Манипулятор
Павел Смирнов

© Павел Смирнов, 2025

ISBN 978-5-0068-1840-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От Автора

Уважаемый читатель,

Прежде чем вы погрузитесь в этот мрачный мир, позвольте мне сделать два важных пояснения.

Во-первых, для избежания разночтений: главного героя этой истории зовут Артур, и ударение в его имени ставится на первый слог – Áртур.

Во-вторых, и это самое главное. Мир, который вы найдете на этих страницах, – это мир жестокости, насилия и морального падения, порожденных абсолютной властью и безумием. Я, как автор, решительно осуждаю все действия, идеи и философию, что совершают и проповедуют персонажи этой книги. Их поступки – не пример для подражания, а предупреждение о той бездне, в которую может скатиться человек.

Вся эта история, ее персонажи и события являются художественным вымыслом и не имеют цели оскорбить, шокировать или пропагандировать что-либо. Это притча, рожденная в темных уголках воображения, попытка исследовать самые мрачные грани человеческой природы, чтобы еще ярче увидеть ценность света.

Спасибо, что отважились заглянуть в эту бездну. Надеюсь, вы найдете в ней не только отчаяние, но и ту искру, которая заставляет ему противостоять.

С уважением, Автор.

Глава 1. Добро пожаловать в Лимбо

«Только те, кому вы доверяете, могут вас предать.» – Терри Гудкайнд

«Отче наш, Который на небесах!
Да святится имя Твое!
Да приидет Царствие Твое!
Да будет воля Твоя и на земле, как на небе!
Хлеб наш насущный дай нам на сей день!
И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим!
И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого!
Ибо Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне и всегда, и во веки веков. Аминь.»

Голос в темноте был хриплым, шипящим, будто тление старой бумаги.

– Густав… Ты уже и молитвы читать начал? – раздался другой голос, резкий и полный презрения.

Молитва оборвалась. Послышался влажный, клокочущий смех.

– Хах-ха-хах! Амадей, ты никогда не блистал умом. Мое время истекает, придурок! Я и так уже почти нежилец! Часики тикают, малой. Скоро всех настигнет участь Э́лиашей! И ты будешь первым в очереди! А теперь сгинь с глаз! Дай пожрать спокойно.

Плевок громко шлепнулся о каменный пол. Амадей развернулся и удалился, высоко задрав подбородок. Гордость – вот все, что у него оставалось перед этим ничтожеством.

Я могу убить каждого, – пронеслось у него в голове. – И этого урода тоже.

Из-за угла, за грудой ящиков, выглянула пара детских глаз. Маленький Áртур затаился, подслушивая разговор отца с тем, кого он никогда не видел. Отец каждый день спускался в подвал – озираясь, крадучись, будто стыдился самого себя.

Подвал был сырым и промозглым. Воздух был густым и спертым, пахнул влажным камнем, чем-то кислым и сладковатым одновременно – Áртур еще не знал, что это вонь плесени, смешанная с запахом гниющего мяса. Стены, сложенные из грубого булыжника, сочились влагой. Мальчик бежал пальцами по холодным, скользким камням, и его знобило. Узкие проходы казались ему лабиринтами великана, а тусклый свет факелов, чадящих жирным черным дымом, рисовал на стенах пляшущие, уродливые тени.

В конце самого темного коридора стояла клетка. Массивная, железная, вся в ржавых подтеках.

Внутри копошилось что-то. Человек? Существо? Оно чавкало, громко и противно, поджаривая на свече куски чего-то темного. Мычало от удовольствия, бормоча бессвязные ругательства.

Случайный камушек, выбитый ногой Áртура, отскочил со звоном. Чавканье прекратилось.

Существо в клетке медленно повернулось. Пара глаз, налитых кровью так, что не видно было белка, уставилась на мальчика. Из-под спутанных седых патлов, больше похожих на выдерганную шерсть, сияла желтая, оскаленная улыбка.

– Привет, дружок, – просипело оно хриплым, прокуренным голосом. – Будешь кушать? У меня есть еда. Вкусная еда. Только что поймал. Жареная крыса – лучший деликатес в этом царстве. Пробуй, не стесняйся. Да подойди же ближе. И как звать-то тебя?

– Áртур… – выдавил мальчик, и голос его дрожал, но еще не был сломлен. – Ударение на первый слог. Вы с моим папой разговаривали. Я вас слушал. Он к вам каждый день ходит. А почему вы в клетке?

– А-артур, – с наслаждением протянул старик, будто пробуя имя на вкус. – А меня Густав зовут. Артур… Э́лиаш?

– Да, все верно. Вы с папой говорили про участь Элиашей? Что это значит? Я хочу знать.

– Ты слышал? – Густав обратился к пустоте в углу клетки, к воображаемому собеседнику. – Артур Элиаш! Как оно звучит! Слышишь? Да, он один из них. Один из тех, кто обречен. Совсем маленький еще Артур… ЛОВИ!

Кусок обгорелого мяса с мокрым шлепком ударил Артура в грудь. В следующее мгновение костлявая, грязная рука молнией выстрелила из клетки и впилась ему в горло. Когти впились в кожу.

– Ты никогда не будешь жить сладко, как другие! Ты сгниешь здесь! Умрешь и даже не узнаешь, какие муки готовит тебе этот мир! Проклятие Элиашей не обойдет тебя стороной, я обещаю!

Артур, задыхаясь, из последних сил рванулся, лягнув ногой в клетку. Послышался глухой удар и болезненный хрип. Мальчик отлетел к стене, ударившись затылком. В ушах зазвенело. Сделать вдох было невыносимо больно – горло сжали стальные тиски.

Старик в клетке что-то орал, беззвучно шевеля ртом, его глаза вылезали из орбит. По его подбородку текла струйка крови, он беззвучно кашлял, яростно тряся прутья.

– Я… п-пойду, – вежливо прошептал Артур.

Он не слышал ничего, кроме высокого звона в ушах и стука собственного сердца. Мир плыл. Опираясь на холодную стену, он выбрался из подвала и не возвращался туда долгие годы.

* * *

Спустя 15 лет

Артур проснулся от того, что на его кровати сидел Даниэль. Брат, на двенадцать лет младше, уткнулся в книгу, методично перелистывая страницы. Артур пытался его воспитывать – все попытки разбивались о каменную стену безразличия. Даниэль не поддавался. Не учился. Он только читал. Вечно читал.

– Там мама кричала, а ты спал. Как ты не проснулся? – спросил Даниэль, нарочито вздыхая. – Ты даже сейчас спишь, Артур!

– Не сплю! А если сплю, то Ярослав должен ухаживать за домом и мамой! – прошипел Артур сквозь зубы.

– Он в подвале… А еще не приближайся к нему.

Даниэль уперся взглядом в книгу и замер. Словно кто-то вырубил звук. Отключил микшер. Оглох.

Артур всегда считал, что брат болен – то ли аутизм, то ли ДЦП. Пока не перечитал кучу медицинских книг и не понял: братец просто ебнутый. С тех пор и начал пытаться вбить в него хоть каплю смысла.

Придурок мелкий, – промелькнуло в голове.

Несмотря ни на что, он любил брата. Или это ему так казалось.

Артур поднялся и вышел из комнаты. Он прошелся по дому, заглядывая в каждый угол. Зашел в столовую – пустота. Проверил гостиную – пустота. Даже спустился в подвал – ни хера. Только сырость да плесень. Вслушивался – тишина. Абсолютная. Пусто. Никого.

С полчаса он рыскал по комнатам. Дом не такой уж и большой. Его строил Амадей, отец Артура. Сначала построил слишком мелко – всем не угодил, пришлось сносить. Во второй раз вышло лучше – маме понравилось. Тогда Артура еще не было на свете. Порой казалось, что всем заправляла именно мать. А отец… у него будто вынули стержень. Сделали ничтожеством.

На бумаге батя – император. Все его уважают, все ценят. На деле же – больше половины города сидит в жопе, загнанные в угол, и пытаются выпросить у него хоть гроши. Его презирают. Ненавидят. Но – втихаря. Бунтов не устраивают – боятся. Рабы. Живут в грязи, в своих конурах, а то и в подсобках.

Артур решил вернуться к Даниэлю. Надо сказать ему, что в доме никого нет. Может, малец опять дурачится? Или это глюки?

Подниматься на второй этаж после этой беготни было тяжело. Ковры на лестнице так и манили поскользнуться.

Войдя в комнату, он почуял странный запах. И не увидел брата.

Вместо него перед Артуром висела его мать. Петля на шее, веревка уходила к люстре. Мерзость.

В этот момент он очнулся. Как всегда – сон обрывается на самом интересном. Как будто смотришь кино, а тебе в лицо лезет реклама. Твари.

Артур когда-то начал писать ее портрет. Еще до смерти. Показывал – она радовалась, называла его чудом. Именно она научила его читать и искать правду. Говорила, что все врут, что все нужно проверять. Ему врали. Постоянно. Он верил ей и научился видеть людей насквозь – по мимике, по взгляду. Она была воплощением добра и красоты. Вот только он не помнил ее лица. После смерти образ стерся. Портрет так и остался незаконченным. Он смотрел на него семь лет, пытаясь выцарапать из памяти хоть одну черту – тьма. Пустота.

Умылся. Вспомнил сон.

– Так оно и было, – прошептал Артур. – Именно так она и умерла.

– Только ушибов было много на теле, – сказала Ева.

Она стояла сзади, он ее не сразу заметил.

Темные густые волосы ниспадали до груди, светлые глаза ярко выделялись на чистом лице. Худая, белокожая, славянская внешность. Лет двадцать.

В столовой сидела вся семья. То, что от нее осталось: Амадей, Ярослав и Даниэль. Сидели и смотрели на Артура своими тупыми, маниакальными глазами.

– Ну, наконец-то! – крикнул отец. Даниэль вздрогнул. – Мы тебя ждем, присаживайся.

Императорский тон. Продавливающий, въедающийся в мозги. Таким он был не всегда. До смерти жены метался между паранойей и нерешительностью. А потом медленно, но верно съехал в тихий психоз. Теперь он – эпилептик и истеричка в одном флаконе.

Ярослав ухмыльнулся. Так сильно фыркнул, что сопли полетели. Сразу сделал серьезное лицо, вытер свое дерьмо. Придурок.

Они с Артуром никогда не ладили. Старший брат вел себя как последний инфантил: вечно соревновался, выпендривался, унижал других. Артуру всегда было плевать на него, но его бесила эта показуха. А Ярослав, в свою очередь, жаждал самоутвердиться за счет всех вокруг. Увы, получалось плохо. Ему двадцать четыре – а он все еще ребенок. Мог бы и книжку почитать для разнообразия.

Начали завтрак. Артур ковырялся в тарелке, смотря в окно. На частичку города.

Из книг по истории он мало что понял. Все они обрывались на девяностых годах двадцатого века. Вся информация – от отца, который и сам мало что знал. Ядерная война, политика, люди построили город из камня и дерева. И все. Город делился на две части: богатые и бедные. Высокие каменные стены, красиво и ровно. На окраинах – нищета, в центре – аристократы. Камень и дерево, пятьдесят на пятьдесят. Бедняки пашут, скот выращивают, лес рубают на дрова. Дерева мало, поэтому на отшибе есть угольная шахта. Есть и крематорий. Но там жгут только богатых. Остальных оставляют гнить на улице – пусть свои же и жрут. Хоть какая-то еда.

– Скоро один из вас займет мое место, – заявил Амадей. – Будет править городом и вершить суд. Карать неверующих и восхвалять благочестивых – его задача!

Он доел свою жирную порцию и ушел. Бросил на прощание: «Ждите меня здесь».

– Кто больше хочет на трон? – Ярослав важничающе прищурился и усмехнулся.

На кой черт мне это сдалось? – промелькнуло у Артура. Глупость. А этот урод так мечтает об этом. Жалкое тело, безмозглое подобие человека. Вот ты кто.

Он не заметил, как проговорил последние слова вслух, шепотом. Да, он годами копил ненависть к брату. Порой хотелось просто уничтожить его.

Жаль, не прибил, когда был шанс.

Отец вернулся с тканевым мешком. Тяжелым, провисающим.

– Подарок из этого мешка станет вашей ношей на всю жизнь. Поставите в рамку, будете хранить, может – детям передадите. Даниэль!

Амадей подошел к младшему, засунул руку в мешок и вытащил рамку с тонким золотым слитком. Глянец отражал лицо Даниэля. Тот улыбался своему отражению, коротко стриженный и довольный. Кивал отцу, корчил рожи.

– Бог наградил тебя, ибо будешь богат, сын мой. Первые крупные деньги я вложил в эту пластину. Она приносила удачу мне и принесет тебе.

Ярославу достался кинжал. Короткий, золотистый. Артуру захотелось шлифануть его, сунуть в кислоту – убрать все дефекты. Что за хрень вообще придумал папаня? Санта-Клаус, блин. Старческий маразм. Можно было бы просто раздать, без мешков этих.

– Да, Ярослав, этим орудием я защищался долгие годы. Поздравляю! Именно ты станешь правителем! Этот кинжал воссоединит твою душу с душой императора!

Несешь чушь. Фанатик сраный. А еще меня пытался переделать под себя. Хотел, чтоб я таким же стал. Таким же гнилым овощем.

– Шкатулка, Артур, – усмехнулся отец. – Тебе достается она. Самая бесполезная вещь в доме. Мы с Лилит хранили в ней кое-что, но после ее смерти ключ пропал. Взломать? Не сможешь. Глупый вопрос – я бы уже давно взломал. Внутри взрывной механизм. Сунешь что-то не то – рванет. Останешься без рук, без лица, заживо сгоришь.

Все разошлись. Артур поставил «шкатулку» на стол. Большая для шкатулки. Но если внутри взрывчатка… Что же там такого, что потребовало такой защиты?

– Хмм, – Ева наклонила голову. – Интересная вещица, да, Артур?

– Насрать. Я к Серафиму.

Вышел на улицу, вдохнул «свежего» воздуха и рванул через весь город.

По богатым улицам было скучно – ничего не происходило. В бедных – могли и ограбить. Русская рулетка. Город был выдержан в стиле Ренессанса: широкие улицы, узкие переходы, дома-лебеди. Но часто попадались строения и готического стиля.

Шел, наступил на что-то мягкое. Труп. Артур понял сразу. Не опуская глаз, пошел дальше. Любопытство пересилило – обернулся. Мертвая кошка. Людей тут тоже не хоронят – или жгут, или едят, или сбрасывают в углы, где их доедают падальщики.

Открыл дверь в бар. Пахло деревом и перегаром. Подошел к стойке, уселся, разглядывая бутылки.

Спиртное делали самогонным способом – водку, пиво, вино. Дорогое удовольствие. Водка – дешевле, проще в изготовлении. Вино – сложнее, нужен виноград, нужно ждать. Артур предпочитал не дешевую водку, а что-то благороднее. Бурбон. Его и заказал.

Серафим принес полный стакан. Артур потягивал, наслаждаясь.

– Как дела? – спросил бармен.

– Отлично. Раз пришел – значит, все херово.

– Врать нехорошо. Знаю тебя. Вижу – что-то гнетет. Расскажешь – не сейчас, так потом.

А рассказывать было нечего. Отец ебнулся, раздает подарки, как на Новый год. Кому это интересно?

В баре пили дешевую водку. Артуру сначала было несладко – аристократа тут хотели прибить. Но он купил доверие информацией – стал своим.

Оставил чаевые, вышел. Голова кружилась, но ноги держали. Пошел в богатый район, увидел в переулке движение. Избивали кого-то. Выпивка разожгла азарт.

– Ну, сволочь?! Говори! – орал стражник.

Двое солдат отца избивали девушку. Светловолосая, грязная, глаза заплыли кровью. Красивая. Похожа на Еву.

Артур подошел ближе.

– В чем дело?

– Мразь долги не платит! Выбиваем. Да? Слышишь, тварь?!

– Отвалите от нее.

Оба повернулись. Взгляд злой, дикий. У одного губы дергались в улыбке. Совсем уже.

– Сейчас и тебя уложим, – один пошел на него.

* * *

В своей комнате всегда было спокойнее. Здесь пахло им, а не ими – пылью, красками, старым деревом и тлением мыслей. И бурбоном, да. Сегодня его было чуть больше обычного.

Рядом сидела Ева. Под алкоголем ее черты смягчались, становились почти привлекательными. Почти. Она втерлась в его жизнь давно, как настырный котенок, которого не вышвырнешь за дверь только потому, что он уже обжился. Она пыталась обниматься, искала точки прикосновения, а в ответ получала ледяную стену и очередной вариант посыла на хер. Он не воспринимал ее всерьез. Злиться на нее было… правильно. Как чистить оружие или проветривать комнату после трупного смрада.

– Опять напился? – ее голос врезался в тишину, как гвоздь в стекло.

– Угу, – его ответ был плоским и пустым, как взгляд мертвеца. – Я же говорил, что к Серафиму иду. Встретил по пути девчонку. Ее избивали за долги…

– Мне не так интересно про нее слышать, – отрезала Ева, и в ее голосе прозвучала та самая, знакомая до тошноты, нотка собственничества.

Артур повернулся к ней медленно, с трудом фокусируя взгляд. Его глаза были двумя щелями во льду.

– Ну и иди-ка ты к херам собачьим, окей? – выдохнул он без злобы, с констатацией факта.

Он развернулся к столу, к шкатулке. Дерево было темным, почти черным, без единой щели, без намека на замочную скважину. Древняя работа. Бесполезная. Он с силой поставил ее на стол, и снизу донесся тихий хруст – шкатулка встала прямо на портрет матери, на незаконченное лицо, которое он так и не смог вспомнить.

– Эй, ты видел? – Ева подскочила, и в ее голосе прозвучала детская удивленная радость, такая же неуместная здесь, как смех в морге.

Артур присмотрелся. Холст на портрете неестественно выпирал в одном месте, будто под ним что-то спрятано.

– Вот ты только не говори мне, что это ключ, Ева, – он провел рукой по холсту, ощущая под тканью твердый прямоугольник.

Он не стал церемониться. Разобрал рамку, разорвал холст – аккуратно, с какой-то странной, пьяной нежностью. В руках у него оказался ключ. Простой, металлический, с магнитом на конце.

– Я либо совсем ужрался когда-то настолько, что спрятал его туда, либо я не понимаю, – пробормотал он, вставляя ключ в едва заметное отверстие на торце шкатулки. Щелчок был тихим и четким. Крышка отъехала.

– Вот это да! – воскликнула Ева.

Внутри, в бархатных ложементах, лежало наследие. Небольшая книжка в кожаном переплете, с торчащей из корешка шелковой закладкой-веревкой. Рядом – черная металлическая ручка и сверток бумаги с кривой надписью: «Покорность». А под всем этим, тяжелый и холодный, лежал пистолет. Рядом – глушитель. Настоящий, довоенный, тот, что стреляет тихо и наверняка. Ни у кого в городе такого не было. Пятнадцать патронов в обойме. Большего и не нужно. Он взял его в руки – вес был твердым, успокаивающим, обещающим решение всех проблем.

Он открыл дневник.

* * *

– Ярослав! Убивают стражу, ты понимаешь, что это может значить? – голос отца резал воздух, как плеть. – Ты, мать твою, будущий правитель, думай! Их убивали и раньше, но сейчас это делают нагло! Раньше мы узнавали через день, а сейчас – через три часа! Три! По трупным пятнам определили, кретин!

– И что ты предлагаешь? – голос Ярослава был скучающим и раздраженным. – Да, убивают. Естественный отбор, пап. Пусть будут жестче.

– Я тебе этот естественный отбор запихну так глубоко, что ты от боли будешь стонать! Их убивали в нашем районе! В центре! Ты хоть каплю понимаешь, идиот? Наследник, блядь!

Артур прошел мимо, впитывая каждый звук. Ему было все понятно и без этого цирка.

– Эй, Артур! – окликнул его отец.

– А?

– Подслушивал, да?

– Я только домой с бара пришел. Ты о чем?

* * *

– Я – принц Артур Элиаш. И я требую, чтобы вы отпустили эту девушку. Вы меня поняли, бойцы?

Его голос прозвучал спокойно и властно. Почему бы и нет? Иногда можно и повеселиться. Стражники замешкались, поерзали, посмотрели друг на друга – и отступили. Извинились. Отдали девушку и растворились в переулке.

Артур приподнял ее подбородок. Она смотрела на него пустыми глазами, вся сжавшись от страха.

– Да что ты будешь делать, а? – спросил он, почти с нежностью.

Он достал из кармана перьевую ручку, ловким движением раскрутил ее и снял колпачок. Под ним оказалось лезвие, а на нем – тонкий слой желтоватого порошка. Он дунул им в лицо девушке. Она ахнула, пытаясь стереть порошок с глаз.

– Убивай стражу, – сказал Артур, вкладывая ручку в ее дрожащие пальцы.

Он засунул руки в карманы и пошел прочь, под слепящие лучи заходящего солнца.

* * *

Текст в дневнике был выведен тем самым вычурным, одинаковым для всей семьи почерком, но слова дышали ледяной, методичной жестокостью:

«Нож был лишним. Слишком грязно, слишком лично. Веревка – куда практичнее. Петля уже ждала ее в гостиной, аккуратно закинутая над балкой. Я вошел к ней. Первый удар молотка пришелся по затылку слабо – она вскрикнула и попыталась подняться. Второй – точнее, тверже – уложил ее. Тишина. Я волок ее за волосы по коридорам. Ее пятки чертили по полу две темные полосы. Петля легко легла на шею. Я дернул за конец веревки, чувствуя, как ее тело обретает новый, невесомый вес. Когда я уходил, она уже качалась в такт сквозняку, будто маятник, отсчитывающий секунды до конца всего».

Записи обрывались. Артур издал короткий, сухой звук, нечто среднее между вздохом и усмешкой. Его пальцы нашли рядом листок, испещренный другим, знакомым до боли почерком – легким, летящим, маминым. От мамы.

«Артур. Да. Это сделал он. И я знала. Я знала, что это случится, потому что сама подарила ему этот молоток год назад – для хозяйства, для защиты. Ирония, да? Все – спектакль. Его гротескный театр жестокости. Эти жалкие подарки вам – часть пьесы. Шкатулку он выбрал для тебя как символ твоей никчемности. Он не учел, что у меня тоже есть роль. Ты помнишь „Покорность“. Помнишь, что она может не только подчинять, но и стирать? Они стерли тебе сестру. Твою младшую сестру. Амадей вышвырнул ее, как мусор, потому что девочка не могла стать его копией, его наследником. Я искала ее годами. Теперь ищи ты. Он выбрал Ярослава за его удобную пустоту. Ты для него – угроза. Даниэль – просто фон. Он – раковая опухоль этого дома. Не верь никому. Проверяй всех. Даже себя. Эта правда – мое последнее оружие. Теперь оно твое. Распорядись им. Я люблю тебя».

Артур откинулся на спинку стула. В воздухе повисло тяжелое, горькое молчание.

– Ну и ну, – наконец произнес он тихо, почти с восхищением. – Все знала. Все предвидела. Ключ спрятала, письмо составила, карту раскрыла. Настоящий стратег. А себя – не спасла. Неужели один гребаный порошок нельзя было сунуть в его вечерний чай? Взять под контроль и заставить перерезать себе глотку? Что, сложно?

Он засмеялся, но смех вышел сухим и колючим.

– Сестра. У меня, оказывается, есть сестра. Представляешь, Ева? Выброшенная на улицу сестренка. «Найди ее, Артур». Как в дешевом романе для служанок. Идиотизм.

– Но дневник… – начала Ева, но он тут же взорвался, вскакивая с места.

– Дневник? Этот жалкий папин дневник? – его голос звенел от ярости. – Этот ублюдочный, выдрессированный почерк, который нам всем вдалбливали с детства? Ты хочешь сказать, что только он один может так писать? Да я, Даниэль, даже ты, блядь, после недели тренировок сможешь так выводить эти палочки и крючочки! Это доказывает только то, что кто-то хочет, чтобы я думал, что это он!

– Но твоя мать… ее повесили! Ты же сам видел!

– Я видел ее труп! Я не видел, кто это сделал! И я сейчас не о том, кто натянул эту веревку! Я о том, почему она, такая всезнающая и всемогущая, не остановила это! Почему не превратила его в послушное говорящее дерьмо с помощью своей магии! В чем был план?!

– Не знаю, Артур… Может, она не успела? Может, не смогла?

– «Не знаю». «Может быть». – Он с силой сжал виски пальцами. – Ладно. Хорошо. Неважно. Мы сейчас не об этом.

Он глубоко вдохнул, и весь его гнев внезапно ушел, сменившись леденящей, абсолютной ясностью. Он посмотрел на Еву, и в его глазах не осталось ничего, кроме холодной стали.

– Мы сейчас о том, что у меня появилась новая цель. О том, что я теперь кое-что знаю. И мы это проверим. Мы все это проверим.

В этот момент родилось не желание. Родилась уверенность. Твердая, как камень, и острая, как лезвие. Желание отомстить не просто за смерть. За ложь. За украденную сестру. За всю эту прогнившую, театральную хуйню под названием «семья».

Глава 2. Метаморфоза

«Перемены – это то, что люди делают, когда у них не остается выбора.» – Холли Блэк

7 лет назад

– Это, – отец протянул Ярославу небольшой холщовый мешочек, – твой главный союзник и оружие. «Покорность». Ничто в этом мире не дает такой абсолютной власти над другим человеком. Подсыпь в питье, смешай с едой, распыли в воздухе – мельчайшие частицы попадут на слизистую, и воля станет твоей. Они будут подчиняться. Даже если не захотят.

Ярослав ухмыльнулся, сжимая мешочек в руке. Отец ответил ему такой же ухмылкой. Оба выглядели как карикатурные злодеи из дешевой пьесы – все атрибуты зла были на месте, не хватало только глубины и ума.

– Не смей никому проболтаться, – Амадей пригрозил пальцем, и в его глазах мелькнула искорка настоящего, не наигранного безумия. – Иначе в мире настанет тьма… В том, что от него осталось.

Артур, притаившийся в колючих кустах сирени, уже с полчаса наблюдал за сценой. В голове он называл порошок не «Покорностью», а «штукой» – первоначальное название казалось ему идиотским. Кто вообще дает такие пафосные имена порошку для контроля над мозгами?

За время слежки он выяснил главное: «штуку» хранят в подвале, в дубовых бочках. Он обязательно спустится туда. Но сначала – к матери. Она знала о таких вещах больше, чем кто-либо. Еще он узнал, что порошок не портится. Хранить можно вечно, главное – не мочить, а то растворится, и придется выпаривать, что было муторно и долго.

* * *

– Его создали давно. Еще в последние дни войны пытались применять, – голос матери прерывал сухой, лающий кашель. Иногда на платке оставались алые пятна. Артур списывал это на вечный стресс, на отца-тирана, на невозможность дышать свободно в этом доме. Она болела и не лечилась – ее выбор. Жить или умереть – личное дело каждого. Но не у всех есть роскошь выбора. – Военные эксперименты дали невероятные результаты… Только отцу об этом – ни слова. Пусть будет нашей тайной.

Артур стащил маленький мешочек, спустился в подвал и набрал порошка. Желтоватый, невзрачный. Так и хотелось лизнуть или вдохнуть понюшку – проверить, как оно работает.

Мать в это время разглядывала свой портрет – тот, что Артур только начал. Ее пальцы скользнули по рамке, задели холст, и она резко, почти испуганно, отдернула руку. Рамка с треском сломалась.

Она долго извинялась, виновато улыбаясь, и пообещала принести новую. Это было ее последнее обещание, которое она сдержала.

Он смотрел, как она нервно поправляет волосы, пряча смущение, и чувствовал, как в груди закипает тревога. Он понимал, что ей тяжело, но не мог отделаться от ощущения, что она что-то скрывает. Что-то важное.

– Мам, – сказал он, стараясь звучать уверенно, – не переживай из-за рамки. Я помогу.

Она молча вышла. Вместо того чтобы пойти за ней, он подошел к портрету и продолжил работать над ним, вкладывая в каждый мазок всю свою досаду. А она тем временем пошла к Амадею.

– Ты выбрал преемника? – спросила она.

Ответа не последовало. Амадей копался в своих вещах, разглядывая тот самый кинжал – будущий «подарок» Ярославу.

– Не помню, откуда он у меня. То ли отец дал, то ли в кладовке нашел. Черт, Лилит?

– Ты забыл, любимый, – она обняла его, прижалась к груди. – Совсем забыл? Ты всегда был таким неуклюжим и добрым… Именно за это я тебя и полюбила. Этот клинок ты получил от меня. Для защиты.

– Вспомнил! – воскликнул он. – «С незапамятных времен златой кинжал передается новому императору»! Да, помню… Да будет правителем мой сын Ярослав! Я готовил его, учил. Пусть правит. Придет время – вручу ему реликвию. А остальным… подарю бесполезные безделушки. – Амадей повернулся, взгляд его уперся в пустоту за спиной Лилит. – Эту шкатулку – Артуру. Выброшу ключ, чтобы не смог открыть. А если взломает – останется без рук, без лица. Или чего похуже.

