньги принимала в своем теле чужие фантазии, которая научилась стонать с нужной тональностью, которая могла мысленно составлять список покупок, пока ее тело механически двигалось под тучным телом какого-нибудь бизнесмена. Он не был с Юлей, которая, будучи загнанной в угол, снова побежала на зов своего демона, на зов Виктора, и утопила свой страх в немой, яростной схватке с ним.

Она открыла глаза. Пустыня внутри снова замерла. Смерч утих, оставив после себя лишь новый слой песка на ее иссохшей душе.

– Он сказал: «Я не могу», – вдруг произнесла она вслух, и эти два слова прозвучали как окончательный диагноз.

– Ну и черт с ним! – Марина резко встала, и кровать качнулась. – Слушай, я тебе сейчас как по нотам разложу. Ты думаешь, я не знаю, что такое дно? Я там жила, снимала квартиру, делала ремонт! Муж пил, бил, потом ушел к молоденькой. Я одна с ребенком на руках, работы нет, денег нет. Хотелось вскрыть вены на этом самом потолке, который ты вот уже который день изучаешь! Но я не стала. Потому что поняла: никто тебя не вытащит. Ни один мужик. Ни одна подруга. Только сама. Или сдохнешь. Третьего не дано.

Юля слушала, но слова отскакивали от нее, как горох от стены. Чужой опыт, чужая боль. Ей было все равно. Ей было все равно на Марину, на Игоря, на Виктора, на весь мир. Апатия была ее коконом, ее защитой. Пока она лежала неподвижно, не чувствуя ничего, она была в безопасности. Нельзя было причинить боль тому, кто уже не чувствует. Нельзя было разочаровать того, кто уже не надеется.

Марина постояла еще минуту, покачала головой и вышла, громко хлопнув дверью. Скрип, шаги, стук тарелки – ритуал завершился.

Тишина снова сгустилась. Юля перевела взгляд на окно. Занавеска была задёрнута, но сквозь щель пробивался тусклый свет петербургского дня. Серый, безнадежный. Она вспомнила свое первое утро в этом городе, в стерильной, бездушной квартире Виктора. Она тогда плакала, сидя на холодном кафеле в ванной. Теперь ей хотелось, чтобы можно было снова заплакать. Слезы означали бы, что что-то еще живо. Что есть хоть капля влаги в этой выжженной пустыне.

Но там была только пыль. Пыль ее иллюзий, пыль ее разбитых надежд, пыль ее собственного «я», которое она растеряла по всему городу – в дорогих отелях, в студии Арсения, в казенной квартире Виктора, в прихожей Игоря.

Она снова уставилась в потолок. Трещина казалась ей единственной постоянной величиной в ее жизни. Она была здесь до нее и, наверное, останется после. Она была похожа на карту. Карту ее души. Запутанная, непредсказуемая, с тупиковыми ответвлениями и сломанной главной линией. И где-то там, в самом ее центре, была глубокая, темная расщелина. Дно. Второе издание. Исправленное и дополненное.

Она закрыла глаза, пытаясь заставить себя уснуть. Сон был единственным побегом. Но и там ее теперь поджидали тени. Тень Виктора с его ледяным презрением. Тень Игоря с его каменным лицом. И тень ее самой – Анжелики, которая смотрела на нее с безразличной, профессиональной улыбкой, словно говоря: «Ну что, наигралась в честность? Возвращайся в строй. Это все, на что ты годишься».

Она снова открыла глаза. Бежать было некуда. Приходилось оставаться здесь, в этой комнате, в этом теле, с этой трещиной в потолке и с этой великой, всепоглощающей пустотой внутри. Она не чувствовала ничего. И в этом отсутствии чувств была такая мучительная, такая всеобъемлющая боль, которую никакие слезы не могли бы выразить. Это была боль небытия. Боль того, кто перестал бороться, потому что понял – битва проиграна еще до ее начала.

Глава 2

Скрип двери прозвучал на этот раз громче, почти как выстрел, нарушая мертвящую тишину, в которой Юля существовала уже не знала сколько дней. Она не пошевелилась, продолжая вжиматься в подушку, следить взглядом за привычной траекторией трещины на потолке. Это был ее якорь, единственная точка отсчета в расплывчатом мире без времени и чувств.

Но сегодня ритуал нарушился. Шаги Марины не направились к тумбочке. Они прозвучали прямо над ней. Юля ощутила ее присутствие кожей – плотное, теплое, нарушающее стерильность ее отчаяния.

– Всё, – раздался над ней голос Марины, но он был не хриплым от сна, а звенящим от сдержанного гнева. – Хватит. Подъем.

Юля медленно перевела на нее взгляд. Марина стояла, подбоченясь, в своем выцветшем халате, но поза ее была не привычной уставшей, а собранной, почти воинственной. Лицо осунулось еще сильнее, но в глазах, обычно прятавших боль за насмешкой, горел твердый, непримиримый огонь.

– Встаю, – прошептала Юля, не двигаясь с места. Голос был чужим, слабым.

– Не врешь. Лежишь, как бревно, четвертый день. Я считаю. Еду ношу, суп варю, а ты тут в благородной тоске изводишься. Концерт для избранных закончен. Вставай. Сейчас.

– Отстань, Марина. – Фраза вышла безжизненной, просьбой, скорее констатирующей факт, чем выражающей желание.

– Не отстану! – Марина резко наклонилась, схватила ее за плечо. Ее пальцы были цепкими и сильными, они впились в тело Юли сквозь тонкую ткань ночнушки, заставляя вздрогнуть от неожиданности. Это было первое по-настоящему осязаемое ощущение за все эти дни – не ватная пустота, а чужая, грубая сила. – Я не для того тебя с того света откачивала, чтобы ты сейчас, когда уже, казалось бы, на ноги встала, опять в дерьмо бултыхнулась! Слышишь? Вставай!

Она дернула ее за плечо, пытаясь приподнять. Юля сопротивлялась инерцией своего тела, тяжелого и безвольного.

– Оставь меня! – это уже был не шепот, а сдавленный крик. Внутри что-то кольнуло. Первая вспышка чего-то, что не было апатией. Раздражение.

