Александр Плоский
Время-козел

ПРЕДИСЛОВИЕ, КОТОРОЕ ТОРЧИТ ЗДЕСЬ БЕЗ СПРОСА, СЛОВНО НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ НА ТОРТЕ

…в котором читатель, не знакомый с особенностями местности, получает краткий, но исчерпывающий инструктаж о вселенной, её обитателях и главном принципе мироздания, который гласит: «ВСЁ – ЧУШЬ, но эта чушь – СВЯЩЕННА».

Начнём, как и положено, с начала. А начало у всего этого – плоское.

Представьте себе диск. Не тот, что вертится в музыкальном автомате, наматывая на себя вечную тоску, а большой, очень большой. Такой большой, что его края постоянно сливаются с горизонтом, заставляя мореплавателей, которые туда доплывают, писать чрезвычайно скучные отчёты о том, как вода тихо и без всякого шума утекает в никуда, падая с кромки мира в космическую бездну.

Этот диск покоится на спинах четырёх слонов. Слоны эти не простые, а космические, и зовут их: Т'фон, Тубул, Беррилия и Джеракин. Они, в свою очередь, стоят на панцире гигантской звездной черепахи по имени Великий А'Туин, которая величаво и неспешно плывёт через омут космоса. Куда именно? Это вопрос, который А'Туин, вероятно, задаёт сам себе раз в тысячу лет, и, не получив внятного ответа, плывёт дальше. Философы всего Диска тратят жизнь, размышляя о Цели. А'Туин, надо полагать, просто её знает. Или ему всё равно. Оба варианта одинаково унизительны для философов.

На этом Диске полно всякого удивительного: тут и драконы (к счастью, в основном вымершие), и тролли (кремниевые и не слишком сообразительные, но неплохие ребята, если их не дразнить в полнолуние), и гномы (низенькие, бородатые и помешанные на золоте и аккуратных, ровненьких технических чертежах). Но главное его богатство – это, конечно, магия. Её здесь так много, что она просачивается в реальность, как бульон сквозь сито, приправляя обыденность самой что ни на есть отборной нелепицей. Здесь сыр может быть лунным, корабль – летающим, а смерть – высоким скелетом в балахоне, который любит кюрри и ведёт неторопливые беседы на капслоке.

Но есть на Диске два места, которые важны для нашей истории.

Первое – это горное королевство Ланкр. Холмистое, зелёное и насквозь пропитанное практичным здравомыслием, что здесь ценится куда выше любой магии. А в Ланкре есть маленькая страна под названием Овцепики. Ею, если присмотреться, управляют три ведьмы.

Матушка Ветровоск – старшая. Её взгляд способен остановить заряжающегося быка, а метла – проложить путь к истине сквозь любую городскую ерунду. Нянюшка Ягг – её опора, советчица и ходячая энциклопедия народной мудрости, которая знает, что от хорошей ворожбы должно пахнуть пирогами, а не серой. И Маграт Чесногк – молодая, романтичная и убеждённая, что у всего должна быть инструкция и этичный подход, что регулярно вызывает у старших ведьм приступы молчаливого отчаяния. Они не носят остроконечные шляпы (это гламур), а носят практичные чёрные. Они не творят заклинания (это пафос), а «наводят порчу» – то есть, трезво и с прищуром объясняют вселенной, как ей следует себя вести. Их сила – не в магии, а в понимании того, что люди, в сущности, остаются теми же самыми идиотами, что и тысячу лет назад, просто шляпы у них стали приличнее.

Прямой противоположностью этому здравомыслию является второе важное место – Незримый Университет в Анк-Морпорке. Это главный (и единственный, если не считать нескольких жалких подражателей) центр магического образования на Диске. Если ведьмы – это терапевты от магии, лечащие жизненные проблемы травками и угрозами, то волшебники из Университета – это кардиохирурги, предпочитающие решать вопросы мощными, сложными и чрезвычайно дорогими заклинаниями, даже если речь идёт о том, чтобы вкрутить лампочку.

