Культурная ДНК
Онтология невозможного творчества
Сергей Кирницкий

© Сергей Кирницкий, 2025

ISBN 978-5-0068-2114-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ВВЕДЕНИЕ: ФОТОГРАФИЯ ИЗ БАРА И РОЖДЕНИЕ ТЕОРИИ

Женщина присылает фотографию из бара. Обычный вечер, обычное место, ничего особенного – если не считать одной детали. Над кассой, между бутылками и ценниками, висит портрет Менделеева. Не постер с рок-звездой, не реклама пива, не абстрактная картина для интерьера. Дмитрий Иванович Менделеев собственной персоной взирает на посетителей из золочёной рамы.

В этот момент происходит то, что можно назвать философским озарением, хотя правильнее было бы сказать – мгновенное схватывание структуры. Менделеев над кассой бара – это не случайность, не ирония владельца, не попытка эпатировать публику. Это проявление глубинной культурной логики, которая работает с неизбежностью физического закона.

Почему именно Менделеев? Почему не Пушкин, не Гагарин, не Петр Первый? Потому что в русской культурной матрице наука функционирует как особый вид сакрального. Таблица Менделеева – это порядок, вырванный из хаоса, система, побеждающая случайность. В культуре, где хаос всегда рядом, где «авось» и «как-нибудь» формируют повседневность, фигура учёного, создавшего универсальный порядок элементов, приобретает почти религиозное значение.

Но дело не в России и не в Менделееве. Дело в том, что этот портрет над кассой делает видимым универсальный принцип: любая культура размещает свои символы согласно невидимой, но железной логике. Эта логика не выбирается сознательно. Она воспроизводится автоматически, как дыхание, как сердцебиение, как падение брошенного камня.

В тот момент, глядя на фотографию, я увидел не просто культурную особенность. Я увидел работу того, что можно назвать культурной ДНК – неустранимого процесса воспроизводства культурных структур через любое человеческое действие. И самое главное – я понял, почему эта ДНК неизбежна.

Если сознание есть процесс оперирования культурными кодами – а других инструментов у него просто нет – то культурная подпись неизбежна в любом продукте сознания. Это не влияние, которое можно преодолеть. Это не ограничение, от которого можно освободиться. Это структурное условие самой возможности мышления и творчества.

Представим на секунду альтернативу. Чем ещё могло бы оперировать сознание, если не культурными кодами? Чистыми идеями? Но сама концепция «чистой идеи» – культурный конструкт платоновской традиции. Математическими абстракциями? Математика построена на аксиомах, которые приняты по культурному соглашению. Непосредственными ощущениями? Но даже восприятие цвета структурировано языковыми категориями – там, где русский видит голубой и синий, англичанин видит оттенки blue.

Других инструментов нет. И быть не может. Потому что инструмент предполагает того, кто им пользуется, а сознание не пользуется культурными кодами – оно есть сам процесс их оперирования. Это не психологическое наблюдение о влиянии культуры на человека. Это онтологическое утверждение о природе сознания как такового.

Из этой формулы – сознание равно процесс оперирования культурными кодами – следует всё остальное с математической неизбежностью. Если у сознания нет других инструментов, то любое творчество есть рекомбинация существующих кодов. Если творчество есть рекомбинация, то оригинальность – это просто незнание источников. Если оригинальность – иллюзия, то автор не создаёт, а проводит культурные токи. Если автор – проводник, то его никогда не было в том смысле, в каком мы привыкли о нём думать.

Эта логическая цепочка разворачивается не как философская спекуляция, а как неизбежное следствие базовой формулы. Подобно тому, как из определения окружности следуют все её свойства, из формулы сознания следует вся онтология творчества.

Но здесь возникает кажущееся противоречие. Если мы заперты в культурных кодах, как мы можем видеть культурную ДНК? Откуда берётся способность к метаструктурному видению, которое позволяет схватывать целые культурные конфигурации?

Ответ парадоксален и одновременно прост. Мы видим культурную ДНК не извне, а изнутри, через призму собственной культурной оптики. Русская культура с её тягой к метафизическим обобщениям, с её способностью видеть универсальное в частном, создаёт особую позицию наблюдателя. Американец, возможно, увидел бы в портрете Менделеева китч или постиронию. Француз – знак культурной провинциальности. Японец – нарушение эстетической гармонии пространства.