– Не оставлю! – Марина отпустила ее плечо, но не отошла. Она дышала тяжело, ее грудь вздымалась под халатом. – Пока дышишь – не оставлю. Пока в моей квартире живешь – не оставлю. Рассказывать будешь, что случилось. Всё. От первого до последнего слова. Я не Игорь твой, меня твоим прошлым не шокируешь. Давай, выкладывай. Что он такого узнал, что сбежал, как черт от ладана?

Имя Игоря, произнесенное вслух, обожгло Юлю, как раскаленное железо. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться, уйти обратно в свою раковину небытия. Но дверь в нее уже приоткрыли, и туда проникали резкие, неудобные звуки реальности.

– Он… он всё узнал, – выдавила она, поворачиваясь лицом к стене. Прохладная шершавая поверхность стала новым убежищем. – Всю правду. О Викторе. О… работе.

– Работе? – Марина фыркнула. – Назови вещи своими именами, не прячься за слова. О том, что ты была проституткой. Так?

Слово, грубое, нецензурное, повисло в воздухе, ударив Юлю с новой силой. Она сама его боялась, сама избегала, предпочитая эвфемизмы – «сопровождение», «Анжелика». А Марина вырвала его и швырнула ей в лицо, как камень.

– Да! – закричала Юля в стену, и ее голос сорвался на истерический визг. – Да, была! Доволен?! – Слез по-прежнему не было, только сухая, надрывающая горло спазма.

– А он что думал? – голос Марины стал ядовитым. – Что ты монашка из захолустья? Что ты тут на лимонад себе зарабатывала? Ты ему с самого начала сказала, кто ты есть?

Юля молчала, вжимаясь в стену. Стыд, жгучий и прожигающий насквозь, затмил на мгновение даже апатию.

– Я… я сказала, что были сложности, плохие отношения… Он сказал, что ему важно, кто я сейчас.

– Ну вот, соврала по умолчанию, – резюмировала Марина безжалостно. – А когда правда всплыла – удивился, бедняжка. Не выдержал его рыцарский дух. А ты-то чего хотела? Что он тебя, грешную, к своей белой ручке прижмет и простит, как в сказке?

– Он был не таким! – отчаянно выдохнула Юля, переворачиваясь на спину. Ей пришлось смотреть на Марину, на ее осунувшееся, жесткое лицо. – Он был добрым! Сильным! Он… он видел во мне личность!

– Личность? – Марина изобразила что-то похожее на улыбку, но получился оскал. – Какую личность? Ту, которую он сам себе придумал? Чистую, невинную, чуть замученную жизнью? А когда увидел настоящую – ту, которая выживала как умела, которая падала, которая маралась – испугался? Так это не он сильный не оказался, детка. Это ты до сих пор в розовых очках ходишь.

– Он имел право! – крикнула Юля, и в ее голосе впервые зазвучали нотки не просто раздражения, а настоящей, пусть и слабой, ярости. – Он имел право не хотеть это! Не хотеть женщину, которую… которую трогали десятки чужих рук!

– Ага, имел право! – парировала Марина. – Имел. И он своим правом воспользовался. Ушел. А ты что делаешь? Лежишь и помираешь. Знаешь, как это называется? Детский сад. Истерика у брошенной куклы.

– Я не кукла! – Юля попыталась сесть, но тело не слушалось, закружилась голова. Она оперлась на локоть, тяжело дыша. – Мне больно! Понимаешь? Больно! Я ему доверилась! Я ему всё отдала!

– Что отдала? – Марина склонилась над ней, ее лицо было теперь совсем близко. Глаза сверлили, не давая отвести взгляд. – Сердце? Душу? Или опять искала в нем папу, который придет и все исправит? Который спасет тебя от самой себя?

Юля замерла. Слово «папа» отозвалось внутри глухим, болезненным ударом. Ее собственный отец, тихий, забитый жизнью человек, который всегда прятался за газетой от проблем, который никогда не защитил, не подставил плечо. Он был тенью в ее жизни. И да, она всегда бессознательно искала в мужчинах ту силу, ту опору, которую недополучила. Виктор с его властной, подавляющей харизмой. Игорь с его спокойной, взрослой уверенностью.

– Молчишь? – Марина выпрямилась, удовлетворенно кивнув. – Значит, попала в точку. В каждом мужчине ты ищешь не мужа, не партнера, а папу. Чтобы он тебя пожалел, пригрел, взял на ручки и сказал: «Не бойся, детка, я все устрою». А когда оказывается, что они все, в общем-то, обычные мужики, со своими тараканами и слабостями, и спасать тебя никто не обязан – ты в обморок падаешь. Виктор тебя не спас, а сломал. Егор не спас, а предал. Арсений не спас, а использовал. Игорь… Игорь просто честно сбежал, не став обещать того, чего не мог выполнить. Самый адекватный из твоего списка, по-моему.

Каждое имя было новым ударом хлыста. Марина не щадила ее, выворачивая наружу все ее больные, тщательно скрываемые даже от самой себя раны. Она говорила ту правду, от которой Юля бежала все эти годы, прикрываясь романтическими иллюзиями, жалостью к себе, поиском «настоящей любви».

– Хватит… – простонала Юля, закрывая лицо руками. Ей хотелось, чтобы Марина исчезла, чтобы комната снова поглотила ее, чтобы наступила привычная, ничего не значащая пустота.

– Не хватит! – Марина отдернула ее руки от лица. Ее хватка была железной. – Слушай меня, дура ты этакая! Слушай хорошенько! Хватит искать папу в каждом мужчине! Ты либо сдохнешь тут как щенок, либо встанешь и начнешь драться. За себя. Одну.

Фраза прозвучала как приговор. Как последнее, что она услышит в этой жизни. «Сдохнешь как щенок». Образ был настолько жалким, настолько унизительным, что впервые за эти долгие дни в груди Юли что-то дрогнуло. Не боль, не отчаяние. Нечто горячее, острое, рвущееся наружу.

– Я не щенок, – прошипела она, и ее глаза впервые сфокусировались на Марине по-настоящему, не сквозь пелену апатии, а с внезапной, пронзительной ясностью.