Он ушел. Лилит осталась одна. Она откашлялась, вытерла кровь с губ белым платком и с почти болезненным наслаждением посмотрела на свои страдания. Подошла к шкатулке, заглянула в дневник и коротко хмыкнула. Она знала. Знала, что умрет. Даже не дрогнула. Вырвала страницу с надписью «Я убью Лилит». Оставила ту, где все уже было свершившимся фактом. Написала записку для Артура, положила сверток с «Покорностью», взглянула на пистолет.

– Вот это да… – прошептала она.

Закрыла шкатулку. Теперь ее не откроет никто, кроме Артура.

Лилит стояла в полумраке, окруженная тенями собственных мыслей. Комната, когда-то полная света, теперь была холодной и пустой. Она знала – время уходит.

Тишину нарушало лишь ее собственное дыхание. Она снова посмотрела на шкатулку, и сердце забилось чаще. Символ ее власти и падения.

– Артур, – выдохнула она, – только ты сможешь закончить то, что начала я.

На следующее утро он нашел ее тело, висящее в гостиной. Пришли люди, провели формальный допрос. По закону должны были вынести вердикт: «Причина смерти». В деле Лилит вердикта не было.

Тогда Артур ушел – ему нужно было отвлечься. И тогда он впервые встретил Еву.

* * *

Настоящее

Почему ты не спаслась? – крутилось у него в голове. – Почему не использовала этот гребаный порошок? Почему ты умерла? Ты же сама этого хотела, да?

– ДА?! – Артур ударил кулаком по столу.

– Тише! Вот, выпей, – Ева подтолкнула к нему бутылку.

Он залпом выпил половину. Мир поплыл перед глазами.

– Твою ж мать…

– Разве ты не хочешь проучить отца за это? Арти?

Ева расплывалась и снова появлялась. Артур закашлялся. Галлюцинации накрыли его – будто он выпил не вино, а какую-то дрянь. Комната кружилась, а Ева телепортировалась по углам – странное ощущение, не похожее на обычное опьянение.

– А неплохо ты гуляешь! – с насмешкой бросил Артур. – Хочу так же. Сначала тут, потом там. А, насрать. Есть дела поважнее.

Он вышел на первый этаж. Его особняк. Скоро он станет его по-настоящему, а пока это все еще «особняк отца Артура». Конечно, желание сделать этот дом своей игрушкой глодало его изнутри, но ждать пришлось долго.

– Мы уезжаем, – заявил отец. – С Ярославом. Даниэля и дом оставляем на тебя. Кэтрин поможет. Не обосрешься, а?

Артур всегда относился к ней с подозрением. Почему? Может, он видел людей насквозь? Или просто читал их мысли?

– Поселяемся в центре. Ты знаешь!

Знает, конечно. И считает их идиотами. Амадей пытается убежать от убийцы, режущего гвардию, но не понимает, что попасть в его дворец – раз плюнуть. По крайней мере, для Артура.

Забавно, что они забрали с собой несколько бочек «Покорности». Артуру не сказали, но он и сам все понял – он же воровал эту «волшебную» дрянь когда-то.

Артур направился к Серафиму. Опьянение не проходило – вино было крепким. Красное, сухое, как полагается. В носу защекотало.

– Короче, эта тварь переезжает в центр. С Яриком. Почему «тварь»?

Пришлось пересказывать Серафиму всю подноготную семьи Элиаш. Нудно, но в своем роде забавно.

Серафим кивал и поддакивал. Друг. Настоящий. Хотя кто он такой? Бармен. Все они поддакивают клиентам, чтобы те оставляли больше денег. Серафим умен, но не настолько, как Артур.

– Слушай, а как тебе идея прикончить тиранию папаши? Почему он губит народ? Возьму и отниму у него все. Все средства у меня есть! Могу поднять всех на восстание! Как тебе?

И правда – Артур мог. Но было одно «но»: «Покорности» у него было мало. Да и та была нелегальной.

Как остановить смерть? Его мать умерла из-за фанатика. Люди в городе мрут просто так. Кто поверит ему без «Покорности»? Только она может заставить людей слушаться. А он сам? Сможет ли он кем-то управлять? Хоть одним человеком? Нужно использовать каждого, чтобы разрушить правление отца. Но нельзя забывать, что найдутся те, кто захочет его сменить. Ярослав? Сможешь ли ты править?

Поговорив с Серафимом, Артур пошел домой – выспаться.

Как не поспать после такой пьянки? Голова гудела, но уже слабее. Похмелье потихоньку отпускало. А если отпускает, нужно выпить еще – чтобы голова потом не болела. К черту похмелье.

Артур шел по узким улочкам. Тусклый свет фонарей отражался в лужах, которые, скорее всего, были чьей-то мочой – дождь не шел. В голове вертелись мысли о перевороте.

На главной улице бедняков горел дом. Вокруг столпились люди. Кто-то кричал о вещах, кто-то жаловался на жизнь, один мужик показывал огню средний палец. А какой-то парень рванул прямо в пламя, не выбежал обратно – сразу ясно, что с ним.

Такое бывало часто. Все уже привыкли. Но как смириться с тем, что сгорит твой дом? Нельзя. Никто не хочет думать, что его жилье уничтожат. Глупо, да?

До войны было электричество. Теперь люди используют химические реакции для света. Гальванические элементы снова в моде. Сначала было тяжело, но справились. Потомки выживших химиков и физиков додумались до света. До ламп накаливания тоже дошли, иначе все эти химикаты были бесполезны. Аккумуляторы слабоваты, но работают. Иногда их меняют – что поделать? Батарейки садятся. Проблема одна – цена. Мало кто может позволить себе электричество. Но это не помешало освещать богатые улицы и роскошные дома.

Стража выволокла из дома какого-то старика.

– Публичная казнь! – орал один стражник. – За сокрытие государственных документов! По приказу императора Амадея!

Приказ папаши. Забавно. – Что за документы?

– Все это ложь! – кричал старик, которого тащили стражники. – Граждане, слушайте! Все здесь ненастоящее! ВСЕ! Амадей врет! Это он все создал! Он губит вас ради своей выгоды! Настоящей власти нет, все это иллюзия!

Не успел он договорить – его казнили. Просто перерезали горло. Голова покатилась по песку, кровь хлестала фонтанчиком. Лицо скривилось в ужасной гримасе – одновременно спокойной и мучительной. Алая жижа продолжала течь. Артуру показалось, что лицо еще пытается что-то сказать.

Казни в Лимбо – обычное дело. Все привыкли. Иногда вешают десятками. Жизнь ничего не стоит.

– Артур Элиаш, – обратился он к стражнику. – Где документы? Что в них? Отвечай!

– Простите, не узнали! Документы уничтожаем. Как видите, – он указал на горящий дом, – очень вовремя. Информация конфиденциальна и подлежит уничтожению.

– Я спросил: что в них?

– Не можем сказать, господин Артур, – вступил другой.

Все стало ясно – их обработали. Дали порошку или подмешали куда-то. Обычная практика власти. Артур и сам пользовался этим – это доставляло какое-то удовольствие. Распылил «Покорность» – и все. Человек твой. Делай что хочешь. На то она и «Покорность». Хотя название идиотское.

Стражники стояли у входа в горящий дом. Раскаленный воздух душил их, черный дым валил изнутри. Искры летели красиво – Артур вспомнил картины ада и мук. Но огонь – еще и символ божественного очищения.

– Святой Дух возродился, – начал Артур, двигаясь к ним. – Он очистит вас от греха. Огонь – знак того, что Бог рядом. Его гнев.

Артур встал на колено.

– Простите, принц Артур? О чем вы? Что вы делаете? Встаньте, прошу…

– Что я делаю?.. – он поднял голову и улыбнулся. – Притворяюсь, чтобы подойти ближе, дегенераты.

Они попытались что-то сказать, но успели только ахнуть. Артур резко ударил первого по ногам, повалил его, второго ударил в челюсть, подскочив с земли. Оба лежали. Довольный Артур вошел в горящий дом, на ходу натягивая тканевую маску.

Внутри было жарко. Глаза слезились, будто в них выжали лимон.

– С-сука, – выругался Артур. – Как тут вообще можно?

На полу лежал обгоревший мужчина – тот, что вбежал в дом. Огонь сожрал его полностью, не оставив шанса.

Ну и зачем ты сдох? Что этим добился, придурок? Гори в аду, умник.

Вокруг валялись бумажки с надписью «ВАЖНО». Большинство сгорело, кое-что уцелело. Он собрал что мог и сунул в сумку.

Жар и дым не давали дышать. Дом был деревянным, сгорит быстро. Дождей не было давно, так что времени мало. Но разве он может ошибиться в расчетах?

Он рванул к выходу, и тут рухнула балка – чуть не прибило. Этого он не ожидал. План – к черту, нужна импровизация.

Он бежал так быстро, что поскользнулся и грохнулся в грязь. Лежал и смотрел на небо. Оно было красивым: пепел витал в воздухе, дым образовывал маленькие черные тучи; все вокруг полыхало красным и оранжевым.

Артур закашлялся, снял маску, но не перестал глазеть наверх.

– Ты совсем идиот? – спросила Ева. – Зачем ты их побил? А если узнают? Что с тобой будет? Отец прибьет! Ты думал вообще?

– Не ори! Все по плану. Видишь – они отдыхают. Не люблю, когда режут головы просто так. И потом… что это за «Приказ императора»? – Артур положил ногу на ногу. – Бесит меня это. Секретничают – надо наказать. Но убивать не буду – нечего мне делать.

– Пьянь ты…

– Пошла ты! Голову не забивай! Пью – и умнею, в отличие от тебя! Ты же предложила вино. Полбутылки выпил. Зато о тебе меньше думаю.

В этот момент Артур подошел к стражникам и сунул каждому в нос руку со словами: «Вы ничего не видели последние полчаса».

И пошел домой.

* * *

10 лет назад

Артуру вот-вот исполнилось двенадцать лет. Он прогуливался по городу и смотрел на охранников своего отца. Все были такими нарядными для него в тот момент: блестящие небольшие каски на головах, красноватая одежда, неудобные ботинки – красиво же. Сверлил взглядом всех, а все – сверлили взглядом его самого. Так и хотелось им высказаться: «Малой, свали отсюда!», но не могли – сын императора все-таки – неприкосновенность.

Он подошел к неизведанному для него зданию с красным крестом на входе. Это была аптека. Никаких подписей, просто красный крестик на входе. Жаль, не как раньше – светящиеся, неоновые надписи и вывески. И все же для Артура это казалось чем-то необычным, чем-то забавляющим. Но это только из-за его волнительности. А она его мысленно убивала, но только до определенного момента. Волновался он из-за страшно выглядящей аптеки. Уж слишком она была темной и покрывала всю улицу мертвым мраком снаружи.

Некоторые улицы были чересчур узкими для прохода, будто проектировщик города влюбился в древние времена и создал подобное. Артур уже знал, что Лимбо похож на европейские города, особенно на Париж или на Венецию. Даже развешивали сушиться вещи на улице: протягивали веревку между двумя домами – готово. Они это делали даже со второго, а то и с третьего этажа.

Кстати говоря, название «Лимбо» придумал не кто иной, как император.

Все-таки зашел Артур в аптеку из-за своего любопытства. Внутри все было таким светлым, совсем не вписывалось в представление. Как так может быть? Снаружи страх, а внутри спокойствие. Везде дерево, но не простое, а обработанное и обожженное, осталось только лаком покрыть. Колбочки какие-то стоят на прилавке. С травами, наверняка – химия не так хорошо развита сейчас. Хоть и хреново все с лекарствами, но потихоньку вся промышленность ради этого и развивается, однако, это происходит подпольно. На стене висит рамка, в которой листок с надписью: «Врач – Федор Васильевич». А Фамилию, видимо, забыли.

Русский, – понял Артур.

Он постоянно учил разные языки, но русский давался с особой тяжестью. Но как-никак справлялся.

Кто-то заорал из коридора. Причем этот «кто-то» орал совсем неспроста – его как будто резали. И это был не одинарный крик: он постоянно продолжался, раз за разом, как только казалось, что заткнулся – опять надрыв.

И тут послышался голос:

– Стой!

Побежал кто-то, прямо в сторону Артура. Это был мужчина, с кровавым лицом. Будто показывал, что отсюда нужно немедленно уходить. Это место несет некую опасность. Мужик не добежал до выхода – споткнулся и упал. А счастье было близко. К нему подошел старик в белой одежде и халате

– Ну, извиняйте! Анестезию у нас еще не придумали: могу предложить только водки выпить и лепестки мяты сунуть в рану.

– Да идите на-а хееер! – прокричал больной мужчина.

И тут врач заметил Артура и удивился:

– Мальчишка? Что это ты тут? Ладно, поможешь мне заодно! Надо тут зуб вырвать этому парню, подержишь немного лезвие у горла, чтобы не дергался.

Вот так здравствуйте, Федор Васильевич. Раскомандовался. Даже отказать не дает.

Долго уговаривать пришлось, да и вырывать тоже. Но маленькому Артуру понравилось держать человека в неком плену. А доктору понравилось причинять этому же человеку некую боль. Все были довольны. Правда пациент гневно орал, клялся прирезать Артура и Федора Васильевича.

Один пинок по ногам решил всю проблему: озлобленный и беззубый человек убежал в обиде.

– Ну, спасибо, парень, – выдохнул старик в окровавленном халате. – Как звать-то? Артур? Хорошее имя. У тебя неплохо получается держать людей. Может, станешь ассистентом? Прошлый мой умер… к сожалению. Занозу в пятку загнал. Вытащил я ее… но он мне только через пару дней сказал. В общем, загноилось. Перестал ходить на работу. Я к нему домой пришел – а он мертвый. Лежит в странной позе, лицо перекошено. Слушаешь, Артур? Тебе сколько, двенадцать? Ты же ничего не понял.

Но Артуру было интересно слушать, и он отнекивался как мог. Хотелось все больше узнать. У старых людей всегда интересно красть какую-либо информацию, чтобы в будущем ее использовать.

– Вы так и не представились, – сказал Артур.

– Думаешь я не замечаю твой постоянные взор на ту накаляканную писанину в рамке? Ха. Ты все правильно понял. Да, Федор Васильевич. Фамилию тебе не дам, не заслужил.

Они вместе посмеялись и пожали друг другу руки. Теперь Артур работает вместе с врачом. Удобно в каком-то смысле – можно обучиться навыкам и лечить самого себя.

– Ассистент Артур Элиаш… – проговаривал важным тоном про себя он.

– Чего? – высказался старик. – Элиаш? Ты сын императора?

Испуг прошел по всему телу. Взять на работу сына императора… кто такое еще сможет учудить? Как так может сложиться удача, чтобы именно в твою лавку зашла такая личность? Личность с богатой кровью…

Но Федор Васильевич успокоился. Он и так был мирным человеком без какого-либо стресса, он всегда находил компромисс. Никакого страдания от депрессии.

– Да, Элиаш. Артур Элиаш.

– Ладно, Артур Элиаш. А если быть точнее, то ты мой партнер. Верно, партнер?

Артур стоял, все еще потрясенный происходящим. Он не ожидал, что его день в аптеке превратится в такую бурю эмоций. С одной стороны, он чувствовал себя взрослым – он помогал врачу, который, казалось, был настоящим мастером своего дела. С другой стороны, страх и смятение от крика пациента оставили на душе неприятный осадок, но ему нравился этот осадок.

– Ты неплохо справился, – сказал Федор Васильевич, утирая пот со лба и поправляя свои очки, которые постоянно съезжали на кончик носа. – Но не забывай, что это не игра. Здесь, в Лимбо, боль и страдания – это часть жизни.

Артур кивнул, пытаясь осознать слова. Он чувствовал себя как будто на грани между детством и взрослостью. В этот момент он заметил на столе несколько старинных медицинских инструментов, которые выглядели так, будто их использовали еще до того, как мир погрузился в хаос.

– А что это? – спросил он, указывая на один из инструментов.

– О, это? – Федор Васильевич подошел ближе и с интересом взял инструмент в руки. – Это старый хирургический скальпель. Временами я использую его для своих экспериментов.

– Экспериментов? – Артур почувствовал, как его любопытство разгорается еще сильнее.

– Да, – ответил врач с загадочной улыбкой. – Иногда я пытаюсь создавать новые лекарства из местных трав. Но это дело опасное и требует знаний.

Артур вдруг вспомнил о том, что слышал о подпольной фармацевтике в Лимбо. Говорили, что некоторые аптеки занимаются чем-то более зловещим, чем просто лечение. Он посмотрел на врача с недоверием.

– Вы не делаете ничего нелегального, правда?

Федор Васильевич рассмеялся, но в его смехе звучала нотка тревоги.

– Нелегального? Здесь это слово не имеет смысла. Мы выживаем. Если хочешь знать правду о Лимбо, будь готов к ее темной стороне.

В этот момент Артур ощутил, как холодок пробежал по спине. Он понимал, что его интерес к этому месту может привести к серьезным последствиям. Но его любопытство было сильнее страха.

– Я хочу узнать больше! – произнес он решительно.

Федор Васильевич посмотрел на него с одобрением.

– Тогда следуй за мной. Но помни – знание может быть опасным.

Они прошли через заднюю дверь аптеки и оказались в узком коридоре, где стены были обвешаны странными травами и сушеными растениями. Запах был резким и пряным. Артур почувствовал, как его сердце забилось быстрее – он был готов к приключениям.

– Здесь мы… я храню мои секреты, – сказал врач, открывая дверь в маленькую лабораторию. На столе лежали различные колбы и флаконы с яркими жидкостями.

– Это что? – спросил Артур, указывая на одну из колб.

– Это жидкость для успокоения боли, – ответил Федор Васильевич. Но она также может вызвать галлюцинации. Я использую ее только в крайних случаях.

Азарт охватил Артура. Он попал в новый мир.

– Я хочу помочь вам! – произнес он с решимостью.

Федор Васильевич задумался на мгновение.

– Партнер? Если ты готов взять на себя ответственность за свои действия, то я постараюсь взять ответственность за твое обучение.

Артур кивнул, полон решимости. Он не знал, куда приведет его этот путь, но одно было ясно: он не собирался останавливаться на достигнутом. Впереди его ждала настоящая жизнь – полная тайн и опасностей. Хотя, это всего-навсего детские желания.

* * *

Настоящее

По дороге он увидел старуху, орущую на всю улицу:

– Я работала на вас! С вами! На правительство! А теперь что? Выбросите меня? Госслужащую?

– Верно, – бросил стражник.

Артур сжал кулак, но ничего не сделал – руки были заняты бумагами, голова гудела. Не время для драк. Он старался не смотреть на место казни, но слышал все – удар, звук падающей головы.

Как интересно течет кровь, – заметил Артур. – Разливается и красит песок. Хлещет. Да, Федор Васильевич?

Он побежал дальше.

Разложил бумаги на полу в комнате.

Ничего интересного, – пробормотал он.

Забыл умыться – лицо чесалось. Расчесал грязь – стало легче.

– Смотри, – шептал Артур, тыкая в документ. – Есть другие города. Ипсилон, Зита, Тау, Пси. А наш – Лимбо. Значит, название не народное. Вот дата: «1990 год». А здесь – карта.

Пять городов. Лимбо в центре, остальные вокруг. Как бензольное кольцо, но вместо атомов – люди.

– В сердце – император. Вокруг – мэры.

Артур замолк. Пять человек правят всеми. Один здесь, остальные – за стенами.

Из города не выпускали. Ворота всегда закрыты или заблокированы стражей. «Гвардия» – любят пафос.

Артур встал и начал ходить по комнате, пытаясь собрать мысли. Он снова посмотрел на карту.

– Пять городов… и никуда не уйти. Что там, за стенами?

Он нашел старую газету. На первой полосе – портрет императора. Заголовок: «Новый порядок в Лимбо.»

«Согласно указу императора, перемещение между городами строго регламентировано. Выезд – только по специальному разрешению. Граждане должны оставаться в Лимбо до дальнейших распоряжений.»

Печатный станок работал, но только для богатых.

– Смешно, – усмехнулся Артур. – Весело живем.

Он подошел к окну. За грязным стеклом виднелись стены. Тюрьма. Он знал, что любая попытка бежать будет наказана. Но жизнь без свободы – не жизнь.

– Ладно, отложим на потом.

Внутри него горела решимость. Он знал – чтобы изменить судьбу, нужно искать правду.

– Вот оно, – прошептал он. – Карта тоннелей Лимбо. И вход в катакомбы – где бы вы думали?

Ева смотрела на него с ухмылкой.

– Верно, под нашим домом. Совпадение? Я исследовал их в детстве, но карта – подарок. Пойдем в подвал. Покажу фамильные драгоценности.

В доме было тихо. Артур знал, что Даниэль здесь – где-то притаился и слушает.

В подвале он показал на маленький рычаг за винными стеллажами.

– Вот он, – глубоко вдохнул Артур. – Виновник торжества.

Ева улыбалась. Впервые он пускал ее в свои тайны. Тьма подвала, вонь плесени – странно притягательно.

– Раньше рычага не было. Появился недавно. Отец закрывал проход шкафами. Сквозняки дули, воняло гнилью, зато дыр не было. Практично. Ты не знаешь, что там…

Артур нажал на рычаг. Раздался скрежет – древний механизм. Словно в замке. Двери отщелкнулись. Сердце Артура билось в такт.

– Вроде не воняет.

– А должно?

– Возможно.

Они спустились ниже. Запахло. Зажгли фонарь – обожгли пальцы. Тоннели разветвлялись. Артур повел направо.

Он знал эти ходы с детства, но теперь они казались зловещими. В стороне стояла клетка – неуместно, будто чья-то больная фантазия. Метра два на два – для человека.

Он подошел к двери. Ржавчина, старый ключ в замке. Дверь скрипнула. Внутри – тьма, крысиные гнезда. Мусор, кости – человеческие, обглоданные.

– Вот откуда вонь, – пробормотал он.

Крысиные гнезда кишели. Испражнения, которые сразу же съедались. Где-то рядом – человеческие кости. Артур вспомнил рассказы о экспериментах над грызунами. Что-то шептало: здесь было нечто большее. Он почувствовал взгляд из темноты.

В лицо ударил запах гнили и дерьма.

– Экскурсия окончена.

* * *

7 лет назад

Лилит разжала руку и дунула. Пыль «Покорности» окутала лицо Амадея.

– Ты забыл, любимый, – обняла его. – Совсем забыл? Ты был таким неуклюжим и добрым… Я за это тебя и выбрала. Этот клинок – от меня. Для защиты. «С незапамятных времен златой кинжал передается новому императору». Сначала отдашь Ярославу, потом Артуру – шкатулку…

– Вспомнил…

Глава 3. Уборка

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы он при этом не стал чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.» – Фридрих Ницше

Артур, с выражением невозмутимого спокойствия на лице, медленно повел Кэтрин к клетке, словно предвосхищая неизбежность того, что должно будет произойти.

– Заходи, – произнес он, его голос прозвучал как приговор.

Она послушно ступила внутрь, и в тот же миг замок щелкнул, запирая ее в этом зловещем пространстве. Ее взгляд, полон недоумения и растерянности, метнулся к Артуру, как будто искал в его глазах ответ на вопрос, который она не могла сформулировать словами. Внутри нее разразилась буря эмоций: «Как же так?». А сам Артур, отстраненно прижавшись к стене, скрестил руки на груди и злобно уставился на нее, его лицо выражало смесь удивления и удовлетворения.

– Вот почему ты не спасла ее? – спросил он, его голос напоминал тихий шепот ветра, но в нем звучал явный оттенок замешательства. – Ведь все могло сложиться иначе… Кэтрин?

* * *

Позавтракав, он нарочито громко разбивает тарелку. Звук был таким оглушительным и резким, что его эхо разнеслось по всей усадьбе, вызывая тревогу.

Издалека послышались шаги. Прибежала Кэтрин, вздыхая и задыхаясь, с выражением паники на лице, изможденная от волнения. Ее глаза, полные страха и непонимания, обратились к множеству осколков, разбросанных по полу, прежде чем встретиться с холодным взглядом Артура.

– Рот прикрой от шока, – произнес он с презрением. – И убери это. Будь покорна.

Кэтрин поняла, что другого выбора у нее нет; она подчинялась, собирая мелкие осколки с пола, в то время как Артур наблюдал за ней сверху вниз, с высокомерной улыбкой на губах.

Когда она наконец закончила, он подошел ближе и, не колеблясь, ткнул самым крупным и ненайденным осколком ей в руку, заставив ее пискнуть от боли. Только вот рот он ей прикрыл, чтобы молчала.

– Видишь? Ты невнимательна к деталям. Совсем не замечаешь очевидное. Вот и поплатилась за свою беспечность.

Он сунул ей в рот тряпку и жестко потянул вниз, в темные недра подвала, словно ведя ее на встречу с Дьяволом.

* * *

Прогуливаясь по площади, он стал свидетелем эмоционально насыщенного зрелища, где каждый индивид проявлял свои чувства по-разному: кто-то был охвачен слезами, кто-то не сдерживал крик. Оказывается, кого-то просто хотели казнить.

Артур, являясь пассивным наблюдателем, участвовал в коллективной перцепции данного события, находясь среди других присутствующих на площади.

На плахе, под безмолвным взором толпы, стояли двое, издавая неразборчивые звуки, напоминающие хриплые попытки общения. Взгляды зрителей полны недоумения и ироничного осуждения: «Что за ебанаты?» – мелькало в мыслях. Их разговор не имеет ничего общего ни с польским, ни с русским языком; они ведут беседу на каком-то непонятном, уникальном наречии, они словно создавали собственный мир, недоступный для понимания окружающих.

И тут один из них начал:

Una mattina mi son svegliato
O bella ciao, bella ciao
Bella ciao, ciao, ciao
Una mattina mi son svegliato
E ho trovato l’invasor.

А теперь второй продолжил:

O partigiano, portami via
O bella ciao, bella ciao
Bella ciao, ciao, ciao
O partigiano, portami via
Che mi sento di morir.

В этот момент к ним присоединилась толпа, подхватив:

E se io muoio da partigiano…

Однако, в кульминационный момент, палач, приведя в действие механизм казни, прервал их выступление, и оба смертника завершили свои жизни, сломав позвоночник.

Артур не понимал смысл данного пения, но понимал, что это что-то очень важное для народа.

Люди продолжали петь, как будто радуясь смерти, повторяя одни и те же строки вновь и вновь.

* * *

Артур еще раз провел пальцами по шершавому краю карты, ощущая подушечками пыль веков и чью-то засохшую, бурую кровь. Пять городов. Пять точек на карте этого ада. Лимбо в центре, как паук в паутине, высасывающий соки из всего, что посмело шевельнуться на его пути. Ипсилон, Зита, Тау, Пси… Звучало как имена уродов из цирка-шапито, а не названия мест, где люди якобы живут.

Живут, – хмыкнул он про себя, сгребая бумаги в беспорядочную стопку. – Сдохнуть не могут, как все нормальные люди.

Мысль о матери, о ее записке, гвоздем засела в мозгу. Сестра. Еще один несчастный Элиаш, выброшенный на помойку по прихоти царственного идиота. Какая ирония. Весь город корчится в грязи, а они тут, в своем каменном мешке, решают, кому жить, а кого – в подвал. Роскошный пиздец.

Он резко сунул все документы в глубокий ящик стола, забросал сверху какими-то чертежами и хламом, чтобы не мозолили глаза. Захлопнул с таким лязгом, что по всей комнате прошелся короткий, злой эхо-удар. Пусть полежит. Пусть гниет там, как и все остальное в этом доме.

Спускаясь по лестнице, он уже чувствовал во рту привкус бурбона – единственное, что могло пробить эту похмельную вату в голове и тошнотворную тяжесть в груди. Но на первом этаже его шаги замерли.

В полумраке зала, у самого окна, затянутого грязноватой тюлью, стояла Кэтрин. Не мыла пол, не вытирала пыль с дурацких ваз. Она стояла, вцепившись взглядом в манекен. На том самом манекене висело платье. То самое. Шелковое, цвета увядшей вишни, с дурацкими кружевами на рукавах и высоким воротником-стойкой. Платье императрицы. Платье Лилит.

Артур замер в дверном проеме, слившись с тенью. Он не дышал.

Кэтрин не шевелилась. Она смотрела на платье так, будто пыталась сжечь его взглядом. Пальцы ее, красные от работы, сжались в комок у самого подола. Плечи были напряжены. И сквозь гул в собственной голове Артур услышал ее голос. Тихий, сиплый, пропитанный такой ненавистью, что по коже пробежали мурашки.

– Надо было убить тебя раньше…

Слова повисли в спертом воздухе, смешавшись с пылью. Они прозвучали не как сожаление. Как констатация. Как факт, о котором она горько сожалела – что не сделала этого вовремя.

Артур не пошевелился. Мозг, еще минуту назад затуманенный вином и усталостью, заработал с лязгом и скрежетом, как старый механизм в подвале. «Надо было убить тебя раньше». Кого? Манекен? Платье? Нет. Это не к платью. Это сказано так, как говорят с человеком. С мертвым человеком.

Кэтрин. Тихая, услужливая, вечно потупленная взглядом Кэтрин. Та самая, которую отец с барского плеча оставил «помочь» с домом и Даниэлем. «Не обосрешься? А?»

Она вдруг вздрогнула, словно очнувшись, резко обернулась. Ее глаза метнулись по пустому залу и на секунду зацепились за тень в проеме. Артур не стал прятаться. Он сделал шаг вперед, и его лицо осветилось тусклым светом из окна.