Ими руководит Архиканцлер Чудакулли – пожилой волшебник, чья борода является самостоятельной экосистемой, а главный талант заключается в умении выживать, отлавливая и подавляя в зародыше любые попытки своих коллег «улучшить» мир с помощью магии, что неминуемо приводит к его случайному уничтожению. Под его началом служит целый штат деканов и преподавателей, чьи научные интересы варьируются от высокой теории Не-Существования до прикладной кулинарии. Их главная цель – не допустить, чтобы какой-нибудь слишком амбициозный волшебник случайно не стёр реальность в порошок, а их главное развлечение – обед, ради которого они готовы временно приостановить любой апокалипсис.

А ещё в Университете есть Библиотека. Не просто собрание книг, а измерение, полное магических фолиантов, которые не столько читают, сколько с ними договариваются. И хранит это сокровище Библиотекарь. Когда-то он был человеком, но в результате одного небольшого магического инцидента стал орангутангом. Все быстро привыкли, ибо он стал куда лучше справляться со своими обязанностями. Сейчас он наотрез отказывается менять обратно свой вполне комфортный и практичный облик, ограничиваясь недовольным «Уь!», если кто-то предлагает ему «вернуть всё как было».

Среди всего этого магического блеска и учёной важности затерялась одна примечательная личность – волшебник Ринсвинд. Он является живым доказательством того, что природа, наделяя талантами, может и сэкономить. Он был принят в Университет лишь потому, что его приняли все остальные, а выгнать его было лень. Единственное заклинание, которое он знает, – это одно из Восьми Великих Заклинаний, созданных в начале времён. Оно поселилось в его голове, вытеснив всё остальное, включая смелость, амбиции и способность к полезным в быту чарам. Его главный, и поистине гениальный, талант – это паническое бегство. Ринсвинд способен убежать от угрозы, которая ещё только собирается возникнуть в воспалённом мозгу далёкого тирана. Он – воплощённый инстинкт самосохранения, одетый в потрёпанную мантию с вышитыми инициалами «ВУ» (что остроумные коллеги расшифровывают как «Волшебник Условный»).

Но у него есть друг. Или, скорее, безоговорочно преданный, чрезвычайно опасный и совершенно неотвязный спутник. Сундук. Он был сделан из древесины волшебной груши каким-то давно умершим мастером и обладает собственным разумом, характером и несколькими дюжинами коротких, но проворных ножек. Сундук повсюду следует за своим хозяином с упорством рояля, влюблённого в пианиста. Внутри него – измерение, большее, чем снаружи, где хранится не только скромный скарб Ринсвинда, но и, по слухам, несколько забытых цивилизаций и пара не сданных в срок библиотечных книг. Сундук яростно защищает хозяина от любых опасностей, предпочитая метод «стремительно перебежать дорогу и захлопнуть крышку». Для всех остальных он – источник кошмаров, ибо что может быть страшнее мебели, которая на вас мстительно цокает когтями?

А сам Университет стоит в сердце города. Не просто города, а ГОРОДА. Анк-Морпорк. Он лежит на берегу реки Анк, которую местные жители с гордостью называют «самой густой рекой в мире» – настолько густой, что по ней, в случае острой нужды, можно прогуляться, а рыба в ней эволюционировала, научившись дышать ржавыми гвоздями и философским цинизмом.

Анк-Морпорк – это сердце Диска. Оно бьётся неровно, с хрипом, и выплёскивает в артерии-улицы потоки жизни, которая здесь кипит, бурлит, ворует, торгует, пьёт и регулярно пытается кого-нибудь убить. Здесь есть Гильдия Воров (с лицензией и системой штрафов за несанкционированное ограбление), Гильдия Нищих (с тарифной сеткой и профсоюзными взносами), Гильдия Алхимиков (которая раз в неделю обязательно что-нибудь взрывает) и ещё с дюжину других, вплоть до Гильдии Учителей Танцев для Полуженщин-Полуосьминогов (пока что не признана, но борется за свои права).

