Тщета мира
Кемал Акмаев

© Кемал Акмаев, 2025

ISBN 978-5-0068-1910-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ДАННАЯ ПОВЕСТЬ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ НИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ САТИРОЙ, НИ ПАМФЛЕТОМ, НИ ПРОГРАММНЫМ МАНИФЕСТОМ И НЕ НАЦЕЛЕНА НА ПРОПАГАНДУ КАКИХ-ЛИБО ИДЕЙ, ДОГМАТОВ И УЧЕНИЙ. МЕСТО ДЕЙСТВИЯ, ПЕРСОНАЖИ И СОБЫТИЯ ПОЛНОСТЬЮ ВЫМЫШЛЕНЫ. ЛЮБЫЕ СОВПАДЕНИЯ И ПАРАЛЛЕЛИ С РЕАЛЬНОСТЬЮ ПОЛНОСТЬЮ ИСКЛЮЧЕНЫ. ПРИЯТНОГО ЧТЕНИЯ!

ТЩЕТА МИРА

Диктатор лежал в постели, бессильно откинувшись на подушках и упёршись застывшим взглядом в потолок. Грудь его тяжко вздымалась от надсадного, хриплого дыхания, сердце билось редкими порывистыми толчками, а мозг будто сдавило стальным раскаленным обручем. Его лихорадило, тело ломило от нестерпимо ноющей боли, на губах выступала пена, но он, напрягаясь из последних сил, отчаянно сопротивлялся холодным объятиям смерти. Он знал, что часы его сочтены, но не желал сдаться без боя, без борьбы, без упорной схватки с последним и самым страшным врагом, безжалостным и неодолимым даже для него. Для того, перед кем трепетали толпы и склоняли головы целые народы. Кто не страшился идти напролом ради высокой цели, и, не дрогнув, слал на казнь десятки людей. Для того, кто был неколебимо тверд в исполнении своего долга и никогда не сникал духом, с честью одолевая все преграды и стяжая себе прочную, никем неоспоримую славу.

Всю свою жизнь он неутомимо и бесстрашно боролся за идею, за правду и справедливость – а теперь умирал, одинокий, неприкаянный и лишенный счастья заглянуть в родные глаза, услышать дорогой сердцу голос и сжать в ладони руку близкого, верного, горячо любимого человека… Нет, не то чтобы он не знал любви, напротив – он любил страстно и неистово, безоглядно и самозабвенно, чувствуя, как походит ярым огнем сердце. Любил так, что временами темнело в глазах. Но, встав однажды перед выбором, он не раздумывая принес любовь в жертву долгу, потому что не мог поступить иначе. Не знал и не видел для себя другого пути. И даже сейчас он ни о чем не жалел, твердо убежденный в верности своего выбора. Он не имел права сворачивать с избранной им стези. И не смог бы, даже если бы и захотел. Это было выше его сил. Сил, которых с каждым годом становилось все меньше – необходимых, бесценных и – увы! – невосполнимых. Сил, что с каждым мгновением неумолимо покидали его, приближая неизбежный конец, мрачный и грозный в своей пугающей неотвратимости. А ведь он столь многого ещё не воплотил, столько внушительных замыслов роилось в его голове, но зловещая гостья беспощадно разметала их, руша и низвергая все, что составляло смысл и суть его существования. Кто же отныне продолжит дело его жизни? Кто сумеет взвалить на себя эту тяжкую ношу, и, не сгибаясь, нести ее, пока хватит мочи? Увы – но он не видел достойных. Да, он всегда тщательно подбирал соратников, приближая людей талантливых и одаренных, но никто из них не был ему ровней – так уж сложилось. А значит, все содеянное им может пойти прахом, и его смелые начинания обернутся ничем. Однако изменить что-либо уже не в его власти. Впервые за долгие годы он не мог ни на что повлиять, и это горько удручало его. Как же тяжело умирать, сознавая, что все созданное тобой настолько хрупко и ненадёжно, что может в один миг рухнуть, пропасть, развеяться от слабого, мимолётного, едва уловимого дуновения…