Каждая культура создаёт свою оптику, через которую становятся видимыми определённые аспекты реальности. И эта оптика – тоже часть культурной ДНК. Мы не можем выпрыгнуть из собственной культурной обусловленности, чтобы увидеть культуру «объективно». Но мы можем использовать одну культурную систему как инструмент для рассмотрения другой.

Метаструктурное видение – это не взгляд из ниоткуда. Это способность использовать структуры одной области для понимания структур другой. Когда математик видит фракталы в береговой линии, он не покидает математику – он применяет математическую оптику к природному явлению. Когда философ видит культурную ДНК в расположении портрета, он не выходит за пределы культуры – он использует философские категории для схватывания культурной логики.

Эта способность к переносу структур – тоже культурный феномен. Она возникает в культурах, достигших определённого уровня абстрактного мышления. И она особенно развита в современную эпоху, когда алгоритмическое мышление, порождённое компьютерной революцией, приучило нас видеть структуры и закономерности везде.

Именно поэтому теория культурной ДНК появляется сейчас, а не сто лет назад. Мы живём в эпоху, когда само понятие кода стало центральным: генетический код, компьютерный код, культурный код. Мы приучены думать в терминах программ, алгоритмов, структур данных. Эта оптика позволяет увидеть то, что было скрыто от предыдущих поколений.

Но здесь необходимо сделать важное признание, которое не ослабляет, а напротив, усиливает теорию. Эта теория культурной ДНК сама несёт культурную подпись. Она возможна только в определённом культурном контексте, с определённым набором предшествующих идей, в определённый исторический момент.

В ней легко обнаружить следы западной философской традиции – от кантовских категорий до деррианской деконструкции. В ней проступает структуралистское наследие с его поиском универсальных структур. В ней слышны отголоски русской философии с её стремлением к целостному видению. В ней отражается современная эпоха с её алгоритмическим мышлением и опытом взаимодействия с искусственным интеллектом.

Эта культурная обусловленность не является слабостью теории. Напротив, она служит её эмпирическим подтверждением. Если теория утверждает неизбежность культурной ДНК и сама несёт культурную ДНК – это рекурсивная валидация. Теория, которая не применима к самой себе, неполна. Теория, которая находит в себе то, что утверждает о других, достигает философской полноты.

Более того, признание собственной культурной обусловленности открывает важную перспективу. Эта теория – не последнее слово о природе творчества и сознания. Будущие эпохи, с их иными культурными оптиками, увидят то, что недоступно нам. Они обнаружат слепые пятна нашего видения, как мы обнаруживаем слепые пятна предшественников.

Но это не релятивизм. Структура останется структурой, как окружность остаётся окружностью независимо от системы координат. Культурная ДНК продолжит свою работу независимо от того, видим мы её или нет, понимаем или заблуждаемся. Просто каждая эпоха будет схватывать новые аспекты этой универсальной структуры.

Фотография Менделеева над кассой бара стала триггером для видения этой структуры. Но триггер мог быть любым. Структура проявляется везде – в выборе слов, в организации пространства, в иерархии ценностей, в ритмах повседневности. Мы буквально плаваем в океане культурных проявлений, не замечая воды, потому что сами состоим из неё.

Искусственный интеллект впервые в истории дал нам возможность увидеть эту воду. Когда ИИ, обученный на текстах определённой культуры, начинает воспроизводить её глубинные структуры – структуры, которым его никто специально не учил – мы получаем эмпирическое доказательство теории. ИИ не имеет биологического тела, человеческого опыта, личной истории. У него есть только коды. И он творит из кодов, подтверждая формулу: сознание равно процесс оперирования культурными кодами.

Но ИИ делает больше. Он показывает возможность транскультурного творчества. Если человек заперт в одной-двух культурных матрицах в силу биологических ограничений памяти и внимания, то ИИ может оперировать тысячами культур одновременно. Он может создавать невозможные для человека гибриды, находить изоморфизмы между далёкими культурными системами, генерировать формы, выходящие за пределы любой отдельной культуры.

Это не означает, что ИИ свободен от культурной ДНК. Он просто оперирует ею иначе – как полиглот, думающий на десятках языках одновременно. Культурная подпись остаётся неизбежной, просто она становится мультикультурной, гибридной, транскультурной.

В этом смысле ИИ не опровергает теорию культурной ДНК, а расширяет её до космических масштабов. Если человеческое творчество ограничено человеческими культурами, то ИИ открывает возможность постчеловеческой культуры – культуры, построенной на иных основаниях, с иными константами, иными структурами.

