Не там. И нигде. И не здесь…
Алина Затонская

© Алина Затонская, 2025

ISBN 978-5-0068-1885-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Потерянным душам посвящается…

Глава 1

Я стояла на школьной линейке. Мне было семь. Тогда я резко перестала улыбаться. Все смеются, а мне странно. Я увидела что-то такое, что не нужно было видеть ребенку. Я уверена, что никому это не нужно видеть.

Я сменила линзы восприятия собственной жизни (с наивно-детских на зашоренно взрослые). Вернее, надела те, которыми меня зачем-то одарили. Спасибо, жизнь, не стоило.

Совсем не стоило.

Забери обратно, сейчас же!

Нет. Не забрала.

И не оставила мне шанса быть нормальной.

***

Почему-то все дети были нормальными детьми, а на мне природа отдохнула. Ну или сильно заморочилась, тут я однозначно не скажу, не поняла еще.

Объясните мне, люди, вы действительно такие или притворяетесь? Вы хорошо играете, надо сказать. Только я всё вижу. Проклятие на мне какое-то, что ли?

В классе тихо и хорошо. Я даже знаю, что через 2 минуты 43 секунды это закончится. Я засекала всегда и всегда была права.

Им почему-то есть о чем поговорить вместе, а мне тоскливо. Или скучно. Или грустно. Я не понимаю.

У меня будто бы две огромные антенны из башки, ими я ловлю сигналы ваших душ, только вот свои поймать никак не получается.

***

Аня снова с синяком под глазом пришла. Мне забавно и одновременно противно наблюдать, как её мать выгораживает мужа-алкоголика, побивающего их так, по привычке и по соображениям совести. Совесть у него, надо сказать, с придурью. В семь я этого еще не понимала, в одиннадцать ужаснулась от жестокости мира и перестала говорить. Только слушала. А это еще мучительнее.

Глава 2

Она была крайне омерзительной: короткая стрижка, волосы явно не пережили тонну дешевых окрашиваний, коими она промышляла за жизнь. Ногти подстрижены под корень, право слово, никогда еще ранее не видела настолько агрессивно настроенных в адрес собственных ногтей персон. Платье. Одно и то же на протяжении семи лет. Может я и лукистка, хотя в этом случае меня не интересует его уродский фасон, портящий её силуэт. Я не понимаю, как оно не распалось на тоненькие ниточки за это время. Хотя это дешевая синтетика, она переживёт нас всех. Думаю, те, кто создал эту мерзкую ткань, желали стать бессмертными и запомниться в каждом отвратительном касании этой ткани до наших нежных тел. Но и здесь я не особо уверена: порой кажется, что люди делятся на несколько типов: почетные обладатели оголенной кожи, как я. Персоны с толстыми непроходимыми стенами-щитами, как моя омерзительная математичка. Ну и кто-то средний, более приспособленный к этой жизни. Я им завидую. Очень завидую.

Так вот. Она была омерзительна. Гордо называла себя гениальным математиком и учителем года. Как по мне, она самая обыкновенная психопатка. Но кто я такая, чтобы ее судить.

Глава 3

В коридоре толпа, как и всегда. Каждый раз интересно было вот что: их тоже, как и меня, потряхивает от одного только вида этой бестолково-безвкусной двери? Один только момент, когда нужно было дергать ее за ручку, чтобы войти в класс со стенами цвета депрессии, порождал во мне всё больше вопросов, на которые я не находила ответа. А это сильно злило меня. Или не злило. Больше вгоняло в тоску.

– Почему я здесь?

Меня не покидало ощущение, что я героиня самого дешевого ситкома, сценарий к которому писала собака. Эта псина явно меня недолюбливала.

***

Осознание того, что всем вокруг нормально, а я вроде как чокнутая, пришло ко мне не сразу. Всегда выигрывает большинство. Если я не в их числе, значит, я дефектная.

***

Ее мерзкие пальцы, те самые, с ногтями под корень, ежедневно утыкались в мою тетрадь. Она не стеснялась проворачивать их, оставляя еле заметный след кожного жира и более заметный узор от грифеля карандаша, предательски растекавшегося каждый раз, чтобы потом она могла пристыдить меня при всем классе за «грязный почерк» и тотальную бестолковость. Надеюсь, самоутверждение за мой счет ей хотя бы приносило удовольствие. Иначе, я зря страдала.

Глава 4

Аню лупили постоянно. Сашу тоже лупили. Семён лупил же всех сам. У Маши была идеальная семья, только вот почему-то она кровь из носу хотела всем понравиться. В девятом классе мы узнали, что она придумывает себе друзей, живет с матерью-сектанткой и семью кошками.

Но почему-то это совсем никого не удивляло.

***

Наверное, если бы в моем детстве была мода на психологов, примерно такая же, как сейчас, я бы пошла по этапу за доведение до самоубийства. Не могу представить, кто бы выдержал весь тлен, о котором мне бы пришлось поведать. Пришлось бы, пришлось, я же деньги за это плачу!

А так, мне всего-то стоило заново родиться, ну или закрыть глаза на удивительных (зверей) людей вокруг меня.

Иногда мне кажется, что нам наврали про предков-обезьян. Свиньи, выхухоли, тараканы… да кто угодно, но не обезьяны. Уж очень мы проигрываем на их фоне.