– А кто? – Марина не отступала. – Кто ты сейчас? Лежишь, не ешь, не пьешь, на мир смотреть не хочешь. Это не щенок? Это тварь дрожащая, которая права не имеет. Та самая, о которой твой первый «папочка», Виктор, говорил.

Имя Виктора, произнесенное в этом контексте, стало последней каплей. Та самая тварь дрожащая. Фраза из их первого разговора в машине. Он всегда видел в ней это. И она, такая наивная, такая жаждущая сильной руки, позволила ему это видеть. А теперь, после всего, она сама превратилась в это.

– Заткнись! – крик вырвался из самой глотки, хриплый, полный неподдельной ярости. Юля рванулась, наконец оттолкнув руку Марины. Она села на кровати, голова закружилась, но она упиралась руками в матрас, стараясь удержать равновесие. Тело дрожало от нахлынувших эмоций. – Заткнись, я сказала! Ты ничего не понимаешь!

– О! – Марина отступила на шаг, и на ее лице впервые за весь разговор мелькнуло нечто похожее на удовлетворение. – Пошло-поехало. Наконец-то. Не нытье, а злость. Нормально. На меня злись, давай. Я крепкая, выдержу. На Игоря злись, на Виктора, на всех их. А лучше всего – на саму себя злись! Потому что только сама ты во всем этом виновата.

– Я знаю! – закричала Юля, и голос ее сорвался. В глазах наконец-то выступили предательские слезы. Не тихие слезы отчаяния, а горячие, соленые, ядовитые слезы ярости и унижения. – Я знаю, что виновата! Виновата, что была такой дурой! Виновата, что повелась на его слова! Виновата, что не смогла остановиться! Виновата, что рассказала Игорю! Виновата, что снова побежала к Виктору! Я – ошибка! Я – никто!

Она рыдала теперь, громко, взахлеб, сотрясаясь от спазм. Слезы текли по ее лицу, смывая с него оцепенение. Они были болезненными, как кислота, но они были чувством. Чувством жгучего, всепоглощающего стыда и гнева. В первую очередь – на саму себя.

Марина не подходила, не пыталась утешить. Она стояла и смотрела, сложив руки на груди, дав ей выплакаться. Выплакать ту многодневную отраву, что скопилась внутри.

Когда рыдания пошли на убыль, сменившись прерывистыми всхлипами, Марина сказала уже гораздо тише, почти мягко:

– Вот и хорошо. Плачь. Только слезами горючими и отмыться можно от этой грязи. Но запомни, Юлька. Ты не ошибка. И не никто. Ты – человек. Который накосячил. Которому было больно. Который выживал как мог. А сейчас тебе предстоит самая сложная работа. Не с мужчинами разбираться, а с собой. Стать себе не папой, а… матерью. Жесткой, требовательной, но справедливой. Которая не даст себе сдохнуть как щенку. Которая заставит себя встать и пойти. ОДНУ.

Юля сидела, сгорбившись, утирая лицо рукавом. Тело было разбитым, голова раскалывалась, но внутри что-то перевернулось. Пустыня все еще была там, но по ней прошелся ураган, сметая песчаные заносы. И сквозь расчищенное пространство пробился первый, слабый, но живой росток. Росток злости. Не на Марину. Не на Игоря. На саму себя. За свою слабость. За свое падение. За то, что позволила всем им – Виктору, Егору, Арсению, клиентам, даже Игорю – определять ее ценность.

Она подняла голову. Глаза, красные от слез, смотрели на Марину уже не с мольбой оставить в покое, а с трудным, мучительным вопросом.

– Как? – прошептала она. Одно-единственное слово, в котором был и страх, и остаток отчаяния, и та самая первая, хрупкая искра чего-то нового.

Марина вздохнула, и ее плечи наконец-то опустились, сбрасывая напряжение битвы.

– Сначала встанешь, – сказала она просто. – Потом умоешься. Потом мой суп поешь. А там… видно будет. Шаг за шагом. Но первый шаг – за тобой.

И Юля, все еще плача, кивнула. Это был слабый, едва заметный кивок. Но это было движение. Первое за долгие дни. Не бегство в сон или в пустоту, а шаг навстречу боли, правде и необходимости драться. За себя. Одну.

Глава 3

Вода была ледяной. Она била из крана тонкой, упругой струей, шипела и рассыпалась тысячами брызг по белой эмали раковины. Юля стояла, опершись о нее руками, и смотрела, как вода смывает в сливное отверстие серые разводы, крупинки пыли, частички вчерашнего дня. Казалось, если подставить лицо под эту ледяную струю, она сможет смыть не только грязь, но и все то, что налипло на душу за эти долгие месяцы. Весь этот липкий, отвратительный налет стыда, отчаяния и чужого прикосновения.

Она медленно подняла голову и встретила в зеркале свой взгляд. Тот самый, что видел ее несколько дней назад, – пустой, выжженный, принадлежащий незнакомке. Но сейчас в глубине этих глаз, за пеленой отеков и краснотой от слез, теплился иной огонек. Небольшой, слабый, как тлеющий уголек в остывающей золе, но живой. Огонек ярости.

Марина ушла, оставив ее наедине с этой яростью и с миской дымящегося куриного супа на кухонном столе. Запах доносился до ванной, и он был уже не просто запахом еды, а запахом капитуляции. Капитуляции перед ее собственным желанием сдаться. Съесть этот суп означало согласиться жить. Принять тот факт, что мир не закончился, что тело по-прежнему требует пищи, что завтра наступит новый день, и в нем нужно будет что-то делать.

Она не пошла на кухню. Она осталась стоять перед зеркалом, впиваясь взглядом в свое отражение, в эту бледную, исхудавшую женщину с впалыми щеками и синяками под глазами. Женщину, которую она сама привела к такому состоянию.

Слова Марины висели в воздухе, отдаваясь эхом в тишине ее сознания. «Хватит искать папу в каждом мужчине». Они вонзились в самое сердце ее самообмана, обнажив гнилой фундамент, на котором она пыталась построить свою жизнь.

И тогда начался монолог. Не вслух. Он родился где-то в глубине, в самых потаенных уголках ее души, где уже не было сил на жалость к себе, на оправдания, на бегство. Это был тихий, беспощадный суд. Судья – она сама. Обвиняемая – она сама.