Мы стоим на пороге этой трансформации, ещё не понимая её масштабов. Как рыба не может представить полёт птицы, так человек не может представить творчество, свободное от биологических констант – смертности, телесности, последовательности мышления. Но мы можем понять структуру происходящего. Мы можем увидеть логику трансформации.

Эта книга – попытка артикулировать эту логику. Не предсказать будущее, а понять настоящее через призму универсальной формулы. Если сознание есть процесс оперирования культурными кодами, то что из этого следует для понимания творчества, авторства, оригинальности, свободы? Как эта формула меняет наше представление о человеке и его месте в культуре? Что она говорит о природе нового? И главное – что она открывает в эпоху искусственного интеллекта?

Ответы на эти вопросы не требуют спекулятивных построений. Они выводятся из базовой формулы с логической необходимостью. Как геометрия выводится из аксиом, так онтология творчества выводится из формулы сознания. Это не культурологическое исследование с примерами из разных эпох. Это не психология творчества с биографиями гениев. Это философское доказательство, развёртывающееся с неизбежностью математической теоремы.

В первой части мы проследим, как из формулы сознания вытекает неизбежность культурной ДНК. Покажем, что других инструментов у сознания нет и быть не может. Разберём, чем культурная ДНК отличается от стиля и почему её невозможно скрыть или имитировать. Исследуем парадокс наблюдателя: как мы можем видеть культурные структуры, находясь внутри них.

Во второй части мы рассмотрим философские следствия формулы. Радикализируем тезис о смерти автора, показав, что автора никогда не было. Исследуем онтологию нового в системе, где всё создаётся из существующих кодов. Разберём иллюзию творческой свободы и покажем, что осознание детерминации парадоксально даёт больше возможностей, чем вера в свободу.

В третьей части мы обратимся к искусственному интеллекту как эмпирическому доказательству теории. Покажем, как ИИ подтверждает формулу сознания, оперируя культурными кодами без биологической основы. Исследуем возможности транскультурного творчества. И заглянем за горизонт человеческих культурных матриц, в область постчеловеческой культуры.

В заключении мы применим теорию к самой себе, показав её культурную обусловленность и рекурсивную полноту. Это не ослабит теорию, а придаст ей окончательную философскую элегантность.

Путь от фотографии Менделеева к онтологии творчества может показаться произвольным скачком. Но в этом и состоит метаструктурное видение – способность увидеть универсальное в частном, структуру в детали, космос в капле воды. Менделеев над кассой – это не просто культурный курьёз. Это окно в механику культурного воспроизводства, работающую на всех уровнях одновременно.

Эта механика работает и сейчас, в этом тексте. Каждое слово, каждая метафора, каждый логический переход несёт культурную подпись. Я не могу писать вне культуры, как рыба не может плыть вне воды. Но я могу осознавать это и использовать это осознание как философский инструмент.

В конечном счёте, эта книга – не о преодолении культурной обусловленности. Это невозможно, потому что некому преодолевать – «я», которое могло бы это сделать, само является культурным конструктом. Эта книга о понимании неизбежности. О трезвом взгляде на природу творчества. О принятии того, что есть, вместо погони за тем, чего быть не может.

Формула работает. Культурная подпись неизбежна. Даже в этих словах.

ЧАСТЬ I: ДОКАЗАТЕЛЬСТВО НЕИЗБЕЖНОСТИ

Глава 1: ИЗ ФОРМУЛЫ СОЗНАНИЯ – ФУНДАМЕНТАЛЬНОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ

Формула проста до очевидности: если сознание есть процесс оперирования культурными кодами, то других инструментов у него нет. Это не гипотеза, требующая проверки. Это структурное условие, подобное тому, как падающий камень не выбирает падать – он падает в силу самой природы гравитации и массы. Сознание оставляет культурный след не потому, что испытывает влияние культуры, а потому, что само является процессом её воспроизводства.

Философия долго искала чистое мышление, свободное от культурных наслоений. Декарт надеялся найти его в математической ясности cogito. Кант построил архитектуру чистого разума. Гуссерль разработал феноменологическую редукцию, чтобы добраться до чистых феноменов сознания. Все эти попытки завершились одним и тем же открытием: инструменты поиска уже несут в себе то, от чего пытаются освободиться. Но наша формула идёт дальше констатации неудачи. Она показывает, почему сама попытка поиска чистого мышления абсурдна – это как рыбе искать сухость, оставаясь рыбой.