Глава 5

В коридоре темно и душно. Поразительная способность совместить в этом заведении дискомфорт, панику, страх, бессилие и одновременно ностальгическое впивание, будто клешнями, в привычную стабильность. В школе я хотя бы серая мышь, тихо бунтующий в глубине себя фрик. Да и то, только по праздникам бунтующий, а в реальном мире кто? И как же поразительно я не задавалась этим вопросом, пока мне не стукнуло 18. Слово странное: стукнуло. Не нравится мне.

Пока на меня не свалились 18 лет.

***

Ни одна контрольная не давалась моим нервным клеткам легко. Мне даже кажется, что я чувствовала, как они схлопываются, словно целлофановая пупырка от какой-нибудь посылки. Мерзкие двойные листы в клетку с очерченными красными полями. И каждый раз, когда я брала этот листок в руки, не могла заставить свой гадский мозг сосредоточиться. В голове рождались силуэты. Пачками. Будто бы кто-то вкидывал мне в лицо фотокарточки. Они резво сменялись. Вот я в огромной камере за железной клеткой, точно как на листе, только увеличенной раз в десять. Вот буквально в шаге от лица проносится крейсер с огромной сетью, и тоже в эту мерзкую клетку, а в ней спутанные рыбы, скаты, мелкие акулы… Они истошно просятся на свободу. На своем языке, нам их не понять. Но мы знаем, что она так же невозможна, как и успешное написание этой контрольной по математике. И физике. И химии…

В 25 я узнала, что это СДВГ и сверхчувствительность. В школе же я была просто полоумной в глазах окружающих и, что самое страшное, в глазах самой себя.

***

Если представлять, что я здесь временно и вообще с другой планеты, становится не дурно, очень даже не дурно. Да может и не с другой планеты, зачем такие сложности. Я режиссер и просто пришла следить за диалогами людей, их лицами и тем, как они по неопытности или по привычке выдают себя с потрохами. Всю свою натуру.

Душу нельзя увидеть, нельзя потрогать. Я, кажется, это умею.

***

Есть фактурные люди. Их хочется засунуть в какой-нибудь фильм. Ими хочется восхищаться, недоумевая, как их такими создала природа? Наверное, они за эту огранку чем-то отплатили…

В школе же не было ни одной такой персоны. Зато были те, кто кровь из носу порывался прослыть особенными. Это было забавно, я будто бы каждый день бываю на премии худшего кино, бестолковых актрис, сюжетов, ролей. Я смотрю на это, из глаз кровь, но почему-то не ухожу. Надо сказать, у меня и не было такой возможности. Когда тебе… да не важно сколько, но не 18, с тобой обращаются как с идиотом и держат на цепи, будто бы это единственное, что могут предложить тебе взрослые.

Глава 6

– «Бестолочь, из которой ничего не выйдет!».

Если посчитать, сколько раз я слышала эту фразу за день, можно состариться, так и не дойдя до сути.

Ее нос был размером с указку, которой она порывалась долбить каждого, кто возражал на ее вечное: «быстреееее, сволочи!». Пугало в этом поразительное спокойствие одного только Семёна (лупившего каждого одноклассника по праздникам или от скуки) и меня, привыкшей к насилию и выработавшей к нему величайшую толерантность. Когда же указка долетала до меня, я представляла, что это – палочка Гарри Поттера, зовущая весьма дерзким способом променять МБОУ СОШ на Хогвартс. Работало это на троечку, я не склонна доверять фантазиям. А жаль. Может жизнь моя сложилась бы иначе.

***

Слипшиеся макароны с дешевым кетчупом и котлета, пережившая восстание декабристов, меня крайне возмущали. Но чтобы быть «своей» хотя бы в столовой, я притворялась, впрочем, как и всегда.

Повара любили меня за коронную фразочку: «А я не голубых кровей, ем, что дают!». (Усвоенную когда-то от отца, впрочем, я не помню, он лет десять в моей жизни не появлялся). Ее я с гордо поднятой головой произносила, опережая рвотные позывы. Тогда мне казалось неимоверно ценным иметь возможность дополнительной бесплатной порции ужаснейшего кетчупа от повара Светланы. Хотя бы в этом я могла самоутвердиться.

К слову, Светлана входила в когорту людей фактурных, но ещё не раскрывших в себе это. Что-то явно пробивалось сквозь ее жесткое нутро и властный голос, оглушающий всех без исключения. Первоклашки от нее писались, а учителя невольно отшатывались назад, дабы выдержать напор. Сильных личностей мало кто любит, но почему-то все хотят ими казаться.

Глава 7

Мое проклятие в том, что я вижу все, слышу все и запоминаю надолго. Не специально, как-то так само получается.

Вчера сосед топором курицу зарубил. Она мне снилась, кстати. Сегодня зарубили его. Говорят, собутыльница в приливе гнева или беспросветной тупости, смешанной с домашней настойкой, уверовала в бессмертие своего партнера.

Теперь мне будет сниться сосед с топором в макушке.

***

Проблема многих людей не в отсутствии денег или счастья, как они думают и не упускают ни одной возможности, чтобы на это пожаловаться. Проблема многих в неталантливом вранье самим себе и в бесконечной торговле собственной душой.

***

Тихо так. Впервые проснулась в 4 утра. Раньше изо всех сил старалась этого не допустить, чтобы скука от прискорбно тянущегося дня не успела накрыть меня с головой. Чувство это не из приятных. По всей видимости, такое же мерзкое, как тот случай, когда меня лизнула корова. Она вроде бы сделала это феноменально быстро, но в моменте казалось, что время тянется бесконечно вместе с ее слюнями, обволакивающими мое лицо.