– Господин Артур! – ее голос дрогнул, она судорожно отпрянула от манекена, будто обожглась. – Я… я просто прибиралась здесь. Пыль…

– Я вижу, – его собственный голос прозвучал глухо и ровно, без единой эмоции. – Пыль очень опасна. Может убить, если вовремя не убрать. Ты ведь знаешь об этом, да, Кэтрин?

Она сглотнула, кивнула, глаза бегали по сторонам, ища спасения. Он прошел мимо нее, нарочито медленно, плечом чуть не задев ненавистное платье. Не оглядываясь, бросил:

– Подавай еду. Я в столовой.

В столовой пахло воском и остывшим пеплом из камина. Он уселся во главе стола, на месте отца. Стул заскрипел под ним жалобно. Он положил ладони на холодный полированный дуб и уставился в окно, где медленно ползли серые, низкие облака.

В голове крутилась одна-единственная фраза, навязчивая, как барабанная дробь: «Надо было убить тебя раньше».

Отец. Он убил ее. Это ясно как божий день. Он это написал в своем дневнике. Но Кэтрин… Что она знает? Что она видела? Была ли просто свидетельницей? Или… больше?

Вспомнилось ее лицо в тот миг, когда она поняла, что ее подслушали. Не вина. Не смущение. Страх. Животный, липкий страх.

Он не слышал, как она вошла с подносом. Появилась бесшумно, как призрак. Поставила перед ним тарелку. Какая-то сероватая похлебка, кусок черствого хлеба. Выглядело так, будто это уже кто-то разжевал и выплюнул.

– Это что? – спросил он, не глядя на еду.

– Завтрак, господин, – ее голос дрожал лишь чуть-чуть, почти идеально подобранная маска покорности.

– Я вижу, что завтрак. Я спрашиваю, что это за дерьмо в моей тарелке? Это то, чем ты кормила Даниэля все эти годы, пока я не видел?

– Нет! Нет, господин… Просто… припасы на исходе. После отъезда императора…

– Император свалил, – перебил он ее, наконец подняв на нее глаза. – Здесь теперь я. И если я еще раз увижу на своей тарелке такое говно, твоя голова окажется в ней вместо хлеба. Ясно?

Она побледнела еще сильнее, кивнула, сжав губы.

– Ясно, господин Артур.

Он взял ложку, поковырялся в похлебке, поднял ко рту. Остановился. Посмотрел на нее. Она замерла, наблюдая за ним.

– Кэтрин, – сказал он сладким, ядовитым тоном. – А ты помнишь мою мать?

Девушка вздрогнула, будто ее хлестанули по лицу.

– Я… да, конечно, господин. Она была прекрасной женщиной.

– Была, – Артур уронил ложку в тарелку с противным чпоком. – А теперь ее нет. Странно, да? Однажды вечером она ужинала, а на утро уже болталась на люстре, как украшение. Как думаешь, почему так вышло?

Кэтрин отшатнулась, будто он плюнул в нее.

– Я… я не знаю, господин. Я не могу думать об этом…

– Можешь, – он перегнулся через стол, его голос упал до опасного шепота. – Ты же многое можешь, Кэтрин. Убирать, готовить… говорить с платьями. Они тебе отвечают? Рассказывают секреты? Может, это платье тебе нашептало, кто помогал моему дорогому папаше затянуть петлю?

Он видел, как у нее подкашиваются ноги. Как зрачки расширяются от чистого, немого ужаса. Она молчала, застыв в ступоре.

Артур откинулся на спинку стула, сделав вид, что передумал.

– Ладно. Иди. И принеси нормальной еды.

Она развернулась и почти побежала к выходу, спотыкаясь о собственные ноги.

– И, Кэтрин! – крикнул он ей вслед.

Та замерла в дверях, не оборачиваясь.

– Это платье… сними с манекена. Отнеси в мою комнату. Я… хочу его получше рассмотреть.

Он видел, как напряглась ее спина. Медленный, почти незаметный кивок. И она исчезла.

Артур снова взял ложку. Зачерпнул мерзкой жижи и медленно, с отвращением, отправил ее в рот. Холодная, безвкусная, противная.

Но на душе стало чуть теплее. Появилась цель. Не абстрактная месть призраку отца где-то там, в центре. А что-то конкретное. Осязаемое. Плоть и кровь.

Он будет ковыряться в этой ране. Будет сыпать соль. Будет наблюдать, как она корчится и пытается вывернуться.

А потом он загонит ее в тот самый подвал. К Густаву. В ту клетку с крысами, что нашел в катакомбах. Посмотрим, сколько секретов можно выжать из тихой, услужливой горничной, которая сожалеет, что не убила императрицу вовремя.

Он доел похлебку до последней капли. Надо было подкрепиться. Предстояла работа.

* * *

Артур не спускал с нее глаз. Он стоял, прислонившись к холодным прутьям клетки, скрестив руки на груди. В правой руке он небрежно вращал флакон с желтоватым порошком – «Покорность». Свинцовая тишина подвала давила на уши, прерываемая лишь прерывистым, хриплым дыханием Кэтрин и потрескиванием единственного факела, вбитого в стену. Его свет метался по клетке, выхватывая то бледное, искаженное страхом лицо горничной, то ржавые пятна на полу, то темные углы, где копилась тьма.

– Ну что, Кэтрин? – его голос прозвучал глухо, словно доносился из-под земли. – Говори. Пока я даю тебе эту возможность. Пока я не решил, что крысы – более благодарные слушатели.

Она сглотнула комок в горле, ее пальцы судорожно сжали прутья.

– Она… она не была святой, твоя мать, – выдохнула она, и слова полились, срываясь, путаясь, пропитанные ненавистью и страхом. – Она знала. Знала все. Про «Покорность», про планы твоего отца… про все. Играла в свою игру. Она издевалась над ним, над Амадеем! Постоянно напоминала ему, что он никто без нее, что она сделала его императором. Он сходил с ума от этого. В тот день… он не планировал. Это был приступ ярости. Она снова начала… говорила, что Ярослав – слабак, что он погубит империю, что только она знает, как надо… Он не выдержал. Избил ее. Не с первого удара… она сопротивлялась, царапалась…

Кэтрин замолчала, закашлялась, будто давясь воспоминаниями.

– А ты где была в это время? – голос Артура был ледяным. В нем не было ни гнева, ни удивления. Лишь холодная, мертвая констатация.

– Он… он велел мне увести детей. Ярослава, Даниэля… и тебя. Гулять. Чтобы вы ничего не видели. Не слышали. – Она замолчала, уставившись в пол. – Мы гуляли. Я слышала крики из окон… но я делала вид, что не слышу. Я думала… он ее просто изобьет, как обычно. Успокоится. Но когда мы вернулись… в доме была тишина. Мертвая тишина. Он встретил нас в прихожей. Бледный, трясущимися руками. Сказал, что мама ушла. А потом… потом ночью я увидела, как он тащит ее тело по коридору. Веревку… Он повесил ее в твоей комнате. Сказал, что так «естественнее» будет. Что все подумают, что она не вынесла унижений… А мне приказал молчать. Грозил… грозил мне и моей семье…

Она разрыдалась, глухими, надсадными рыданиями. Слезы оставляли грязные борозды на ее запыленных щеках.

– Артур, прошу тебя… отпусти меня. Я все сказала! Я лишь служанка! Я боялась! Он бы убил меня! Он бы…

– Он бы убил, а я – нет? – Артур перебил ее, и в его голосе впервые прозвучала улыбка. Зловещая, хищная. – Интересная логика. Ты боялась его, а меня – нет. Напрасно.

Он сделал шаг вперед, его лицо оказалось в сантиметрах от прутьев. Глаза, холодные и пустые, впились в нее.

– Ты знаешь, что я делал в этом подвале в детстве? Кормил их. Местных жителей. – Он кивнул в темноту, откуда доносилось едва слышное шуршание и писк. – Приносил килограмм свежего говяжьего мяса. Целый килограмм. Они его съедали за час. Обгладывали до блеска. А знаешь, что будет, если они учуют запах твоего пота? Твоего страха? Они озвереют. Они не будут просто есть. Они будут откусывать лакомые кусочки живого тела. Начнут с пальцев. С век. С языка. Будут грызть, пока не доберутся до кишок.

Кэтрин в ужасе отпрянула к дальней стенке клетки, прижимаясь к холодному камню.

– Нет… нет, Артур, прошу…

– Ты что-то недоговорила, Кэтрин, – его голос снова стал тихим и мертвым. – Я чувствую. В твоих глазах читаю. Как будто в моей голове были другие воспоминания. Последний шанс. Пока я не развернулся и не ушел.

Она замотала головой, рыдая.

– Я все! Я все сказала! Клянусь!

– Не клянись. Ты плохо это делаешь. – Он помолчал. – Отвечай на вопрос. Она болела? Мать.

Кэтрин замерла. Слезы внезапно иссякли. Ее взгляд стал каким-то остекленевшим, отрешенным.

– «Покорность»… – прошептала она. – Она… она не просто контролирует. Она медленно убивает. Разъедает разум. Тело. Твоя мать… она принимала ее слишком долго и слишком много. Пыталась сама научиться контролировать ее, искать противоядие. У нее выработался иммунитет к эффекту контроля… но не к яду. Она бы все равно умерла. Скоро. Очень скоро. Она кашляла кровью… ты должен помнить. Она сгнила бы изнутри заживо. Твой отец… он просто ускорил процесс.

Артур не двигался. Казалось, он даже не дышит. В подвале повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь учащенным дыханием Кэтрин и навязчивым шуршанием где-то в углах.

– Отец знает об этом? О свойстве «Покорности»? – спросил он наконец, и его голос был чуждым, металлическим.

– Нет, – выдохнула Кэтрин. – Нет… она скрывала это от всех. Думала, сможет обратить это в свою пользу. Использовать против него. Не успела.

Артур медленно кивнул. Он отступил от клетки, повернулся к ящику с инструментами, стоявшему у стены. Достал оттуда небольшую деревянную шкатулку. Открыл ее. Внутри лежал еще один флакон и тонкий, похожий на куриную косточку, аппликатор.

– Ты знаешь, что сейчас будет, да, Кэтрин? – он говорил, не оборачиваясь. – Мы проверим твою правду. Старый добрый способ. Если ты врешь… я уйду. И не вернусь. А они вернутся. Всегда возвращаются к тому, что пахнет страхом.

Он насыпал щепотку желтого порошка на аппликатор.

– Нет… – простонала Кэтрин. – Артур, нет… не надо… Я сказала правду! Всю правду!

– Тогда тебе нечего бояться. Возможно легкое головокружение. И непреодолимое желание говорить. Только правду.

Он развернулся. Его движения были выверенными, почти медицинскими. Резким движением он вдул порошок ей в лицо. Кэтрин ахнула, попыталась отшатнуться, но было поздно. Мелкие частицы окутали ее, попали в нос, в рот, прилипли к влажной от слез коже. Она закашлялась, пытаясь выплюнуть горьковатый привкус. Чихнула.

Прошло несколько секунд. Она стояла, тяжело дыша, ожидая… чего? Потери воли? Но ничего не происходило. Лишь горький привкус во рту.

Артур наблюдал за ней с холодным, безразличным любопытством.

– Ну? – спросил он. – Готова подтвердить свою историю? Вся ли это правда?

Кэтрин смотрела на него. И вдруг ее лицо исказилось не страхом, а чистейшей, беспримесной ненавистью. Той самой, что он видел у манекена.

– Я не вру, ублюдок! – ее голос сорвался на визгливый крик, эхо которого било по стенам подвала. – Это правда! Вся правда! Но ты… ты не хотел ее слышать! Ты хотел оправдание! Повод для своей мести! Ты – воплощение зла! Зла и гнева! Твоя мать сгнила изнутри, и ты такой же! Ты умрешь! Слышишь?! Ты умрешь из-за своих же пороков! Ты…

Артур развернулся и пошел к выходу. Спокойно, не спеша.

– Артур! – закричала она ему вслед, яростно тряся прутья клетки. – АРТУР! ВЕРНИСЬ! Я ВСЕ СКАЗАЛА! ТЫ ОБЕЩАЛ! АРТУУУР!

Его силуэт уже растворялся в темноте коридора.

– Ты лживая тварь и конспиратор, Кэтрин, – бросил он через плечо, не оборачиваясь. – И плохая актриса. «Покорность»… я вдул тебе обычную пыль с полки. Настоящую я приберегу для кого-то более важного.

Дверь в подвал с грохотом захлопнулась. Щелкнул тяжелый замок.

Крики Кэтрин превратились в немое, отчаянное рыдание. Она билась о прутья, пока ее плечи не покрылись синяками. Потом рухнула на пол, всхлипывая. В клетке воцарилась тишина, которую теперь нарушал только треск факела.

И тут из небольшого отверстия в полу, в самом темном углу клетки, показался розовый, голый нос. Пара блестящих бусинок-глаз. Крыса. Небольшая, серая. Она вылезла полностью, села на задние лапки, учуивая воздух.

Кэтрин замерла. Слезы мгновенно высохли. Она смотрела на тварь с омерзением и страхом. Затем, движимая внезапным порывом ярости и отчаяния, она рванулась вперед и со всей силы придавила крысу башмаком. Раздался противный, хрустящий звук и короткий, тонный писк, такой громкий в тишине, что он, казалось, навсегда впечатался в стены.

Писк замолк. Кэтрин, тяжело дыша, отняла ногу. Подошва была липкой от крови и чего-то темного.

Тишина снова стала абсолютной. Но ненадолго.

Из того же отверстия медленно вылезла другая крыса. Потом еще одна. И еще. Они не спешили. Они просто появлялись, одна за другой, их глаза отражали огонь факела, как крошечные угольки. Они заполнили пол клетки, сплошным, шевелящимся серым ковром. Они молча смотрели на нее.

Кэтрин с визгом запрыгнула на узкую лавку, прикрепленную к стене клетки. Потом, цепляясь за ржавые прутья, она забралась на самый верх, к потолку, повиснув над этим морем голода и меха.

Крысы не двигались. Они просто смотрели вверх.

Первая прыгнула. Невысоко, царапнула когтями по ее юбке и упала обратно. Потом прыгнула другая. Третья. Это было похоже на начало дождя – отдельные капли, а потом ливень. Они прыгали, цеплялись за грубую ткань ее платья, впивались когтями, карабкались вверх.

Кэтрин била по ним руками, сбрасывала, кричала, но ее крики тонули в тихом, мерзком шуршании десятков тел. Они забрались под платье, острые когти рвали кожу на ногах, на бедрах. Она чувствовала их холодные, голые хвосты, скользящие по ее телу.

Одна из них впилась ей в руку. Боль, острая и жгучая, заставила ее разжать пальцы. Она сорвалась и рухнула вниз, прямо в самую гущу серой массы.

Крика не было слышно. Его заглушил звук – низкий, влажный, чавкающий гул десятков жвал. Тело Кэтрин дергалось, билось в конвульсиях, залитое кровью, покрытое грызунами, как живым одеялом. Они вгрызались в мягкие части – в живот, в грудь, в ягодицы. Одна, более крупная, взобралась ей на лицо и выгрызла глаз, с хрустом разрезав роговицу острыми резцами. Второй глаз исчез через секунду.

Ее рука судорожно дернулась, попыталась оттолкнуть тварей, но на нее тут же взобрались несколько новых, перегрызая сухожилия на запястье.

Прошел час.

Факел догорал, его свет стал тусклым и алым. В клетке ничего не двигалось. Крысы, сытые и ленивые, медленно расползались обратно в свои норы, унося в зубах куски окровавленной ткани.

На полу лежало то, что еще недавно было Кэтрин. Окровавленный остов, ободранный до костей в некоторых местах, с выпотрошенной брюшной полостью.

Из ее полуоткрытого, искаженного в безмолвном крике рта выползла одна, последняя крыса. Она была медлительной, с раздутым от еды брюхом. Она облизнула окровавленную морду и неспешно побрела к выходу из клетки, исчезнув в щели.

Около входа в эту каменную гробницу, у самой двери, присел еще один грызун, помельче. Он не был похож на других – его шерсть была чуть светлее, а движения более игривыми. Он бережно толкал перед собой лапкой круглый, влажный шарик с синим отливом. Он аккуратно подталкивал его, ловил, снова катал по пыльному полу, словно котенок с клубком. Синий глаз Кэтрин смотрел в пустоту, отражая угасающий свет факела, пока крыска нежно и преданно с ним играла.

* * *

Комната Артура поглотила тишину, став его единственной союзницей. Воздух, густой и спертый, пах пылью, старой бумагой и едва уловимым, сладковатым душком разложения, который, казалось, просачивался сквозь каменные стены из самого сердца дома. На столе, рядом со шкатулкой и пистолетом, лежал простой, потрепанный блокнот в кожаном переплете. Не дневник отца – тот был спрятан обратно, в темноту, на дно ящика. Это был его собственный. Чистый лист, на котором он собирался писать новую историю. Версию, которую все должны были принять.

Он взял перо. Тяжелое, холодное, отцовское перо. Обмакнул его в чернильницу, давая черной жиже как следует пропитать перо. Затем, сделав глубокий вдох, он начал выводить на бумаге ровные, бездушные строки. Он не писал. Он копировал. Он вызывал из глубин памяти мучительные часы детства, потраченные на тренировки. Учителя, бившие по пальцам линейкой за малейшую ошибку в наклоне буквы. «Сын императора должен быть безупречен во всем. Даже в почерке. Особенно в почерке». Он ненавидел эти уроки. Теперь же этот навык становился его самым острым кинжалом.

Буквы ложились на бумагу уверенно, с тем самым характерным нажимом и размашистостью, что были присущи Амадею. Это был не просто похожий почерк. Это был его почерк. Искаженный, конечно. Прошедший через призму ненависти и холодной ярости Артура. Но снаружи – идеальная копия.

«Сегодня я был вынужден ликвидировать горничную Кэтрин. Совершенно бессмысленная дура. Слишком много позволяла себе, забыв о своем месте. Развела антисанитарию в покоях покойной императрицы, оскверняя память о ней. Найдена была в состоянии, несовместимом с дальнейшей службой в этом доме. Ее некомпетентность и глупость стали последней каплей. Труп утилизирован. Проблема решена. Никаких сожалений. Империя не терпит слабости, даже в мелочах».

Он откинулся на спинку стула, рассматривая свою работу. Идеально. Цинично, холодно, по-деловому. Прямо как любил папенька. Если кто-то и найдет эту запись, в ней не будет ни капли Артура. Только безликая, жестокая воля императора, решающего бытовые вопросы. Он аккуратно промокнул чернила, закрыл блокнот и убрал его в тот же ящик, что и дневник отца. Пусть лежат рядышком, две ядовитые змеи в одном гнезде.

Теперь нужно было решить вопрос с Даниэлем. Мелкий наверняка уже заскучал без своей няньки.

Артур поднялся на второй этаж и без стука вошел в комнату брата. Воздух здесь был другим – пахло воском, деревом и чем-то сладковатым, детским. Даниэль сидел посреди огромного, пушистого ковра, усыпанного кусочками пазла. Картина была сложной, какой-то идиотский пейзаж с замками и единорогами. Малый был одет в чистую, дорогую пижаму, его светлые волосы аккуратно зачесаны. Он не выглядел аутистом или больным ДЦП. Он выглядел просто… пустым. Как красиво упакованная коробка с сеном внутри.

Артур молча уселся рядом на пол, поджав под себя ноги. Он не смотрел на брата, уставившись в окно, где медленно угасал серый день. Даниэль какое-то время игнорировал его присутствие, водружая кусочек неба на нужное место своими тонкими, белыми пальцами. Потом, не поднимая головы, спросил тонким, безэмоциональным голоском:

– Где Кэтрин?

Артур продолжал смотреть в окно. В городе где-то горел дом. Столб черного дыма медленно полз в небо, как жирная, грязная змея.

– Уехала, – ответил он так же бесстрастно.

Даниэль на секунду замер, его пальцы замерли над очередным кусочком пазла.

– Куда уехала?

– В отпуск. – Артур повернул голову и уставился на брата. Тот наконец поднял на него свои глаза. Большие, светлые, абсолютно чистые и абсолютно пустые. В них не было ни любопытства, ни тревоги. Лишь тихий, отстраненный интерес. «Безмозглое человеческое подобие», – пронеслось в голове Артура.

– Надолго? – поинтересовался Даниэль.

– Надолго. Очень надолго. – Артур улыбнулся уголком губ. Улыбка не дошла до глаз. – Возвращаться не планирует. Надоело тут, наверное. Убирать за долбоебами, которые пазлы собирают целыми днями.

Даниэль не отреагировал на оскорбление. Он просто обработал информацию.

– Кто будет готовить еду? – спросил он после паузы, возвращаясь к своему пазлу. Еда была для него более важной темой, чем исчезновение человека.

– Я найду кого-нибудь. Не переживай. Не помрешь с голоду. Хотя… – Артур прищурился. – С твоими-то мозгами ты даже не поймешь, что помираешь. Просто уснешь и не проснешься. Как мышка.

– Мне не нравится, когда готовит кто-то новый, – заметил Даниэль, водружая на место кусок с единорогом. – У нового человека руки пахнут по-другому. Еда будет пахнуть чужими руками.

Артур фыркнул. Вот ведь засранец. Зато нюх, как у собаки.

– Привыкнешь. Или сдохнешь. Как повезет. – Он помолчал, наблюдая, как брат с механической точностью подбирает кусочки. – Вообще, Кэтрин была дрянь какой горничной. Все разводила, нос везде совала, не на своем месте. Нам нужен не уборщик. Нам нужен дворецкий. Человек с мозгами. Который будет следить за всем этим цирком. Чтобы все было чинно. Благородно. Как при… – он чуть не сорвался, но поймал себя. – Как должно быть в доме императора.

Даниэль наконец оторвался от пазла и уставился на Артура своим чистым, пустым взглядом.

– Ты теперь император?

Вопрос прозвучал так прямо и так наивно, что Артура на секунду смутило. В нем не было ни вызова, ни подобострастия. Просто констатация факта, как если бы он спросил «а трава зеленая?».

– Нет, – резко ответил Артур. – Император – наш отец. Он просто… уехал. Решать важные дела. А я здесь за главного. Пока он не вернется. Если вернется.

– А если не вернется? – с тем же непробиваемым спокойствием поинтересовался Даниэль.

– Тогда, – Артур встал, отряхивая штаны, – тогда, братец, нам придется туго. Потому что этот дом, этот город… они сожрут таких, как ты, заживо. Не заметив даже. Как крысы сожрали… – он запнулся. – Короче, собирай свой дурацкий пазл. И не отсвечивай.

Он вышел из комнаты, оставив Даниэля наедине с его единорогами и замками. Малый даже не обернулся. Щелк. Еще один кусочек встал на свое место.

Спускаясь вниз, Артур ловил себя на мысли, что этот разговор был странно исцеляющим. Даниэль своей пустотой и прямолинейностью вытягивал из него всю ту ядовитую пену, что копилась внутри. С ним не нужно было играть в игры, лукавить или скрывать эмоции. Он все равно ничего не понимал. Он был идеальным слушателем – безмозглым и безразличным.

В прихожей Артур остановился перед огромным зеркалом в позолоченной раме. Он посмотрел на свое отражение. Бледное лицо, темные круги под глазами, сжатые в тонкую ниточку губы. В глазах стояла та же пустота, что и у Даниэля. Только его пустота была не от рождения. Она была выжжена. Выскоблена дочиста ненавистью, предательством и необходимостью становиться тем, кого он всю жизнь презирал.

Он поправил воротник рубашки.

– Дворецкий, – произнес он вслух, и эхо слабо отозвалось в пустом зале. – Да. Нужен дворецкий.

Человек, который будет следить за порядком. Который будет беспрекословно подчиняться. Который не будет задавать лишних вопросов о прежней горничной.

Он подошел к манекену с платьем матери. Долго смотрел на него. Затем медленно, почти нежно, провел пальцем по грубой шелковой ткани.

– Надо было убить тебя раньше… – прошептал он, повторяя слова Кэтрин. Но теперь они звучали иначе. Не как угроза. Как сожаление. Как понимание того, что все могло бы быть иначе, если бы кто-то нашел в себе смелость сделать это вовремя.

Он развернулся и пошел на улицу. Пришло время искать человека, который согласится служить в доме, где горничные бесследно исчезают в «отпуск», а из подвала доносится тихий, чавкающий звук.

* * *

Бар «У Серафима» тонул в привычных сумерках, пахших самогоном, древесной смолой и немытой толпой. Артур вошел, не глядя по сторонам, отсекая своим видом любые попытки знакомых козлов к общению. Он прошел к стойке, где Серафим, как всегда, лениво полировал бокал тряпкой, на которую было страшно смотреть.

Артур уперся руками в стойку, заставив ту перекоситься. Серафим поднял на него взгляд. Спокойный, усталый, ничего не выражающий.

– Мне нужна помощь, – выдохнул Артур, опуская глаза. Сказать это было невыносимо сложно. Признать, что он не справляется в одиночку. Что этот проклятый дом, этот город, эта наследственная хрень – слишком много для одного.

Серафим перестал тереть бокал. Он отложил его и тряпку, сложил руки на животе. Молчал. Ждал. Его молчание было красноречивее любых слов. За все их годы знакомства Артур никогда ни о чем не просил. Только требовал, приказывал, покупал. Просьба звучала из его уст дико и неестественно.

– Мне нужен дворецкий, – выдавил Артур, с ненавистью глотая это пафосное, ублюдочное слово. – Человек, который будет следить за всем этим дерьмом. За домом. За моим братом-овощем. Который не будет совать нос куда не надо и задавать лишних вопросов.

Серафим медленно кивнул, почесал щетину на щеке.

– Дворецкий… – протянул он, растягивая слово, пробуя его на вкус. – Ну, я не знаю, Артур. У меня тут свое дело. Бар. Его не на попечение же оставить. Клиенты разбегутся, сожрут все, что не приколочено. А что приколочено – оторвут и унесут.

– Ты будешь работать на меня, – перебил его Артур, его голос снова стал жестким, волевым. В просьбе он уже не нуждался. Переходил к привычным рельсам. – И бар будет твоим. Официально. Я оформлю на тебя бумаги. Ты будешь здесь хозяином. А ко мне приходить… по расписанию. Следить за порядком. Платить я буду в три раза больше, чем ты выручаешь здесь за месяц.

Серафим задумался. Его взгляд скользнул по захудалому заведению, по потрескавшимся стенам, по пьяницам у стойки. Он посмотрел на свои руки – грубые, в царапинах и пятнах от спирта.

– Дворецкий, блядь, – хрипло рассмеялся он вдруг. – Ну ладно, Артур. Режь правду-матку – дела у меня хреново. Давно уже. Буду твоим дворецким. Только костюм мне купи, а то в этом, – он ткнул пальцем в свою засаленную жилетку, – на дворецкого не сильно похож.

– Уже договорились, – кивнул Артур. Впервые за сегодняшний день в его груди что-то кольнуло – не радость, не облегчение. Скорее, удовлетворение от удачно заключенной сделки. – Пошли. Закрывай эту помойку.

Они вышли на улицу, когда солнце уже начало клониться к стенам города, окрашивая камень в кровавые тона. Артур повел его не прямо домой, а свернул в сторону центра, в ту самую «дорогую» часть города, где на улицах не валялись трупы и не горели дома, а пахло дорогим деревом и едой.

Магазин одежды был маленьким, но пафосным. Колокольчик звякнул над их головами вычурно и противно. Продавец, тощий мужик в идеально отутюженном фраке, посмотрел на них сверху вниз, явно оценивая Серафима и его поношенную одежду. Оценка была неутешительной.

– Нам костюм, – бросил Артур, не удостоив продавца взглядом. – Для него. Дворецкий. Что-нибудь строгое. Черное. Чтобы не выделялся.

– Конечно, молодой господин, – продавец ядовито улыбнулся. – У нас есть отличные модели из шерсти…

– Не еби мозг, – перебил его Артур. – Вот этот. – Он ткнул пальцем в первый попавшийся строгий костюм на вешалке. – Ему подойдет. Мерить не будем. Завернешь. Быстро.

Пока продавец, бормоча что-то под нос, заворачивал покупку, Артур расплатился, швырнув на прилавок несколько монет. Он переплатил втридорога, но ему было плевать. Главное – поскорее убраться из этой душной лавки.

Они вышли на улицу, и тут же на них обрушился шум. Крики. Гул толпы. Они свернули за угол и уперлись в стену людей. На главной площади снова была казнь.

На импровизированном эшафоте стояли трое. Не стражники, не заговорщики. Простые люди. Мужик в рваной рубахе, женщина с испуганным, осунувшимся лицом, подросток, который постоянно всхлипывал. Городской глашатай, откашлявшись, зачитал приговор.

– …за уклонение от уплаты налогов в пользу империи! Наказание – смертная казнь через повешение! Да послужит это уроком для всех неверных!

Толпа гудела. Кто-то кричал одобрение, кто-то – оскорбления в адрес осужденных. Большинство просто молча наблюдало, с тупым, отрешенным любопытством.

Артур замер. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он видел, как на шеи несчастным набрасывают петли. Видел, как женщина пытается что-то сказать, но у нее перехватывает дыхание. Видел слезы на щеках подростка.

Он сделал шаг вперед. Один. Единственный. Серафим схватил его за локоть, грубо и резко.