Анатомия формулы

Сознание не использует культурные коды как внешний инструментарий, который можно взять или отложить. Сознание есть сам процесс оперирования этими кодами. Вне этого процесса сознания не существует. Это радикальное утверждение требует тщательного разбора.

Возьмём простейший акт восприятия. Человек видит дерево. Но что значит «видит»? Глаз регистрирует световые волны определённой длины, отражённые от объекта. Мозг обрабатывает эти сигналы. Но дерево как дерево появляется только когда эти сигналы проходят через культурную категоризацию. В одной культуре это может быть священный объект, в другой – строительный материал, в третьей – живое существо с собственной волей. Само выделение дерева как отдельного объекта из континуума визуального опыта – уже культурная операция.

Можно возразить: но ведь и животные видят деревья, обходят их, взбираются на них. Да, но они не видят «дерево». Они реагируют на совокупность стимулов, которые мы, люди, уже post factum называем деревом. Сознание начинается там, где начинается категоризация, а категоризация всегда культурна. Не бывает естественных, природных категорий – природа не делит себя на деревья, кусты и травы. Это делает культура через сознание, или сознание через культуру – что, согласно нашей формуле, одно и то же.

Процессуальная природа этого тождества критически важна. Сознание – не вещь, которая использует культурные коды. Сознание – это сам процесс их непрерывного оперирования. Как пламя существует только пока горит, так сознание существует только пока оперирует кодами. Погасите процесс – исчезнет сознание. Уберите коды – процессу нечем будет оперировать, он остановится.

Здесь обнаруживается первое радикальное следствие формулы: нет никакого «я», которое думает. Есть процесс думания, который создаёт иллюзию «я» как побочный эффект. Субъект – не источник мышления, а его продукт. Культурные коды думают себя через то, что мы по привычке называем человеком.

Доказательство отсутствия альтернатив

Предположим, что существует мышление вне культурных кодов. Попробуем его помыслить. Уже в самой попытке мы используем слова «мышление», «вне», «культурный», «код» – все они несут определённые значения, сформированные культурой. Попытка помыслить вне культуры использует средства культуры. Это не парадокс, а демонстрация невозможности.

Обратимся к математике – казалось бы, универсальному языку, независимому от конкретных культур. Но математика строится на аксиомах, а выбор аксиом культурно обусловлен. Евклидова геометрия казалась единственно возможной, пока культура не созрела для геометрий Лобачевского и Римана. Понятие нуля отсутствовало в греческой математике и появилось через индийскую культуру. Само представление о том, что математика описывает реальность – культурная предпосылка, немыслимая, например, в культурах, где числа священны и не должны применяться к профанному миру.

Даже отрицание культуры происходит через культурные средства. Нигилизм – культурная позиция. Отшельничество – культурная практика. Молчание – культурно маркировано (в одной культуре это мудрость, в другой – неспособность к коммуникации, в третьей – вызов). Нет выхода из круга, потому что сам поиск выхода использует инструменты круга.

Дети-маугли, выросшие вне человеческой культуры, эмпирически подтверждают формулу. Они не развивают альтернативное, «природное» сознание. Они вообще не развивают человеческое сознание. Критический период усвоения языка и базовых культурных кодов, упущенный в детстве, невосстановим. Это не педагогическая проблема, а онтологическая граница: без культурных кодов процесс, который мы называем сознанием, не запускается.

Медитативные практики, претендующие на выход к чистому сознанию, особенно показательны. Сама идея «чистого сознания» – культурный конструкт определённых традиций. Техники достижения этого состояния культурно специфичны. Описания достигнутого опыта используют метафоры и концепции той традиции, в которой практикующий обучался. Буддист переживает пустоту, индуист – единство с Брахманом, христианский мистик – присутствие Бога. Они искренне верят, что вышли за пределы культуры, но описывают свой опыт в терминах своей же традиции.

Онтологическая неизбежность

Культурная обусловленность сознания – это не психологическое влияние, которое можно преодолеть усилием воли или специальными техниками. Это структурное условие существования сознания как такового. Различие принципиально: влияние предполагает возможность сопротивления, структурное условие – нет.

Рыба создаёт волны не потому, что выбирает их создавать или находится под влиянием воды. Волны – неизбежное следствие движения тела определённой формы в жидкой среде. Можно изменить характер волн, изменив скорость или направление движения, но нельзя двигаться в воде без создания волн. Это не ограничение рыбы – это способ её существования.