Не знаю, кому из многоуважаемых предков пришло в голову посылать семилетнего ребенка на пастбище, чтобы отыгрывать роль пастуха за три копейки. Надо сказать, тогда я стала старше на жизнь и навсегда запомнила: из этой деревни нужно катапультироваться, иначе она сожрет меня своей ироничностью.

***

Не понимаю, почему никого не смущает надобность переться к 8 утра организованным строем в коробку мерзких стен, цветов и материалов. И, что самое печальное, кишащих не менее мерзкими людьми. И не надо мне говорить, что школа – лучшее время. Лучшее время для чего?

***

Если и есть человек в мире, у которого на лбу выдолблено призвание быть учителем, так это наша русичка. Русистка. Не знаю, как красивее ее обозвать. Если честно, я ее ещё не разгадала. Обычно люди мною быстренько считываются, ну, знаете, особого таланта для этого не надо, если они вместо головы носят баннер с описанием самих себя. Она либо наивна, либо хорошо играет в покер с самой собой, лавируя между бесконечной любовью к людям и общей мизантропией, накрывающей ее, когда она снимает маску. Несмотря на это, от нее не веет той мерзостью, окутывающей всех нас, незаконно осужденных в этом заведении на 9 или 11 лет, как от ее коллег.

***

Признаюсь, у меня появилась фобия пальцев. Как только кто-нибудь норовит расположить ладонь в шаге от моей тетради, я тут же в красках представляю жирный блеск фаланг математички. И кажется, я слишком часто об этом думаю. На русском же этого никогда не происходило. То ли она брезговала трогать наши тетради, периодически заигрываясь в обанкротившуюся аристократку, по неведомой причине оказавшуюся в роли учителя, то ли просто не имела таких манер. И, кстати, пальцы у нее были приятнее, чем у той стервы.

Так, на математику больше не ходим, понятно.

Глава 8

В детстве больше всего я ненавидела притворяться. Наверное, если делать это с такой же поразительной периодичностью, которой я промышляла, можно сойти с ума. Однако прелесть детства в тупости и крайней забывчивости. Вернее, тело помнит каждый момент предательства самой себя, но тело можно игнорировать, чем я и занималась.

***

Вдоволь наигравшись в хорошую девочку, я шла домой, чтобы быстрее сделать уроки. К слову, мне всегда хотелось будто бы смыть с себя школьный день.

По дороге прокручивала, как мне всегда казалось, философские мысли. Лет в десять я поняла, что все люди – книги. Перед нами может быть одностраничная сказка про репу, роман-трёхтомник, криминальное чтиво, какая-то графомания, гениальный шедевр, да что угодно. У всех возрастное ограничение разное, количество страниц разное и внутренняя кухня тоже разная… это меня всегда забавляло.

***

Долгое время не решалась понять, какой книгой являюсь я. Наверное, это к лучшему. Как-то страшно осознать себя обрывком туалетной бумаги.

Глава 9

Оказывается, всем вокруг нормально. И только лишь я успеваю заметить, как за урок Анька раз десять корсет затянула, чтобы казаться стройнее и понравиться Игорю. Если провести диагональ от беспокойного взгляда Ани, как раз уткнешься в его шевелюру. Не понятно только, что она в нем нашла?

А математичка вон совсем что-то расклеилась. Кажется, ей натирают туфли. Точно-точно, они у нее новые. Их выдает предательски коварно выпирающий ценник. Наверное, она снова собиралась на работу, впопыхах выдраивая с самого утра кухню, обезоруженную ее мужем-алкоголиком. Хотя конечно, по фотографиям в ее социальных сетях так и не скажешь.

Соня вообще в фантазиях погрязла. Я еще с самого начала знала: ничего хорошего от парня с фамилией Прилетайло ждать не приходится. Видели бы вы вены этого Прилетайло, они, кажется, визитная карточка его перманентной эйфории. Хотя, в нашей глуши… не осуждаю я его, в общем.

Мишу жалко. Каждый раз на математике, а если быть точнее, у доски мерзко-зеленого маслянистого цвета, в нем что-то угасает. Подумаешь, не умеет интегралы решать. Ну человек-то хороший! Единственный, кто за меня в пятом классе заступался. А она все орет и орет на него. Тучная, хабалистая (как сказала бы моя мать) женщина с давящими ее не без того отекшие ноги туфлями. Так и хочется крикнуть на весь класс: «угомонись, подруга! Ты просто ошиблась профессией, такое бывает». Кстати, за все годы ни разу на ее лице улыбки не увидела. В целом это прекрасная иллюстрация, почему ее накрыли мимические морщины раньше времени. Страшно это, наверное. Когда мое лицо станет походить на безжизненный чернослив, теряя всякие намёки на свежий вид, точно запишусь к психологу.

***

Что-то важное опять говорили, я прослушала. Хотя что может быть важнее сборищ в актовом зале?! О, если б вы знали, как я это все ненавижу.

Вот они, экстраверты, уже на низком старте. Любимчики всей школы. И не надоело же им позориться, показывая очередной колхозный концерт для учительского состава. Так пафосно звучит, а на деле: пара песен, спетых крайне фальшиво; три стихотворения, рассказанных поразительно невнятно; ну и какая-нибудь речь какой-нибудь очередной шишки из администрации села. Пустая трата времени. Правда, я не знаю, куда его ещё можно потратить в этом захолустье.

Хотя, признаться, все эти репетиции к лучшему. Будет возможность сбежать домой раньше времени. Просто притворюсь больной, мое отсутствие никогда ещё никого не расстраивало.