Папа, – прозвучало внутри, и это слово было уже не больным воспоминанием, а диагнозом. Ты права, Марина. Я искала папу. Везде и всегда.

Она представила Виктора. Его властные руки, его пронзительный, оценивающий взгляд, его уверенность, которая сносила все преграды. Он был не любовником. Он был тем карающим и всепрощающим божеством, тем строгим отцом, который ведет за собой, который знает путь, который обещает награду за послушание и кару за неповиновение. Она, наивная провинциалка, жаждущая чуда, с восторгом отдала ему бразды правления своей жизнью. Она позволила ему разбить себя о камень своего цинизма, потому что в глубине души верила – он, сильный и могущественный, потом соберет осколки и склеит их в нечто новое, лучшее. Но он не собирал. Ему нужны были именно осколки. Ему нужна была ее разбитость. Ее зависимость.

Я сама отдала ему себя. Я сама села в его машину. Я сама позволила ему сделать со мной все, что он хотел. Я ждала, что он спасет меня от серости, от скуки, от самой себя. А он просто использовал мою жажду спасения.

Потом возник образ Егора. С его ямочками на щеках, с его легким, ни к чему не обязывающим флиртом. Он был иллюзией простого, бесхитростного счастья. Не отцом, а старшим братом? Нет. Это была еще одна форма побега. Побега от сложности Виктора, от груза пережитого с ним. В Егоре она искала не любовь, а забвение. Нежность после жестокости. Он стал для нее уютным одеялом, под которым можно было спрятаться от суровой реальности Петербурга. И когда это одеяло оказалось грязным и чужим, ее снова накрыла волна отчаяния. Потому что она снова возложила на него ответственность – на этот раз за свое душевное равновесие, за свое исцеление.

Я хотела, чтобы он стал моим личным антидотом от Виктора. Чтобы его ласка нейтрализовала тот яд. Но он был просто парнем, который хотел легкого секса. И я, зная это, позволила себе поверить в сказку. Я снова переложила на него ответственность за свои чувства.

Затем в памяти всплыл Арсений. Харизматичный, богемный, живущий в мире искусства и вседозволенности. Он казался ей воплощением свободы. Тем, кто вырвался из оков обыденности, кто творит свою реальность. В нем она снова, как когда-то в Викторе, искала проводника. Но уже не в мир власти и денег, а в мир духа, красоты, интеллектуальных дерзаний. Она позволила ему вовлечь себя в свои перформансы, в свой хаос, веря, что это и есть путь к настоящей, освобожденной себе. Она снова отдала ему бразды правления – на этот раз своей идентичностью. Позволила ему лепить из себя образ, объект, экспонат. Она думала, что он, художник, видит в ней глубь, суть. А он видел лишь интересный материал, живую плоть для своих провокаций.

Я хотела, чтобы он сделал меня интересной, значимой, принадлежащей к миру избранных. Я снова ждала, что кто-то со стороны придет и наделит мою жизнь смыслом. А он просто взял мою историю, мою боль и сделал из них искусство. Я снова была материалом, а не соавтором.

И наконец, Игорь. Самый болезненный, самый свежий образ. Его спокойные глаза, его умные руки, его тихий, уверенный голос. Он не был ни карающим отцом, ни легкомысленным братом, ни харизматичным гуру. Он был… взрослым. Тем, кем она сама мечтала стать. Ровным, стабильным, надежным. И в этом она совершила самую страшную ошибку. Она увидела в нем не партнера, а спасателя. Последний шанс. Плавучий островок после кораблекрушения.

Она отдалась ему с отчаянной надеждой, что его любовь, его принятие смоют все грехи, залечат все раны, превратят ее из Юли-Анжелики, из Юли-жертвы, в Юлю-любимую, Юлю-нормальную. Она возложила на него титаническую задачу – исцелить ее душу. И в самый критический момент, когда прошлое постучалось в дверь в лице Виктора, она не смогла опереться на собственную силу. Она снова побежала к своему демону, к тому, кто олицетворял ее падение, потому что в глубине души все еще верила, что только он, сильный и властный, может решить ее проблемы, пусть и через унижение. А потом, охваченная стыдом, пришла к Игорю с исповедью, подсознательно ожидая… чего? Что он снова спасет? Что он простит, поймет, возьмет на себя груз ее ужасного поступка?

Я сказала ему всю правду не потому, что хотела быть честной. А потому, что хотела, чтобы он взял на себя и эту правду тоже. Чтобы он сказал: «Ничего, я справлюсь, я тебя люблю, мы вместе переживем». Я хотела сделать его ответственным за мое падение, за мой срыв. Я снова искала папу, который простит своей непослушной дочери все ее грехи. Но он не был моим папой. Он был мужчиной, который хотел равную партнершу. А я предложила ему роль спасателя при утопающей, которая сама топится.

Глаза в зеркале стали сухими. Ярость, та самая, первая искра, что родилась во время разговора с Мариной, разгоралась, пожирая остатки жалости к себе. Она горела ровным, холодным пламенем, выжигая изнутри всю ту ложь, на которой она строила свои отношения с миром.

Это были не они – Виктор, Егор, Арсений, клиенты, Игорь – виноваты в ее несчастьях. Это она сама, с завидным постоянством, перекладывала ответственность за свою жизнь на их плечи. Она искала в них то волшебную палочку, то жилетку, то спасательный круг. Она отдавала им свою силу, свою волю, свое право принимать решения и самой нести за них ответственность.

Виктор не заставлял ее садиться в машину. Она сама сделала этот выбор, ослепленная мечтой о Петербурге. Она сама позволила ему себя унизить, потому что боялась остаться одна в незнакомом городе.

Она сама, отчаявшись, зарегистрировалась на том сайте. Никто не вел ее под дулом пистолета. Она сама надела маску Анжелики, сама научилась отделять душу от тела, сама решила, что ее тело – это валюта, которую она может тратить.

Игорь не заставлял ее любить себя. Она сама возвела его на пьедестал, сама сделала его единственным светом в своем темном царстве, сама возложила на него непосильную ношу – быть и любовником, и терапевтом, и спасителем.