Сорок лет он верой и правдой служил своему народу, Республике, ее священному стягу, не жалея сил и не считаясь ни с какими жертвами. Из года в год неустанно трудился на благо родины, рьяно отстаивая ее честь, достоинство и свободу. Нещадно теснил и побивал врагов, сурово карая изменников и щедро вознаграждая преданных сынов отчизны. Да, он нередко бывал жесток. Даже слишком жесток. Но цель оправдывала средства, а потому он не задавался вопросами и просто продолжал делать свое дело – как знал, как умел и как того требовала суровая, бесстрастная необходимость. Для многих он был тираном, для других – благодетелем, а для третьих – таинственным, непостижимым Некто, кого следует всемерно почитать и бояться. Но все это ничуть не трогало его, он был чужд мелочного тщеславия и не нуждался в шумном одобрении толпы, чтоб непоколебимо идти вперёд, оставаясь верным себе и своему призванию. И теперь, перебирая в памяти вехи своего долгого, тернистого, полного благородных свершений жизненного пути, он по праву гордился собой, не видя повода в чем-либо себя упрекнуть. Ибо совесть его была чиста. Никогда и ни в чем он не погрешил против Истины. И время ещё подтвердит его правоту. Неоспоримо и несомненно.

…Все началось с того дня, когда он совсем ещё юным лейтенантом покинул стены военного училища, и, приосанившись, бодро зашагал навстречу своей многообещающей судьбе. Он шел по широким, залитым ярким светом улицам города, весьма довольный и гордый собой, четко чеканя шаг и устремив вперёд ясный, твердый, полный непоколебимой уверенности взгляд. И на то у него были все основания: ведь он, выходец из бедной семьи, рано оставшийся без отца и выросший в крайней нужде, сумел добиться того, о чем многие могли только мечтать. Он выучился и стал офицером. По меркам его среды – почти небожителем. И теперь, степенно вышагивая по мостовой и ловя на себе восхищённые женские взгляды, он испытывал волнительное, будоражащее изнутри чувство глубокого торжества, сопряжённое с ощущением собственной значимости и особой, неизмеримо высокой ответственности. Отныне он – верный слуга отчизны, призванный беречь и защищать ее во что бы то ни стало – даже ценой собственной жизни. И он был готов к этому. Что бы ни случилось – он не дрогнет, не отступит и не замарает себя позором. Ибо таков его долг, а нарушать его никак нельзя. Ни в коем случае. Иначе – что же мы тогда?

Первым делом он наведался к своему лучшему другу – Побратиму, с которым познакомился в училище и в ком сразу же обрёл родственную душу. Тот выпустился ещё год назад и теперь отбывал службу в столичном гарнизоне, и все это время они поддерживали друг с другом тесную связь. Уже при первой встрече они прониклись друг к другу глубокой симпатией и вскоре крепко сблизились, деля пополам радости и горести, обсуждая волновавшие их обоих проблемы и порой вступая в жаркие споры. Но в конечном итоге они всегда приходили к согласию, и с каждым днём их дружба все более крепла, приводя к взаимному единению и полной, неразрывной общности взглядов и интересов. Наконец настал момент, когда они решили побрататься, и, дав клятву верности, скрепить наивысшими узами свой нерушимый союз. Надрезав себе ладони, они смешали вместе свою кровь, и, по очереди пригубив ее, принесли, обнявшись, торжественный обет никогда не оставлять друг друга, вместе преодолевая любые невзгоды, и свято блюсти верность данному слову. С того дня их дружба приобрела возвышенный, почти сакральный смысл, и, казалось, не было на свете силы, способной разрушить и обесценить ее. После выпуска Побратима из училища они продолжали видеться довольно часто и подолгу беседовали, строя совместные планы и мечтая о блестящем будущем. Они заранее условились, что по окончании им учебы сразу же подадут прошения о переводе на границу, где можно было принести гораздо большую пользу отечеству и скорее отличиться на боевом поприще. Ведь оба они были молоды и снедаемы жаждой бурной деятельности, юношеским задором и воинственным тщеславием, с надеждой глядя вперёд и мечтая о славных, отчаянно дерзких подвигах во имя светлой идеи.