А порядок в этом кипящем котле абсурда поддерживает Городская Стража. Вернее, её элитное подразделение – Ночная Стража. Командор Сэмюэль Ваймс, человек, чьё лицо напоминает гранитную глыбу, на которой устало высекли предупреждение о вреде курения, возглавляет эту кучку отчаянных, не слишком умных, но упрямых людей. Есть у него капитан Моркоу Железобетонссон – гном, честный, как отвес, и сержант Ангва фон Убервальд – девушка из далёкой горной страны, обладающая, скажем так, несколько волчьими замашками и нравом. Им помогают сержант Фред Колон, чей ум движется с той же скоростью, что и его талия, и капрал Нобби Шнобс, настолько невзрачный, что у него, кажется, есть официальное разрешение на нарушение законов природы, просто находясь поблизости.

А над всем этим, в своём пустом, как его совесть, кабинете во Дворце Патриция, восседает правитель города – лорд Гавелок Витинари. Гений, тиран и философ, который управляет Анк-Морпорком не с помощью армии, а с помощью тонкого понимания человеческой природы, которая, как он выяснил, на 90% состоит из жадности, на 9% – из страха и на 1% – из благородных порывов, которые можно аккуратно перенаправить в полезное русло. Он смотрит на город, как часовщик на сложные, грязные, но в целом исправные часы, и время от времени подкручивает ту или иную шестерёнку. Обычно через Ваймса.

Именно в этот момент, когда все шестерёнки, казалось бы, тикают в своём привычном, хаотичном ритме, в Анк-Морпорке кто-то решил, что часы идут неправильно. Не просто спешат или отстают. Нет. Они решили, что неверно само Время.

И, как это часто бывает, когда кто-то пытается навести идеальный порядок, начался такой бардак, по сравнению с которым обычный анк-морпоркский хаос показался бы образцом немецкой педантичности. И все вышеописанные личности – ведьмы, волшебники, стража и даже один трусливый волшебник с его деревянным кошмаром – волей-неволей оказались в самом эпицентре.

Но это уже совсем другая история.

ВСТУПЛЕНИЕ

В бесконечном космосе, где звёзды мерцают, как забытые монеты в кармане у великана, плыл Великий А'Туин – гигантская черепаха, несущая на панцире мир Диска. А'Туин плыл уже целую вечность, и за это время он научился игнорировать многое: кометы, что норовят почесать ему брюхо; астероиды, путающиеся под ластами; и даже случайных богов, что иногда пытались устроить на его спине пикник с видом на бесконечность.

Но в этот раз что-то было не так. Что-то щекотало в носу – невидимая пылинка хаоса, или, быть может, просто каприз мироздания. А'Туин замер, его древние глаза моргнули, и он чихнул. Чих был таким, что эхо разнеслось по вакууму, заставив ближайшие созвездия мигнуть, как будто кто-то выдернул шнур от лампочки.

Далеко внизу, на Диске, в холмистых лугах Овцепиков, где трава была такой зелёной, что казалась нарисованной слишком увлеченным художником, три ведьмы сидели за чаем. Матушка Ветровоск помешивала ложкой в кружке с видом человека, который точно знает, сколько сахара нужно, чтобы жизнь стала терпимой. Нянюшка Ягг хихикала над анекдотом про гоблина и его носки. А Маграт Чесногк расчёсывала волосы, мечтая о принце на белом коне – или хотя бы на пони.

Вдруг земля дрогнула. Не сильно – всего лишь лёгкий толчок, как будто Диск решил поудобнее устроиться на панцире. Но шляпы ведьм подпрыгнули на дюйм, и чай в кружках плеснул через край.

– Не к добру, – проворчала матушка Ветровоск, прижимая шляпу. Её взгляд скользнул к горизонту, где небо было таким же ясным, как всегда, но с лёгким намёком на надвигающийся абсурд.