Глава 10

Иронично, конечно, жить вроде бы в большом доме и иметь при этом комнату с дверью, не имеющей по природе своей или же из вредности замочной скважины.

Я была вынуждена слышать все: от скандалов на общей кухне до истошно вопящего телевизора с второсортными передачами про ДНК, развод и пьянство. И вот, к моему счастью, уже через несколько секунд (сначала мы должны лицезреть, как дама в халате поелозит палочкой для сбора слюней наших героинь) доберемся до истины!

Но это еще пол беды. Никогда. Вот прям послушайте меня, никогда не смотрите передачи про здоровье. Просто не смотрите и все.

***

Я догадывалась, что мозг – не помойная яма и сваливание в него кучи бессвязной, а порой пугающей информации меня точно не скрасит. Потому, сколько себя помню, жадно желала поменять в своей жизни абсолютно всё! Людей, картинку за окном, обычаи, рутину…

Наутро это желание проходило, так и не найдя подтверждения тому, что это вообще возможно.

Глава 11

Сегодня в классе поразительно душно. Поразительно от того, как люди этого не чувствуют. Поразительно от того, как долго я могу терпеть, не подавая виду.

Семён, который лупит всех сам, уже минут двадцать морщится от затхлого горячего воздуха. Кажется, он не такое бесчувственное нечто, коим я его представляла раньше. Кажется, у нас с ним больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Это пугает, если честно.

***

Знаете, что самое ужасное в школе?

– Нет, не очередной бесхозно шатающийся среди наших мозговых извилин урок. Не рёв повара Светланы, крайне обижающейся на всех, кто не доедает ее «шедевры» до конца.

И даже не физрук с агрессивными татуировками-куполами на руках.

– Перемена

Это куда страшнее. Наверное, если бы я была популярной в классе, так не думала бы. А впрочем, еще ни разу в жизни мне не доводилось испробовать роль поприятнее «белой вороны». Хотя, знаете, жаловаться на это не хочется. Все-таки мои вещи не ополаскивают в сортире, чего не сказать о Никите. Я каждой клеточкой тела чувствую, как ему больно. И как он каждый день приходит с явно натянутой улыбкой на лице, видимо, держа в голове наиглупейшую фразу: «на зло отвечай добром», которую нам так заботливо вдалбливает все та же математичка. Будь я посмелее и посильнее… Ха, а я сейчас задумалась, а что бы я сделала? Кажется, даже в фантазиях не смогла бы за себя постоять. Наверное, инстинкт самосохранения делает все за меня, оберегая от любого близкого взаимодействия. Я, знаете, привыкла на жизнь смотреть со стороны и не особо на это жалуюсь. Притвориться немой бывает проще и куда безопаснее.

***

Нет, я все-таки не перестану удивляться, как вы этого не замечаете! Кругом же одни психически неуравновешенные бриллианты. Почему-то мне захотелось сгладить часть фразы, и я не придумала сравнения получше. Если честно, мне бывает страшно даже в мыслях думать о людях плохо. Нет, я не из святош. Я просто зашуганная.

Попробую описать. Вряд ли у меня получится это шедеврально или хотя бы хорошо, но все же. Каждый день, проведенный в коробке, именуемой школой, походит на цирковое представление слегка бездарных актеров.

Станет ли нормальный человек собирать у доски весь класс, чтобы каждый из нас поочередно отвешивал ей комплименты?

Итак, каждый урок английского начинается с великого и ужасного от Анисии Петровны: «все к доске, скажите-ка, что во мне поменялось? И почему я и моя дочь – эталон красоты не только всей школы, но и, не побоюсь этого слова, России!».

Да, я не идеальна и за пятерку по английскому готова была составить философский трактат на тему необыкновенно красивых волос, глаз, губ, да чего угодно, чем наделила природа англичанку и ее «нереальной красоты» дочь Аглаю. Конечно, ничего выдающегося, кроме размеров ЭГО, в них не было. Увы, они проигрывали даже математичке с сальными пальцами, использующими мою тетрадь как парковку для них.

Была у англичанки еще одна забава: всем, чьи имена начинаются на «А» (отсылка к имени Ее Величества) не задавать домашнего задания. Моя хлипкая душа это и обожала, и ненавидела, борясь одновременно между невероятной благодарностью к тому, что я попадала в эту привилегированную когорту, и презрением к собственной продажности.

***

Домой идти было совсем не охота. Сегодня на обед суп с курицей. Я видела, как она в конвульсиях бегала по соседскому двору без головы. Я все это видела…

Глава 12

Кирпич советской закалки меня не волновал так сильно, нежели тотально уродский пластиковый каркас бирюзового, ненавистного мною цвета, коим этот кирпич снабдили поверх. Наша школа пережила, как говорят все вокруг, не пренебрегая при этом пафосным выражением лица, «косметический инновационный ремонт нового времени!»

Надо сказать, это слегка убило что-то в глубинах моей души, и с летних каникул я возвращалась в еще более унылое, омытое эликсиром безвкусицы заведение. Опять-таки, это никого, кроме меня одной, не волновало.