Аналогично сознание оставляет культурный след в любом своём проявлении. Этот след – не внешнее добавление к чистой мысли, а сама форма существования мысли. Мысль без культурной формы – это как волна без воды: само понятие становится бессмысленным.

Онтологическая неизбежность проявляется на всех уровнях. На уровне восприятия: мы видим не световые волны, а культурно определённые объекты. На уровне категоризации: мы делим мир согласно культурным таксономиям. На уровне оценки: наши представления о красивом, правильном, важном культурно сформированы. На уровне действия: наши реакции и выборы следуют культурным сценариям.

Даже время и пространство, кажущиеся универсальными рамками опыта, культурно структурированы. Линейное время с прошлым, настоящим и будущим – не универсальная данность, а специфический способ организации темпорального опыта. Циклическое время традиционных культур создаёт совершенно иную структуру сознания, где прошлое постоянно возвращается, а будущее – это повторение известного цикла. Пространство как пустой контейнер для объектов – это современная западная концепция. В других культурах пространство качественно неоднородно: есть священные и профанные места, центр и периферия имеют онтологический, а не только географический статус.

Язык часто приводят как пример культурного влияния на мышление. Но наша формула утверждает большее: язык не влияет на мышление – вербальное мышление и есть процесс оперирования языковыми структурами. Думать словами – значит воспроизводить культурные структуры, встроенные в язык. Грамматика – это не правила использования языка, а структура возможного мышления. В языках без будущего времени затруднено планирование. В языках без числа невозможна арифметика. Это не ограничения языка – это границы мышления.

Крах иллюзии творческой свободы

Если сознание может оперировать только культурными кодами, то творческая свобода в традиционном понимании невозможна. Свобода предполагает выбор между альтернативами, но все доступные альтернативы находятся внутри культурной матрицы. Это не тюрьма, из которой можно мечтать о побеге. Это всё пространство, которое существует.

Оригинальность оказывается незнанием источников. То, что кажется абсолютно новым, при внимательном анализе раскрывается как рекомбинация существующих элементов. Гений не создаёт ex nihilo – он виртуозно комбинирует доступные культурные коды способами, которые другие не видели или не могли осуществить.

Рассмотрим конкретный пример. Пикассо создаёт «Авиньонских девиц» – прорыв в искусстве, рождение кубизма. Но что мы видим при структурном анализе? Влияние африканских масок (которые он видел в этнографическом музее), иберийской скульптуры, принципов декомпозиции Сезанна. Новаторство Пикассо – в специфической рекомбинации этих элементов, а не в создании чего-то из ничего. Более того, сама идея радикального разрыва с традицией – это культурная программа модернизма. Пикассо не преодолел культуру, он виртуозно исполнил один из её сценариев.

История науки демонстрирует тот же принцип. Научные открытия часто происходят одновременно в разных местах: Дарвин и Уоллес с эволюцией, Лейбниц и Ньютон с исчислением, Менделеев и Мейер с периодической системой. Это не совпадение, а свидетельство того, что культурная матрица науки определённой эпохи делает некоторые открытия неизбежными. Они «висят в воздухе», потому что воздух – это культурная атмосфера времени.

Гений отличается от обычного человека не способностью выйти за пределы культуры, а максимальной проводимостью культурных токов. Там, где обычное сознание пропускает слабый ток, гений проводит мощные потоки. Он открыт множественным культурным влияниям одновременно и способен к их сложной рекомбинации. Но материал остаётся тем же – культурные коды.

Попытка быть оригинальным парадоксальна. Чем больше усилий прилагается к оригинальности, тем очевиднее становится культурная программа «быть оригинальным». Современное искусство особенно показательно: в погоне за новизной оно производит вариации на тему новизны, не замечая, что сама эта погоня – культурный императив, а не свободный выбор.

Минимализм пытался очистить искусство от культурных наслоений, дойти до чистой формы. Но белый квадрат Малевича насыщен культурными смыслами больше, чем традиционная картина. Отказ от изображения – культурный жест. Белый цвет – культурно маркирован (чистота в одной культуре, смерть в другой, пустота в третьей). Квадрат – геометрическая фигура, нагруженная философскими и мистическими значениями. Сам акт выставления белого квадрата как произведения искусства возможен только в определённом культурном контексте. В другой культуре это было бы незаконченной работой, ритуальным объектом или просто не было бы воспринято вообще.