– Куда ты? – прошипел он. – С ума сошел? Их трое. А нас – двое. И вокруг – полсотни стражников. Ты что, хочешь к ним присоединиться?

– Но… – начал Артур.

– Нет никаких «но»! – Серафим сжал его локоть так, что кости затрещали. – Ты сейчас не сынок императора. Ты – просто богатый ублюдок из центра. Для них ты – никто. Твои связи здесь не работают. Они тебя просто прирежут, как щенка, и скажут, что ты напал на стражу. И все. Твоя месть на хуй никому не сдалась. Идиотизм.

В этот момент палач дернул за рычаг. Люк под ногами осужденных с грохотом открылся. Три тела резко дернулись вниз. Раздался тот самый, знакомый Артуру до тошноты, звук – короткий, сухой хруст. Тела закачались в воздухе, безвольно поворачиваясь.

Артур выдохнул. Вся ярость, все желание вмешаться ушли, сменившись ледяной, мертвой пустотой. Серафим был прав. Он был бессилен. Бессилен против этой машины, которую построил его отец. Он мог отомстить за одного человека. Но не мог остановить это.

– Пошли, – буркнул он, разворачиваясь и отталкиваясь от липкой от пота спины какого-то зеваки. – Здесь делать больше нечего.

Они шли до дома молча. Давление города, его уродство и жестокость, висели на них тяжелым, невидимым плащом. Серафим нес сверток с костюмом, как мешок с картошкой.

Дом встретил их гробовой тишиной. Артур щелкнул выключателем – гальванические лампы замигали, а потом загорелись тусклым, желтоватым светом, отбрасывая длинные тени на стены.

– Вот твой дворец, – мрачно пошутил Артур. – Пока что в нем нет никого, кроме моего братца наверху и… ну, в общем, пока что нас.

Он указал на одну из дверей в коридоре.

– Вон там гардеробная. Иди, переодевайся. Надень это пафосное говно. Я хочу видеть, на что похож мой новый дворецкий.

Серафим молча кивнул и скрылся за дверью. Артур прошелся по залу, его шаги гулко отдавались в пустоте. Он подошел к бутылке бурбона, налил себе полстакана, выпил залпом. Жжение в горле немного приглушило тошнотворное чувство бессилия.

Через пятнадцать минут дверь гардеробной открылась. Вышел Серафим. Он был неузнаваем. Черный, строгий костюм сидел на нем удивительно хорошо, подчеркивая широкие плечи. Белая рубашка, галстук. Он стоял, немного ссутулившись, словно ему было тесно в этой новой коже. Он потер ладонью подбородок, нервно поправил галстук.

– Ну и? – хрипло спросил он. – Похож?

– Похож на жопу в пальто, – фыркнул Артур, но в его голосе не было насмешки. Было удовлетворение. Серафим выглядел… правильно. Так, как должно. – Ладно. Теперь пошли. Первое задание.

Он повел его по коридору к той самой, знакомой ему до тошноты двери в подвал.

– Там, внизу, кое-что нужно убрать, – сказал Артур, его голос стал низким, безэмоциональным. Он отпер дверь, и на них пахнуло знакомым смрадом – плесень, сырость и что-то еще, сладкое и тяжелое. – Там беспорядок. Крысы похозяйничали. Приберись. Чтобы пахло… чтобы пахло чистотой. И чтобы ничего не напоминало о том, что там было.

Он отступил на шаг, давая Серафиму пройти.

– Добро пожаловать на службу, дворецкий.

Глава 4. Призраки власти

«Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно.» – Джон Дальберг-Актон

Особняк поглотила гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих поленьев в камине. Воздух в библиотеке, где они сидели, был густым и спертым, пахнул старыми книгами, дорогим коньяком и чем-то еще – сладковатым и тяжелым, словно сюда доносился отголосок смрада из подвала.

Артур развалился в кресле своего отца, протянув ноги к огню. В руке он крутил массивный хрустальный бокал с остатками бурбона. Серафим сидел напротив, скованно, словно его новый, идеально сидящий костюм вдруг стал ему тесен. Он отказался убирать запах дерьма в подвале, Артур прекрасно это понимал.

– Так что да, – голос Артура был ровным, почти ленивым, будто он рассказывал о вчерашней погоде. – Наша дружная семейка окончательно едет кукухой. Отец играет в Санта-Клауса и сбегает в свой новый дворец, братишка упорно складывает свой дурацкий пазл, а я… я навожу порядок. По-своему. Начиная с прислуги.

– С Кэтрин? – уточнил Серафим. Его голос прозвучал хрипло. Он отхлебнул коньяку, но напиток, казалось, не сморил ком в горле. – Что с ней? Где она?

Артур медленно повернул к нему голову. В его глазах отражались язычки пламени – холодные и пустые.

– А тебе правда интересно? – он приподнял бровь. – Уверен? Мне кажется, тебе это не понравится.

– Артур, что ты сделал? – в голосе Серафима прозвучал не вопрос, а констатация. Он уже знал ответ. Но должен был услышать.

В ответ Артур молча поднялся и жестом показал следовать за собой. Они вышли из библиотеки и двинулись по длинному, слабо освещенному коридору вглубь дома. С каждой секундой знакомый запах – сладковатый, гнилостный – становился все сильнее.

Он привел его в ту самую комнату с клеткой. Дверь была уже распахнута. Факел догорал, отбрасывая неровные, пляшущие тени на стены, усеянные кровавыми брызгами.

То, что осталось от Кэтрин, еще немного шевелилось. Не все крысы ушли. Несколько особо наглых грызунов, не успевших насытиться ранее, расположились на груди и в районе живота и продолжали свое пиршество. Они громко чавкали и рычали, отгоняя сородичей. От женщины осталась окровавленная, обглоданная масса, едва напоминающая человеческое тело. Пол клетки был залит липкой, темной жидкостью.

Серафим замер на пороге. Его рука инстинктивно потянулась ко рту. Лицо побелело. Он сделал шаг назад, уперся взглядом в Артура.

– Как… как ты мог? – выдохнул он, и в его голосе было не столько осуждение, сколько животный, первобытный ужас. – Это же… Она же человек!

Артур стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на это зрелище с холодным, почти научным интересом.

– Человек? – переспросил он безразлично. – Нет. Сообщник. Помощник. Та, кто знала и молчала. Та, кто стояла и смотрела, как вешают мою мать, а потом притворялась, что ничего не произошло. В этом есть необходимость, Серафим. Жестокая, железная необходимость. Она помогла убить императрицу. Ее смерть – не месть. Это… гигиена.

Серафим молчал, пытаясь перевести дыхание. Он отвернулся, не в силах больше смотреть.

– Пойдем, – бросил Артур, разворачиваясь и уходя из комнаты. – Здесь больше нечего делать.

Они спустились в другую часть подвала – в маленькую, сырую комнатушку, которую Артур в шутку называл своим «кабинетом». Здесь пахло только плесенью и пылью. Он зажег масляную лампу, и свет выхватил из мрака грубый деревянный стол, заваленный бумагами, и два простых табурета.

– Садись, – Артур указал на один из них, сам устроившись за столом. – Теперь о главном. Мой отец. Император. Его нужно свергнуть. И убить. Окончательно и бесповоротно.

Серафим, все еще бледный, неуверенно опустился на табурет. Он смотрел на Артура, будто видя его впервые.

– Ты с ума сошел, – тихо, без всякой иронии, констатировал он. – Это невозможно. У него гвардия, власть, связи… Это же император, Артур!

Артур не улыбнулся. Он посмотрел на свои часы – массивные, стальные, довоенной работы. Медленно провел пальцем по стеклу.

– Невозможное возможно, – произнес он задумчиво. – Если продумать каждый шаг. Если найти слабые места. Если действовать не силой, а умом. Время… время сейчас наш главный союзник. И враг.

Он откинулся на спинку табурета, и вдруг вся энергия, все напряжение, казалось, покинули его.

– Но не сегодня. Сегодня я слишком устал для революций. Сегодня – спать.

Они поднялись наверх. Артур провел Серафима по темному коридору к одной из многочисленных дверей.

– Здесь жила Кэтрин, – сказал он, распахивая дверь. Комната была маленькой, убого обставленной, но чистой. – Теперь это твои апартаменты, господин дворецкий. У тебя же нет своего дома, верно? Живешь в той конуре при баре. Здесь будет… идеально.

Серафим молча зашел внутрь, окинул взглядом голые стены, узкую кровать, умывальник с треснутым кувшином.

– Мне не надо платы, Артур, – тихо сказал он. – За такое… Я вообще должен тебе платить. Императорские покои, черт возьми.

Артур кивнул, и на его губах на мгновение промелькнула тень ухмылки.

Еще бы, будто кто-то собирался платить за то, что ты живешь со мной. Еще бы ты не согласился.

– Как скажешь, – произнес он вслух. – Спокойной ночи, дворецкий.

Он закрыл дверь и пошел дальше по коридору, к комнате Даниэля. Дверь была приоткрыта. Войдя, он увидел брата – тот уснул прямо за столом, уткнувшись лицом в почти собранный пазл с идиотскими единорогами.

Артур замедлил шаг. Подошел бесшумно. Наклонился и аккуратно, с неожиданной нежностью, поднял мальчика на руки. Даниэль был легким, почти невесомым. Он что-то пробормотал во сне, но не проснулся.

Артур отнес его к кровати, уложил, натянул одеяло до подбородка. Стоял над ним несколько секунд, глядя на спокойное, пустое лицо.

– Братец? – вдруг тихо спросил Даниэль, не открывая глаз. – Все хорошо?

– Да, – так же тихо ответил Артур. – Все хорошо. Спи. Завтра познакомишься с новым дворецким.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, и направился в свою комнату. Разделся, не включая света, и упал на кровать. В голове, вопреки усталости, с бешеной скоростью крутились обрывки планов, образы, возможности.

Он посмотрел на циферблат часов, висящих на стене. Стрелки приближались к полуночи.

Завтра тридцатое мая.

Завтра в главном здании управления проходит собрание всех верхушек общества.

Завтра все изменится.

Он закрыл глаза, но сон не шел. Перед ним стояло окровавленное лицо Кэтрин, пустой взгляд Даниэля, ухмылка отца. И карта. Все та же карта с пятью городами.

План уже начинал обретать форму. Жестокую, безупречную и неизбежную.

* * *

Дворец погружался в предрассветную мглу, но в кабинете Амадея еще горел свет. Не яркий, а приглушенный, выхватывающий из тьмы лишь массивный дубовый стол, заваленный картами и документами, да два кожаных кресла. Воздух был густым, пропитанным запахом дорогого табака, старой бумаги и чего-то тяжелого, лекарственного – словно пытались перебить запах страха и безумия.

Амадей стоял у огромного окна, спиной к комнате, глядя на спящий город. Его фигура, обычно такая прямая и властная, сейчас казалась ссутулившейся, изможденной. В отражении в стекле его лицо было маской из морщин и теней, глаза запали, в них горел неприятный, лихорадочный блеск.

Ярослав сидел в кресле, развалившись с показной небрежностью, но его пальцы нервно барабанили по подлокотнику. Он пытался казаться расслабленным, уверенным наследником, но внутреннее напряжение выдавал предательский тремор в коленке и слишком быстрый взгляд, бегающий по комнате.

– Нам нужно уехать, – голос Амадея прозвучал неожиданно громко, разрезая тягостное молчание. Он не оборачивался, продолжая смотреть в ночь. – Из Лимбо. В Ипсилон.

Ярослав подскочил на месте, будто его ударили током. Все его напускное спокойствие испарилось.

– Уехать? Мы же только поселились сюда! Куда? В Ипсилон? Но это… это же дыра! Город шлюх! – его голос срывался на визгливую нотку, выдавая чистый, немедленный ужас. – У нас здесь все! Дворец, власть, гвардия!

– Власть? – Амадей медленно повернулся. Его губы искривились в гримасе, которую можно было принять за улыбку. В ней не было ничего веселого. – Какая власть, Ярослав? Та, что позволяет какому-то призраку резать моих стражников в самом центре города? Та, что заставляет меня запираться в собственном доме, как крысу в ловушке? Это не власть. Это насмешка.

Он сделал несколько шагов к столу, его движения были резкими, порывистыми, будто внутри него лопались невидимые нити, удерживающие его в равновесии.

– Здесь нас знают. Здесь на каждого твоего подчиненного смотрят с ненавистью. Здесь каждая тень шепчет тебе в спину. А в Ипсилоне… – он широко раскинул руки, и в его глазах вспыхнул тот самый фанатичный, нездоровый огонек, – в Ипсилоне мы начнем с чистого листа. С помощью Луизы. Мы построим новую империю. Настоящую. Без этой гнили, без этого старого мира, который тянет нас на дно. Мы возродимся!

Ярослав смотрел на отца с растущим недоумением и страхом. Он видел не императора, а больного, изможденного старика, охваченного паранойей и манией величия одновременно.

– Но… как? Зачем? – пробормотал он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его мечты о троне в роскошном Лимбийском дворце таяли на глазах, сменяясь картинами пыльных руин и голодных рож.

– Зачем? – Амадей резко хлопнул ладонью по столу, заставив Ярослава вздрогнуть. – Чтобы выжить, глупец! Чтобы они не достали нас! Здесь, в этих стенах, нас ждут. Я чувствую это. А там… там мы будем невидимы. Мы будем сильнее. Мы соберем новых людей. Верных. Преданных. Тех, кто будет боготворить нас, а не ненавидеть исподтишка.

Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Казалось, еще немного – и он сорвется в очередную истерику. Но он взял себя в руки, сделав усилие, и его голос стал тише, но от этого еще более опасным.

– Сегодня, – произнес он, подчеркивая каждое слово. – В здании главного управления. Там соберутся все четверо. Все мэры. Ипсилона, Зиты, Тау и Пси.

Ярослав замер, ожидая продолжения. Собрание мэров – событие из ряда вон выходящее. Оно случалось раз в несколько лет и всегда вело к переделу сфер влияния, новым налогам, изменению правил. Его отец всегда председательствовал, это был пик его власти, демонстрация силы.

– Мы будем готовиться к встрече? – робко спросил Ярослав, в голосе его снова зазвучала надежда. Может быть, отец задумал какой-то грандиозный спектакль, разом всех подмять под себя?

Амадей посмотрел на него с таким ледяным презрением, что Ярослав почувствовал себя полным ничтожеством.

– Мы, – отчеканил Амадей, – не пойдем на это собрание.

В комнате повисла звенящая тишина. Ярослав не верил своим ушам.

– Не… не пойдем? Но… это же… Они все будут там! Это вызов! Они воспримут это как слабость! Они…

– Кто они? – перебил его Амадей, и его голос стал шипящим, ядовитым. – Ничтожные пешки, которых я поставил у власти? Черви, которые ползают у моих ног? Пусть сидят и ждут. Пусть гадают. Пусть нервничают. Пусть почувствуют, что значит – остаться без императора. А мы в это время… – он снова приблизился к окну, и его фигура на мгновение снова обрела былое величие, – мы будем обустраивать наш новый дом. Наше новое гнездо. Мы будем заняты куда более важными делами, чем их жалкие дрязги.

Ярослав молчал, пытаясь переварить услышанное. Это была не стратегия. Это было бегство. Причем бегство, облеченное в упаковку высшей мудрости. Отец сбегал. Сбегал от угрозы, которую не мог контролировать. И тащил его за собой.

– Но что мы скажем… людям? Гвардии? – наконец выдавил он. – Они будут ждать приказов… объяснений…

– Скажем, что у императора есть более важные дела, – отрезал Амадей, не оборачиваясь. – Что будущее империи решается не на их жалких собраниях. Что мы закладываем фундамент нового мира. Они проглотят. Они всегда проглатывают. А тех, кто начнет задавать слишком много вопросов… – он медленно повернулся, и в его руке уже был ржавый кинжал. Он провел пальцем по лезвию, и на коже выступила капля крови. – …мы утилизируем. Как мусор. Как все ненужное.

Его взгляд уперся в Ярослава, впиваясь в него, словно проверяя на прочность.

– Ты понял меня, сын? Или тебе нужно еще более простое объяснение?

В голосе отца прозвучала такая голая, неприкрытая угроза, что по спине Ярослава пробежал ледяной холод. Он видел это безумное, ничего не признающее выражение. Он помнил, что стало с теми, кто спорил с отцом в таком состоянии.

– Я… я понял, отец, – поспешно сказал он, опуская глаза. – Новый дом. Новое начало. Мы не пойдем на собрание.

– Правильно, – Амадей убрал кинжал, и его лицо на мгновение смягчилось, но это была не доброта, а удовлетворение дрессировщика, чья собака выполнила команду. – Мы начнем все заново. Без прошлого. Без этой… грязи.

Он снова отвернулся к окну, к темному городу, который, казалось, молча наблюдал за его медленным погружением в безумие.

– Теперь иди. Прикажи грузить вещи. И помни… – он бросил взгляд через плечо, полный предостережения, – ни слова никому о наших планах. Никто не должен знать, куда мы направляемся. Пока мы не скроемся из виду, мы – призраки.

Ярослав кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и почти бегом покинул кабинет. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив Амадея наедине с его призраками, с его картами нового мира и с давящей тишиной старого дворца, который он был готов покинуть, как брошенную игрушку.

А за окном, в гуще спящего города, уже зрели другие планы. Планы мести, которые не требовали бегства. Планы, для которых дата тридцатого мая и отсутствие императора были не проблемой, а идеальным подарком судьбы.

* * *

Резкий, едкий запах гари ворвался в ноздри, заставив Артура вздрогнуть и сесть на кровати. Не сон – инстинкт. Пахло не просто дымом – пахло горящим деревом, тлением дорогих ковров и чем-то химическим, сладковатым и ядовитым. Пахло нападением.

Он сорвался с кровати, не включая света, движимый слепой, животной тревогой. Первой мыслью был Даниэль. Он рванул в комнату брата, распахнул дверь – кровать была пуста, одеяло сброшено на пол. Пазл на столе лежал нетронутый. Никого.

– Даниэль? – его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в звенящей тишине.

В ответ донесся лишь нарастающий гул огня и треск пожираемой древесины. Дым уже стелился по коридору. Оранжевое зарево мерцало в оконных проемах. Лестница. Огонь медленно отрезал путь вниз, но это не мешало быстро пробежаться по нему.

Серафим. Нужно найти Серафима. Артур, пригнувшись, бросился к комнате прислуги. Дверь была распахнута настежь. Внутри – ни души. Постель не смята, как будто дворецкий так и не ложился. Или его забрали силком.

Шкатулка. Мысль ударила как обухом по голове. Он рванул назад, в свою комнату, схватил со стола тяжелый ящик, проверил, на месте ли пистолет и дневники. Только тогда, прижав драгоценный груз к груди, он побежал к главному выходу.

Дым ел глаза, першило в горле. Он выбил плечом заклинившую дверь и вывалился на свежий воздух, глухо ахнув от резкого перепада. Ночь была холодной и звездной. Его особняк пылал как гигантский факел, освещая всю округу зловещим, пляшущим светом.

И тут он увидел его.

Даниэль. Он лежал на камнях мостовой, всего в нескольких шагах от входной двери. Его маленькое тело было неестественно вывернуто, шея сломана. Глаза, широко раскрытые и пустые, смотрели на звезды, отражая отблески пожара. Он был в пижаме, босый.

В горле у Артура что-то сжалось. Холодная, абсолютная пустота на мгновение поглотила все чувства. Он просто замер, не в силах отвести взгляд.

– Ищешь своих крыс? – раздался знакомый, ненавистный голос.

Артур медленно поднял голову.

По другую сторону от тела Даниэля, в самом центре освещенной пожаром площади, стояли они. Амадей. И Ярослав. Ярослав держал Серафима. Его новый, идеальный костюм был порван и забрызган грязью. Лицо дворецкого было бледным, испачканным кровью из разбитой губы. Но глаза его были ясными и полными немого ужаса. К горлу Серафима был приставлен тот самый, золотистый «императорский» кинжал.

– Мы наведались в гости, сынок, – сказал Амадей. Его лицо было искажено гримасой торжествующего безумия. – Решили проверить, как ты тут без нас управляешься. А ты… ты завел себе новую игрушку.

Ярослав ухмыльнулся. Его пальцы сжали рукоять кинжала. Серафим попытался дернуться, но хватка была железной.

– Нет… – успел прошептать Артур.

Но было уже поздно.

Ярослав сделал одно легкое, почти небрежное движение запястьем. Лезвие бритвой прошлось по горлу. Раздался короткий, влажный звук. Из разреза хлынула алая струя, обдавшая руку Ярослава и камни под ногами.

Серафим не закричал. Он лишь широко открыл глаза, полные невыразимого удивления, и издал короткий, булькающий хрип. Его тело обмякло и рухнуло на землю рядом с телом Даниэля, образуя жуткую, бессмысленную симметрию.

Амадей шагнул вперед, через лужи крови, и посмотрел прямо на Артура. Его глаза блестели в отсветах пламени.

– Ты следующий, – произнес он тихо, и в этой тишине слова прозвучали громче любого крика.

Артур проснулся от собственного хрипа. Он сидел на кровати, сердце колотилось где-то в горле, тело было покрыто липким, холодным потом. В комнате было тихо и темно. Никакого запаха гари. Никакого зарева пожара.

Сон.

Глупый, идиотский сон.

Он судорожно, почти панически ощупал пространство рядом с собой. Его пальцы наткнулись на холодный, знакомый металл и полированное дерево. Шкатулка. Пистолет. Он никогда не забыл бы забрать их. Никогда.

Он глубоко, с усилием вдохнул, пытаясь загнать обратно дикое биение сердца. Сон был настолько реальным, что во рту до сих пор стоял привкус пепла и крови. Он встал, подошел к окну. Его особняк стоял нетронутый, погруженный в предрассветную тишину. Все было на своих местах. Пока что.

Он спустился вниз. На кухне было пусто. Никаких следов пожара. Он механически приготовил себе завтрак – что-то простое, безвкусное – и съел стоя, уставившись в стену. Мысли работали с холодной, безжалостной ясностью.

Отец. Собрание. Сегодня.

Он спустился в подвал. Запахнул потертый плащ, заткнул за пояс пистолет, положил в карман флакон с «Покорностью» и свернутую в трубку карту тоннелей. Он сверялся с ней еще раз, пальцем вычерчивая путь в своем воображении. Не через город. Надземный путь был слишком опасен, слишком предсказуем. Только подземелье. Только крысиные тропы.

Ему нужно было добраться до Ратуши. До здания Главной администрации союза городов. Нужно было подобраться к отцу. Узнать, что он задумал. Найти соратников? Соратников? Он чуть не фыркнул вслух. В этом городе не было соратников. Были временные попутчики, полезные идиоты и ресурсы. И мэры… мэры были ключами. Ключами к системе, которую нужно было не возглавить, а изнутри разрушить. До основания.

Люк в полу подвала открылся с тихим скрипом. На него пахнуло холодом, влажной землей и вековой плесенью. Запах тления и забвения. Запах правды.

Он шагнул в темноту.

Путь занял около часа. Он шел быстро, почти бесшумно, его шаги поглощала сырая земля пола. Фонарь выхватывал из мрака низкие своды, оплетенные корнями деревьев, кирпичные кладки, местами обрушившиеся от времени, ответвления, ведущие в никуда. Он не встретил ни души. Только пару раз в темноте что-то шуршало и пищало, спеша ретироваться.

Наконец впереди показался тусклый свет и крутая каменная лестница, ведущая наверх. Он притушил фонарь, прислушался. Сверху доносились смутные голоса, шаги. Он поднялся и осторожно отодвинул тяжелую железную решетку, замаскированную под вентиляционный выход в узком, грязном переулке как раз напротив монументального здания Ратуши.

Он вышел на поверхность, стряхнул с себя пыль и паутину и, не меняя темпа, направился к главному входу. Два стражника в знакомой форме перекрыли ему путь, скрестив алебарды.

– Стой! Проход закрыт! – высказал один из них, глядя на него с плохо скрытым презрением. Вид у Артура был, мягко говоря, непрезентабельный: в пыльном плаще, с бледным, осунувшимся лицом.

– Кто ты такой? – добавил второй.

Артур остановился. Он посмотрел на них спокойно, почти лениво.

– Я – принц Артур Элиаш, – произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. – Пропустите меня. У меня есть дело внутри.

Стражи переглянулись. Первый, тот, что покрупнее, хмыкнул.

– Принц? С каких это пор принцы ходят через помойки? – он окинул Артура насмешливым взглядом. – Вход воспрещен. По личному приказу императора. Только для мэров, их свиты, высшего совета!

В голове у Артура что-то щелкнуло. Личный приказ. Значит, отец действительно здесь. И он ждал чего-то. Или кого-то.

Он мог бы надавить. Мог бы пригрозить. Но это вызвало бы шум. А шум был сейчас последним, что ему было нужно.

Вместо ответа он сделал шаг вперед. Легкий, почти невесомый. Его движение было таким быстрым, что стражи даже не успели среагировать. Из кармана плаща в его руке уже был тот самый флакон с аппликатором.

Подул. Облачко мелкого желтоватого порошка окутало лица обоих стражников. Они ахнули, закашлялись, пытаясь стряхнуть с лица непонятную субстанцию.

Артур подождал пару секунд, пока их взгляды не стали стеклянными и отрешенными.

– Забудьте, что я был здесь, – произнес он тихо, но четко. – Вы ничего не видели. Никого не было.

Стражи заморгали, покачали головами, словно пытаясь стряхнуть назойливую муху. Их лица вытянулись в масках полного недоумения.

– Чего стоишь? – пробормотал один, обращаясь к напарнику. – Небось, опять нажрался где-то.

– Сам ты нажрался, – огрызнулся второй, почесывая затылок.

Задача Артура была не в том, чтобы его заметили, а в том, чтобы видеть и слышать. Он отступил в тень арочного проема, ведущего обратно в служебные коридоры, и бесшумно растворился в них, как призрак. Спустя несколько минут он уже спускался по знакомой каменной лестнице обратно в подземелье, но не для того, чтобы уйти. Он знал, что должен быть внутри.

Обойдя по узкому, сырому техническому тоннелю, он нашел неприметную дверь, ведущую в запасной выход прямо в боковой неф огромного зала заседаний Ратуши. Дверь была замаскирована под панель из темного дерева. Он приоткрыл ее на сантиметр – идеальная точка обзора. Зал был полон. Десятки людей в дорогих, но потускневших от времени костюмах и платьях сидели на деревянных скамьях, нервно перешептываясь. Воздух гудел от сдержанных, тревожных разговоров. На возвышении стоял длинный стол под темно-бордовым сукном – пустой. Императорский.

Артур бесшумно проскользнул внутрь и занял место на самой дальней скамье, в глубокой тени, отбрасываемой массивной колонной. Отсюда он видел всех, а его самого было практически не разглядеть.

Вскоре боковая дверь на сцене открылась, и в зал вошла группа людей. Четверо. Не пятеро. Только четверо. Артур почувствовал, как в груди что-то холодное и тяжелое сжимается.

Церемония началась. Первой высказалась церемониймейстерша с заученно-скорбным лицом.

– Приветствуем представителей городов Первого Сектора! Мэра города Ипсилон – Луизу Равскую!

Из группы вышла женщина. Высокая, худая, с острыми чертами лица и собранными в тугой узел каштановыми волосами. Ее движения были резкими, экономичными, взгляд – холодным и оценивающим. Она кивнула залу, не удостоив собравшихся и тени улыбки.

– Мэра города Зита – Виктора Бачевского!

Мужчина лет пятидесяти, с одутловатым, покрасневшим лицом и дорогим, но явно тесным камзолом. Он важно выкатился вперед, поклонился, попытался улыбнуться, но получилось лишь подобие самодовольной гримасы.

– Мэра города Пси – Мартина Новака!

Новак был полной противоположностью Бачевскому – сухой, жилистый, с умными, бегающими глазами ученого-циника. Он лишь коротко кивнул, его пальцы нервно перебирали край мантии.

– И мэра города Тау – Томаса Дадлеза!

Дадлез выглядел самым молодым и самым напуганным. Его взгляд беспокойно метался по залу, он то и дело поправлял очки на переносице. Он сгребался в неловком поклоне.

Артур мысленно дополнил список. А пятым должен был быть Амадей Элиаш. Император союза городов. Но его не было. Он сбежал. Скрылся. Бросил своих вассалов на произвол судьбы в критический момент.

Церемониймейстерша, словно отвечая на его мысли, объявила:

– К нашему всеобщему сожалению, его императорское величество Амадей Элиаш и наследник престола Ярослав не смогли присутствовать на собрании. В связи с чрезвычайными обстоятельствами они покинули город для инспекции новых… территорий и укрепления безопасности союза.

В зале пронесся гул удивления и страха. Бросил нас, – читалось на большинстве лиц. Сбежал.

Слово взяла Луиза Равская. Ее голос был таким же холодным и острым, как ее внешность.

– Господа, мы собрались здесь не для пустых церемоний. Наши города, Первый Сектор, находятся в опасности. Кто-то целенаправленно истребляет стражу. Методично, жестоко и безнаказанно. Мы не можем допустить, чтобы это породило хаос и панику среди населения. Наша сила – в единстве и порядке.