И когда он не выдержал, когда ушел, она не винила себя за то, что сломала его доверие своим поступком с Виктором. Она винила его за то, что он не смог вынести ее правды. Она снова делала его ответственным за свои ошибки.

Цепочка разорвалась. Прозрение было болезненным, как хирургический надрез без анестезии. Оно резало по живому, по всем ее больным местам, по всем ее детским иллюзиям. Но за этой болью приходило странное, почти пугающее ощущение… свободы.

Если это она сама во всем виновата, значит, это она сама может все исправить. Если это она отдавала свою силу, значит, она может ее вернуть. Если она сама позволяла другим определять свою ценность, значит, она сама может эту ценность установить.

Она больше не была той наивной девочкой из провинции. Она не была жертвой Виктора. Она не была проституткой Анжеликой. Она не была музой Арсения. Она не была несчастной любовницей Игоря.

Она была Юлей. Той, кто прошла через все это. Той, кто совершал ошибки, падал, унижался, предавал и предавалась. Той, кто выживал как умел. И сейчас, стоя на самом дне, которое она сама себе и вырыла, она наконец-то поняла простую и страшную истину: спасать ее было некому. Потому что никто, кроме нее самой, не прошел ее путь. Никто, кроме нее, не знал всей глубины ее падений и всех отблесков ее надежд. Никто не мог исцелить ее раны, кроме нее самой.

Ответственность. Это слово всегда казалось ей тяжелым, скучным, взрослым. Чем-то, что отнимает свободу. Теперь она понимала – именно ответственность и есть единственная настоящая свобода. Свобода от мнения других, от их оценок, от их одобрения или осуждения. Свобода самостоятельно решать, кто ты и куда идешь.

Она медленно выпрямилась. Плечи, сгорбленные под тяжестью стыда и горя, сами собой расправились. В отражении она все еще видела бледное, уставшее лицо, но взгляд… Взгляд был уже другим. В нем не было прежней растерянности или мольбы. В нем была решимость. Твердая, холодная, как гранит питерских набережных.

Она обвела взглядом убогую ванную комнату с облупившейся краской, ржавыми подтеками на кране, запотевшим зеркалом. Это было не дно. Это была точка отсчета. Нулевой километр ее новой жизни.

Она повернулась, вышла из ванной и твердыми шагами направилась на кухню. Миска с супом все еще стояла на столе, но теперь она была не символом капитуляции, а просто едой. Топливом. Топливом для предстоящей дороги.

Она села, взяла ложку и поднесла ее ко рту. Суп был теплым, наваристым, пах лавровым листом и домашней курицей. Он был простым и честным. Как и все, что ей теперь предстояло делать.

Мысленный монолог закончился. Внутри воцарилась та самая оглушительная тишина, что бывает после бури. Но это была не тишина пустоты, а тишина концентрации. Тишина перед началом большого, трудного, но своего пути.

Она доела суп до последней ложки. Поставила миску в раковину. Подошла к окну и распахнула его.

В лицо ударил холодный, влажный питерский воздух, пахнущий рекой, выхлопными газами и далекими надеждами. Она сделала глубокий вдох, впуская в себя весь этот город – его красоту и его уродство, его соблазны и его разочарования, его мосты и его трещины.

Он больше не был для нее городом мечты или городом кошмара. Он был просто городом. Местом, где она жила. Ареной, на которой ей предстояло сразиться за самое главное – за саму себя.

И впервые за долгое время она почувствовала не страх и не боль, а нечто иное. Непоколебимую, железную решимость. Пришло время спасать себя самой. И она начинала прямо сейчас.

Глава 4

Кабинет оказался не таким, каким она его представляла. В ее воображении, подпитанном фильмами, рисовалась строгая, почти стерильная комната, кожаная кушетка, седовласый старец с бородкой и блокнотом в руках, взирающий на нее свысока, проницательным взглядом выискивая в ее душе все тайные изъяны.

Реальность была иной. Небольшая, но уютная комната, окна в панорамных окнах выходили в сквер, и свет, пусть и серый, питерский, заливал пространство, делая его воздушным. Пастельные тона на стенах, пара кресел с высокими спинками, стоящих не друг напротив друга, а под небольшим углом, будто для дружеской беседы. На полках не стопки научных фолиантов, а живые цветы в горшках, несколько абстрактных картин и аккуратные стопки книг по психологии, но не пугающих своей толщиной. И женщина. Не старец. Женщина лет сорока пяти, с мягкими, усталыми глазами цвета ореха и седыми прядками в темных волосах, убранных в небрежный пучок. На ней была не строгий костюм, а просторная блуза из льна и удобные брюки.

– Юлия? – ее голос был таким же, как и все здесь, – спокойным, теплым, лишенным всякой оценки. Он не сулил чуда, но и не пугал. – Проходите, присаживайтесь. Куда вам будет удобнее?

Юля молча указала на кресло поближе к двери. Инстинктивно выбрав позицию для отступления. Она чувствовала себя не в своей тарелке. Весь ее внутренний монолог, вся та ярая решимость, что родилась в ванной комнате и окрепла за последние дни, пока она заставляла себя вставать, умываться, выходить на улицу за продуктами, – все это куда-то испарилось. Осталась лишь глупая, детская робость. Она была здесь, потому что это был следующий пункт в списке «что делать, чтобы выжить». Пункт, который поставила себе сама. Но теперь, оказавшись здесь, ей хотелось сбежать.

Она села, сжимая в руках сумку, как щит. Тело было напряжено до дрожи.

Психолог – она представилась Ириной Петровной, но разрешила просто Ирина – заняла соседнее кресло. Не напротив, а чуть сбоку. Чтобы не смотреть в упор.

– Спасибо, что пришли, – сказала Ирина. – Первый раз – это всегда самый сложный шаг. Расскажите, что вас ко мне привело?

Простой вопрос. Очевидный. Но от его простоты в горле у Юли встал ком. С чего начать? С серого города своего детства? С черного внедорожника Виктора? С денег, оставленных на полу в квартире с панорамным видом? С тысяч лиц клиентов, слившихся в одно безликое пятно? С Игоря? С его ухода?

– У меня… проблемы, – выдавила она наконец, и собственный голос показался ей жалким, ничтожным. – С мужчинами. С… с самой собой.