Побратим принял его с глубоким радушием, осыпав сердечными поздравлениями, и они тепло и доверительно побеседовали, вновь подтвердив свои намерения просить о переводе, и, прощаясь, обменялись горячим рукопожатием, вновь поклявшись друг другу в нерушимой преданности. Вслед за тем он направился домой к матери, и та, увидев его в новом блестящем мундире, не смогла сдержать искреннего, почти детского восхищения, беспрестанно ахая и разглядывая его со всех сторон восторженно сияющим взглядом. А он стоял, браво выпрямившись и молодцевато приподняв голову, безмерно тронутый ее радостью и светлым, беспредельным счастьем. Вдоволь налюбовавшись, она тихо приблизилась к нему, и, крепко обняв, ласково промолвила, как сильно любит его и гордится им, желая, чтобы он всегда оставался таким же сильным, смелым и беззаветно преданным своему делу. Он же в ответ лишь мягко поглаживал ее маленькую, аккуратно причесанную, совсем побелевшую голову, не зная, что сказать и еле сдерживая навернувшиеся на глаза нежданные, беспричинные, полные невыразимой нежности слезы… Больше они не виделись. Никогда. Она умерла два года спустя, но он не смог прибыть на похороны – ловил бандитов в отрогах далёких, бесприютных гор. Лишь чуть позже он наведался к ней на могилу, и, возложив цветы, долго стоял перед ней, понуро склонив голову и молча каясь с чувством горького стыда и укора в груди. А после, печально вздохнув, медленно и обречённо покинул кладбище, унося с собою невыплаканную грусть и ощущение острой, неизъяснимой душевной немоты…

Назавтра они с Побратимом подали свои прошения и уже через пару дней получили приказ о направлении их в крупнейшую и наиболее мощную крепость северного приграничья. О таком можно было только мечтать, и они, едва собравшись, тотчас же тронулись в путь. Прибыв на место, они с первых дней рьяно взялись за несение службы, с нетерпением ожидая подходящего случая, чтобы достойным образом проявить себя и на деле выказать свою воинскую доблесть и отвагу.

И вскоре такой случай представился. В один из дней на крепость неожиданно напали вражеские войска, и, пользуясь внезапностью, быстро заняли одну из крепостных башен, откуда принялись нещадно палить по всему, что попадало в поле их зрения. Все попытки выбить их оттуда были тщетны, да ещё, как на беду, погиб комендант, и бойцы, растерявшись и поддавшись панике, стали беспорядочно покидать свои позиции, делая всю цитадель лёгкой добычей для противника. Положение было отчаянным и казалось, что шансов на победу уже нет. И тут произошло то, чего никто не ожидал, а тем более – от совсем ещё юного, неопытного лейтенанта, которого многие даже не воспринимали всерьёз. В критический момент он решительно и смело взял на себя командование, и, собрав всю волю в кулак, смог быстро навести порядок и воодушевить солдат на защиту родной твердыни. Буквально выдавив врага из крепости, они с удвоенными силами принялись оборонять ее, отбив в течение дня немало яростных и ожесточенных атак. Лишь с наступлением ночи беспрерывная канонада стихла, неприятель, зализывая раны, укрылся в лагере, а бойцы на стенах, изнуренные и измотанные, смогли, наконец, чуточку передохнуть. Но расслабляться было рано. На другой день все началось сызнова: приступы следовали один за другим, бомбы сыпались градом, а воздух заполонили клубы едкого дыма, пыли и копоти. Однако все было тщетно – мощные, необъятные волны вражеских атак, нахлынув, всякий раз безудержно откатывались назад, будто отброшенные неведомой силой, становясь с каждым приливом все слабее и слабее. В некоторых местах крепости время от времени занимались пожары, которые, впрочем, быстро удавалось потушить, крепостная артиллерия пробивала огромные бреши в рядах наступавших, а бравые стрелки метко выбивали из строя самых ретивых и дерзких из них. Ещё пару дней противник то и дело подступал к стенам крепости, с каждым разом всё неувереннее и робче, а затем и вовсе перешёл к вялой, пассивной осаде, изредка тревожа ее заступников артиллерийским огнем и малыми атаками на отдельных участках.