– Может, просто ветер? – предположила Маграт, но в её голосе уже звенела тревога.

– Ветер не чихает, – отрезала нянюшка Ягг, отхлёбывая из фляжки. – А это был чих. Большой. Космический. Похоже, кто-то наверху решил, что пора встряхнуть дела.

И ведьмы, как всегда, оказались правы. Потому что в мире, где время текло не по правилам, а по настроению, один чих мог перевернуть всё с ног на голову. Или с панциря на хвост.

Глава 1.

…в которой Гексон Лобрец заключает сделку, Патриций ставит эксперимент, а город и не подозревает, что его собираются завести как часы.

Кабинет Патриция был холоден и пуст, как череп закосневшего идеалиста. За огромным столом, на поверхности которого пыль боялась появляться без пропуска, заверенного в трёх инстанциях, сидел Гавелок Витинари. Он наблюдал, как Лобрец разворачивает свои чертежи с торжественностью жреца, демонстрирующего священного скарабея.

– Ваша милость, – голос Лобрца был отточен и быстр, как нож гильменского банкира. – Позвольте представить. Проект… «Такт».

Витинари склонил голову. Его взгляд скользнул по сложным схемам, на которых время было разложено на оси, шестерёнки и дифференциальные уравнения.

– Вы предлагаете надеть смирительную рубашку на ураган, – произнёс он наконец. – Интересно, порвёт ли он её или научится дуть ровно и по расписанию. Интересный эксперимент.

– Это не эксперимент, ваша милость! Это – необходимость! – Лобрец ткнул пальцем в эпицентр чертежа, где располагался гигантский механизм, названный им «Хронометр Непреложной Истины». – Время не должно быть грязной лужей! Оно должно стать… шлифованным паркетом. По которому цивилизация будет двигаться вперёд без сучка и задоринки.

– Паркет скользок, – заметил Витинари. – На нём легко поскользнуться и свернуть шею. Но вы правы. Это необходимость. Для вас. Продолжайте.

Лобрец не понял, было ли это разрешением или просто констатацией факта. Но для него прозвучал стартовый выстрел.

Он вышел из дворца с чувством человека, который вот-вот подарит миру унитаз с подогревом, даже если мир отчаянно цепляется за свой холодный и дырявый сортир.

А высоко над городом, в башнях Незримого Университета, где понятие «расписание» было столь же зыбким, как желе на землетрясении, архиканцлер Наверн Чудакулли чихнул от внезапного сквозняка.

– Что-то потянуло сквозняком от будущего, – пробурчал он, откладывая ружьё. – Скверно пахнет. Маслом и железом.

И где-то в лабиринте улиц командор Сэмюэль Ваймс, сам того не зная, почувствовал то же самое. У него было чувство, будто он смотрит на идеально составленный отчёт, в котором все цифры сходятся, а единственный вывод – чушь собачья.

Но всё это было только началом.

Пока же Гексон Лобрец смотрел на свои чертежи. И Время, лениво перетекая из прошлого в будущее через сито настоящего, готовило ему сюрприз.

Глава 2

…в которой совершается преступление безупречной точности, находится подозреваемый идеальной кривизны, и обстоятельства складываются с той высшей степенью невезения, которая уже сама по себе является искусством.

Сердце Анк-Морпорка билось на главной площади не ритмично, а как сумасшедший джаз-бандит, который забыл ноты, но помнит, где лежит труба. Оно выплёскивало на брусчатку всё, что плохо лежало, включая слегка подержанную совесть и свежепойманную рыбу, смотрящую на мир одинаково удивлённым взглядом – и рыба, и совесть.

Ринсвинд чувствовал себя здесь как дома. Точнее, как микроб в кишечнике гиганта – незаметно, тепло и с постоянной угрозой быть выброшенным наружу с позором. Он не шёл, а передвигался серией мелких, панических синкоп, напоминая подбитого голубя, пытающегося укрыться в тени собственного испуга.