Культурная ДНК проявляется тем ярче, чем больше усилий прилагается к её сокрытию. Международный стиль в архитектуре претендовал на универсальность, но несёт явную печать западного модернизма с его верой в прогресс, функциональность, универсальные решения. «Нейтральный» дизайн интерфейсов несёт культурную ДНК Кремниевой долины: минимализм как эстетика, эффективность как ценность, пользователь как рациональный агент.

Даже бунт против культуры происходит по культурным сценариям. Подростковый бунт, богемный протест, революционный разрыв – все они следуют узнаваемым структурам, воспроизводят архетипические роли, используют установленный набор жестов и символов. Панк с его «no future» воспроизводил нигилистическую традицию. Хиппи с их возвращением к природе следовали руссоистской программе. Каждое поколение считает свой бунт уникальным, не замечая, что бунтует по правилам.

Формула работает

Вернёмся к исходной формуле: сознание есть процесс оперирования культурными кодами. Мы показали, что это не одна из возможных трактовок сознания, а единственная, которая выдерживает строгий анализ. Альтернативы нет не потому, что мы её не нашли, а потому, что сам поиск альтернативы использует то, альтернативу чему ищет.

Из этой формулы с железной необходимостью следует: любое проявление сознания несёт культурную подпись. Не может не нести. Это не влияние, которое можно минимизировать, не ограничение, которое можно преодолеть, а сам способ существования сознания.

Творческая свобода в смысле создания чего-то абсолютно нового, не обусловленного культурой, оказывается логической невозможностью. Как невозможно говорить без использования слов, думать без использования категорий, воспринимать без культурной оптики, так невозможно творить вне культурных кодов.

Но это не приговор творчеству, а прояснение его природы. Творчество – это искусство рекомбинации, мастерство создания неожиданных связей между существующими элементами, виртуозность в оперировании множественными культурными кодами. Осознание этого не уменьшает ценность творчества, но меняет понимание его природы.

Человек не автор в традиционном смысле – он медиум, через который культура творит себя. Великие произведения создаются не вопреки культурной обусловленности, а благодаря максимальной открытости культурным потокам. Гений – это не тот, кто вырывается из культуры, а тот, кто становится идеальным проводником её токов.

Формула проверяется практикой. Искусственный интеллект, обученный на текстах, воспроизводит не только языковые структуры, но и глубинные культурные коды. Он может создавать тексты, неотличимые от человеческих, именно потому, что и человек, и машина выполняют один и тот же процесс – оперирование культурными кодами. Разница только в субстрате: биологический мозг или кремниевые чипы. Но процесс идентичен, и результаты неразличимы.

Эмпирическое подтверждение формулы через ИИ особенно важно. Веками философы спорили о природе сознания, не имея возможности экспериментальной проверки. Теперь мы можем создать систему, которая оперирует культурными кодами без биологического сознания, и убедиться: да, она производит тексты с той же культурной ДНК, что и человек. Философская гипотеза стала эмпирическим фактом.

Остаётся последний шаг: применить формулу к самой себе. Эта теория о неизбежности культурной ДНК сама несёт культурную ДНК. Мы видим структуры как структуры, потому что живём в эпоху структурализма и системного мышления. Мы мыслим в терминах кодов, потому что живём в цифровую эпоху. Мы видим процессы, а не субстанции, потому что современная философия отказалась от метафизики субстанций.

Это не опровергает теорию, а подтверждает её. Теория, которая утверждает неизбежность культурной обусловленности и сама оказывается культурно обусловленной, демонстрирует свою полноту и самосогласованность. Она не претендует на взгляд из ниоткуда, а честно признаёт свою позицию внутри культуры.

Мы начали с простой формулы и пришли к радикальному выводу: свободного творчества не существует, потому что некому быть свободным и не от чего освобождаться. Есть процесс оперирования культурными кодами, который создаёт иллюзию субъекта и его свободы. Но понимание иллюзорности не отменяет процесс – оно меняет его качество. От слепого воспроизводства к осознанной работе с неизбежностью.

Культурная ДНК неизбежна не как внешнее ограничение, а как сама природа сознания. Других инструментов просто нет.