Первый Сектор. Слова отзывались в голове Артура глухим эхом. Какой еще Первый Сектор? Он всегда считал, что есть только пять городов, оставшихся после Катаклизма. Лимбо в центре и четыре других вокруг. Все, что было за стенами, считалось мертвыми землями, отравленными радиацией и возможными мутантами. Но если есть «Первый»… значит, возможен и второй. Или третий. Отец что-то скрывал. Что-то огромное.

Обсуждение закружилось вокруг убийств стражников. Мэры предлагали ужесточить патрули, ввести комендантский час, увеличить налоги на содержание армии. Это были старые, изжившие себя методы. Артур слушал, сжимая кулаки в карманах. Они не искали причину, они пытались заткнуть дыру, которая вот-вот разорвется в хлам.

И тогда снова заговорила Луиза. Она сделала паузу, обвела зал ледяным взглядом.

– Но есть вещь куда более важная, чем несколько десятков трупов, – произнесла она, и в зале воцарилась мертвая тишина. – Репутация. Доверие. Люди должны верить, что мы контролируем ситуацию. Что власть императора – нерушима. И эта власть, эта администрация… сейчас зависит от нас. От нашей твердости.

Вот оно. Именно это Артур и хотел услышать. Не слова о безопасности, а слова о власти. О ее хрупкости. О том, что трон, который все считали гранитным, на самом деле стоит на гнилых сваях, и достаточно одного сильного толчка…

В конце объявили, что все мэры остаются в Лимбо на неопределенный срок – «для координации усилий». По их лицам было видно, что для них это стало такой же неожиданностью, как и для всех остальных. Их просто заперли здесь, как заложников в золотой клетке, чтобы они не натворили дел в своих городах в отсутствие императора.

Заседание объявили оконченным. Артур вышел тем же путем, каким и вошел – словно тень, не замеченная никем. Он снова нырнул в подземный ход и через полчаса уже вынырнул на поверхность в том же грязном переулке. Предрассветная прохлада сменилась душным дневным зноем. Город жил своей обычной, грязной и шумной жизнью.

Он пошел по направлению к бару, мысленно переваривая услышанное. Первый Сектор. Убийства стражи. Бегство отца. Пазл начинал складываться, но картина получалась куда более масштабной и пугающей, чем он предполагал.

По пути его, как всегда, обступили нищие. Изможденные лица, протянутые руки. Обычно он проходил мимо, но сегодня что-то дрогнуло внутри. Он молча, не глядя в глаза, стал раздавать монеты из своего кошелька. Его здесь знали. Знали его лицо, знали его привычку приходить в этот квартал. Других богачей здесь бы уже обобрали до нитки или прирезали в темной подворотне, но к нему относились со странным почтением, смешанным со страхом. Он был своим в этом аду.

Бар «У Серафима» встретил его привычной прохладной полутьмой и запахом дешевого алкоголя. За стойкой, как ни в чем не бывало, вытирал бокал Серафим. Его лицо было спокойным, лишь в глазах затаилась тень усталости.

– Как всегда? – его голос был привычно хриплым.

– Двойную, – кивнул Артур, опускаясь на табурет.

Серафим без лишних слов налил ему двойную порцию бурбона. Артур залпом выпил половину, чувствуя, как обжигающая жидкость снимает напряжение.

– Заходи потом, – бросил он, поднимаясь. – Расскажу пару интересных вещей.

Серафим лишь молча кивнул.

Дорога домой была недолгой. Артур уже почти дошел до своего переулка, как его внимание привлекло движение в узкой арочке между двумя домами. Он замедлил шаг.

В тени он увидел двух людей. Стражник в знакомой форме и… девушка. Девушка в темном, потертом плаще с капюшоном. Стражник что-то агрессивно говорил ей, тыча пальцем в грудь. И тогда все произошло мгновенно. Рука девушки метнулась, в ней блеснуло лезвие. Быстро, точно, без лишних движений. Лезвие бритвой прошлось по горлу стражника. Он захрипел, схватился за шею и рухнул на камни.

Девушка на мгновение замерла, тяжело дыша. Затем она резко обернулась, почувствовав на себе взгляд. Из-под капюшона виднелись белокурые пряди и пара широко раскрытых, диких глаз. Окровавленных глаз.

Артур сделал шаг из тени. Он не кричал, не звал на помощь. Он был абсолютно спокоен.

– Ты не думаешь, что тебя поймают? – произнес он ровным голосом.

Девушка вздрогнула, как загнанный зверь, и приняла защитную позу, выставив перед собой окровавленный нож. В ее глазах читался чистый, животный страх.

– Не бойся, – сказал Артур, не приближаясь. – Я на твоей стороне. Мы уже встречались. В переулке. Тебя избивали за долги.

Он присмотрелся. Да, это была она. Та самая девушка. Теперь он видел ее лицо – изможденное, бледное, но с острыми, почти хищными скулами и упрямым подбородком.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Она сжала губы, все еще не опуская нож.

– Кира, – просипела она наконец.

Артур медленно кивнул.

– Кира. Хорошее имя. Еще увидимся, Кира.

Он развернулся и пошел прочь, оставив ее стоять над телом в полном недоумении. В его голове пронеслась единственная мысль, ясная и оглушительная: «Неужели она? Та самая?»

Дом встретил его гробовой тишиной. Он спустился в подвал, в свой импровизированный «кабинет», зажег лампу. Пока ждал Серафима, он достал чистый лист бумаги и уголь. Его рука двигалась быстро, почти автоматически. Он не был великим художником, но его память была феноменальной. Через двадцать минут на столе лежали четыре портрета. Луиза Равская с ее холодным, колючим взглядом. Виктор Бачевский с его самодовольной одутловатостью. Мартин Новак с жилистыми, нервными руками. Томас Дадлез с его испуганными глазами за стеклами очков.

Вскоре в дверях появился Серафим. Он молча окинул взглядом рисунки, потом перевел взгляд на Артура.

– Ну? – только и спросил он.

– Садись, – сказал Артур, откладывая уголь. – Сейчас все узнаешь.

И он начал рассказывать. Все, что видел и слышал в Ратуше. Про отсутствие императора. Про мэров. Про «Первый Сектор». Про то, что власть висит на волоске, и теперь у них есть список тех, кто держит эту нитку в своих руках.

Он смотрел на портреты, и в его глазах загорался тот самый холодный, безжалостный огонь планирования. Игра только начиналась. И теперь он знал не только цель, но и фигуры на доске.

Глава 5. Химическая связь

«В жизни нет ничего такого, чего нужно бояться, есть только то, что нужно понимать.» – Мария Кюри

Комната матери была забальзамирована в времени, как склеп. Пахло пылью, застоявшимся воздухом и едва уловимым, угасшим ароматом ее духов – сладковатым и горьким, как само воспоминание о ней. Артур стоял на пороге, чувствуя, как давно заглушенная ярость и тоска снова поднимаются комом в горле.

Он не приходил сюда годами. Слишком много призраков. Но теперь призраки стали оружием. И ему нужно было найти хоть один патрон.

Он начал с комода. Аккуратно, без суеты, он выдвигал ящики, перебирая сложенные платья, шали, перчатки. Все вещи были бережно уложены, будто ждали ее возвращения. Под слоем шелка его пальцы наткнулись на что-то твердое и холодное. Небольшая шкатулка из черного дерева, простая, без замка.

Внутри лежало несколько пожелтевших листов бумаги. Свидетельства о рождении. Сначала его собственное. Потом – Даниэля. Ярослава. И… еще одно.

Сердце Артура пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной силой. Он медленно, почти не дыша, поднял хрупкий лист.

Кира Элиаш.

Имя горело на бумаге, как клеймо. Его сестра. Не выдумка, не больная фантазия умирающей матери. Реальность.

К листу была приколота маленькая, потрепанная фотография. Девочка лет семи-восьми. Белокурые волосы, заплетенные в неуклюжие косы. Большие, светло-кровавые, не по-детски серьезные глаза, в которых уже тогда читалась какая-то дикая, звериная тоска. И черточки лица… он бы узнал их где угодно.

Она. Та самая девушка из переулка. Та, что с холодной яростью перерезала глотку стражнику. Его сестра. Его кровь.

В голове все сложилось в единую, жуткую картину с леденящей ясностью. Он использовал на ней «Покорность». Вдул ей в лицо порошок абсолютного подчинения и приказал: «Убивай стражу». И она… она выполняла. Механически, бездумно, как идеальный инструмент. Она стала его орудием мести, даже не зная об этом. Не зная, кто он. Не зная, кто она.

Он не чувствовал вины. Лишь леденящее душу удовлетворение от того, что гипотеза подтвердилась, и жгучую, нетерпеливую потребность найти ее. Сейчас. Немедленно.

Он вернулся в свой кабинет, схватил уголь и чистый лист. Его рука летала по бумаге, вырисовывая каждую черту, каждую тень на том юном лице с фотографии, но придавая ему жесткость и оскал взрослой, искалеченной жизни. Получился не портрет, а охотничья зарисовка. Цель.

С этим рисунком он рванул в бар. Было уже поздно, но «У Серафима» всегда были открыты двери для тех, кому некуда идти.

Серафим, как всегда, полировал бокал. Его взгляд поднялся на Артура, и он мгновенно прочитал в его глазах ту самую опасную, лихорадочную энергию.

– Что-то случилось? – отложил тряпку бармен.

Артур швырнул рисунок на стойку. Угольная пыль легла на отполированное дерево.

– Эту девушку. Ее зовут Кира. Мне нужно ее найти. Живую. Невредимую. Ко мне.

Серафим взял рисунок, внимательно изучил. Его лицо осталось непроницаемым.

– Кто она?

– Сестра. Просто найди ее. – Голос Артура был стальным, без права на обсуждение. – Подключи своих ищеек. Всех, кого знаешь. Плачу втрое против обычного. Мне нужно, чтобы ее привели ко мне в течение двадцати четырех часов. Она где-то в бедных кварталах. Действует… агрессивно.

Серафим медленно кивнул, свернул рисунок в трубку и спрятал за стойку.

– Будет сделано. Двадцать четыре часа.

Артур развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Он не сомневался в Серафиме. Сомневаться было уже поздно. Охота началась. И теперь он знал, что выслеживает не просто союзника или инструмент. Он выслеживал свою собственную кровь. Своего самого ценного солдата в начинающейся войне. И своего самого главного призрака.

* * *

Подвал особняка Элиашей окончательно превратился в штаб безумной войны. На сырой, покрытой плесенью стене Артур развесил свои рисунки. Четыре портрета мэров в нижнем ряду, словно основание пирамиды. Чуть выше, над ними – надменное, глуповатое лицо Ярослава. И на самом верху, венчая эту галерею безумия, – портрет Амадея. Его глаза с портрета смотрели вниз с холодным, всевластным презрением.

Артур взял моток грубой, пеньковой веревки и начал соединять портреты. От каждого мэра – линия к Ярославу. От Ярослава – к Амадею. Получилась уродливая, зловещая паутина, наглядная схема всей прогнившей системы власти Лимбо.

Серафим молча наблюдал за этим, прислонившись к косяку. Он смотрел на эту стену с растущим недоумением и ужасом.

– Вот они, – прошептал Артур, отступая на шаг, чтобы оценить работу. Его глаза горели тем самым лихорадочным блеском. – Все враги. Все цели. Каждого из них нужно убить. Уничтожить. Стереть с лица этого города.

В подвале повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факела.

И тут Серафим засмеялся. Это был не веселый смех, а короткий, нервный, истеричный выдох, полный чистого неверия.

– Ты окончательно спятил, – выдавил он, смотря то на стену, то на Артура. – Это… это невозможно. Ты один. Они – вся власть в городе! У них гвардия, связи, ресурсы! Это же самоубийство!

Артур повернулся к нему. На его лице не было ни улыбки, ни злости. Лишь холодная, расчетливая уверенность.

– Это не самоубийство, Серафим. Это шахматы. Обычная партия в шахматы. Просто фигурки чуть большего размера. – Он подошел к стене и ткнул пальцем в портрет Луизы Равской. – Сначала нужно создать армию. Образовать сопротивление. Найти тех, кому нечего терять. Обещать им то, чего они хотят. Свободу. Месть. Кусок хлеба.

Серафим снова фыркнул, на этот раз с откровенным презрением.

– Сопротивление? Кто, блядь, согласится на это?! У людей, как ни странно, есть мозги! Они не пойдут на верную смерть!

– У людей есть страх! – голос Артура зазвучал резко и властно, эхом отражаясь от каменных стен. – Их мозгами манипулируют. Им годами вбивали в головы, что они – ничто, а власть – нерушима. Их вводят в заблуждение. – Он сделал шаг к Серафиму, и его глаза сузились. – Но я тоже могу манипулировать. Если понадобится, я вложу в их головы нужные мысли. Я заставлю их поверить в то, во что мне нужно. Я покажу им врага и дам в руки оружие. Они пойдут. Они всегда идут, когда им указывают на того, кого можно ненавидеть.

Он говорил с такой ледяной, неопровержимой убежденностью, что Серафим на мгновение смолк, смотря на него с новым, животным страхом. Он видел не юношу, мстящего за мать, а нечто иное. Холодную, бездушную машину по перемалыванию реальности.

– Значит… – Серафим сглотнул, его голос дрогнул. – Значит, я твоя пешка? Так? Пешка в этой твоей ебанутой игре?

Артур замер. Он медленно перевел взгляд с портретов на Серафима. Его лицо ничего не выражало.

– Ты – мой информатор. Мой уведомитель. Мое ухо в этом городе. Ты незаменим. – Он сделал паузу, давая словам осесть. – Но если тебе так необходимо чувствовать себя пешкой… то помни одно. В шахматах пешка – самая сильная фигура. Именно пешка, дошедшая до конца доски, может стать кем угодно. Даже тем, кто свергает короля.

Он повернулся спиной к Серафиму, снова уставившись на свою стену смерти, давая понять, что разговор окончен.

Серафим стоял еще несколько секунд, глядя в спину этому безумцу, который говорил о массовых убийствах и революции, как о партии в шахматы. Потом он молча развернулся и побрел к выходу, чувствуя, как холодная тяжесть ответственности и страха сковывает его плечи. Он был уже не просто барменом. Он был пешкой на доске, которую расставлял принц-изгой. И ходы предстояли самые кровавые.

Но пешка не может стать тем самым королем.

* * *

Часы ожидания пахли дождем и тревогой. Артур провел их в подвале, вгрызаясь в отцовские дневники и городские отчеты, пока глаза не начинали слезиться от тусклого света масляной лампы и мелкого, ядовитого почерка. Воздух в особняке был спертым, густым от невысказанных слов и ожидания. Он почти физически ощущал, как Серафим рыщет по гнилым подбрюшьям Лимбо, выслеживая его призрака.

И вот, наконец, скрипнула входная дверь, послышались сдержанные шаги – не один, а двое. Артур мигом двинулся к главному входу. Он слышал, как Серафим что-то коротко и глухо говорит, а потом в дверном проеме возникла она.

Кира.

Она стояла, вцепившись взглядом в него, вся – один сплошной напряженный нерв. Темный плащ был мокрым от дождя, светлые волосы выбивались из-под капюшона, слипшиеся и грязные. В ее позе читалась готовность в любой момент рвануться – напасть или бежать. Дикий зверь, пойманный, но не прирученный.

Серафим, стоя сзади, молча кивнул. Дело сделано.

– Проходи, – голос Артура прозвучал глухо, нарушая тягостное молчание. – Добро пожаловать в дом твоей семьи.

Она сделала шаг вперед, медленный, осторожный. Ее глаза, все те же бездонные колодцы, полные боли и ярости, скользнули по пыльным книжным полкам, оружию на столе, его лицу. В них не было ни признания, ни страха перед принцем. Лишь холодная, отстраненная настороженность. Она знала лишь его титул. Не более.

– Серафим говорит, ты меня искал, – ее голос был хриплым, как наждачная бумага. В нем не было ни капли подобострастия. – Говори, что нужно. Я не люблю тратить время.

Артур поднялся. Его тень, отброшенная лампой, гигантской и уродливой, поползла по стене, накрывая ее.

– Мне не нужно от тебя ничего, чего бы ты уже не отдала, сама того не зная, – он подошел к столу, взял тот самый пожелтевший лист. – Я искал тебя, потому что должен был найти. Потому что так хотела она.

Он протянул ей бумагу. Кира нехотя, не отводя от него взгляда, взяла ее. Ее пальцы, покрытые мелкими шрамами и ссадинами, дрогнули, коснувшись хрупкого листа.

– Что это? – бросила она, бегло скользнув взглядом по каллиграфическим строчкам.

– Свидетельство о рождении. Твое. Твое имя – Кира Элиаш. – Он сделал паузу, давая словам достичь цели. – Ты моя сестра. Тот, кого я искал.

Она замерла. Секунду, другую. Потом ее плечи вдруг содрогнулись – не от рыданий, а от короткого, сухого, почти истерического смеха.

– Что? – она швырнула бумагу на стол, будто та обожгла ей пальцы. – Ты совсем ебанулся, Принц? У меня нет семьи. Моя семья – это нож и темный переулок. Я – никто. Обычная убийца. Ублюдок, которого вышвырнули на улицу, чтобы сдох.

И в этот миг он увидел это. Не просто гнев или отрицание. Глубокую, животную, выжженную в душу уверенность в своей никчемности. Ту самую уверенность, которую вбивали в нее, в него, во всех остальных.

И тогда он вспомнил. Тот переулок. Ее испуганное, избитое лицо. Блеск лезвия его пера. Желтоватое облачко «Покорности», окутавшее ее. И тихий, властный приказ, отданный сквозь зубы: «Убивай стражу».

Это он сделал ее такой. Он, ее брат, дал ей первое задание. Превратил ее боль в оружие. Он был тем самым призраком, который начал эту кровавую вакханалию с убийств стражников, даже не подозревая, что ведет на убой собственную сестру.

– Обычная убийца… – он повторил ее слова, и в его голосе прозвучала не то улыбка, не то хрип. – Да. Именно. Ты – убийца. И останешься ею. Но станешь лучше. Величайшей. Той, что будет убивать не из страха. Той, что будет карать. Вершить правосудие. Твою месть и мою.

Он повернулся и двинулся к выходу из комнаты.

– Идем.

– Куда? – ее голос снова стал жестким, оборонительным.

– Туда, где рождаются настоящие монстры.

Они спустились вниз. Серафим последовал за ними, молчаливый и мрачный тенью. Холодная сырость подвала встретила их знакомым гнилостным дыханием. Артур зажег факелы, и пляшущий свет выхватил из тьмы главную стену – его стену.

Галерея безумия. Портреты. Лица. Переплетения веревок, создававшие уродливую, зловещую паутину власти.

Кира застыла на месте, ее глаза широко распахнулись. Она смотрела на эту стену, на эти лица, выведенные углем с почти фотографической точностью. В ее взгляде читался не страх, а нечто иное – жуткое, голодное любопытство.

– Это они, – голос Артура прозвучал как скрежет железа. Он подошел к стене, проводя рукой по веревкам. – Мэры. Правители. Те, кто сидят на своих гнилых тронах и решают, кому жить, а кому – гнить в канаве. Они думают, что Лимбо – это их личная игровая площадка. Что люди – их собственность.

Он говорил о несправедливости, о голоде, о трупах на улицах, о произволе стражи. Говорил страстно, яростно, с леденящей душу убежденностью. Но это был лишь красивый фасад, декорация для главной цели. Его слова были отточенным клинком, которым он хотел вскрыть ее душу, найти там родственную ненависть и выковать из нее оружие.

Им двигала не жалость к униженным. Им двигала месть. Только месть. За мать. За украденное детство. За каждый день, прожитый в этой прогнившей клетке под названием «семья».

– Они все должны ответить, – прошипел он, впиваясь взглядом в портрет отца. – Каждый. За все.

И тут Кира резко дернулась. Она сделала шаг вперед, ее рука с растопыренными пальцами, грязными и с обломанными ногтями, резко взметнулась в воздух. Ее палец, прямой и уверенный, как клинок, ткнул в одно из лиц в нижнем ряду.

– Этот… – ее голос сорвался на высокий, почти истерический визг, полный внезапной, чистейшей ненависти. – Этот! Я его видела!

Артур и Серафим синхронно повернулись к ней.

Лицо, на которое она указывала, было нервным и испуганным. Человек в очках, со слишком большими глазами, в которых читалась вечная растерянность. Томас Дадлез. Мэр города Тау.

– На заседании… – Артур говорил быстро. – Он сидел, скучал. Смотрел на всех свысока. Когда говорили о казнях, о голоде… он зевал. Скрестил руки и смотрел в окно, будто ему невыносимо скучно. Будто это все – назойливая муха. Будто наши жизни… жизнь всех этих людей на улицах… для него ничего не значит. Ни-че-го.

В подвале воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов. Артур смотрел то на Киру, то на испуганное лицо мэра Тау. Его план, его холодная механика мести вдруг обрела первую, живую, яростную искру.

Он нашел не просто солдата. Он нашел союзника. И первую жертву.

* * *

Зал заседаний Ратуши напоминал склеп, оживший на час. Воздух был густым и спертым, пропитанным запахом старого дерева, дорогого, но немытого сукна и страха, который витал над головами собравшихся, как болотный газ. Четверо мэров сидели за массивным столом, но их объединяла лишь общая растерянность и желание оказаться где угодно, только не здесь.

Томас Дадлез, мэр Тау, чувствовал это острее всех. Его костюм, сшитый по последней довоенной моде, казался ему вдвое теснее. Он ерзал на жестком стуле, поправлял очки, которые то и дело сползали на кончик носа, и с тоской смотрел на высокий потолок, украшенный потускневшей лепниной. Его мысли витали далеко от этого душного зала – в его собственном кабинете, где стоял диванчик с шелковыми подушками, или лучше – в его покоях, где можно было бы наконец скинуть эту дурацкую мантию, лечь и уснуть. Сон – вот единственное спасение от этой бессмысленной говорильни.

– Повторяю в который раз, – его голос прозвучал громче, чем он планировал, с явной ноткой раздражения. Он махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. – Это обычные убийства. Маргиналы режут маргиналов. Бандиты – стражу. В городе полно отбросов, которым нечего терять. Что в этом такого? Это было всегда. Просто раньше трупы лучше убирали.

Он надеялся, что на этом все закончится. Что его коллеги, наконец, перестанут накручивать себя и друг друга этими конспирологическими бреднями и отпустят его.

Но его слова повисли в воздухе, а затем были сметены ледяным, резким голосом Луизы Равской.

– Всегда? – она произнесла это слово с такой ядовитой сладостью, что Дадлезу стало физически нехорошо. Ее пальцы с идеально подстриженными ногтями легли на стол, будто когти хищной птицы. – Милый Томас, в нашем «Первом Секторе» ничего не происходит «всегда» без позволения свыше. Убийства были. Но не такие. Не методичные. Не демонстративные. Не те, что сеют панику среди стражников, которые вдруг начинают бояться собственной тени.

К ней присоединился Виктор Бачевский, его одутловатое лицо покраснело от возмущения.

– Именно! – он фыркнул, и его живот затрясся под камзолом. – Раньше как было? Поймали вора – повесили. Поймали бунтовщика – четвертовали. Все честно, все по закону. А тут? Трупы находят в самых людных местах. Горло перерезано чисто, профессионально. Это не бандитизм. Это послание. Кто-то очень умный и очень опасный бросает вызов не просто страже. Он бросает вызов нам. Всей системе!

Дадлез сдержанно вздохнул, снова поправляя очки. Его раздражала эта истерия. Эта показушная «озабоченность». Они все прекрасно понимали, что дело не в каких-то там смертях плебеев. Дело в том, что пошатнулся их собственный статус. Кто-то посмел играть на их поле без их разрешения.

– Вы говорите, как будто у власти появился новый игрок, – проворчал он, смотря в окно на серые крыши Лимбо. – Может, ему просто скучно? Может, он просто… развлекается?

– И именно это и должно пугать больше всего! – вскрикнул Мартин Новак, нервно потирая переносицу. Его жилистые пальцы барабанили по столу. – Безумец с интеллектом и ресурсами – это непредсказуемо. Он не играет по нашим правилам, потому что не признает наших правил. Он хочет сжечь стол вместе с игроками. Или занять наше место.

Томас Дадлез перестал их слушать. Их голоса слились в один назойливый, тревожный гул. Он снова подумал о сне. О тишине. О том, как он закроет дверь своей спальни и останется наедине с собой. Эта обстановка – натянутые лица, пафосные речи о «судьбе империи» – вызывала в нем тошнотворную скуку. Они все тут такие серьезные, такие важные, а на деле просто перепуганные старики, трясущиеся за свои кресла.

Он мысленно уже составлял список дел на вечер: принять теплую ванну с аромамаслами, которые ему тайком привозят из Ипсилона, выпить бокал старого вина, покурить, может пролистать какой-нибудь легкомысленный роман… что-нибудь, что совсем не будет напоминать ему об этом проклятом городе, об этих вечно ноющих мэрах, об отсутствующем императоре, который, черт бы его побрал, подвел их всех, бросив разгребать этот кризис.

«Слишком скучно», – промелькнуло у него в голове, глядя на разгоряченное лицо Бачевского. Вот именно. Вся эта ситуация была отвратительно скучна. Не страшна. Не опасна. А именно скучна. Он устал от этой бесконечной игры в власть, от этих интриг. Он хотел одного – покоя.

– Господа, господа, – он поднял руки, пытаясь вернуть хоть каплю внимания к своей персоне, но в его голосе звучала лишь усталая покорность. – Я понимаю ваше беспокойство. Действительно, ситуация… нестандартная. Но сидя здесь и накручивая друг друга, мы ничего не решим. Давайте поручим это дело гвардии. Пусть усиливают патрули, проводят обыски. А мы… мы вернемся к обсуждению более насущных вопросов. Налогов, например.

Он произнес это с самой сладкой улыбкой, на какую был способен. Но в ответ увидел лишь три пары глаз, полных разочарования, презрения и самого настоящего, неподдельного страха. Они поняли, что он не с ними. Что он – слабое звено. И в мире, где рушился привычный порядок, слабое звено подлежало немедленной замене.

Но Томас Дадлез уже не слушал. Он снова погрузился в свои мысли, в мечты о мягкой подушке и тишине, абсолютно не подозревая, что в темном подвале на другом конце города его портрет уже висит на стене, а на него указывает дрожащий от ненависти палец девушки, которую он даже не заметил. И что его скука и его равнодушие стали для кого-то смертным приговором.

* * *

Слова Киры повисли в подвале тяжелым, ядовитым облаком. Она говорила отрывисто, с каменным лицом, но в ее глазах плескалась грязная волна отвращения – к тому мужчине, к себе, к этой жизни.

– Он подошел ко мне у фонтана, в том районе, где пахнет деньгами и жареным миндалем. Смотрел не в глаза, а на шею. Сказал, что я «интересная дикарка». Предложил деньги. Много. Чтобы я поехала с ним. – Она сморщилась, будто сплюнула невидимую горечь. – В его «укромное местечко». В высокой красной башне.

Артур замер. Его мозг, отточенный годами жизни в этой гниющей клетке, мгновенно сопоставил факты. Высокая красная башня в богатом районе. Их было немного.

– «Столица», – выдохнул он, и это прозвучало как приговор. – Старый довоенный отель. Дорогой, пафосный и абсолютно непроницаемый. Идеальное место для тайных встреч и… всего остального.

Его взгляд уперся в портрет Томаса Дадлеза. Испуганный интеллигент в очках, скучающий на заседании, оказался хищником с весьма специфическими вкусами. Это меняло дело. Это открывало возможности.

Он резко развернулся к Серафиму, который молча стоял в тени, впитывая каждое слово.

– Мне нужен план. Не схема, не абрис. Архитектурный план здания. Все этажи, все служебные ходы, вентиляция, канализация. Все.

Серафим медленно кивнул. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула тень – не страха, а понимания всей сложности задачи. Добыть такие бумаги из управляющей компании «Столицы»… это было на грани невозможного.

– И это еще не все, – голос Артура стал низким, металлическим, будто он диктовал рецепт самогонного ада. – Слушай и запоминай. Мне нужно двадцать ртутных градусников. Не электронных. Старых, со ртутью внутри. Большой кусок натрия. Чистого. И галогенид метила. Литра два, если найдешь.

В подвале повисла звенящая тишина. Даже Кира перевела взгляд с портрета на Артура, ее бровь чуть дрогнула в немом вопросе.

Серафим моргнул. Раз. Два. Его мозг, привыкший к заказам на самогон, информацию и иногда – тихие убийства, на мгновение отказался обрабатывать этот запрос.

– Повтори, – хрипло попросил он. – Ртуть… натрий… Это… для чего?

Артур не ответил. Он молча отвернулся, нашел на столе запыленный блокнот и обломок карандаша. Его рука быстро и четко вывела список:

Градусники ртутные – 20 шт.

Натрий – крупный кусок.

Галогенид метила – 2 л.

Он оторвал листок и сунул его Серафиму в руку.

– Найди моего знакомого. Химика. Надежного. Того, кто не будет задавать вопросов. – Он посмотрел прямо на Серафима, и в его глазах не было ничего, кроме ледяной, абсолютной уверенности. – Адрес на обороте.

Серафим механически перевернул листок. Там был начертан знакомый ему по прошлым делам адрес в районе старых аптек, где пахло щелочью и сушеными травами. Он поднял глаза на Артура. Вопрос, который он не мог не задать, снова сорвался с его губ.