Он удержал крепость. Весьма непростой ценой, но удержал. Более того – он даже совершил несколько удачных вылазок на территорию противника, основательно потрепав его силы и ненадолго захватив один из мелких приграничных поселков. Дабы развить успех, он запросил у штаба подкрепление, предлагая с ходу занять ключевые опорные пункты неприятеля, и, закрепившись на достигнутых рубежах, перейти в решительное наступление. Но командование сочло его план чересчур дерзким и рискованным, и поспешило скорее заключить почетный и выгодный для себя мир. Узнав об этом, он испытал тяжкий удар, почувствовав себя горько обманутым и оскорбленным. Его удачей воспользовались другие. Воспользовались грубо, нагло и цинично. Воспользовались, чтобы урвать побольше наград, званий и почестей, и тем самым потешить свое мелкое, ничтожное самолюбие. И то, что его удостоили ордена, повысив в чине и назначив комендантом, совсем не меняло дела. Никогда ещё не доводилось ему сносить подобного унижения, душу снедало ощущение немыслимой пустоты и обречённости, а в голове бродили липкие, тягучие мысли. Побратим, бывший всегда рядом и всемерно помогавший ему, пытался всячески приободрить и утешить его, и мало-помалу он вновь взял себя в руки, дав зарок, что отныне никто не посмеет пренебрегать им. Никто и никогда. Таково его слово. Слово солдата – твердое, веское и нерушимое. И ничто на свете не заставит его отступиться. Ни на шаг и ни на единый миг.

Он с увлечением отдался своим новым обязанностям, проводя частые маневры, смотры и марши, занимаясь обучением новобранцев и повседневными рутинными делами. Порою случались мелкие стычки с отрядами неугомонного соседа, всякий раз оканчивавшиеся позорным бегством налётчиков и взятием в плен двух-трёх вражеских солдат, тотчас же предававшихся суду военного трибунала. Изредка в цитадели устраивались небольшие празднества, куда приглашались юные девицы из близлежащего городка, с которыми офицеры и особо бойкие из солдат затевали танцы, а по окончании веселья те чинно удалялись, провожаемые бурными рукоплесканиями и хором комплиментов. Он зорко следил за дисциплиной, не допуская пьянства, распутства и бесчинств со стороны своих бойцов, и молва о его строгости разошлась по всей округе, снискав ему добрую славу и уважение среди местных жителей. Побратим, ставший отныне его правой рукой, служил ему верной опорой во всех делах и оказывал неоценимую поддержку, за что он был искренне благодарен ему, поощряя и отличая его при каждом удобном случае.

Спустя пару с небольшим лет после осады в их краях объявилась банда разбойников, грабившая людей на проезжих дорогах и укрывавшаяся в близлежащих горах. Возглавлял ее некто Черный Шакал, никому неведомый и никем доселе не виданный, и оттого казавшийся ещё более зловещим и таинственным. По всей округе ходили невероятные слухи о его лютой свирепости и жутком облике: гигантского роста и нечеловечьей силы, с когтистыми лапами вместо рук, звериными клыками, косматой гривой и испепеляющим взглядом, он был неодолим и неистово кровожаден, подпитываясь жизненной силой своих жертв и обретая тем самым все большее могущество, грозившее обернуться гибелью всего рода людского. Так говорили знающие люди, сея смятение в умах и вселяя смутную тревогу и отчаяние в сердца простодушных мирян.

Вскоре банда ещё более разрослась, и, значительно окрепнув, стала нападать на почтовый транспорт, безжалостно расправляясь с курьерами и захватывая ценные грузы. Обычные полицейские меры уже не помогали, и против нее были направлены войска из краевой столицы. Достигнув поначалу некоторых успехов, они позже были разгромлены в пух и прах, лишившись более половины солдат и почти всех офицеров. После этого банда, чрезвычайно раздувшись, стала грозной силой, и, ничем более не сдерживаемая, принялась грабить крупные товарные составы и обложила данью всех крестьян, ремесленников и дельцов, наводя ужас бесчисленными зверствами, разбоем и насилием. Обстановка все более ухудшалась, люди страшились выходить на улицы, и над всем краем словно бы нависла тревожная, мрачная тень.