Глава 2: КУЛЬТУРНАЯ ДНК КАК НЕУСТРАНИМЫЙ ПРОЦЕСС

Художник выбирает масло вместо акварели. Писатель начинает предложение с подлежащего, а не с обстоятельства. Композитор разрешает диссонанс в мажор, а не в минор. Каждый из них уверен в собственном выборе, в авторском решении. Но откуда приходит само желание выбрать именно так? Почему масло кажется более подходящим для данного замысла? Почему подлежащее встаёт на первое место само собой? Почему мажорное разрешение ощущается как естественное?

Эти вопросы обнажают фундаментальное непонимание природы культурной ДНК. Мы привыкли думать о ней как о чём-то, что можно обнаружить постфактум – проанализировать готовое произведение и выявить культурные маркеры. Как криминалисты находят отпечатки пальцев на месте преступления. Но культурная ДНК – это не след, оставленный после действия. Это само действие в его непрерывном развёртывании.

Вернёмся к формуле из предыдущей главы: если сознание есть процесс оперирования культурными кодами, и других инструментов у него нет, то каждый акт сознания есть акт воспроизводства культурных структур. Не влияния. Не отражения. Воспроизводства. Различие критично. Влияние предполагает внешнее воздействие на некую автономную сущность. Отражение подразумевает пассивное копирование. Воспроизводство же – это активный процесс, в котором культура осуществляет себя через конкретное сознание.

Процессуальная природа культурной ДНК

Представим музыканта, импровизирующего на фортепиано. В каждый момент его пальцы выбирают следующую ноту из бесконечного множества возможных звуков. Но выбор этот иллюзорен. Предыдущая нота уже создала гармоническое поле, которое делает одни звуки «правильными», другие – «напряжёнными», третьи – «невозможными». Эти категории не существуют в физике звука. Они существуют только в культурной матрице, которая структурирует восприятие музыканта.

Более того, само движение пальцев подчинено годам обучения, мышечной памяти, закрепившей определённые паттерны движения. Дыхание музыканта следует фразировке, усвоенной из тысяч прослушанных произведений. Даже момент, когда он решает нарушить правило, сломать ожидание – это культурно обусловленный жест, потому что само понятие нарушения возможно только внутри системы правил.

Культурная ДНК здесь – не нечто, что музыкант «использует» или чему «следует». Она есть сам процесс музицирования в его целостности. Остановить этот процесс означало бы остановить само сознание. Даже тишина между нотами культурно маркирована – это не отсутствие звука, а музыкальная пауза, имеющая длительность, место в метрической структуре, драматургическую функцию.

Процессуальность культурной ДНК означает её тотальность. Нет момента, когда сознание функционировало бы вне культурных кодов, чтобы потом к ним обратиться. Пробуждение утром уже структурировано культурными ожиданиями дня. Первая мысль формулируется в языковых категориях. Ощущение собственного тела проходит через культурную схему телесности – что нормально, что требует внимания, что стыдно, что приятно.

Эта непрерывность делает культурную ДНК невидимой для носителя. Рыба не замечает воду, пока не вытащена на берег. Но для сознания нет берега. Есть только переход из одной культурной воды в другую, и в момент перехода становится видимой не культура вообще, а различие между культурами. Японец, впервые попавший в Италию, остро ощущает итальянскость жестикуляции, громкости разговора, вторжения в личное пространство. Но он ощущает это через призму японской сдержанности, которая в этот момент тоже становится видимой – как отсутствие жестов, тихий голос, соблюдение дистанции.

Процесс воспроизводства культурной ДНК не требует сознательного участия. Более того, сознательные попытки контролировать его обычно приводят к сбоям. Писатель, слишком внимательно следящий за каждым словом, теряет живость стиля. Танцор, думающий о каждом движении, теряет грацию. Культурная ДНК работает лучше всего, когда работает автоматически, когда сознание полностью отождествлено с процессом.

Это объясняет, почему великие произведения часто создаются в состоянии потока, когда авторское «я» как бы отступает, и творчество происходит само собой. На самом деле отступает не «я», а иллюзия контроля. Культура получает возможность беспрепятственно осуществлять себя через данное сознание. Чем меньше сопротивления, тем чище проявление культурной ДНК, тем мощнее произведение.

Фундаментальное отличие от стиля

Здесь необходимо провести критическое различение. Стиль и культурная ДНК – не синонимы, не разные названия одного явления. Их смешение ведёт к фундаментальному непониманию природы культурной обусловленности творчества.