– Артур… для чего это? Что ты собираешься с этим делать?

Артур задержал на нем взгляд. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, но в ней не было ни тепла, ни юмора. Это был оскал хищника, знающего, что его жертва уже мертва.

– Для невидимой смерти, – произнес он тихо, почти ласково, и эти слова прозвучали в сыром подвале громче любого крика. – Которая не оставит следов. Которая придет из воздуха и растворится в нем же. Которая будет похожа на несчастный случай или на внезапную, ничем не объяснимую болезнь. Он просто… перестанет дышать. И никто, даже лучшие лекари Лимбо, не найдет причины.

Он повернулся к стене с портретами, к лицу Томаса Дадлеза.

– Его смерть должна стать уроком. Не спектаклем. Не кровавым представлением. Тихим, чистым, элегантным намеком для остальных. Намеком на то, что их защита бесполезна. Что их стены их не спасут. Что я могу прийти за ними в любой момент. Даже через воздух, которым они дышат.

Серафим сжал листок в руке. Бумага хрустнула. Он понимал все. И он понимал, что пересекает очередную грань, за которой уже не будет пути назад. Он кивнул – коротко, резко – и, не сказав больше ни слова, развернулся и зашагал к лестнице, его тень гигантско и уродливо заплясала на стене.

Он шел выполнять приказ. Добывать ингредиенты для тихого, химического апокалипсиса, который его повелитель собирался устроить в стенах самой «Столицы».

* * *

Серафим толкнул тяжелую дверь, и его обдало знакомым густым запахом – пыль, сушеные травы и едкая щелочная сладость, въевшаяся в дерево полок за десятилетия. Колокольчик над дверью звякнул тревожно и одиноко. Аптека была пуста, если не считать старика за прилавком, который что-то тщательно перетирал в ступке, погруженный в свои мысли.

Это было то самое место. Адрес, выведенный рукой Артура на обороте листка, привел его сюда, в эту лавку, больше похожую на алхимическую лабораторию времен упадка.

Старик поднял голову. Его глаза, маленькие и пронзительные, будто буравчики, уставились на Серафима, мгновенно оценив его с ног до головы. Он не выразил ни удивления, ни беспокойства. Просто ждал.

Серафим не стал тратить время на предисловия. Он молча протянул смятый листок бумаги через прилавок.

Химик – а это несомненно был он – отложил ступку, медленно, с преувеличенной театральностью вытер руки о грязный фартук и взял бумагу. Его глаза пробежались по строчкам, по списку, который мог вызвать панику у любого здравомыслящего человека.

Но на лице старика не дрогнул ни один мускул. Только уголки его губ поползли вверх, складываясь в медленную, понимающую ухмылку. Он кивнул, коротко и деловито, будто получил заказ на пару пилюль от мигрени.

– Жди, – сипло бросил он и, не поворачиваясь спиной, скрылся в глубине закутка, затянутого грязноватой шторой.

Серафим остался стоять у прилавка. Время растянулось, наполненное тиканьем каких-то старых часов и гулом крови в висках. Он не смотрел по сторонам, не изучал склянки с бог знает чем. Он просто ждал, чувствуя, как тяжелый камень беспокойства нарастает у него в груди.

Наконец послышались шаги. Химик вернулся, неся в руках небольшой, но плотный черный мешок из грубой ткани. Он с глухим стуком поставил его на прилавок.

– Все тут, – просипел старик. – По списку. Будь осторожен с натрием. Упакован в масло, но все равно… любит пожрать все вокруг, сволочь.

Серафим кивнул, уже протягивая руку за мешком, но химик не отпустил его сразу. Его цепкие пальцы вцепились в грубую ткань.

Он пристально посмотрел на Серафима, и его ухмылка стала еще шире, обнажив желтые, неровные зубы.

– Передай сэру Артуру, – его голос стал тише, почти заговорщицким, но в нем не было подобострастия. Было нечто иное – уважение, смешанное со страхом и каким-то странным удовольствием. – Что это… для него. И скажи, что старый химик помнит. Помнит его доброту. Помнит, каким он был. – Он сделал паузу, давая словам набрать вес. – Сэр Артур… он великий человек. Пусть и не в том смысле, как принято думать. Он… перелом. Скажи ему это.

Он отпустил мешок. Тяжесть неожиданно перешла в руки Серафима, отдалась в плечах.

Серафим лишь молча кивнул в ответ. Ни да, ни нет. Он не стал спрашивать, что именно помнит этот старик. Не стал выяснять, что значит «перелом». Он взял свой черный, опасный груз, развернулся и вышел из аптеки, оставив за спиной старого алхимика и его мысли.

На улице он глубже натянул капюшон, чувствуя, как содержимое мешка отдает холодом металла и скрытой угрозой. Он нес не просто химикаты. Он нес обещание невидимой смерти и слова тайного поклонника, который видел в его повелителе не принца, не мстителя, а нечто большее. Нечто пугающее и великое.

* * *

Три дня особняк Элиашей дышал как раненый зверь – тяжело, прерывисто, храня в своем чреве смертоносную тайну. Из-под двери в заброшенную кладовую на первом этаже, которую Артур наглухо запер изнутри, не доносилось ни звука. Лишь иногда, глубокой ночью, Кира, чутко дремавшая в соседней комнате, улавливала едва слышный звон стекла, сухой шепот горелки или сдержанное ругательство. Воздух вокруг двери приобрел странный, сладковато-металлический оттенок, от которого слегка кружилась голова и щипало в носу.

Серафим, принесший тот самый черный мешок, обходил эту дверь десятой дорогой. Он помнил слова Артура, сказанные ему на пороге перед тем, как тот захлопнул за собой тяжелую дубовую створку. Его голос тогда был плоским, лишенным всякой эмоции, как у хирурга, объявляющего о начале сложной операции.

– Не входить. Не стучать. Не пытаться передать что-либо. Категорически. – Артур стоял в проеме, его лицо было бледным и осунувшимся, будто он уже неделю не спал. В глазах горел тот самый лихорадочный, одержимый огонь. – То, что я буду создавать там… это не просто яд. Это тень. Невидимый убийца. Одна его капля, попавшая на кожу, убьет человека через несколько месяцев. Медленно и необратимо. Без всяких шансов. Его пары действуют быстрее. Гораздо быстрее. Они могут просочиться через малейшую щель. Пройти сквозь большинство материалов. Даже через латекс. Так что… держись подальше.

Он захлопнул дверь. Щелкнул ключ в замке. И наступила тишина.

Теперь, на четвертый день, тишина нарушилась. Раздался скрежет отодвигаемого засова, и дверь медленно, со скрипом отворилась.

На пороге стоял Артур. Он выглядел как выходец с того света. Его одежда была в пятнах и подпалинах, волосы слиплись от пота, под глазами залегли глубокие, черные тени. Но в его руке, заботливо обернутой в несколько слоев темной ткани, он держал нечто.

Кира и Серафим, словно по сигналу, замерли в конце коридора, наблюдая. Артур медленно приблизился к ним, его движения были осторожными, почти ритуальными. Он развернул ткань, открыв небольшой пузырек из толстого, почти черного стекла. Он был герметично запаян, а горлышко было дополнительно обмотано свинцовой фольгой, полностью изолирующей содержимое от любого света.

– Диметилртуть, – его голос прозвучал хрипло, но четко, будто лектор, объявляющий имя победителя. – Вещество, которое невозможно обнаружить в организме после смерти. Не оставляет следов, не вызывает подозрений. Самая чистая смерть из всех возможных. – Он повертел пузырек в руках, и оба его слушателя невольно отшатнулись. – Одна капля, попавшая на кожу, убивает. Но не сразу. Через месяцы. Разрушает нервную систему медленно, верно и неотвратимо. Может впитаться даже через латексные перчатки. А пары… – он усмехнулся, коротко и сухо, – пары убивают быстрее. Намного быстрее.

Кира, смотревшая на пузырек смесью страха и очарования, нахмурилась. Ее практичный, выкованный на улицах ум искал применение этому ужасающему оружию.

– И как это нам поможет? – спросила она прямо. – Ждать несколько месяцев, пока он случайно умрет? У нас нет такого времени.

Артур покачал головой, и на его губах появилась та самая, леденящая душу улыбка.

– Здесь, – он аккуратно потряс пузырьком, – содержится не одна капля. Здесь – концентрированный ужас. Концентрат, способный убить десяток человек. Если ввести его напрямую в систему, если дать ему возможность испариться и наполнить собой воздух, которым дышит одна-единственная комната… смерть наступит за часы. Максимум – дни. И будет выглядеть как внезапная, необъяснимая болезнь. Загадочный недуг, сразивший высокопоставленного чиновника. Никто даже не подумает искать яд.

Серафим, до сих пор молчавший, смотрел то на пузырек, то на изможденное лицо Артура. В его глазах читалось неподдельное, глубокое изумление.

– Я не знал… – он начал запинаться, – я не знал, что у тебя есть такие познания в химии. Это же… высший пилотаж. Чистейший синтез.

Артур пожал плечами, словно речь шла о умении жарить яичницу.

– У меня было много времени на саморазвитие, – ответил он просто, и в его голосе прозвучала горькая ирония. – Когда тебя запирают в четырех стенах, когда единственными друзьями становятся книги из отцовской библиотеки… ты либо сходишь с ума, либо находишь весьма специфические увлечения. Я предпочел второе.

Он снова завернул пузырек в несколько слоев ткани и бережно убрал его во внутренний карман своего плаща. Затем он повернулся к грубо сколоченному столу, где лежал другой трофей Серафима – развернутый архитектурный план здания под названием «Столица».

– Теперь о нашем госте, – его пальцы легли на бумагу, скользнув по линиям коридоров и комнат. – Томас Дадлез. Мэр города Тау. Человек, любящий комфорт и дорогие удовольствия. – Его палец ткнул в четвертый этаж, отмеченный как «Люкс». – Он не будет ютиться в стандартном номере. Он наверняка здесь. На самом дорогом этаже. С лучшим видом, с максимальной безопасностью. Там же, – Артур провел пальцем по запутанной сети тонких линий, оплетавших план, – находится система вентиляции. Общая для всего этажа. Древняя, довоенная. С чугунными решетками и широкими шахтами.

Он замолчал, изучая план со сосредоточенностью хирурга, высматривающего точку для надреза.

– Я изучил ее вдоль и поперек, – продолжил он, наконец. – Есть технический люк. Он выходит в подсобное помещение на этаж ниже. Доступ туда из подземных тоннелей. И есть главная воздушная магистраль, которая разводит воздух по всем номерам этажа. – Он поднял взгляд на своих сообщников, и в его глазах вспыхнул холодный, безжалостный огонь. – Один точный впрыск. И тихий, невидимый ужас наполнит его комнату. Он вдохнет его. Он пропитает его одежду, его кожу. Он будет дышать им, пока не перестанет дышать совсем.

В подвале повисла тяжелая, звенящая тишина. Они стояли втроем над планом, над чертежами роскошного отеля, и планировали убийство, которое должно было выглядеть как акт Божьей кары. Невидимое, безупречное, идеальное.

И в центре этого плана лежал маленький черный пузырек, полный тихой, беспощадной смерти по имени Диметилртуть.

Глава 6. Эвтаназия уныния

«Всякий повод для лени есть повод для греха.» – Василий Великий

Сумка была маленькой, черной, из грубой кожи, потрепанной по краям. Неприметной. Такая, чтобы не привлекать внимания в толпе или в темноте подземных ходов. Артур методично укладывал внутрь содержимое, каждый предмет – отдельный акт подготовки к ритуалу. Свинцовый кокон с диметилртутью, холодный и неумолимо тяжелый. Упаковка «Покорности», напоминающая ему о матери и ее трагедии. Пистолет с глушителем, отполированный до матового блеска. Свернутый в тугую трубку план «Столицы», испещренный пометками. Он дернул молнию с таким звуком, будто хоронил кого-то живьем. Звук был резким, финальным, словно щелчок затвора фотоаппарата, запечатлевающего последний кадр перед казнью.

Он зашел в свою комнату. Воздух здесь был другим – не спертым и пыльным, как в подвале, а застоявшимся, словно в гробнице. Взгляд его упал на незаконченный портрет матери. Холст все так же смотрел на него пустотой, безымянным укором, слепым пятном в памяти. Он медленно подошел, провел пальцем по шершавой, сухой поверхности, смахнув слой пыли. Под ней скрывалась неуловимая линия щеки, мазок краски, который он когда-то положил с любовью. Теперь это было просто цветовое пятно. Намерение, лишенное смысла.

– Начнем, – выдохнул он, и слова повисли в воздухе не просьбой, а приговором, вынесенным самому себе, этому дому, всему Лимбо. Фраза была лишена пафоса. Это была констатация факта. Точка отсчета.

Комната брата была погружена в синий, беззвучный мрак, нарушаемый лишь мерным тиканьем часов на стене. Даниэль спал, уткнувшись лицом в подушку, его дыхание было ровным и безмятежным, детским. Полная противоположность тому хаосу, что бушевал за стенами этой комнаты. Часы показывали глубокую ночь. Все шло по плану. Он не знал о Кире. Этому овощу, этому пустому сосуду, пока рано было знать что-либо. Знание было ядом, а Даниэль и так был отравлен с рождения – отравлен равнодушием отца и жуткой, неестественной тишиной собственного разума.

На первом этаже, на жестком, продавленном диване в гостиной, спала Кира. Она свернулась калачиком, как бездомный щенок, пытаясь сохранить тепло в холодном доме. Один рукав ее плаща был оторван, и в тусклом, мертвенном свете луны, пробивавшемся сквозь грязное окно, Артур видел бледную кожу, белокурые волосы и темные, фиолетовые следы старых синяков. Она не спала. Ее глаза были открыты – два узких щелочка, полных первобытной настороженности, – и следили за ним, как только он появился в дверном проеме. Взгляд дикого зверя, пойманного, но не сломленного.

– Уходишь? – ее голос был сиплым, будто прокуренным, сорванным от недавнего сна или от вечного напряжения жизни на улице.

– Свобода не ждет, – бросил он через плечо, не останавливаясь, его шаги беззвучно поглощались толстым ковром. – И месть тоже. Они, как голодные псы. Стоит замешкаться – сожрут с потрохами.

Подвал встретил его знакомым, почти уютным теперь запахом сырости, плесени и старого камня. И… духов. Легких, цветочных, неуместных, как смех в морге. Ева стояла у входа в катакомбы, прислонившись к косяку, словно ждала его все это время. Ее темные волосы сливались с тенями, и только лицо, бледное и четкое, плавало в полумраке, как маска.

– Зачем вся эта возня с вентиляцией? – спросила она, и в ее голосе звучала знакомая до тошноты нота снисходительной мудрости, будто она одна видела истинную картину мироздания. – Можно просто взять этого Дадлеза, прижать как следует, выбить из него все, что нужно, а потом уже травить. Быстрее. Надежнее. И… веселее. Разве нет?

Артур остановился, медленно повернулся к ней. Его лицо в темноте было каменной маской, на которой не дрогнул ни один мускул.

– Потому что я не мясник, Ева. Я – хирург. – Он произнес это без злости, без раздражения, просто констатируя факт, как если бы объяснял разницу между молотком и скальпелем. – Ты хочешь грубой силы, криков и крови на стенах. Я хочу тишины. Абсолютной. Чтобы он даже не понял, что его допрашивали. Чтобы его смерть была чистой, незапятнанной твоим любопытством. Безупречным алмазом ужаса.

Он не стал ждать ее ответа, не стал смотреть, как ее лицо исказится от досады. Он развернулся и нырнул в черный, холодный зев тоннеля, оставив ее в одиночестве с ее ненастоящей мудростью. Карта у него была не в руках, а в голове, каждый поворот, каждый выступ неровного камня, каждый шаг был просчитан. Воздух в тоннеле стал гуще, запах плесени сменился запахом земли и ржавчины. Через полчаса, отмерянные точными ударами сердца, он уже стоял перед узкой, почти невидимой железной дверцей, скрытой в нише. Замок, старый, простой, поддался отмычке с тихим, удовлетворяющим щелчком.

Винный погреб «Столицы» пах не просто старым деревом и пылью. Он пах деньгами. Дорогим дубом бочек, десятилетиями выдержанной пылью на бутылках, сладковатым ароматом уксусной кислоты, проступающей сквозь пробки неудачных годов. Запах роскоши, которая медленно, но верно превращается в тлен. Он не стал выбирать, схватил первую попавшуюся бутылку – что-то красное, массивное, с толстым слоем пыли на плечиках – и сунул ее в сумку. Вес груза стал еще ощутимее.

Лестница наверх была пустынна и освещена тусклыми аварийными лампами, отбрасывающими длинные, пляшущие тени. Охрана, как и предполагалось по плану, проходила по строгому графику, и он вписался в его слепую зону идеально, как ключ в замок.

В уборной для персонала, пахнущей хлоркой и чужим потом, он быстро переоделся. Черный костюм, снятый с вешалки, оказался слишком тесным в плечах, ткань натянулась, обещая порваться при резком движении. Но сойдет. Зеркало над раковиной, покрытое трещинами и брызгами, показало ему незнакомца: волосы, собранные в низкий, тугой хвост, скрывали его самый заметный признак, а цветные линзы – болотного, грязного оттенка – делали его взгляд чужим, плоским, неживым. Призрак в чужом костюме, играющий в человека.

Консьерж за стойкой из полированного черного дерева была юной, скучающей и явно не на своем месте. Она что-то жевала и листала потрескавшийся от времени журнал, даже не подняв на него глаз.

– Томас Дадлез? – голос Артура стал выше, с легкой надтреснутостью, совсем не его собственный, лишенный привычной металлической твердости.

– Четыреста пятьдесят первый. Четвертый этаж, – пробормотала она, не отрываясь от ярких картинок. – Вы новый? Кажется, не видела вас раньше.

– Первые дни, – он сделал улыбку, которая была всего лишь механическим движением лицевых мышц, не затронувшим глаза. – Еще не освоился. Спасибо.

– Удачи, – она лениво махнула рукой, снова уткнувшись в чтение, полностью его игнорируя.

Конечно же, четвертый. Конечно же, самый последний.

Четвертый этаж дышал другими деньгами. Не шумными, показными, а тихими, старыми, впитавшимися в ковры, в дерево панелей, в сам воздух. Здесь пахло дорогой кожей, воском и абсолютной, непробиваемой тишиной. У двери 451 стояли двое – здоровенные, сытые увальни в дорогих, но плохо сидящих костюмах, выдававших в них наемников, а не профессиональных охранников. Они перебрасывались какими-то пошлыми, низкими шутками, совершенно не обращая внимания на округу, уверенные в своей неуязвимости.

Артур прошел мимо, не замедляя шага, взгляд его был устремлен куда-то вдаль, поза него – расслабленная, поза человека, который просто возвращается в свой номер. Его периферийное зрение выхватило решетку вентиляции в конце коридора. Как и на плане – никакого сложного замка, простая защелка, ничуть не укрепленная. Идиотизм. Полнейший. Самоуверенность, граничащая с клинической глупостью. Но идеально ему на руку.

Он огляделся, делая вид, что ищет ключ в кармане. «Как глупо», – промелькнуло у него в голове с ледяным удовлетворением. Он дождался, пока охранники, засмеявшись чьей-то пошлой шутке, отвернутся к окну, закурив, и бесшумно, одним движением, отщелкнул решетку. Проход был узким, пыльным, пахнущим металлом и спертым воздухом. Он втиснулся внутрь, чувствуя, как тесная шахта сдавливает грудь, и задвинул решетку на место с тихим, едва слышным щелчком.

Ни хера она не широкая, блядь! А я-то думал!

Ползти пришлось недолго, но каждый сантиметр давался с усилием. Пыль забивала нос, холодный металл скрежетал по спине. Следующий люк вел прямо в номер 451. Артур замер, прислушиваясь. Откуда-то справа, сквозь решетку, доносился приглушенный шум воды, льющейся в ванну. Дадлез был там.

Он бесшумно, как тень, отодвинул заслонку и соскользнул вниз, в комнату. Она была огромной, роскошной и безвкусной до тошноты – золотые акценты, бархат, кричащие картины в позолоченных рамах. Дворец нувориша. Он быстро проверил дверь – массивную, дубовую. Замок исправен, щелкнул язычком с глухим, дорогим звуком. Идеально. Рядом с глубоким кожаным креслом стоял низкий стеклянный столик. Артур поставил на него принесенную бутылку вина – она смотрелась здесь как своя – и аккуратно, в узком луче света от торшера, разместил маленький, зловеще черный пузырек. Сцену подготовили.

Час. Целый час он просидел в темноте, в углу за тяжелой портьерой, не шелохнувшись, слившись с тенями, его дыхание было ровным и бесшумным. Он не думал, не анализировал. Он просто ждал, как хищник у водопоя. Наконец, дверь в ванную открылась, и в комнату, окутанную паром, вышел Томас Дадлез. Он был в белом пушистом халате, с мокрыми, залипшими на лбу волосами. На его распаренном, обрюзгшем лице читалась усталость и легкое, привычное отвращение ко всему происходящему, ко всему миру.

Долго, – мысленно, беззвучно констатировал Артур, и в этой констатации была ледяная ярость. Целая жизнь, потраченная впустую.

Движение было одним, выверенным до миллиметра, отточенным в тысячах часов тренировок и мечтаний о мести. Холодный металл дула уперся в висок Дадлеза с такой силой, что тот аж подпрыгнул. Ладонь в перчатке резко и плотно, с силой, закрыла ему рот, не дав издать ни звука, кроме короткого, подавленного всхлипа.

– Тихо, – прошипел Артур прямо в ухо, его голос был низким, безжизненным, как скрежет камня по камню. Он повел его к креслу, чувствуя, как тот весь дрожит мелкой, предательской дрожью. – Садись. Не дергайся, и твоя смерть будет быстрой. Дернешься – сделаю ее искусством. Понял?

Дадлез, бледный, как полотно на стене, с глазами, полными животного, немого ужаса, позволил усадить себя в кресло. Он был податливым, как воск.

– Кто… кто ты? – выдавил он, когда ладонь немного ослабила хватку, его голос сорвался на шепот.

– Самая главная фигура в шахматах, – голос Артура был низким и безэмоциональным, он присел напротив на корточки, не убирая пистолет, его глаза на одном уровне с глазами жертвы. – Король, которого все считали пешкой. Теперь говори. Где остальные мэры?

– Я… я не знаю… клянусь…

Артур вздохнул, будто устав от глупого, непонятливого ребенка. Он переложил пистолет в левую руку, а правой достал из внутреннего кармана маленький холщовый мешочек – тот самый, с «Покорностью». Резким, точным движением он встряхнул его прямо в лицо Дадлезу. Тонкое, почти невидимое облачко порошка окутало нос и рот мэра. Тот закашлялся, попытался отшатнуться, дернулся, но его взгляд тут же стал стеклянным, мутным и покорным. Воля испарилась, оставив после себя лишь пустую оболочку.

– Повторяю. Где остальные мэры? – спросил Артур, его слова были четкими, как команды.

– Не знаю… точно… – голос Дадлеза стал монотонным, заплетающимся, лишенным всяких интонаций. – Виктор Бачевский… в Зите. Где-то в богатом доме… под усиленной охраной. Где именно… не знаю. Очень секретно… Никто не знает…

Артур замер. Это не сходилось. На собрании мэрам четко приказали оставаться в Лимбо. Нарушить прямой приказ – это немыслимая дерзость. Или признак чего-то большего.

– Стоп, – его голос стал жестче, лезвием врезаясь в наркотический туман в голове Дадлеза. – Почему Бачевский в Зите? Вам всем было приказано не высовывать нос из Лимбо. Его голова настолько плохо держится на плечах, что он решил ее сразу и потерять?

Дадлез помотал головой, его стеклянный взгляд задергался, пытаясь выудить информацию из захламленных закоулков подконтрольного сознания.

– Не знаю… приказ… Его личный приказ. От Амадея. Только для него. – слова шли с трудом, обрывочно. – Боится. Сильно боится. Того, кто режет стражу. Решил, что в Лимбо ему… хана. Считает, что в Зите… безопаснее. Спрятался. Как крыса в норке. Амадей… разрешил. Сказал… чтобы молчал.

Артур медленно кивнул, на лице его не дрогнул ни один мускул, но внутри все холоднее и тверже становилась уверенность. Страх. Вот оно, главное оружие. Они не едины. Они трескаются по швам, парализованные страхом перед невидимым врагом. Бачевский, этот жирный, самодовольный трус, сбежал первым, нарушив собственные же правила. Это была не просто информация. Это была трещина. И в нее можно было просунуть лезвие.

– Что затевают Амадей и Ярослав? – спросил он, его голос снова стал ровным и ледяным, но теперь в нем звучала еще и уверенность охотника, нашедшего слабое место в стаде. – Говори.

– Амадей… готовит Ярослава. К власти. К трону. Ярослав… он тренируется. Использует «Покорность»… на людях. На живых. Убивает их. Экспериментирует. В своем новом доме. Готовится… стать императором… Новым… Новым богом… Я именно это слышал от других.

Артур медленно кивнул. Информации увы было недостаточно. Но еще один кирпичик в стене его ненависти добавлен. Он поднялся, смотря на это жалкое, обмякшее в кресле тело.

– Слушай внимательно. Когда я уйду, ты откроешь этот маленький пузырек, – он ткнул пальцем в черный флакон. – Будешь вдыхать его содержимое ровно пять минут. Глубоко. Не меньше. Потом выпьешь то, что останется на дне. Пузырек выбросишь в окно. Окно не закрывай. Ни в коем случае. После этого выпьешь вот эту бутылку вина. До дна. Понял?

– Понял, – безжизненно, механически откликнулся Дадлез.

Артур развернулся. Еще один взгляд на эту комнату, на эту пародию на роскошь. Он втиснулся обратно в вентиляционную шахту, чувствуя, как холодный металл снова обнимает его. Он исчез так же бесшумно, как и появился, призрак, пришедший за своей данью.

Он уже спускался по лестнице, его шаги были быстрыми и уверенными, когда та же консьержка окликнула его:

– Эй, минутку! А мы раньше не встречались? Кажется, я вас… лицо знакомое…

Артур, не оборачиваясь, не замедляя шага, резким, почти небрежным движением встряхнул руку. Остатки «Покорности» из мешочка тонкой дымкой окутали ее лицо. Она сморщилась, чихнула, потерла нос.

– Мы никогда с вами не встречались, – произнес он четко, властно, вкладывая в слова всю силу своей воли.

– Не встречались… – повторила она за ним, и ее взгляд потух, стал пустым и отрешенным. – Конечно же, нет.

Он уже не слышал ее. Он растворился в винном погребе, сменил одежду на свою, привычную, кожаную куртку, на ощупь холодную от подземного сырого воздуха. И скрылся в подземном ходе, в своей стихии. За его спиной, в роскошном номере 451, уже начинала разворачиваться тихая, невидимая, идеально спланированная драма. Ее режиссером был он. А смерть Томаса Дадлеза должна была стать его самым гениальным, самым безмолвным произведением.

* * *

Томас Дадлез сидел несколько секунд, уставившись в пустоту, пока команда, вложенная в его сознание, не достигла цели. Его пальцы, вялые и непослушные, нашли на столе маленький черный пузырек. Он повертел его в руках, ощущая прохладу стекла.

Пальцы с трудом отвинтили крошечную запаянную крышечку. И тут же воздух наполнился сладковатым, почти фруктовым ароматом. Нежным, обволакивающим, как воспоминание о чем-то хорошем, что было очень давно. Томас глубоко, с наслаждением втянул ноздрями этот запах. Он ему сразу же понравился. Понравился так, как не нравилось уже ничего очень давно. Это был запах из другого мира – мира без страхов, без скучных совещаний, без этого вечного, гнетущего чувства опасности.

– Ах… – выдохнул он с блаженной, глупой улыбкой. – Как же… прекрасно.

Он прильнул к горлышку, как младенец к материнской груди, и начал глубоко, размеренно вдыхать. Сладкие пары заполняли его легкие, пьянили сознание, смывая остатки страха и тревоги. Он засек время по массивным настенным часам с тикающим маятником. Пять минут. Ровно пять минут он сидел, закрыв глаза, и вдыхал этот райский аромат, этот эликсир забвения. Он улыбался, его лицо расслабилось, став почти детским.

Когда время вышло, он послушно, как автомат, опрокинул пузырек и выпил оставшуюся жидкость. На вкус это оказалось не так приятно – металлическая, горьковатая жидкость обожгла язык и горло, заставив его поморщиться. Но приказ был выполнен.

Он встал, пошатываясь, подошел к распахнутому окну. Ночной воздух Лимбо, пахнущий дымом и нищетой, ударил ему в лицо. Он разжал пальцы, и черный пузырек полетел вниз, пропав в темноте.

И тут его глотку сдавило. Сначала легкое першение, потом – резкий, сухой спазм. Он закашлялся, пытаясь вдохнуть, но воздух будто не проходил. Паника, тупая и животная, на мгновение пробилась сквозь химический туман в его мозгу. Он задыхался.