***

Школьная трудовая практика и линейка – вещи, переносить которые мой организм абсолютно отказывался. Однако аллергий и еще каких-нибудь хронических штук я не имела, и потому получить легальное право не посещать столь мучительные мероприятия я не могла. Потому целую неделю собственной летней жизни (которая у меня одна и никогда, между прочим, не повторится) я была вынуждена проводить в компании с побелкой для кроны деревьев, метлой, ведром и перчатками. Колючими, большими мне на три размера перчатками. В первые часы работы я еще держалась, а вот к обеду сознание мучительно напоминало, что я не бессмертна и если меня хватит солнечный удар, и я умру прямо возле порога школы, во-первых, никому до этого не будет дела, а во-вторых, я же ничего в жизни не видела, прозябая лучшие годы (кто-то их еще и беззаботными ухитряется назвать) в богом забытой деревне с людьми, видимо, втайне надеющимися на бессмертие. Иначе я не могу объяснить их несокрушимую тягу так бессмысленно и бестолково проводить собственное время.

Примерно через пол часа мысли приходили в норму, и я отвлекалась на Семёна, метавшего веники и совки во всех, кто попадался ему на глаза. Это было захватывающе, и порой я поражалась его точному броску и филигранному отыскиванию той самой жертвы для очередного пируэта.

***

Дождь, явно пожалевший меня сегодня, закатил истерику. Наивно полагая, что практика будет отменена, я уже принялась затаскивать в рот оладушек, щедро набитый медом, как в общем чате (как же я была против, чтобы классуха осваивала блага техники, но меня никто не послушал) появилось свежайшее уведомление о том, что нам надо тащиться в коробку цвета Тиффани, чтобы выдраивать классы и кабинет директора. «Дождь не помеха труду!», – писала она. Я же в тот момент представляла, как записываю ее фамилию в ряды тех, с кем никогда бы не хотела встретиться после окончания школы.

***

Мне повезло надраивать кабинет биологии. Там всегда было уютно. Большие шкафы с открытыми полками, изобилующие книгами; какие-то сосуды, набитые трупами насекомых, неплохо себя чувствующих в формалине. Почему-то меня согревала мысль о том, что всё – конечно.

Вызволяя от пыли очередной цветочный горшок, я наткнулась на фотографию всего педагогического коллектива. Наверное, двадцатилетней давности, ну судя по шелковистым волосам математички и её на удивление веселому выражению лица. Опять я всё о ней да о ней. Фиксация какая-то, наверное.

Это, конечно, ужасающе любопытно – наблюдать, как некогда приветливые, искрящиеся любопытством и какой-то жизненной силой лица превратились в то, во что превратились. Говорят, психотерапия меняет лица в лучшую сторону. Им она необходима.

***

Подойти бы так, поговорить по человечески о жизни, об их радостях и горестях, о том, кто они, когда снимают маску учителя. Нет же, мы все должны играть роли. Получается, правда, не очень. Будто бы в провинциальном ТЮЗе. Ах да, я же действительно в глубокой деревне. Тогда нам простительно, наверное.

Глава 13

Нас собрали в актовом зале. Каждый раз, когда приходилось вяло перетаскивать ноги в его сторону, ловила себя на мучительной мысли о бессмысленности всего происходящего. Почему-то моё страдальческое в тот момент лицо забавляло Семёна. Как только взгляд мой попадал в зону его смотрибельности, замечала там немыслимое удовольствие от того, как я корчусь.

Кстати, страдать приветствовалось всегда и везде. В особенности этим промышляла моя семья, собственно, я этим тоже не пренебрегала. Удивительно, как быстро можно получить похвалу и одобрение, натянув гримасу великомученика. Ты вроде бы ничего такого не сделал, подвигами от тебя не несёт, а свою долю почтения получаешь. Это, к слову, действует сродни наркотику. Это, к слову, мне теперь не интересно.

***

В 22 я поняла, что страдать не обязательно. В 15 продолжала притворяться своей среди чужих.

***

Сквозь пестрые речи о том, что летняя практика – свет для бестолочей в лице нас, я едва улавливала ободряющее: «все свободны, встретимся завтра! У вас ещё не все деревья побелены, да и лавочки покрасить надо». От одной только мысли, что завтра мне предстоит участвовать в убийстве чего-то красивого внутри меня, чтобы выполнить указания по выкраске скамеек в омерзительный цвет, начинает крутить живот. Это, к слову, естественная моя реакция, без которой не обходится ни один день пребывания в этой коробке, почему-то именуемой МБОУ СОШ. Но, это будет завтра, а пока я могу… да ничего я особо и не могу. Мечтать о замке в мою комнату могу. Этим и займусь.

***

Утро выдалось на удивление спокойным. Меня даже не раздражало солнце. Я его вроде бы люблю, но слегка в другом оттенке. У кого бы ни спрашивала, всем плевать. Ну солнце и солнце, светит и светит, чего тебе надо еще! А я же и тут, блин, отличилась! Я, кажется, улавливаю тысячу оттенков этого солнца, сменяющегося за день. Наверное, это зависит от угла преломления. Наверное, если бы я знала физику, смогла бы это себе объяснить. Наверное, надо перестать так много думать и пойти уже на практику. Сегодня последний день этих мучений, кстати.

***

Выкрашивание скамейки сопровождалось головной болью, ибо на краску у меня все-таки была аллергия, о которой мне не спешили говорить всё моё детство, и презрением к самой себе за совершенное деяние. Я дерзко и уверенно топила кисть во вздувшейся от жары банке, купленной явно оптом и где-то по акции, ведь такой мерзкий цвет можно было втюхать лишь по особому случаю. Если бы я владела магазином хоз. товаров (он, кстати, в нашей деревне всего один: «Жора и Компания») мне пришлось бы вывернуться наизнанку, чтобы заслужить доверие у тех, кто свято верит, что магазин у дяди Жоры – единственный и неповторимый, а все остальное от лукавого. Это не я сказала, это я повторила. Так вот, если бы я владела магазином хоз. товаров, ввела бы цензуру на эту краску.