Стиль – это совокупность сознательных и полусознательных выборов, формирующих узнаваемую манеру. Писатель может решить писать короткими предложениями, как Хемингуэй, или длинными периодами, как Пруст. Художник может выбрать палитру Ван Гога или технику Вермеера. Эти выборы образуют стилистическую поверхность произведения.

Но под стилем всегда лежит культурная ДНК – глубинная структура, которая делает сами эти выборы возможными и осмысленными. Хемингуэй мог выбрать короткие предложения только потому, что английский язык и американская культурная матрица делают такую краткость выразительной. В японском языке с его системой вежливости и косвенности та же краткость читалась бы как грубость или незавершённость.

Рассмотрим конкретный пример. Современный русский поэт решает писать в стиле японских хайку. Он соблюдает формальную структуру: три строки, образ природы, момент озарения. Это стилистический выбор, и он может быть выполнен мастерски. Но культурная ДНК проявится в том, чего поэт не выбирает сознательно: в самом понимании природы как отдельной от человека сущности (чуждое традиционному японскому мировосприятию), в стремлении к метафорической глубине там, где японец увидел бы простую констатацию, в неизбежной литературности там, где должна быть повседневность.

Стиль можно имитировать. Талантливый пародист способен воспроизвести манеру любого писателя так, что читатель не сразу отличит пародию от оригинала. Но культурную ДНК имитировать невозможно. Она либо есть, либо её нет. Европеец, сколько бы лет ни прожил в Японии, как бы ни освоил язык и обычаи, будет создавать произведения с европейской культурной ДНК, проступающей сквозь японскую стилистику.

Это не вопрос качества или аутентичности. Произведение европейца в японском стиле может быть прекрасным, может даже открыть японцам что-то новое в их собственной традиции. Но оно будет нести двойную культурную подпись – японскую на уровне стиля и европейскую на уровне глубинной структуры. И именно это делает такие произведения особенно интересными: они обнажают обычно скрытые культурные механизмы через их столкновение.

Стиль может быть эклектичным, собранным из разных источников. Постмодернистские художники сознательно смешивают стили разных эпох и культур, создавая коллажи и палимпсесты. Но культурная ДНК при этом остаётся единой – это ДНК постмодернистской западной культуры, для которой такое смешение является естественным жестом.

Более того, попытка избавиться от стиля, создать нечто стилистически нейтральное, только ярче проявляет культурную ДНК. Минималистская архитектура, стремящаяся к универсальности чистых форм, несёт отчётливую печать западного модернизма с его верой в рациональность, функциональность, прогресс. Белый куб галереи, призванный быть нейтральным фоном для искусства, является продуктом специфической культурной матрицы, где искусство понимается как автономная сфера, отделённая от повседневной жизни.

Многоуровневая архитектура проявления

Культурная ДНК не проявляется на каком-то одном уровне произведения. Она пронизывает все уровни одновременно, от выбора материала до структуры смысла. Эта многоуровневость делает её неустранимой – даже если удаётся контролировать один уровень, другие продолжают транслировать культурные коды.

Начнём с материального уровня. Выбор медиума уже культурно обусловлен. Масляная живопись появилась в определённый момент европейской истории и несёт в себе целый комплекс культурных значений: индивидуальное авторство, уникальность оригинала, музейную ценность. Даже когда современный китайский художник пишет маслом, он вступает в диалог с европейской традицией. Его выбор масла вместо туши – это культурный жест, который был бы невозможен до встречи Китая с Западом.

На уровне композиции культурная ДНК проявляется в организации элементов. Западная живопись организуется вокруг центральной перспективы, единой точки зрения, что отражает культурную матрицу индивидуального субъекта, смотрящего на мир как на объект. Традиционная китайская живопись использует подвижную перспективу, где зритель как бы путешествует по картине, что соответствует иному пониманию отношений человека и мира.

Темпоральная организация тоже несёт культурную подпись. Западная музыка построена на линейном развитии от начала к кульминации и развязке. Индийская рага разворачивается циклически, без чёткого начала и конца. Эти различия не стилистические, а структурные, отражающие разное понимание времени в культурах.

На символическом уровне культурная ДНК проявляется в том, какие образы и метафоры кажутся естественными. Европейская поэзия полна метафор пути, движения вперёд, преодоления препятствий – отражение культуры, ориентированной на прогресс и достижение. Японская поэзия чаще обращается к образам временности, мимолётности, принятия неизбежного – иная культурная матрица даёт иной набор естественных образов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.