Ирина кивнула, не выражая ни удивления, ни сочувствия. Просто приняла к сведению.

– Проблемы с мужчинами и с самой собой обычно тесно связаны, – заметила она. – Не хотите ли рассказать, с чего все началось? С самой первой проблемы, которую вы можете вспомнить.

Самая первая проблема. Юля закрыла глаза, и перед ней возник не Виктор, не Петербург, а ее собственная комната в родительском доме. Она сидела на кровати, а за стеной слышались сдержанные, но злые голоса родителей. Они не ссорились громко, не били посуду. Они просто тихо ненавидели друг друга, и эта тихая ненависть пропитывала стены дома, как сырость.

– Я всегда чувствовала себя… не на своем месте, – начала она медленно, с трудом подбирая слова. – Дома. В своем городе. Как будто я родилась не там, где нужно. И я ждала, что кто-то придет и… заберет меня. Увезет. Покажет мне, где мое настоящее место.

– Кто-то? – мягко переспросила Ирина.

– Принц, наверное, – горько усмехнулась Юля. – Как в сказке. Сильный, красивый, на белом коне. Он должен был появиться и все исправить. Сделать мою жизнь значимой.

– И он появился?

– Да. Только не на белом коне. На черном внедорожнике.

Имя Виктора она не назвала. Пока не назвала. Но рассказ потек сам собой, подгоняемый месяцами молчания и необходимостью наконец-то излить это кому-то, кто не будет осуждать, не будет бросаться готовыми советами, не будет смотреть на нее с жалостью или с презрением. Она рассказывала обрывками, путаясь, возвращаясь назад. О встрече с Виктором, о побеге из дома, о той роковой ночи в мотеле, о том, как он бросил ее в Петербурге.

Ирина слушала. Внимательно, не перебивая. Лишь изредка она задавала уточняющие вопросы, но не о фактах, а о чувствах.

– Что вы чувствовали, когда садились в его машину?

– Что вы почувствовали утром, после той ночи?

– О чем вы думали, когда он уезжал, оставив вас одну?

И каждый раз Юля вынуждена была копаться в себе, вытаскивая на свет те эмоции, которые старательно закапывала. Страх. Головокружение. Стыд. Боль. Одиночество. И… странное, извращенное чувство собственной значимости. Ее, провинциальную девочку, выбрал такой мужчина. Он обратил на нее внимание. Это было больно, унизительно, но это было хоть какое-то подтверждение того, что она не просто серая масса, не просто пылинка.

– Вы сказали, чувствовали собственную значимость, – повторила Ирина. – Помните ли вы другие моменты в жизни, до Виктора, когда вы чувствовали себя значимой? Ценной?

Юля задумалась. Школьные победы на олимпиадах? Родители кивали, говорили «молодец», но в их глазах не было того огня, той настоящей гордости. Влюбленности? Мимолетные, ни к чему не обязывающие. Она всегда была слишком мечтательной, не от мира сего. Ее ценность… Ее ценность всегда определялась извне. Оценками. Взглядами мальчиков. А потом – вниманием таких мужчин, как Виктор.

– Нет, – тихо призналась она. – Наверное, нет.

Разговор плавно перетек к Егору, к Арсению. С каждым новым именем, с каждой новой историей, клубок, который она тащила за собой, начинал понемногу распутываться. Она сама, вслух, слышала повторяющийся паттерн. Она входила в отношения не как равная, а как просительница. Просительница любви, внимания, спасения, подтверждения своей значимости. И каждый раз, не получая этого в полной мере, либо разбивалась о жестокость реальности, как с Егором, либо сама разрушала себя в этих отношениях, позволяя себя использовать, как с Арсением.

Потом наступила самая трудная часть. «Анжелика». Она говорила об этом с трудом, с длинными паузами, глотая воздух, чувствуя, как горит лицо. Она не вдавалась в физиологические подробности, она говорила о чувствах. Об отчуждении от собственного тела. О том, как научилась разделять себя на две части – ту, что действовала, улыбалась, стонала, и ту, что наблюдала за всем этим со стороны, холодно и отстраненно. Она говорила о стыде, который стал ее второй кожей. О деньгах, которые сначала были спасением, а потом – просто цифрами, платой за собственное небытие.

Ирина слушала по-прежнему внимательно, и в ее взгляде не было ни капли осуждения. Была лишь сосредоточенность. И это, с одной стороны, успокаивало, а с другой – злило. Почему она не осуждает? Почему не кричит, не ужасается? Разве это нормально? То, что она делала?

– Вы много говорите о стыде, – заметила Ирина, когда Юля замолчала, исчерпав себя. – А как вы думаете, за что именно вы себя больше всего стыдите? За то, что занимались этим? Или за что-то другое?

Юля сжала кулаки. Голова раскалывалась от напряжения.

– За все, – прошептала она. – За то, что была такой слабой. За то, что позволила всему этому случиться. За то, что не смогла остановиться. За то, что… что я это заслужила.

Последняя фраза вырвалась сама собой, и она сама поразилась ей.

– Заслужили? – Ирина наклонила голову. – Что значит «заслужили»?

– Я… я сама во все это ввязалась! – голос Юли сорвался, в нем снова зазвучали слезы, но на этот раз это были слезы ярости, направленной на саму себя. – Я была не ребенком! Я могла сказать «нет»! Я могла не садиться в ту машину! Я могла не регистрироваться на том сайте! Я могла не бежать к Виктору, когда Игорь…

Она замолчала, перехватывая дыхание.

– Когда Игорь? – мягко подтолкнула ее Ирина.

И тут прорвало. Она заговорила об Игоре. О том, как он казался ей другим. Как она поверила, что наконец-то нашла того, кто видит в ней личность. Как она, испуганная его предложением переехать к нему, испугавшаяся новой зависимости, сама же и разрушила все, побежав на зов своего старого демона. И как потом, вместо того чтобы бороться, вместо того чтобы пытаться объясниться, она просто… легла и решила умереть. Не физически, но духовно.