Он сам вызвался пойти на разбойников, и, оставив треть гарнизона в крепости под началом Побратима, немедля выдвинулся в горы. Разделив часть своих сил на несколько мелких подвижных соединений, он расставил их у самых важных горных проходов и перевалов, приказав при каждом удобном случае атаковать отдельные бандитские отряды, и, лавируя, оттягивать их внимание на себя, сам же с основной массой войск расположился лагерем на вершине неприступного утеса, откуда стал совершать стремительные и беспрерывные рейды против разбойников, не давая им опомниться и прийти в себя. Он гонял их по скалам и ущельям, нанося сокрушительные удары и завлекая в хитро расставленные ловушки, отсекал и громил по отдельности большие и малые группы, не ведая отдыха и не зная пощады. Пленных поначалу не брали, и вскоре огромная, некогда грозная банда истаяла, измельчала, сдулась, превратившись в жалкую шайку оголтелых зверенышей, отчаянно пытающихся огрызаться в безнадежной попытке отсрочить свою неминуемую гибель. Многие из них, поняв бессмысленность сопротивления, сами покидали расстроенные бандитские ряды, и, явившись лагерь, добровольно сдавались в плен и под конвоем посылались в крепость. Но Черный Шакал не хотел сдаваться, очевидно предугадывая свою незавидную участь, и, судя по всему, готовясь дорого продать свою жизнь. Наконец в один из дней вся шайка была настигнута и заперта в глухом, окружённом высокими утесами ущелье, откуда не было и не могло быть выхода. Капкан захлопнулся. Однако Черный Шакал не желал понять этого и гордо отверг предъявленный ему ультиматум о сдаче, вслед за чем бойцы были брошены в последнюю атаку. Через полчаса все было кончено. Голодные, затравленные, измученные, вчера ещё дерзкие удальцы, а ныне – грязные оборвыши, не выдержав натиска, побросали оружие и униженно запросили пощады. Спустя несколько мгновений после яростной борьбы был схвачен и их атаман, и все они, угрюмые, подавленные и обессиленные, были помещены под строгий караул, а воины, переполненные ликованием от добытой победы, расположились на заслуженный отдых.

Он сам умертвил Черного Шакала. Стоя на дне глубокого скалистого ущелья и глядя в бесцветные глаза маленького, тщедушного человека с тонкими чертами лица, мягкой, как у женщины, складкой губ и гусиной шеей, он недоуменно задавался вопросом: как этот щуплый, хилый, до боли невзрачный тип мог наводить ужас на весь край и держать в узде целую свору отъявленных, матёрых головорезов? Откуда в нем столько силы? Как в этом хрупком, жалком теле уживаются дерзкая отвага, стальная решимость и дикая, неуёмная, почти звериная жестокость? Возможно ли это? Очевидно, возможно, раз он сейчас стоит перед ним. Но все же – как? В надежде хоть что-то прояснить он принялся расспрашивать его, но тот на все вопросы отвечал грубо, надменно и вызывающе, не раскрыв ему ни своего подлинного имени, ни происхождения, ни даже возраста, пересыпая речь крепкой бранью и громовыми проклятиями. Напоследок он спросил у него, отчего он не пустил себе пулю в лоб, на что тот, презрительно ухмыльнувшись, злобно прорычал, что псам ни за что не понять логики тигра. Поняв, что дальнейший разговор бессмысленен, он вынул из ножен свой именной кинжал, и, ухватив его за волосы, одним коротким, резким ударом рассек ему горло, и тот, осев, словно грузный мешок, повалился на землю, и, корчась и извиваясь в предсмертной агонии, с хрипом испустил дух. В эти минуты в ущелье повисла глубокая, пронзительная тишина, все вокруг почтительно замерли, а он, неспешно отерев кинжал и вложив его обратно в ножны, хладнокровно и невозмутимо отдал приказ выдвигаться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.