Его взгляд упал на бутылку вина. Спасение. Последний приказ. Он схватил ее дрожащими руками, с трудом вытащил пробку, которую Артур уже заранее извлек и вставил обратно неплотно, и начал жадно, большими глотками пить. Богатый, фруктовый, терпкий вкус старого вина ударил в голову, смывая горечь яда и подавляя кашель. Он пил, захлебываясь, пока темно-красная жидкость не потекла по его подбородку, пачкая белый халат. Он пил, пока в бутылке не осталось ни капли.

Пустая бутылка с грохотом покатилась по полу. Головокружение накатило новой, сокрушительной волной. Комната поплыла, закружилась, краски расплылись в мутное пятно. Но это было приятное головокружение, пьяное, убаюкивающее. Першение в горле прошло, сменилось приятным теплом, разливающимся по всему телу.

Он сделал несколько шагов, пошатнулся и рухнул на широкую кровать, уткнувшись лицом в шелковое покрывало. На его лице застыла блаженная, идиотская улыбка. Он был доволен. Пьян. Счастлив.

Он не чувствовал, как по его нервной системе уже расползается невидимый, безжалостный яд. Он не знал, что это его последняя ночь. Последние ощущения.

Томас Дадлез уснул. Навсегда.

* * *

Особняк стоял на отшибе центрального района, за высоким каменным забором, утыканным битым стеклом. Не дворец, нет – дворец Амадея остался в Лимбо, как брошенная шкура. Это было новое логово. Скромнее, но неприступнее. Бункер, притворяющийся жилищем.

Амадей провел ладонью по холодной, отполированной до зеркального блеска стене в просторном, почти пустом холле. Его шаги гулко отдавались в голом пространстве.

– Смотри, Ярослав, – его голос, привыкший командовать, здесь звучал иначе – приглушенно, с отзвуком паранойи, будто он боялся, что стены услышат. – Видишь эту кладку? Довоенная. Двухметровой толщины. Выдержит прямое попадание. Здесь не будет окон на первом этаже. Только бойницы.

Ярослав, следовавший за отцом на полшага, молча кивал. Его взгляд скользил по голым стенам, по грубым балкам перекрытия, но не видел будущих покоев. Он видел клетку. Новую, улучшенную, но все ту же клетку.

– Править – это не сидеть на троне и принимать дань, – Амадей повернулся к сыну, и в его глазах горел тот самый фанатичный, нездоровый огонек, что сводил с ума всех вокруг. – Править – это предвидеть. Видеть угрозу за год, за два, до того, как она поднимет голову. И выжигать ее каленым железом. Заранее.

Он ткнул пальцем в грудь Ярославу, заставив того вздрогнуть.

– Они все тебя возненавидят. С первого дня. Каждый нищий, каждый торговец, каждый стражник, которому ты пожалеешь лишнюю монету. Их ненависть – это твой главный ресурс. Понимаешь? Они должны бояться тебя больше, чем голода, больше, чем смерти. Только тогда они будут слушаться.

Он прошелся по холлу, его тень, отбрасываемая единственной керосиновой лампой, гигантской и уродливой, металась по стенам.

– Этот дом – не крепость. Это твоя голова. – Амадей постучал себя по виску костяшками пальцев. – Никто не должен сюда войти. Никто! Ни друзья, ни советники, ни наложницы. Друзья предадут, советники обманут, наложницы выведают секреты и воткнут нож в спину. Ты будешь править один. Ты и твоя воля. Все остальное – инструменты. Расходный материал.

Он подошел к массивному дубовому столу, единственному предмету мебели в огромной комнате, и провел рукой по столешнице.

– Здесь будет карта. Не карта Лимбо или Первого Сектора. Карта их душ. Карта их страхов. Ты будешь знать о каждом своем подданном все: кому он должен, кого любит, кого боится потерять. И ты будешь дергать за эти ниточки. Постоянно. Чтобы они никогда не забывали, кто здесь хозяин.

Ярослав сглотнул. Воздух в доме был спертым и холодным, пахнул свежей штукатуркой и страхом.

– А если… если они объединятся? – робко спросил он.

Амадей замер и медленно повернулся. На его лице расцвела улыбка, от которой кровь стыла в жилах.

– Они не объединятся. – Он подошел вплотную, и от него пахло дорогим коньяком и чем-то кислым, болезненным. – Потому что ты дашь им общего врага. Сначала – того, кто режет стражу. Потом – мэров, которые ничего не делают. Потом – соседний город. А когда не останется врагов вовне… ты укажешь им на соседа. Пусть грызутся друг с другом за кость, которую ты им бросишь. Это и есть управление. Делить и властвовать. Не позволять им поднять голову. Никогда.

Он отвернулся и подошел к единственному пока что заложенному окну, закрытому тяжелыми ставенками.

– Твоя сила не в любви, сын. Любовь – слабость. Твоя сила – в их ненависти друг к другу. В их готовности предать ближнего ради твоей милости. Ты должен быть для них богом. Слепым, глухим и беспощадным. Ты будешь кидать их в топку своей империи, и они будут благодарить тебя за эту честь.

Ярослав смотрел на спину отца, на его ссутулившиеся плечи, и чувствовал, как тяжелый, ледяной груз ложится ему на душу. Это не было обучение. Это было посвящение в чудовища. Передача сакрального знания о том, как оставаться монстром у власти.

– Я… я понял, отец, – выдавил он.

Амадей обернулся. Его взгляд был пустым и усталым.

– Нет, – тихо сказал он. – Ты не понял. Но поймешь. Когда останешься здесь один. Когда эти стены станут твоим единственным собеседником. Они научат тебя всему. Молчанию. Подозрительности. Одиночеству. Это и есть цена трона, Ярослав. Заплатишь ли ты ее?

Он не ждал ответа. Он просто повернулся и вышел из комнаты, оставив сына наедине с голыми стенами, давящей тишиной и страшным, новым знанием о том, что его ждет.

Ярослав остался один. Он подошел к стене, прислонился к холодному камню лбом и зажмурился. В ушах звенело. Он пытался представить себя властителем этого склепа, этого царства страха. Но все, что он видел – это себя самого, запертого в этих стенах навечно. И тихий, безумный шепот отца, который уже никогда не замолкнет в его голове.

* * *

Возвращение было долгим и утомительным. Тоннели, казалось, намеренно растянулись, стали более извилистыми и враждебными. Сырость въелась в кожу до костей, едкая пыль веков забивала легкие, каждый вдох давался с трудом. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым, мерным стуком – навязчивым эхом от пустоты, что разверзлась внутри него после бесплодного допроса. Артур шел, почти не видя пути, ведомый лишь мышечной памятью и холодной, густой яростью, что клокотала в нем, как разъедающая кислота, готовая выплеснуться наружу при первом же неверном слове.

Он вынырнул из-под земли в подвале особняка, содрогнувшись от резкого перепада температуры. Воздух здесь был неподвижным, спертым, густо пропитанным запахом его собственного безумия, старой плесени и химической смерти, что он принес с собой на одежде и руках. Он с силой, со злым удовлетворением захлопнул тяжелый люк, и оглушительный грохот эхом прокатился по каменным стенам, нарушив давящую тишину его подземного царства.

Наверху, у лестницы, их было двое. Их силуэты вырисовывались в полумраке, залитые трепетным, неровным светом единственной керосиновой лампы. Кира, прислонившаяся к косяку, вся – воплощение напряженного, почти звериного ожидания, и Серафим, массивный и неподвижный, как скала, его лицо скрыто в тени.

Артур медленно поднялся по ступеням, тяжело дыша, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости и нервного перенапряжения. Он сбросил на пол потрепанную кожаную сумку. Она упала с глухим, бессмысленным стуком, словно в ней лежали не инструменты убийства, а просто булыжники.

– Ну? – голос Киры прозвучал как щелчок кнута. Резкий, нетерпеливый, лишенный всяких прикрас. Ее глаза, два узких среза тьмы, впились в него, выискивая малейшую зацепку, признак успеха или провала. – Узнал что-нибудь? Стоило оно того?

Артур остановился перед ней. Вся ярость, все разочарование, вся гнетущая бесполезность этой рискованной ночи поднялись комом в горле, жгучим и горьким. Он не стал сдерживаться. Не для того он нашел ее, вытащил со дна, чтобы теперь надевать маски и играть в дипломатию.

– Ни хуя я не узнал! – его голос сорвался на низкий, ядовитый шепот, полный такой чистой, концентрированной злобы, что Кира невольно отступила на шаг, почувствовав исходящую от него физическую угрозу. – Ни-че-го путного! Этот мокрый червь, этот испуганный, обрюзгший шарик жира ничего не знает! Ни-че-го существенного!

Он резко развернулся и ударил кулаком по ближайшем стеллажу с книгами. Дерево треснуло, полка задрожала, с нее посыпались старые фолианты в потертых переплетах, поднимая тучи едкой, вековой пыли.

– Бачевский, оказывается, свалил в Зиту! Скрылся, сука, как перепуганная крыса! Нарушил свой же собственный, ебанутый приказ! А наш дорогой отец… – Артур фыркнул, и это звучало как предсмертный хрип, полный презрения. – Отец, блядь, обучает Ярослава какой-то херне! Как править! Как быть богом-императором! Как жечь всех и вся ради какой-то высшей, бредовой цели! – Он повернулся к ним, и его лицо в полумраке было искажено гримасой бессильной, всепоглощающей ярости. – Я ползал по вентиляции, как последний таракан, чуть не задохнулся в этой пыльной трубе, а получил… ничего! Ничего, кроме подтверждения, что они все – стадо испуганных, тупых животных!

Тишина, наступившая после его взрыва, была оглушительной и тягостной. Ее нарушил Серафим. Он не пошевелился, не изменил позы, лишь его низкий, хриплый, спокойный голос пророс из темноты, как из-под земли.

– Зато я кое-что узнал.

Артур резко обернулся к нему, будто его дернули за ниточку. Его взгляд, горящий и безумный, уперся в спокойное, невозмутимое, как скала, лицо дворецкого. В его глазах не было ни страха, ни осуждения, лишь усталая готовность делать свое дело.

– Что? – выдохнул Артур, в его голосе все еще дрожала злоба, но уже проступал острый, хищный интерес, способный вмиг затмить любую эмоцию.

– Луиза Равская, – Серафим произнес имя мэра Ипсилона с неспешной тягучестью, смакуя каждый слог, как гурман смакует дорогое вино. – Закатывает маскарад. В своем поместье «Белый острог» на самой окраине Лимбо. Большой, шумный, порочный, с фейерверками. Для так называемой «избранной» публики. Вся гнилая, прогнившая насквозь аристократия будет там. Все, у кого есть деньги, власть или хотя бы наглость притвориться, что они есть.

Артур молчал, заставив себя успокоиться, впитывая каждое слово, пропуская информацию через призму своего холодного, расчетливого ума.

– И там будет… один особый конкурс, – Серафим чуть усмехнулся, и в его глазах мелькнуло глубочайшее, неподдельное отвращение. – Говорят, главный приз… сама Луиза. Вернее, ночь с ней. Единственная в своем роде. Пошлая оказалась баба. Любит позерство, власть и молодую, горячую кровь. Развлекается, как умеет.

Артур замер. Его мозг, еще секунду назад кипевший от бессилия и ярости, заработал с холодной, бесчеловечной, почти машинной скоростью. Он отбросил гнев, как ненужный хлам. Перед ним была цель. Четкая, осязаемая, блестящая, как лезвие.

– Значит, я должен на нем победить, – произнес он тихо, почти про себя, и это прозвучало как окончательный, не подлежащий обсуждению вердикт, высеченный в камне. – Другого шанса подобраться к ней так близко, на расстояние вытянутой руки, не будет. Она сама, по своей глупости и развращенности, выставляет себя на аукцион, как кусок мяса. Глупо… самонадеянно… но идеально для нас.

Он уже видел это во всех деталях: ослепительные огни, танцующие маски, приторная музыка, реки дорогого вина. И он среди них. Невидимый. Смертоносный. Тень с бритвой в руке.

– Для начала тебе понадобится маска, – глухо, констатируя факт, сказал Серафим. – И не абы какая. Не карнавальная побрякушка. Чтобы слиться с той порочной, тщеславной публикой… она должна быть дорогой. Вычурной. Безвкусной. Чтобы кричала о богатстве и статусе. И чтобы скрывала все.

– Когда маскарад? – спросил Артур, его голос снова стал твердым, стальным и властным, каким и должен быть голос принца, пусть и изгнанного.

– Через три дня. Ночь с пятницы на субботу.

– Хорошо. За три дня я смастерю маску. – Он сказал это с такой абсолютной, непоколебимой уверенностью, будто объявлял о решении выпить стакан воды. Не «найду», не «достану», не «куплю». Именно «смастерю». Своими руками. Из подручных материалов. Как когда-то в детстве мастерил рамки для портретов матери, вкладывая в каждую всю свою нерастраченную любовь. Теперь он вложит в это творение всю свою ненависть.

Он развернулся и прошел вглубь дома, в свой кабинет, оставив их стоять в подвале в давящей тишине. Ему нужно было остаться одному. События этой ночи – и провал, и новая возможность – требовали осмысления. Закрепления. Перенесения на бумагу, чтобы обрести окончательную форму.

В кабинете он зажег лампу. Мягкий свет выхватил из мрака массивный дубовый стол, заваленный бумагами, чертежами и книгами по химии, и чистый, толстый дневник в кожаном переплете. Он сел, с наслаждением ощущая тяжесть тела в кресле, взял перо, обмакнул его в чернила. Рука не дрожала.

«Сегодня я убил Томаса Дадлеза, мэра города Тау. Его смерть была тихой и чистой, как и планировалось. Клинически безупречной. Он не сопротивлялся. «Покорность» сделала свое дело – превратила его в послушное, бессловесное животное, готовое на все ради малейшего одобрения хозяина. Он вдыхал пары диметилртути с идиотским, блаженным наслаждением, словно это был аромат дорогих духов, а не невидимая, беспощадная смерть. Выпил остатки до дна. Выбросил пузырек в ночь. Выпил вино. Умер, улыбаясь своему отражению в потолке. Жалкий, ничтожный идиот.

Но информация, полученная от него, оказалась мусором. Пустой шелухой. Он ничего не знал по-настоящему. Ни о конкретных планах отца, ни о точном местонахождении других мэров. Лишь подтвердил, что Бачевский, трусливая, жирная свинья, сбежал в Зиту, нарушив свой же собственный, идиотский указ. И что отец продолжает пичкать Ярослава своими бреднями о величии, о божественном праве, о чистоте империи. Та же старая, заезженная пластинка безумия.

Это провал. Тактический успех и стратегическое поражение. Я ликвидировал одну пешку, но не приблизился к королю. Не приблизился к разгадке тайны матери. Не приблизился к сердцу этой прогнившей системы.

Однако судьба, в лице верного Серафима, подкинула новый шанс. Неожиданный и дьявольски ироничный. Луиза Равская, мэр Ипсилона, устраивает маскарад. Глупый, позерский, порочный бал-маскарад. Где она сама предлагает себя в качестве главного приза. Это ее слабость. Ее высокомерие. Ее слепое пятно. И я использую его. Обязательно использую.

Через три дня я пойду на этот бал. Я выиграю ее жалкий конкурс. Я подойду к ней так близко, что почувствую тепло ее кожи и запах ее духов. И тогда… тогда она заговорит. Расскажет все, что знает. И умрет.

Теперь мне нужна маска. Не просто кусок ткани или кожи на лице. Маска, которая станет моим вторым «я». Моей новой легендой. Маска, за которой я смогу спрятать все: и всю свою ненависть, и всю свою боль, и всего себя самого. Я сделаю ее сам. Из того, что осталось в этом доме. Из обломков прошлого. Из памяти о ней.

Начну с завтрашнего утра.»

Он отложил перо. Чернила медленно сохли на бумаге, впитываясь в нее, как яд в тело, оставляя после себя нестираемый след. Он сидел неподвижно, глядя на незаконченный портрет матери на стене. Ее пустые, ненаписанные глаза, казалось, смотрели на него с безмолвным одобрением. Наконец-то он действовал. Не реагировал на удары судьбы, а наносил их сам. Форсировал события.

Тишину в доме нарушал лишь тихий скреп пера по бумаге да тяжелые, размеренные шаги Артура, который уже начал обдумывать дизайн маски, мысленно перебирая старые вещи в комодах. Это была не просто подготовка к балу. Это была подготовка к очередному, решающему акту великой пьесы под названием «Месть». И на этот раз он не собирался довольствоваться ролью статиста. Он выходил на авансцену. И его выход должен был быть незабываемым.

Глава 7. Маскарад: часть первая

«Но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью.» – Иакова 1:14

Маска лежала на столе, будто выпотрошенный механический паук. Артур сварил ее из обрезков латунного водопровода, шестеренок от старых заводских станков, мутного стекла от керосиновой лампы и кусков черненой стали, отбитых от ограды на заднем дворе. Это был не аксессуар. Это был манифест. Один глаз скрывался за мутным, треснувшим стеклом, другой – в глубокой глазнице, откуда на мир смотрел ледяной, нечеловеческий взгляд самого Артура. Из-под нижней кромки тянулся гофрированный шланг, соединенный с самодельным респиратором на поясе, который с шипом выдыхал клубы белого пара. Она не скрывала лицо – она его отрицала.

Он щелкнул последним замком и повернулся к ним.

Кира, увидев его, отпрянула, будто от удара током. Ее рука инстинктивно потянулась к скрытому клинку.

– Твою мать, Артур! – вырвалось у нее, голос сорвался на хрип. – Это что за пиздец? На тебя, как на уродца, смотреть будут!

Серафим, стоявший в тени, тяжело вздохнул, будто от вида открытой могилы. Он медленно, с театральным разочарованием, покачал головой.

– Блядь, Артур. Я же говорил – «богатую». Чтобы слиться. Позолоту, блестки, хуету всякую. Чтоб пахло деньгами и понтами. А это… – он мотнул головой в сторону маски, – это похоже на то, что выковыряли из жопы какого-то механического дебила. Ты будешь торчать, как… На тебя все глазеть будут.

Из-под маски раздался глухой, металлический голос, искаженный респиратором и яростью:

– Мне это и надо, Серафим. Чтобы глазели. Чтобы запомнили. Я не пришел сюда лизать их позолоченные жопы. Я пришел, чтобы ткнуть их мордой в их же говно. Их роскошь – это трупный тлен, присыпанный золотом. Моя правда – это сталь и пар. Место и время. Не задерживай.

Серафим смерил его взглядом, полным старческой усталости, и швырнул на стол смятый клочок бумаги.

– «Белый острог». Окраина. Полночь. Только ради бога, иди через черный ход. А то прибьют еще до того, как ты войдешь.

Артур собрал свое нехитрое снаряжение: несколько склянок с разной дрянью, кошель, туго набитый монетами – не для взяток, а для отвлечения внимания. Пистолет он оставил в ящике стола. Оружием сегодня будет нечто иное. Он вышел на улицу, и город, как гнилая рана, распахнулся перед ним.

Воздух Лимбо вгрызся в легкие – густой, сладковато-трупный, невыносимый. Он пошел, не спеша, его шаги отдавались по булыжникам глухими, механическими ударами. Город жил своей ночной, собачьей жизнью. Он смотрел из-под маски, словно со дна аквариума, на привычный ад: в переулке трое стражников, похохатывая, добивали прикладами кого-то в лохмотьях. Чуть дальше полыхал костер из старой мебели, и в огне угадывались скрюченные, обугленные конечности. Вонь горелого мяса и экскрементов висела в воздухе, как пропитанная смрадом ткань.

Из-под груды кирпичей выползла крысища, жирная, блестящая, с красными глазами-бусинками. Она протащила через всю улицу отгрызенный палец, оставляя за собой кровавый след, и юркнула в подвал. Артур проследил за ней взглядом.

– Чума уже тут, черт, – просипел он в респиратор, и пар вырвался серым, ядовитым клубком. – Просто медленная и бесплатная.

Пока было время, он не сидел сложа руки. Для Киры он сшил костюм. Не наряд. Вторую кожу. Черную, плотную, не стесняющую движений. С коротким плащом, который не запутается в ногах, и высоким воротником, защищающим шею. И маску – простую, без понтов, закрывающую нижнюю часть лица, оставляющую на виду только глаза – два узких, красных отблеска ненависти. Он вручил ей и клинок – длинный, острый, как бритва, без украшений, созданный только для смерти.

И сейчас, краем запотевшего стекла, он уловил движение в соседнем переулке. Мелькнула черная тень, резкий, точный бросок – и тело стражника, только что справлявшего нужду у стены, беззвучно осело в лужу собственной мочи. Кира выпрямилась, стирая клинок о его же плащ. Ее глаза в прорези маски встретились с его взглядом. Ждали вердикта.

Скольких она уже убила?

Артур из-под своей адской конструкции медленно, тяжело кивнул. Одобрительно. Похвала учителя способному ученику. И пошел дальше, не оглядываясь.

Ничего не менялось. Улицы, как кишки дохлого великана, петляли в бесконечном, блевотном лабиринте. Бесконечные трупы. Бесконечные патрули. Бесконечный, беспросветный пиздец. Он шел сквозь это, как танк, его металлическое дыхание было единственным звуком, не принадлежавшим этому аду.

Наконец, впереди замаячил «Белый острог». Уродливый, вычурный особняк, отгороженный от реальности высоким забором. Оттуда лилась приторная, фальшивая музыка, доносился истерический смех и звон хрусталя – звуки другого мира, мира жирных личинок, пирующих на гниющем трупе.

Охрана у ворот – двое верзил в тесных ливреях, с тупыми, жестокими лицами – уставилась на него, как на пришельца. Их руки потянулись к дубинкам. Артур не снизил скорости. Он дошел до них и надел маску. Защелкнул. Пар с шипом вырвался в ночь, как дыхание дракона.

Он пошел прямо на них, не сворачивая.

– А ну стоять, урод! – один из них выставил вперед алебарду, тыча древком в его грудь. – Ты че, с катушек долбанулся в таком виде? Свали отсюда на хер, пока не прибили!

– Досмотр, – прохрипел второй, подходя сбоку. Его глаза бегали по маске, пытаясь понять, шутка это или угроза. – Снимай эту хуйню. И плащ. Быстро, мудила!

Они обшарили его грубо, по-тюремному, с привычной злобой. Общупали карманы, ощупали пояс, заглянули под плащ. Их пальцы, привыкшие к холодному оружию, искали знакомые формы. Но нашли лишь склянки, монеты, странные инструменты.

– Где ствол? – рыкнул тот, что постарше, в упор глядя в мутное стекло глаза-фонаря.

– Не ношу, – раздался из-под маски ровный, металлический голос. – Зачем? Чтобы такие, как вы, нашли повод меня задержать? Я пришел развлекаться. А не воевать.

Стражник плюнул ему почти под ноги.

– Пошел на хуй, паяльник ебаный. И чтоб я тебя больше не видел. Иди, пугай их там.

Артур прошел, не удостоив их больше взглядом. Его стальное сердце билось ровно. Первый круг ада пройден. Теперь – пир во время чумы.

* * *

Артур скинул с плеч свой длинный, пропитанный запахом дыма и металла плащ. Под ним оказался не менее потрепанный, но прочный и темный костюм, сшитый из грубой ткани, с множеством карманов и креплений – рабочая одежда механика-одиночки. Он молча протянул Кире сверток.

– Держи. Это теперь твое. Носи на здоровье.

Кира развернула ткань. Внутри лежал тот самый костюм – угольно-черный, облегающий, с высоким воротником и коротким, не сковывающим движений плащом. Рядом – маска, закрывающая нижнюю часть лица, и клинок. Не украшенный побрякушками аристократа, а идеальный инструмент: длинный, острый как бритва, с рукоятью, обмотанной черной кожей для надежного хвата.

Пока паяльная лампа выжигала ему глаза и он варил свою адскую маску, его руки сами, по старой памяти, шили и это. Руки, помнившие иглу и нить лучше, чем оружие.

Он посмотрел на свой костюм, на свой клинок, лежащий на столе рядом с маской. Издал короткий, сухой звук, похожий на смешок, искаженный респиратором.

– Меня туда с этим не пустят. – Он кивнул на оружие. – Охрана обыщет, как вошь в башкирской казарме. Отнимут. А может, и прибьют для порядка. Оставлю тут.

Кира, не отрываясь от изучающего взгляда на костюм, понимающе угукнула. Коротко, почти по-звериному. Она примерила вес клинка в руке, и ее глаза блеснули в полумраке подвала тем самым хищным, одобрительным огоньком. Ей не нужны были слова. Она понимала язык действия, язык стали и практичности. Этот подарок был ценнее любых речей. Это было доверие. Это было оружие.

* * *

Артур провел ладонью по холодной, шероховатой штукатурке фасада, двигаясь словно тень вдоль ослепительно белых стен «Белого острога». Его пальцы, привыкшие к грубым поверхностям подземелий, скользили по идеально обработанному камню, выискивая хоть малейшую неровность, щель, намек на служебный лаз. Ничего. Архитектор, строивший эту позолоченную клетку, явно знал свое дело. Все было выверено, подогнано, запечатано намертво. Окна первого этажа – узкие, как бойницы, забранные коваными решетками, стилизованными под изящные виноградные лозы. Но между прутьев не просунуть даже палец. Выходить придется так же, как и входить – через главный вход, под пристальными, тупыми взглядами стражников, под перекрестным огнем их подозрений. Херово, – холодно констатировал он про себя, не испытывая ни страха, лишь досаду на неудобство. – Однохуйственно, но что поделать.

Он толкнул массивную дубовую дверь, инкрустированную черным деревом и перламутром, и на миг замер на пороге, подавленный масштабом открывшегося пространства. Зал был похож на пасть гигантского, спящего чудовища, усыпанную драгоценностями. Высота потолков заставляла голову кружиться, казалось, там, наверху, под самым куполом, расписанным фресками с похабными сценами из жизни древних богов, могла бы летать птица. Все вокруг слепило: позолота на лепнине, на рамах картин, на ножках мебели; хрустальные подвески люстр, каждая величиной с его голову; отполированный до зеркального блеска мраморный пол, в котором отражались искаженные, праздные рожи гостей. И над этим макетом рая, построенного на костях, лилась живая музыка. Не механическая шарманка, не фонограф, а настоящий струнный квартет – четыре человека в черных фраках, с невозмутимыми лицами, выводившие сложные, печальные и сладкие, как разлагающийся фрукт, пассажи. Умно, – беззвучно признал Артур, его аналитический ум сразу оценил замысел. – Музыка заглушит любой нежелательный звук. Вопль. Стекло. Выстрел. И все при этом чувствуют себя такими утонченными.

Он двинулся внутрь, его механическое дыхание шипело в такт виолончели, сливаясь с общим гулом. Он стал бродить по залам, медленно, будто любуясь, но на самом деле впитывая все, как губка. Отмечал расположение каждой двери, каждого занавешенного окна, каждого потенциального укрытия. Фиксировал в памяти лица охраны – их было много, они стояли неестественно прямо, и их глаза, пустые и профессиональные, скользили по гостям, выискивая малейшую угрозу. Он пришел одним из первых не из-за нетерпения, а для рекогносцировки. Целый час он потратил на то, чтобы изучить поле будущей битвы.

Где-то на втором этаже, в полутемной, пропитанной запахом дорогого табака и коньяка комнате для курения, он наткнулся на брошенное на бархатном диване кружевное женское белье. алое, ажурное, дорогое. Он остановился, глядя на него с ледяным отвращением. Уже начинается, – подумал он, и его пальцы непроизвольно сжались. – Еще даже не объявили правила, а они уже сбрасывают лишнее. Животные в костюмах.

Гости были одеты в шелк, бархат, камлот, расшитые золотыми нитями. Их маски – настоящие произведения искусства, созданные, чтобы соблазнять и скрывать: изящные полумаски с позолотой и стразами, венецианские мотивы с длинными носами, украшенные павлиньими перьями, томные вуалетки. Рядом с ними его стальная, дышащая паром голова выглядела инопланетным кошмаром, вырвавшимся из самых темных кошмаров Лимбо. Некоторые гости, уже изрядно набравшиеся дорогого вина, покачиваясь, подходили к нему, тыча в него пальцами в перчатках.

– Боже мой, что это за ужас на вашем лице? – хихикала дама в маске кошки, опираясь на руку кавалера. – Вы что, на паровоз упали?

– Надеюсь, под этим хламом скрывается хоть что-то симпатичное, – фыркнул другой, его голос был слизким и самодовольным. – А то придется вас выставить, портите вид.

Артур не удостаивал их ответом. Он просто проходил мимо, оставляя их хихикать у себя за спиной, его единственный видимый глаз смотрел прямо перед собой, не видя их. Он был здесь не для них.

И вот, ровно через час после его прихода, появилась она. Луиза Равская. Ее появление было обставлено как театральный выход. Сначала музыка смолкла, затем заиграл торжественный марш, и она возникла наверху главной лестницы, вся в белом, словно невеста, готовящаяся к жертвоприношению. Платье – струящееся, почти невесомое, открывающее больше, чем скрывающее. Маска – маленькая, золотая, закрывающая лишь глаза, чтобы все видели ее насмешливую, чувственную улыбку.

– Дорогие, дорогие мои гости! – ее голос, звонкий и поставленный, легко заполнил собой огромный зал. – Какое счастье видеть вас всех здесь, в моем скромном доме! Ешьте, пейте, наслаждайтесь – все лучшее я приказала приготовить лично для вас! Но помните… – она сделала театральную паузу, обводя зал влажным, блестящим взглядом, – лишь один, самый достойный, проведет со мной эту ночь. Ночь, которую вы не забудете никогда.