***

Я всегда себя ненавидела.

Даже как-то жаль, что так вышло. Даже как-то неловко от того, что большая часть моей юности была серенькой и безликой. Ну да ладно. О счастье, к слову, я даже не знала, поэтому и не знала, что теряю, собственно.

Кажется, даже лет в пять я абсолютно точно знала, что чувствуют другие. Чем они живут, как и зачем себя филигранно обманывают, выдавая фантазии о жизни за реальность. Я понимала все. Я знала, когда нужно улыбнуться, чтобы меня похвалили, ну или хотя бы не отшили. И поразительный хаос мироздания, смешанный с экзистенциальной тревогой о бессмысленности всего происходящего, витающий в мыслях каждого из нас, тоже видела. На лицах ваших видела. И на своем.

***

Мне было шесть и я боялась темноты. Мамина подруга посоветовала наведаться к психологу. Мы пошли. Та дала мне листок и пару полузасохших фломастеров. Я улыбнулась. Сказали нарисовать то, чего боюсь. Кажется, я нарисовала кляксу. Потом меня спросили что-то в духе: ну как, тебе стало лучше? Видишь, то, чего ты боишься – всего лишь черное пятно, клякса. Я соврала, что мне полегчало. Уже тогда я понимала, что психолог, наверное, расстроится, если я скажу правду. Если скажу, что давно вас раскусила и вообще не дура, чтобы не заметить, что это всё – спектакль с имитацией бурной деятельности. К слову, темноты я боюсь до сих пор, просто не говорю об этом больше никому.

Поразительно, как я быстро научилась всем угождать. Случай с психологом был не единственным, как вы могли подумать. Терпильность у меня в крови. Внутренний раб, не очень уж желающий вырваться из меня самостоятельно. Что ж, кажется, я надышалась все-таки этой мерзкой краской.

***

Повар Светлана, видевшая, как я сдерживаю порывы тошноты, сжалилась надо мной и договорилась о завершении практики в столовой. Тогда я впервые столкнулась с блатом. Больше, правда, таких щедростей мне жизнь не отвешивала.

Даже не знаю, как теперь просить добавку этих слипшихся макарон, сдобренных дешевым кетчупом, после всего, что я увидела, так сказать, за кадром кухонного производства. Сколько же там тараканов, вы бы знали…

В новом учебном году надо будет сказать, что у меня непереносимость глютена выявили. И как же прискорбно мне сообщать об этом Светлане. Вру я, к слову, так себе. Будет время научиться.

Глава 14

Кухонные разговоры – лучшее, что было придумано людьми. Кажется, они спасали меня в самые дрянные дни. Нет, в этих днях не было чего-то за гранью, они просто тянулись предательски долго и бессмысленно. Мои ближайшие родственники рано предпочли телевизор живому общению, и потому, думаю, кухонные посиделки с соседями и родственниками случались крайне редко. Оттого это наделяло особым шармом каждого, кто заходил к нам в гости.

***

Мои родители люди славные. По отдельности. Не знаю, как это описать, но общение с ними – будто разговор с трехлетками. Может, я взрослая не по годам. Может, они слегка глупы. Не знаю.

***

Каждый школьный кабинет обладает особой энергетикой. Жаль, что она, преимущественно, негативная. Кабинет биологии, к примеру, место с кладбищенским уклоном. Как не войду туда… хочется, да ничего особо не хочется. Все больше думаю о радости кремации, если честно.

На химии все еще хуже. Я не знаю, но, кажется, если бы я жила в средневековье и случайно забрела бы в Ведьменский куда-то там (где они вообще тусуются, я не осведомлена), чувствовала бы то же самое. Это какая-то едкая смесь тревоги, абсолютно магического отвращения к жизни мирской и презрение. Тонна презрения. То ли от самой химички, то ли от чего-то еще. Но, знаете, взгляд у нее «тяжелый» как говорит наш сосед. А я и соглашусь, пожалуй. Странная женщина.

Но ничего не сравнится с уроками физкультуры. Если спортивный зал с его вполне приемлемыми стенами легкой потертости я могла выносить, но вот девчачью раздевалку…

Самоликвидироваться,

катапультироваться,

да что угодно, только бы не быть там!

Мой юный мозг понимал, что не от высокой самооценки и острого ума они это делали. Однако ничего не оставалось, как тащить свое тело в сторону этой «комнаты позора», уговаривая себя во внутреннем монологе. Они – это девчонки из параллели. Не знаю, какому гению в голову пришла мысль объединить уроки физкультуры с потными, не очень уж приятными в общении старшеклассницами. Ладно, потными были абсолютно все. А это сражало наповал мой нос, не оставляя никаких шансов на его дальнейшее нормальное существование. Каждый раз чувствовала себя неуютно в компании тех, кто таращится на твою скомканной наружности фигуру. Таращится и не отказывает себе в порции комментариев. Лет в 12 это было самым большим личным позором! В 25 – абсолютно плевать. Но вот знаете, тот день, когда физрук посчитал важным ворваться в раздевалку, чтобы выгнать нас на урок, и те чертовы желтые трусы с пони, в которых я простаивала по его величеству случаю, из памяти все никак не выдавливается.