– Я снова все испортила! – рыдала она, уже не стесняясь слез. – Я возложила на него все свои надежды! Я хотела, чтобы он спас меня от меня же самой! А когда он не справился с этой ролью, я его предала! А когда он ушел, я просто сдалась! Я слабая! Я никчемная! Я…

Она не могла продолжать. Рыдания душили ее. Она схватилась за подлокотники кресла, стараясь удержаться в реальности, чувствуя, как ее выворачивает наизнанку от этой боли, этого стыда, этой ненависти к себе.

Ирина не подошла, не стала ее утешать. Она дала ей выплакаться, просто находясь рядом. Присутствуя.

Когда рыдания поутихли, Ирина сказала спокойно:

– Юлия, то, что вы только что описали – это не слабость. Это огромная, неподъемная усталость. Усталость от многолетней борьбы. Борьбы за выживание. Вы говорите, вы могли сказать «нет». В какой момент? Когда вас бросили одну в незнакомом городе без денег, без поддержки, с растоптанной самооценкой? Когда общество предлагает женщине считанные способы быстро заработать, и все они так или иначе связаны с эксплуатацией ее тела? Вы сделали то, что казалось вам единственным выходом в тот момент. Вы выживали. А выживание – это не про достоинство. Это про то, чтобы остаться в живых.

Юля подняла на нее заплаканные глаза. Эти слова не оправдывали ее поступков. Но они… помещали их в иной контекст. Не в контекст «плохой» или «хорошей» девушки, а в контекст человека, попавшего в экстремальные обстоятельства.

– Но я… я продолжала это делать, даже когда появились другие варианты, – прошептала она. – Я привыкла. Мне казалось, что я ничего другого не заслуживаю.

– И это ключевой момент, – кивнула Ирина. – Мы не будем сегодня искать оправданий и не будем выносить приговоров. Сегодня мы просто начали раскладывать по полочкам тот тяжелый груз, который вы несете. Вы принесли его сюда. В этот кабинет. И теперь он здесь. Он не только внутри вас. Мы на него смотрим. Мы его изучаем. И шаг за шагом мы будем решать, что из этого груза является необходимым опытом, а что – ядовитыми убеждениями, которые вам мешают.

Она сделала паузу, дав Юле время осознать это.

– То, что вы сделали сегодня – пришли сюда и проговорили даже самые болезненные вещи – это огромная сила. Не слабость. Сила. И та ярость, которую вы по отношению к себе испытываете, – это тоже сила. Просто пока что она направлена не туда. Вместо того чтобы разрушать себя ею, мы попробуем направить ее на строительство. На строительство той Юлии, которой вы хотите быть.

Сквозь оконное стекло пробился луч солнца, прорвавшийся сквозь питерскую облачность. Он упал на ковер, легким золотым квадратом. Комната, которая в начале сеанса казалась чужой и пугающей, теперь ощущалась как убежище. Место, где можно быть сломанной. Где можно не притворяться сильной. Где тебя слушают. Не для того, чтобы использовать твои слабости, а для того, чтобы помочь их исцелить.

Боль никуда не ушла. Она была все такой же острой, режущей. Стыд все еще жёг изнутри. Но к ним добавилось что-то еще. Что-то, чего она не чувствовала очень долго. Осторожная, робкая, но – надежда. И странное, почти физическое ощущение облегчения. Как будто с ее плеч сняли гирю, которую она тащила так долго, что уже забыла, каково это – идти налегке.

Она вышла из кабинета через полтора часа, чувствуя себя абсолютно опустошенной, выпотрошенной. Но в этой опустошенности была не мертвая пустота, а тишина после бури. Она стояла на крыльце, глотая холодный воздух, и смотрела на проезжающие машины, на спешащих людей.

Они не знали, через что она только что прошла. Они не видели, какой ад творился в ее душе. И в этом был свой особый, горький покой. Ее борьба была невидимой для мира. Но она началась. Прямо сейчас. С того, что она пришла сюда и позволила другому человеку заглянуть в ее ад.

Она не знала, сколько времени займет этот путь. Не знала, сможет ли она когда-нибудь простить себя. Но она знала одно – она сделала первый, самый трудный шаг. Она распаковала свой чемодан с камнями. И теперь предстояло решить, какие камни выбросить, а какие – отполировать и превратить в фундамент для новой жизни.

В кармане пальто лежала визитка Ирины с датой следующей встречи. Юля коснулась ее пальцами, как талисмана. Это был не пропуск в рай. Это была карта, которая могла помочь ей не заблудиться в лабиринте ее собственной боли. И на сегодняшний день этого было достаточно.

Глава 5

Ощущение было странным, почти пугающим в своей новизне. Не пустота, не ярость, не отчаяние – а плотная, тяжелая, звенящая тишина внутри, похожая на воздух после грозы. В этой тишине не было больше места для посторонних голосов – осуждающего шепота Виктора, оправданий Игоря, ядовитых стрел Арсения. Здесь, в самом центре ее существа, оставался только один голос. Ее собственный. Тихий, но невероятно четкий.

Он прозвучал утром, когда она стояла перед зеркалом, собираясь на работу в винтажный бутик. Она смотрела на свое отражение – все еще бледное, все еще с тенями под глазами, но уже не разбитое, а собранное. И этот внутренний голос сказал просто: «Хватит».

Не «я не могу», не «я устала», не «мне больно». Просто – «хватит». Констатация факта. Как будто невидимая шестеренка повернулась внутри, защелкнулась, и механизм ее жизни перешел на иной режим работы.

Она пришла в бутик на полчаса раньше, до открытия. Хозяйка, Елена Викторовна, женщина с уставшим лицом и вечной пачкой сигарет в сумочке, разбирала новую поставку, развешивая на вешалках платья с запахом нафталина и чужих судеб.

– Юля, здравствуй, бери пачку, разбери вот эти свитера, пометь цены, как обычно, – бросила она ей, не отрываясь от вешалки с бархатными жакетами.

Юля не двинулась с места. Она стояла у входа, чувствуя, как подошвы ее туфель будто приросли к потертому паркету. Это место, когда-то бывшее для нее спасением, островком честности в море лжи, теперь казалось тесным, душным. Клеткой, пусть и позолоченной.

– Елена Викторовна, мне нужно с вами поговорить, – произнесла она, и ее голос прозвучал ровно, без тени неуверенности.