В зале пронесся возбужденный гул. Артур замер, чувствуя, как по его спине, под грубой тканью костюма, бегут ледяные мурашки. Он уже мысленно прикидывал, в какое именно место и с какой силой ударить Серафима за этот пиздец. Это было хуже, чем любая западня. Это было унизительно.

– Все очень просто! – Луиза рассмеялась, и ее смех был похож на падение хрустальных бокалов. – Найдите три пары моих трусиков! Да-да, вы не ослышались! Я спрятала их тут специально для вас, в самых неожиданных местах! – Она снова залилась смешком, прикрыв рот изящной ручкой. – Можете даже… понюхать их, если найдете! Я не против!

Зал взорвался похабным, животным хохотом. Кто-то визжал от восторга, кто-то аплодировал, кто-то уже осматривался с новым, жадным интересом. Артур стоял, словно вкопанный в сияющий пол. Возмущение, холодное, густое и ядовитое, поднималось у него из самого нутра, грозя разорвать грудь. Это было на несколько порядков хуже, чем он мог представить. Глупо, пошло, унизительно до тошноты.

– И запомните! – Луиза внезапно перестала смеяться, ее голос стал твердым и властным, стальным лезвием, обернутым в шелк. – Отдамся только тому, у кого окажутся все три. Ровно три. Не одну, не две – все три! Вы можете меняться, можете торговать, можете отбирать их друг у друга! Я только за! Но только полный комплект откроет дверь в мой будуар! На все про все – полтора часа! Время… пошло!

Это был сигнал к началу безумия. Словно сбросили цепь с голодных, специально не кормленных псов. Мужчины, а за ними и некоторые женщины, с визгом и криками кинулись на поиски. Изящные столики опрокидывались, с них с грохотом летели дорогие сервизы, хрусталь, яства. Скатерти срывались, люди ползали на коленях, шарили руками под диванами, в щелях между роскошными подушками. Артур, стиснув зубы до хруста, заставил себя двигаться. Он должен был играть по этим правилам, какими бы отвратительными они ни были. Он вспомнил про белье на втором этаже. Рванул туда, расталкивая обезумевших от азарта гостей. Комната для курения была пуста. На диване не было ничего. Кто-то уже успел.

Он шел дальше по коридору, его датчики были на пределе. И заглянув в одну из глубоких, полутемных ниш, он увидел это. Там, в кожаном кресле, сидел мужчина в дорогом костюме и маске быка. Он откинулся на спинку, зажмурившись, и с глубоким, сладострастным всхлипом прижимал к лицу ажурную шелковую полоску, вдыхая ее запах. Артур, не раздумывая, на полном ходу влетел в нишу и с размаху, со всей силы, ударил его ногой в висок. Раздался глухой, костяной щелчок. Мужчина в маске быка беззвучно осел, его тело обмякло, белье выпало из ослабевших пальцев. Артур подобрал его, не глядя на лицо побежденного, сунул в глубокий карман своего плаща и пошел дальше, не оглядываясь. Это была пара номер один.

На первом этаже царил хаос. Два гостя, разорвав друг другу маски и дорогие камзолы, молотили кулаками по физиономиям, выкрикивая матерные обвинения и пытаясь вырвать друг у друга какой-то трофей. Луиза, стоя на лестнице, наблюдала за этим с бокалом шампанского в руке и блаженной, довольной улыбкой на лице, как будто смотрела увлекательное представление. Артур посмотрел на нее, на запертые наглухо главные двери, и холодная уверенность заполнила его. Отлично, – мысленно усмехнулся он. – Значит, все дерьмо заперто здесь, внутри. Никто не уйдет, пока не закончится спектакль.

Шел уже час. Напряжение достигло своего пика. Все были измотаны, в поту, злы. Платья порваны, прически растрепаны, маски сломаны. Некоторые уже не искали, а сидели в углах и плакали от бессильной ярости или напивались в стельку. И тут, словно удар хлыста, по залу прокатился крик победителя:

– Нашел! У меня есть! Я нашел! Я победитель!

Какой-то тощий, длинный аристократ с искаженным от жадности и триумфа лицом рванулся через зал к Луизе, размахивая над головой чем-то маленьким и ажурным. Та лишь игриво приподняла край своей юбки, сверкнув безупречной кожей бедра, послала ему воздушный поцелуй и покачала изящным пальчиком: мол, не-не, милый, маловато будет. Тот, словно его ударили, замер, его лицо вытянулось от обиды и непонимания, а затем, побежденный, он поплелся обратно в толпу, надеясь отыскать еще.

Артур видел, как он, пошатываясь, поднялся на второй этаж и зашел в одну из ванных комнат. Не раздумывая, Артур последовал за ним. Как только дверь закрылась, отсекая шум зала, Артур резко развернул его, прижал к кафельной стене, приставив предплечье к горлу.

– Отдай, – прорычал он из-под маски, и его голос, искаженный респиратором, звучал как скрежет железа.

– Нет! Пошел на хуй! Это мое! Я нашел! – запищал тот, пытаясь вырваться, его глаза бегали по сторонам в поисках спасения.

Артур не стал тратить время на уговоры. Быстрым, точным движением другой руки он воткнул ему в шею, прямо в яремную вену, заранее приготовленный шприц и нажал на поршень. Внутри был быстродействующий нервно-паралитический яд собственного изготовления. Мужчина успел только широко открыть глаза, полные ужаса и неверия, издал короткий, булькающий звук и обмяк, сползая по стене на кафельный пол.

Черненькие.

Теперь у Артура было две пары. Две жалкие тряпки, пахнущие дешевыми духами, чужим потом и похотью. Он сунул новую добычу в карман и вышел обратно в коридор, чувствуя тошнотворный, металлический привкус отвращения во рту. Где третья? Ее, казалось, не было вообще. Ее не мог найти никто.

Он спустился в главный зал и встал в тени массивной колонны, наблюдая за финалом этого цирка. Время истекало. Все уже выдохлись, поиски прекратились, энергия сменилась апатией и злобой. И тогда к Луизе, с напыщенным, самодовольным видом, подошел запыхавшийся толстяк в маске кабана, с жирным блеском на лице.

– Госпожа Равская! Я нашел! Я нашел все три! Я ваш победитель! Я…

Он даже не успел ничего показать. Луиза, не меняя сладкой улыбки на лице, просто кивнула стоявшим за ее спиной двум громилам в ливреях. Те молча, с профессиональной эффективностью, взяли толстяка под руки, заткнули ему рот и, несмотря на его дикое, подавленное удивление и попытки вырваться, потащили прочь, в боковую дверь. Через мгновение оттуда донесся короткий, приглушенный хлопок, а потом – тяжелый звук падающего тела. В зале на секунду воцарилась мертвая, шокированная тишина, которую не могла заполнить даже музыка.

– Врать нехорошо! – весело, словно ничего не произошло, прокричала Луиза, и оркестр снова заиграл, но уже тише, неуверенно. – Наказывается!

И в этот миг Артура осенило. Это была не игра на похоть. Это была игра на ум. На цинизм. На полное, абсолютное понимание правил ее больного, извращенного театра. Правило было не в том, чтобы найти. Правило было в том, чтобы понять.

Он дождался, пока смятение уляжется, пока гости, потрясенные и испуганные, снова начнут шептаться и пить. Затем он медленно, не спеша, с мерной поступью механизма, прошел через весь зал к подножию лестницы, где она стояла, королева этого бала. Все взгляды, полные страха и любопытства, устремились на него. Он остановился перед ней, вынул из кармана две пары белья и с безразличным отвращением швырнул их к ее ногам на сияющий пол.

– Госпожа Луиза, – его голос, искаженный респиратором, прозвучал на редкость громко и четко, заглушая и музыку, и шепот. – Третья пара… на вас.

Какой позор, бля…

В зале повисла абсолютная, оглушительная тишина. Смычок скрипача замер в воздухе. Флейтистка опустила инструмент. Луиза перестала улыбаться. Ее глаза за стеклянной маской сузились, в них мелькнуло нечто – не злость, не обида, а дикий, неподдельный, живой интерес. Она медленно, словно оценивая добычу, обвела взглядом его маску, его фигуру, его покрытый пылью и сигаретным дымом плащ.

Потом ее губы тронула новая улыбка – хитрая, одобрительная, опасная и по-настоящему заинтересованная впервые за весь этот вечер.

– Кажется, – тихо, но так, что было слышно в самой дальней, темной комнате этого проклятого особняка, произнесла она, – у нас наконец-то появился победитель. Проводите господина… в мои покои.

* * *

Пока Артур метался по гнилым подворотням Лимбо, Луиза Равская предавалась своему главному ритуалу – подготовке к маскараду. Для нее это был не просто бал. Это была главная охота в сезоне. И она тщательно готовила капкан.

Ее будуар напоминал не спальню, а операционную алхимика-гедониста. Воздух был густым от смеси ароматов: дорогие масла, пудра с жемчужной пылью, сладковатый дым опиума, который она курила через длинный серебряный мундштук, чтобы снять напряжение, и едкий, возбуждающий запах свежевыделанной кожи.

Она стояла перед тройным зеркалом в одном лишь тонком шелковом неглиже, изучая свое отражение с холодной, критической оценкой хищницы. Каждый сантиметр ее тела был результатом титанических усилий, изощренных диет и болезненных процедур, которые она переносила со стоическим равнодушием.

Луиза Равская была воплощением искусственной, отточенной до идеала чувственности, где каждая линия тела служила оружием, а каждый изгиб – ловушкой. Ее фигура не была даром природы – это был дорогой, выстраданный проект, холодный и безупречный, как алмаз, ограненный циничным мастером.

Она была высока, почти до плеча большинства мужчин в зале, и ее осанка – прямая, с легким, едва уловимым прогибом в спине – заставляла ее казаться еще выше. Ее плечи были узкими, острыми, намеренно обнаженными платьем, чтобы подчеркнуть хрупкость, которая была обманчива, как и все в ней. Ключицы выступали четкими, хрупкими дугами, будто выточенными из слоновой кости, – намек на аристократическую утонченность и вечный голод.

Грудь не была пышной – Луиза презирала грубую, животную полноту. Она была высокой, упругой, с неестественно четким разделением, достигнутым благодаря сложным упражнениям. Каждая грудь была идеальной полусферой, гордо приподнятой, с маленькими, бледно-розовыми сосками, всегда находящимися в состоянии легкой, возбужденной припухлости. Они выглядели как два спелых, холодных плода, обещающих сладость, но таящих внутри лед.

Ее талия была не просто тонкой – она была неправдоподобно узкой, стянутой в молодости корсетами до хруста ребер, а теперь поддерживаемой мышечным корсетом и дисциплиной. Она резко обрывалась от узких ребер, чтобы тут же взмыть вверх округлыми, упругими бедрами. Эти бедра были ее гордостью – широкими, почти вызывающе женственными, идеальной песочными часами, которые сводили с ума мужчин и вызывали тихую ярость у женщин. Каждое движение бедер было отрепетировано – плавное, волнообразное, гипнотизирующее.

Ягодицы были высокими, тугими, с четко очерченной линией снизу, без единой лишней складки или намека на целлюлит. Они напоминали спелые персики, твердые и в то же время соблазнительно мягкие на вид.

Ноги – длинные, с идеальными икрами и тонкими лодыжками, казались бесконечными. Она умела ставить их так, чтобы каждая мышца играла, подчеркивая изящный подъем и линию. Даже ее ступни были объектом поклонения – ухоженные, с высоким подъемом, пальцы ровные, с идеальным лаком цвета крови.

Кожа повсюду была одинаковой – гладкой, матово-бледной, без единой родинки или веснушки, будто вылепленной из фарфора. Это была не естественная бледность, а достигнутая регулярными кислотными пилингами и ваннами с молоком. Она холодно блестела под светом, как мрамор, и пахла дорогим, холодным цветком – белой лилией с примесью металла.

Это не было тело для наслаждения или продолжения рода. Это был арт-объект, доспехи и приманка одновременно. Каждая его деталь кричала о контроле – над собой, над своими желаниями, над теми, кто осмелится возжелать его. Оно было идеально, пугающе и абсолютно мертво в своей неестественной красоте. И в этом заключалась ее главная власть – она предлагала роскошь, которую нельзя было потрогать без разрешения, совершенство, которое могло в любой момент обжечь ледяным ожогом отвергнутого.

Секс для Луизы никогда не был про близость или удовольствие в обычном понимании. Это был акт абсолютного доминирования. Театр, где она была режиссером, сценаристом и главной актрисой. Ее партнеры – всего лишь реквизит, марионетки, чьи страхи, желания и самые потаенные унижения были ниточками, которые она дергала с виртуозностью садиста.

Ее возбуждала не плоть, а власть. Власть видеть, как сильный, влиятельный мужчина ползает у ее ног и умоляет о внимании. Власть заставить его совершать самые унизительные поступки ради призрачного шанса коснуться ее. Она коллекционировала эти моменты, как другие коллекционируют монеты, – холодно, системно, смакуя каждую деталь поражения в другом человеке.

Пошлость была ее родной стихией. Она обожала грань, за которой заканчивалось приличие и начиналась голая, животная суть. Ее любимой игрой было доводить партнеров до грани, а затем резко отстраняться, наблюдая, как они мучаются от неразрешенного напряжения. Она могла часами изощренно издеваться, унижать изысканными фразами, которые больнее любой пощечины, а потом одним легким касанием вызвать такую волну животного экстаза, что партнер терял сознание. Контроль. Полный, тотальный контроль – вот что было ее настоящим наркотиком.

И маскарад был идеальным полем для этого. Анонимность масок снимала последние барьеры приличия, выпуская наружу самых темных, самых похотливых демонов, прятавшихся под шелком и бархатом аристократии. Она знала, что под маской благородного льва может скрываться трусливый заика, а под личиной невинной голубки – развратница, мечтающая о том, чтобы ее привязали к позолоченной кровати.

Ее собственный наряд для бала был продуман до мелочей. Платье, которое выглядело струящимся и невесомым, на самом деле было сшито из особого шелка, становившегося почти прозрачным при определенном освещении. Оно застегивалось на крошечные, хитро спрятанные застежки, которые можно было расстегнуть одним легким движением, но только если знать нужную точку. Ее золотая маска, закрывавшая лишь глаза, была оснащена крошечными фильтрами, пропитанными легким афродизиаком, – чтобы каждый, кто подойдет слишком близко, ощущал легкое головокружение и нарастающее желание.

Перед балом она провела несколько часов, пряча свои «призы» – те самые пары трусиков. Она не просто клала их в укромные места. Она создавала целые мини-спектакли. Одну пару, черную, ажурную, она надела на мраморную статую Аполлона, завязав бантик на самом интимном месте бога. Другую, алую, как свежая кровь, оставила на самом видном месте. Третью она… оставила на себе. Самую простую, почти невинную, белую. Истинная пошлость, по ее мнению, заключалась не в обнажении, а в намеке, в обещании, которое никогда не будет выполнено до конца.

Она знала, что большинство гостей будут искать их стадом, поддаваясь стадному инстинкту. Но она рассчитывала на одного. На того, кто поймет истинные правила игры. Кто увидит не примитивную охоту за трофеем, а сложный психологический тест. И когда появился он – этот человек в маске из хлама и ненависти, с глазами, полными ледяного презрения ко всему этому цирку, – она почувствовала не просто интерес. Она почувствовала вызов. Игру, которая наконец-то может оказаться стоящей ее внимания.

* * *

Аптека Федора Васильевича была не просто точкой на карте Лимбо. Она была порталом в иное время, законсервированным пузырем, где пахло не нищетой и страхом, а спиртом, сушеными травами и старой, добротной бумагой. Для двенадцатилетнего Артура, сбегавшего от вечного гнета отцовского дома, это место стало убежищем. И не только из-за странных баночек и склянок. А из-за самого старика.

Федор Васильевич не был просто врачом. Он был алхимиком, последним хранителем знаний мира, которого больше не существовало. И он видел в мальчике не принца, не заложника своего положения, а жаждущий ум, который можно было обучить, отточить, как скальпель.

Однажды, после особенно тяжелого дня, когда Артур молча перевязывал пострадавшего от побоев стражи пациента, старик пристально посмотрел на него.

– Тебя тянет не к живым, парень. Тебя тянет к сути. К тому, что скрыто под кожей. К причинам, а не к следствиям, – произнес он, протирая очки. – Хочешь, покажу, откуда настоящая сила берется? Не от этих дурацких мечей твоего отца.

Артур, не отрываясь от работы, кивнул. Ему было все равно, куда идти, лишь бы подальше от дворца.

Федор Васильевич провел его через задвижную дверь за стеллажами, в крошечную, заставленную лабораторию. Воздух здесь был гуще и едче. И там, за столом, заваленным причудливой стеклянной аппаратурой, возился другой старик – тощий, угрюмый, с лицом, испещренным оспинами и химическими ожогами. Он что-то перегонял в колбе, и жидкость издавала резкий, сладковатый запах миндаля.

– Это Аристарх, – представил его Федор Васильевич. – Не смотри, что он похож на высохшую жабу. Он может из пыли и мочи синтезировать то, от чего целый квартал сдохнет в конвульсиях. Или наоборот – поставить на ноги того, кого уже в яму спустили.

Аристарх даже не поднял головы, пробормотав что-то невнятное под нос.

– Он… не любит людей, – пояснил Федор. – Но вещества – его друзья. Он научит тебя их языку. Языку молекул и реакций. Тому, как боль превратить в послушание, а страх – в тихую, безропотную смерть. Это куда полезнее твоих уроков фехтования.

С тех пор обучение пошло по двум руслам. Федор Васильевич отвечал за теорию – за макроуровень. Он заставлял Артура заучивать наизусть анатомические атласы, пока тот не начинал видеть скелеты, проступающие сквозь плоть каждого прохожего. Он водил его по задним дворам Лимбо, показывая настоящие, не приукрашенные болезни: гангрену, съедающую ногу заживо; чахотку, выкашивающую целые семьи; сифилис, медленно превращающий разум в гниющую тыкву.

– Смотри, Артур, – говорил он, указывая на очередного умирающего в грязи. – Видишь, как пальцы синеют? Это сердце сдалось. А этот кашляет розовой пеной? Это легкие превратились в решето. Запомни это. Потому что тот, кто знает, как тело умирает, знает, как им управлять. Смерть – лучший учитель. Она не прощает ошибок.

Он учил его не лечить. Он учил его понимать. Понимать, какая мышца отвечает за какой жест, какой нерв нужно задеть, чтобы вызвать паралич, какой сосуд пережать, чтобы смерть наступила тихо и без лишнего шума. Он показывал ему точки на теле – невидимые клапаны, контролирующие боль, страх, саму жизнь.

А в это время в душной лаборатории Аристарх, ворча и сплевывая, учил его микроуровню. Он показывал, как из плесени, соскобленной с заплесневелого хлеба, можно выделить вещество, подавляющее боль. Как из обычной полыни и коры ивы сварить отвар, сбивающий жар. И как из тех же ингредиентов, при другом подходе, получить нервно-паралитический яд, не оставляющий следов.

– Химия – это не рецепты, малец, – хрипел он, заставляя Артура снова и снова перегонять жидкость, пока тот не доводил процесс до автоматизма. – Это искусство предвидения. Ты должен видеть реакцию еще до того, как смешаешь реагенты. Должен чувствовать ее здесь, – он ткнул костлявым пальцем себе в грудь. – Ошибка – и ты не пациенту поможешь, а себя в гроб вгонишь. Или того хуже – останешься калекой, с трясущимися руками и провалами в памяти. Здесь нет места сантиментам. Только точность. Холодная, абсолютная точность.

И Артур учился. Он впитывал их знания, как губка. Для Федора Васильевича он был почти сыном, наследником, которому можно передать тайное ремесло. Для Аристарха – удобными руками и острым умом, который можно использовать для своих опытов. Для Артура же это было спасением. Он узнал, что самая большая сила кроется не в грубой силе, не в титулах, а в знании. В знании того, как все устроено изнутри. Как бьется сердце, как работают легкие, какие химические процессы управляют страхом и болью.

Именно Федор Васильевич однажды, глядя на то, как Артур виртуозно вскрывает труп крысы, сказал:

– Ты странный парень, Артур Элиаш. Тебя не тянет ни к добру, ни к злу. Тебя тянет к сути. Ты как скальпель – сам по себе не хороший и не плохой. Все зависит от руки, что держит его. Только смотри… не потеряй себя в этом. Тот, кто слишком долго смотрит в микроскоп, рискует перестать видеть человека.

Но Артур уже тогда не слушал. Он был пьян от открывающихся возможностей. Он понял главное: тот, кто владеет знанием о жизни и смерти, тот и есть настоящий правитель. А все остальное – троны, короны, приказы – просто бутафория для тех, кто боится заглянуть вглубь.

Однажды Аристарх, закончив очередной опасный синтез, поставил перед Артуром крошечную склянку с маслянистой, почти черной жидкостью.

– Смотри, – просипел он. – Цинк и соляная кислота. Дешево и сердито. Но если добавить каплю этого… – он ткнул грязным ногтем в склянку, – в стакан с водой, то через час тот, кто ее выпьет, будет блевать своими внутренностями. Будет кричать, что у него внутри огонь. А умрет от того, что его кровь превратится в желе. Противоядия нет. Вообще. Называется «Слеза ангела». Иронично, да?

Артур смотрел на склянку не с ужасом, а с жадным любопытством. Он спросил: «А если дать не целую каплю, а половину?»

Аристарх усмехнулся, обнажив почерневшие десны: «Будет мучиться еще меньше. И все равно сдохнет. Ты схватываешь суть, малец. Суть не в том, чтобы убить. А в том, чтобы управлять процессом. Чтобы смерть танцевала под твою дудку».

Именно эти уроки, эти часы, проведенные среди запахов химикатов и смерти, и выковали того Артура, который теперь мог одним точным движением руки приговорить человека к медленной, неотвратимой гибели. Он не просто убивал Дадлеза. Он ставил эксперимент. Применял на практике уроки своих старых, циничных учителей. И в глубине души он знал, что где-то там, в затхлой аптеке, Федор Васильевич гордился бы им. А Аристарх – одобрительно хмыкнул.

Глава 8. Маскарад: часть вторая

«Похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть.» – Иакова 1:15

Холодный металл наручников впился в запястья, приковывая к стойкам массивной кровати. Артур лежал на спине, голый, уязвимый, как подопытное животное на плитке лаборатории. Черный шелк простыни был холодным и скользким под спиной, словно кожа мертвой змеи.

Над ним, вся в лунном свете, что пробивался сквозь единственное закопченное окно, сидела Луиза. Ее тело, это произведение искусства, высеченное из мрамора и льда, казалось, светилось изнутри мерцающим, фосфоресцирующим светом. Она оперлась руками о его грудь, чувствуя под пальцами напряженные мышцы, и медленно провела языком по губам.

– Ну что, мой победитель? – ее голос был сладким, как испорченный мед, и таким же липким. – Нравится? Я вся твоя. Награда за смекалку.

Ее пальцы скользнули вниз, по его животу, оставляя на коже ледяные следы. Артур не дрогнул. Он смотрел в потолок, в кромешную тьму под балдахином, чувствуя, как внутри него закипает черная, густая ярость. Но на лице – лишь маска холодной отстраненности.

– Не молчи, – она наклонилась ниже, ее губы почти коснулись его уха. Ее дыхание пахло дорогим вином и чем-то горьким, наркотическим. – Я хочу слышать, как ты стонешь. Хочу видеть, как ты теряешь контроль. Твой ум такой острый… Мне не терпится посмотреть, что скрывается под ним.

Ее рот обжег его шею влажным, жадным поцелуем. Потом губы двинулись ниже, к ключице, оставляя на коже красные, болезненные отметины. Артур заставил себя расслабить мышцы, сделать низкий, притворный вздох. Его разум, отчаянно пытаясь отключиться от происходящего, искал точку опоры. И нашел ее.

Я точно убью Серафима, – пронеслось в голове ледяной, ясной волной. Придушу этими самыми наручниками. Медленно. Будет смотреть мне в глаза и понимать, за что. СУКА!

Мысль была настолько четкой, настолько реальной, что он почти почувствовал под пальцами шершавую кожу старого бармена, услышал его хриплое, предсмертное клокотание. Это помогло. Гнев на Серафима, предавшего его этой сумасшедшей суке, был чистым, неразбавленным, в отличие от тошнотворной смеси отвращения и вынужденного притворства, которую он испытывал сейчас.

Луиза меж тем опустилась еще ниже. Ее длинные, ухоженные пальцы сцепились на его груди, ногти впились в кожу достаточно сильно, чтобы было больно, но не до крови. Пока не до крови.

– Такой напряженный, – прошептала она, и в ее голосе прозвучала насмешка. – Все тело – как струна. Расслабься. Ты же этого хотел? Добивался? Или… – она остановилась, ее глаза сузились, поймав малейшую дрожь, которую он не смог подавить, – или тебе нужна помощь, чтобы расслабиться?

Она не ждала ответа. Ее губы снова нашли его кожу, теперь ниже живота, двигаясь с неспешной, мучительной уверенностью хищницы, растягивающей удовольствие от игры с жертвой. Каждое прикосновение было выверенным оскорблением, каждое движение – унижением.

Артур зажмурился, сконцентрировавшись на дыхании. Вдох. Выдох. Вдох. Он представлял себе, как разбирает свой пистолет, чистит каждую деталь, смазывает механизм. Это был старый трюк, которому научил его один из отцовских охранников, бывший солдат, чтобы не сойти с ума во время долгих караулов.

Серафим, блядь. Подохнешь в своем же баре, захлебнешься дешевой водкой и собственной кровью. Я вылью ее тебе в глотку лично.

Луиза что-то говорила, ее голос доносился словно сквозь толщу воды – приглушенный, неразборчивый. Слова о власти, о покорности, о том, как она сломает его, переплавит сталь его воли в послушное золото для своей коллекции.

Он не слушал. Он считал щели между потолочными досками. Двадцать семь. Двадцать восемь. Двадцать девять…

Ее руки скользнули под него, впились в ягодицы, приподнимая его, прижимая к себе с внезапной, животной силой. Ее ногти впились в плоть.

– Говори, что я прекрасна, – приказала она, и в ее голосе впервые прозвучала не игра, а плоская, безжизненная команда.

Артур открыл глаза. Его взгляд был пустым, как взгляд рыбы на льду.

– Ты прекрасна, – выдавил он, и слова прозвучали как скрежет железа по стеклу.

Она засмеялась, довольная, и снова принялась за свою работу, уже более жестко, более требовательно, словно наказывая его за фальшь в голосе.

А он снова ушел в себя. Глубоко. Туда, где не было ни ее прикосновений, ни запаха ее духов, ни унижения. Туда, где был только холодный, ясный план мести. Сначала Серафим. Потом отец. Потом Ярослав. Потом… потом, может быть, и она.

Он мысленно составлял список. Расставлял приоритеты. Прокручивал в голове карту тоннелей под городом.

И ждал. Ждал, когда эта сумасшедшая баба наиграется и наконец отпустит его. Или когда он найдет в себе силы переломить ход этой игры.

Наручники болезненно врезались в запястья. Он даже не пошевелился.

* * *

Кира замерла на холодном камне парапета, впиваясь взглядом в освещенные окна «Белого острога». Внутри танцевали тени, мелькали огни, доносились приглушенные звуки музыки и безумия. Прошел уже час. Больше. Где он?

Ее пальцы нервно барабанили по рукояти клинка, спрятанного в складках плаща. Каждый мускул был напряжен, как струна, готовая сорваться. Он сказал ждать. Он сказал не лезть. Но столько времени… Что-то пошло не так. Может, его узнали? Может, уже…

Мысли прервались резко и бесшовно. Холодное лезвие прижалось к ее горлу так внезапно и точно, что она даже не успела вздрогнуть. Острота была такой, что кожа сама собой вскрикнула болью, прежде чем мозг успел осознать угрозу.

– Тише, мышка, – прошептал за ее спиной низкий, скрипучий голос. Он пах табаком, дешевым самогоном и чем-то еще – металлическим, как старый кровь. – Давай отойдем подальше от края. Без резких движений. Мне не хочется пачкать твою сладенькую шею. По крайней мере, пока.

Лезвие слегка надавило, заставляя ее отступить от парапета. Кира позволила себя вести, ее глаза метались, оценивая ситуацию. Один. Сзади. Правая рука – нож. Левая, скорее всего, свободна. Рост – примерно с нее. Сила – неизвестна.

Он отвел ее в глубокую тень, под навес черепичной крыши, где их не было видно ни с улицы, ни из особняка.

– Кто ты? – выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Горло саднило от прикосновения стали.

– Любопытство – плохая привычка для девочек, – скрипуче усмехнулся он. Нож не отодвигался ни на миллиметр. – Особенно для тех, кто торчит на крышах, словно ворона на дозоре. Ждешь кого-то оттуда? – он мотнул головой в сторону «Острога».

Кира молчала. Мозг работал на износ, проигрывая варианты. Резко откинуть голову? Рука с ножом может дернуться рефлекторно. Присесть и ударить назад локтем? Слишком предсказуемо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.