Ну что ж, это далеко не самое травмирующее, что извергает мой мозг в какую-нибудь минуту единения с самой собой. Впрочем, во взрослой жизни теперь таких оплошностей я почти не допускаю и затыкаю наушниками каждую клеточку своего тела.

Глава 15

Светлана перестала мне улыбаться. Может быть, это не особо походит на проблему, но подростку в лице тогдашней меня казалось, будто бы кто-то воткнул холодный скальпель в сердце и прокрутил его. Как-то грустно осознавать, что кроме повара Светланы близких людей у меня, кажется, не было. Ну как близких, были те, которые вроде как притворялись, что любили меня. На самом же деле я просто вела с ними себя хорошо. Не думаю, что кто-нибудь вообще знал меня настоящую. Не думаю, что я сама себя знала настоящую.

***

Как я поняла, что наши отношения, кажется, уже не спасти?

Пюре с комками. Впервые за все эти годы! И кетчуп. Она забыла положить мне кетчуп. Светлана никогда этим не грешила. Помню, как мы всей школой провожали ее на больничный (когда она сломала ногу), и она, будучи привязанной к койке, через директора передавала указания заменявшему ее недо-поваренку из соседнего ПТУ, чтобы он «больше кетчупа клал! А то выиграла школа тонну кетчупа на тендере каком-то, не пропадать же добру!».

В тот день я окончательно убедилась, что в этом заведении мне делать больше нечего.

И вернулась туда на следующее утро. Не удивила, знаю.

Глава 16

Знаете, я иногда думаю вот о чем: что, если нас, в смысле людей, высаживают порциями, кучками. Как бы это понятнее объяснить…

Допустим, вот вас штук двести современников-писателей, врачей, танцоров, да кого угодно и все вы будете жить с одинаковым сроком годности лет так до восьмидесяти. Знать о существовании друг друга вы не будете, хотя, возможно, когда-нибудь пересечетесь по интересам. Вы одновременно родились и одновременно будете стерты в звездную пыль. Интересно, где моя куча? И сколько похожих на меня высадилось в этой глуши? Наверное, так «несказанно повезло» мне одной. Знать бы, какой срок годности у меня. Обидно как-то будет прожить там, куда я бы не советовала соваться никому. В здравом рассудке уж точно. А если 25? В 25 лет закончится ваш срок, и вы протухнете, как пакет молока? Да, сравнение до боли банальное, но ничего лучше сегодня не придумывается. Видимо, все силы ушли на прокручивание мыслей о том, как восстановить дружбу с единственным близким мне человеком. Да, я всё еще думаю о Светлане. Может она переключилась на Катьку с 9в? Точно. Она поинтереснее меня будет. Да любая аквариумная рыба поинтереснее меня будет.

Глава 17

Многие боятся взрослой жизни. Я же ее неистово жду, словно слюнявый пес, вглядывающийся в сочную кость.

Почему-то в моей деревне почетное место по пугалкам, то есть навешиванию лапши о том, «какая жизнь на самом деле и как правильно её жить» занимают темы здоровья и того самого взросления, о котором ходят легенды. Наверное, потому что с ним так никто и не столкнулся, продолжая быть инфантилами во взрослых телах.

И если с предречением сдохнуть от рака: «если будешь есть жвачки», ну и с навязыванием пойла из горячего молока и меда, якобы спасающего от всех бед, я как-то смирилась, то с броскими фразочками, вговариваемыми в меня и во всех моих одноклассников про «жизнь – это вам не шутки шутить, вот как окончите школу, вот запоете! Всё, кончится детство!» я мириться не собиралась. По крайней мере, в глубине своего черепа. Я же терпила и спорить с людьми, называющими себя «взрослыми» по определению своему, не могу, да и не хочу.

Кончится детство? Да оно у меня и не начиналось. Все-таки я тот человек, кому лет с шести давали трупы гусей и уток, чтобы я филигранно их очищала от перьев. Обскубывала, ощипывала, много синонимов у этого ужаса, много. Та еще задачка, на любителя, в общем.

Не знаю даже, как при таком бэкграунде я остаюсь законченной оптимисткой. На грани трагикомедии, правда, ну да ладно.

***

Больше всего на свете я не люблю три вещи:

пафос,

беспомощность и

алкоголизм.

Удивительно, как в моей семье умудряются лавировать между тремя этими состояниями одновременно.

Обычно мне достаточно пары секунд, чтобы понять, войдя в комнату, кто в какую игру друг с другом играет. Жизнь, по правде говоря, ничем не отличается от сериала. В моей деревне – это низкосортные мелодрамы, ну на крайняк турецкие сериалы, где тысячная серия копирует десятитысячную и наоборот. Полагаю, в каком-нибудь Риме это было бы нечто более стоящее моего внимания. Артхаус какой-нибудь. Или нет. Не знаю и вряд ли когда-нибудь узнаю. Я вообще дальше 18 лет не загадывала бы, зачем зря расстраиваться.

***

Сегодня у нас застолье. Боже мой, кто-нибудь, катапультируйте меня отсюда. Наша семья «отрепетировала» его заранее. Это не сложно, каждый раз одно и то же, надрессировать можно даже подзаборную крысу.

Вот в 6 утра мать будет скакать по дому, протирая каждую полку от пыли, которой нет (ведь я отдраила весь дом еще вчера).

В 6:30 на фразе «че лежим, а салаты нарезать кто будет, Пушкин что ли?» я подорвусь с диким чувством вины и одновременной опустошённостью. Будто бы порезали меня, а не палку докторской колбасы, предательски ожидающую меня в особом холодильнике «для гостей» на летней кухне.