Женщина обернулась, уловив в ее тоне нечто незнакомое. – Что-то случилось? Если об отпуске, то пока рано, ты же знаешь, сезон…

– Я увольняюсь, – сказала Юля. Просто и ясно. Словно перерезала веревку, которая едва заметно сковывала ее движения все эти месяцы.

В воздухе повисло молчание. Елена Викторовна опустила жакет, уставилась на нее. – Ты что, с ума сошла? У тебя же стабильная работа! Маленькая, да, но честная! Куда ты пойдешь? На что жить?

Вопросы сыпались как из рога изобилия, но они больше не цепляли Юлю за живое. Они были чужими, не имеющими к ней отношения. Раньше они вызвали бы в ней приступ паники, заставили бы усомниться в себе. Теперь же она слушала их как отдаленный шум за окном.

– Я открываю свое дело, – ответила она, и, произнося эти слова, почувствовала, как по спине пробежал странный, щекочущий холодок. Не страх. Азарт. – Онлайн-проект. Винтаж.

Елена Викторовна фыркнула, доставая сигарету. – Ах, вот как? Понятно. Возомнила о себе. Ну-ну, милочка. Конкуренция сейчас дикая, все этим заняты. Месяц-другой побудешь энтузиасткой, а потом приползешь обратно, хвостик поджав. Только места твоего уже не будет.

Эти слова должны были ранить, запугать. Но Юля смотрела на нее почти с жалостью. Эта женщина была заложницей собственного страха, своего маленького, но стабильного болотца. Юля же уже сделала первый шаг на зыбкую, но бесконечно манящую твердь.

– Я не вернусь, – сказала она тихо, но так, что каждое слово прозвучало как молоток по гвоздю. – Спасибо вам за все. За возможность. За науку.

Она повернулась и вышла из бутика, не дожидаясь ответа. Со спины на нее, наверное, смотрели удивленные, а может, и осуждающие взгляды других продавщиц. Но ей было все равно. Дверь за ее спиной закрылась с тихим щелчком, и это был звук конца одной жизни и начала другой.

Следующей остановкой стала налоговая инспекция. Длинный коридор, скамейки, заполненные людьми с озабоченными лицами, запах дешевого кофе и официоза. Когда-то она, Юля, провинциалка, запуганная величием Петербурга, чувствовала бы себя здесь потерянной, униженной. Сегодня она заняла очередь, достала папку с заранее подготовленными документами и стала ждать, методично просматривая в уме список того, что нужно сделать дальше.

Когда ее вызвали к окну, молодая женщина-инспектор с безразличным лицом механически взяла у нее бумаги.

– Индивидуальный предприниматель? Вид деятельности? – бормотала она, стуча по клавиатуре.

– Розничная торговля одеждой и аксессуарами через интернет, – четко проговорила Юля.

Инспектор что-то ввела, поставила штампы, протянула ей листок. – Готово. Свидетельство будет через пять дней. Следующий!

И все. Небо не рухнуло, земля не разверзлась. Всего за несколько минут, один штамп в паспорте, и она из наемной работницы превратилась в хозяйку самой себе. Владелицу пока что виртуального, несуществующего предприятия, но это было не важно. Важен был сам факт. Акт воли.

Выйдя на улицу, она подняла лицо к небу, затянутому типичной питерской дымкой. Моросил мелкий, колючий дождь. И она засмеялась. Тихо, про себя. Это был смех освобождения, смех человека, который впервые в жизни почувствовал почву под ногами. Не ту, что ему подарили, а ту, что он создал сам.

Теперь начиналась самая сложная и самая увлекательная часть. Создание ее детища. Она назвала его просто – «Vintage Code». Код Винтажа. Идея была в том, чтобы подбирать вещи не просто как старую одежду, а как шифр к определенной эпохе, настроению, характеру. Каждое платье, каждый жакет, каждая брошь должны были нести в себе историю, которую она поможет разгадать новому владельцу.

Она превратила свою комнату в коммуналке в штаб-квартиру. Отодвинула кровать, освободив место для склада, установила простой фотофон из рулона белой бумаги, купила на сбережения хорошую веб-камеру для съемки. Деньги, отложенные «на черный день», который уже наступил и который она пережила, теперь вкладывались в день новый.

Знания, полученные в бутике, были бесценны. Она знала, как оценить состояние вещи, как определить эпоху по крою, фурнитуре, ткани. Она научилась выводить трудные пятна, реставрировать мелкие потертости, отдавать вещи в профессиональную химчистку. Это была техническая, приземленная сторона дела, и она владела ею в совершенстве.

Но была и другая сторона. Тонкая, почти магическая. Вкус, отточенный в богемных кругах Петербурга, на выставках Арсения, на вечеринках в лофтах. Она научилась чувствовать не просто «старую вещь», а ее ауру. Она могла взять в руки платье семидесятых и понять, подойдет ли оно хрупкой блондинке-художнице или его дерзкий крой оценят дерзкая журналистка. Она видела в винтаже не ностальгию, а актуальность. Умение сочетать, казалось бы, несочетаемое – кружевную блузку сороковых с рваными джинсами, бархатный смокинг восьмидесятых с легкой шифоновой юбкой.

Каждый день теперь был похож на охоту за сокровищами. Она объезжала барахолки, заброшенные склады, общалась с перекупщиками, ездила в пригороды, где в старых домах еще можно было найти настоящие реликвии. Она научилась торговаться не из жадности, а как азартный игрок, чувствующий истинную ценность лота.

Потом наступал вечер, и ее комната превращалась в фотостудию. Она не просто снимала вещи на вешалке. Она создавала образы. Надевала платья, подбирала аксессуары, училась выставлять свет, чтобы бархат отливал благородной глубиной, а бисер на платье двадцатых годов сверкал, как слеза. Она писала описания. Не сухие аннотации вроде «платье, хлопок, 80-е», а небольшие, почти поэтические зарисовки.

«Платье для коктейля, конец 50-х. Шелковый атлас, цвет спелой вишни. Представьте: приглушенный свет абажура, томный голос Эллы Фицджеральд, шелест юбки-колокола в такт неспешному разговору. Для той, кто уверен, что сексуальность – это недосказанность…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.