Где-то с 7 до 12 моя жизнь остановится и обретёт форму рассказа служанки. В 13:00 я снова заживу, но не на долго. Обычно к этому времени всё семейство вспоминает, что наших 20-30-40 литровых запасов самогона недостаточно и нужно бежать в ларек через всю деревню, как и всегда. Пошлют туда, разумеется, меня, снабдив запиской для тети Люды продавщицы о том, что это не для мелкой меня, а для нашего великого застолья! И была б Люда в отпуске, ее бы тоже к нам позвали! Жаль, конечно, что она не станет почетной 37 гостьей на этом торжестве. Кстати о торжестве. Я уже сбилась со счета и не особо веду учет того, что именно мы празднуем. Раньше у меня был энтузиазм и я вела дневник, где помечала, какая насыщенная на праздники у нас жизнь. Но после того, как три раза подряд мы отмечали день рождения 7-юродного брата маминой сестры (я не уверена, что он когда-либо существовал, ну да конечно, 7-юродных не бывает, вроде), оставила эту затею.

Тетя Люда, упаковав пойло в модный пакет цвета сажи (о, ну или цвета новых волос математички) подмигнет мне и участковому (дабы показать, какую великую роль в этой сделке против закона о запрете продажи алкоголя несовершеннолетним исполняет), а потом выдворит меня за пределы ларька. Ну не ларька, а малюсенького магазина. Но выглядит он, как ларек, не спорьте. Хотя кому я это всё рассказываю…

17 часов по Москве – железное время для сбора новоприбывших и новоопоздавших. К 18:00 на нашей маленькой кухне уже будет не протолкнуться. Я, жаждущая сменить гражданство в этот самый момент, буду часов до 22-х менять тарелки, вилки, стаканы. И подносить, наливать, веселить…

Передохнуть получалось в перерывах между сменой кассет в магнитофоне (не то чтобы моя семья – ценители раритета, просто любимый шансон у нас хранился на кассете). К слову, шансон меня совсем не вдохновлял и даже навевал тревогу. А вот «Арлекино» Пугачевой заставлял чувствовать себя особенной, что ли, и победоносно отправляться спать где-то часам к двенадцати ночи.

В моей семье не было алкоголиков, только умеренно и уверенно пьющие, а по сравнению с соседом, это вообще не считается. Опять же, я всех их прекрасно понимаю. Если бы осталась в нашей глуши навсегда, открыла бы алкомаркет.

Глава 18

Иногда меня мучают панические атаки. Догадываюсь, что так было с самого детства, я просто не знала, что это именно так называется. Однажды меня накрыло прямо на уроке, и я как-то чудом не подала виду. Вообще, я имела поразительную способность сдерживать все свои порывы и желания, вплоть до биологических. Наверное, я редкий тип идиоток, но даже отпроситься в туалет на уроке было для меня за гранью. Удивительно, как угроза напрудить в штаны не казалась мне слишком ужасной, нежели надобность открывать рот перед математичкой, химичкой, биологичкой… да и всем этим братством.

***

Мне сложно было жить с этими людьми. Наверное, я была просто не из их песочницы. Мне хотелось, чтобы масляную краску запретили и каждый подъезд (какие подъезды? У нас даже квартирных домов не было, сплошной частный сектор). Ладно, и стены в моей школе обрели человеческий вид. Мне хотелось, чтобы сосед перестал пить и покрикивать ночью под окнами. В особенности, когда моя паническая атака, будто главная героиня в гребаном триллере, ждущая момент, когда же прихлопнет меня, овладевала всем моим телом. Хочется, чтобы все мои удивительные родственники перестали тыкать друг в друга и в меня (если честно, я больше о себе думала) колкими фразочками. Живем же вместе, под одной крышей, а выкапываем ложкой друг другу могилы. Филигранно, прямо-таки заботливо вызываем друг у друга отвращение к жизни, к людям и к самим себе. Мне казалось, они думали так же, как и я, просто запутались немного. Мне казалось, что им тоже бывает неимоверно противно от некрасивых стен, покосившихся заборов, грубого голоса математички, сборов в актовом зале, где на очередном собрании рассказывают, как надо жить их детям. Я думала, они тоже считывают по лицам, кто из соседей блефует по жизни и только делает вид, что счастлив. Нет. Увы. Я одна это видела. Оказалось, всем вокруг нормально и только я какая-то не очень к жизни приспособленная. Влюбленная в эту самую жизнь. Горячей, нездоровой любовью, видимо.

***

Чреду депрессивных мыслей разбивало мое по истине любимое мероприятие. Проходило оно строго раз в год и отмечалось в нашей школе с размахом. Это был парад тщеславия с нотками неловкости. Переводя на язык современности, с нотками кринжа.

В этот день патологически запрещалось надевать мятые фартуки, галстуки и что там еще можно помять. Не приветствовались больные, косые, хромые, сопливые люди в радиусе 5 км от школы. Портили картину идеальности, сами понимаете. А она давалась руководству школы ой как не просто. Дыры, украшавшие стены родной МБОУ СОШ, замазывались буквально в ночи, туалетная бумага, мыло и всякое прелестное действо, напоминающее о цивилизации, так же волшебным образом обнаруживалось в самых потаенных углах. И всё ради той самой встречи делегации из районного центра. Ничего примечательного, это была просто кучка людей в пиджаках из поселка чуть крупнее моего родного болота.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.