Его маршрут, представлявший собой мастер-класс по непредсказуемости, на секунду пересекся с деятельностью, которая была полной его противоположностью. У лотка торговца металлоломом, сгрудившись, как хирурги вокруг пациента на поле боя, стояли три гнома в кожаных фартуках, покрытых пятнами окислов и масла. Они с почти религиозным трепетом перебирали ржавые железяки, старые медные тазы и обломки свинцовых труб. Один, самый бородатый, с зажатым в зубах камертоном, простукивал каждый предмет маленьким молоточком, прикладывая к нему ухо.

– Нет, эта гармоника слишком грубая, брат Глоин, – бубнил он, отшвыривая в сторону искривлённую дверную петлю. – Вибрация нечистая. А вот этот обломок…

Он поднял кусок потрёпанной медной трубы и ударил по ней. Раздался чистый, звенящий звук. Лицо гнома озарилось.

– Слышишь? Идеально для резонансного контура нижнего яруса! Берём!

Его спутник, сверяясь с замысловатым чертежом на потрёпанном пергаменте, деловито кивнул и начал сгребать выбранный хлам в холщовый мешок. Они работали с сосредоточенной скоростью, абсолютно игнорируя окружающий хаос, словно их окружала не рыночная площадь, а стерильная лаборатория.

«Вот уж точно, с камертоном в голове», – пробормотал себе под нос Ринсвинд, инстинктивно отшатываясь от столь целенаправленного и непонятного безумия. В его мире, состоящем из сплошных угроз, люди, знающие, чего хотят, были опаснее пьяных троллей. Он ускорил шаг, стараясь раствориться в толпе.

Его взгляд, привыкший выискивать угрозы с точностью голодного комара, ищущего блондина на нудистском пляже, выхватил из пестроты лоток торговца «редкими антикварными диковинками». Товар там, как водится, делился на три сорта: «старое», «очень старое» и «я сам не знаю, что это, но выглядит древнее моей бабушки, а она помнила, когда Анк был ручьём».

Среди этого богатства лежала шкатулка. Она была настолько невзрачной, что выглядела подозрительно. В мире Ринсвинда «безобидный» был синонимом слова «смертельно опасный, но пока притворяется».

Вселенная, обожающая столь ясные формулировки, тут же подкинула сюжет.

С противоположной стороны площади раздался крик. Крик был настолько идеален по интонации и драматургии, что, казалось, за него должны были заплатить по тарифу Гильдии Актеров.

– Караул! Вор! Мои позолоченные зубочистки! Уникальная реликвия!

Хаос, этот первичный бульон анк-морпоркской жизни, потянулся на этот звук, как старый алкоголик на звон пробки. Ринсвинд, повинуясь инстинкту, резко дёрнулся назад. Его локоть, движимый чистейшим намерением избежать неприятностей, чиркнул по краю лотка. Шкатулка описала в воздухе дугу, слишком идеальную для простого случая, и с лёгким стуком угодила ему за шиворот с точностью почтового голубя, знающего свой адрес.

– Вот он! Держи вора! – прогремел голос. Торговец оказался рядом, сжимая запястье Ринсвинда хваткой, которой позавидовал бы бульдог в удачный день. – Поймал негодяя!

– Я? Что? Нет! – запищал Ринсвинд, пытаясь вырваться и лишь сильнее увязая в складках собственного плаща, который вёл себя как предатель и соучастник. – Это она сама! Я ваших зубочисток в глаза не видел! Они вообще острые?

– Ага, конечно! А это что? – Торговец с торжеством поднял с земли изящную позолоченную зубочистку, которая, словно по мановению волшебной палочки педантичного режиссёра, оказалась лежащей прямо между его ботинком и потрёпанным сапогом Ринсвинда.

Стоящий рядом стражник тяжело вздохнул. Он уже видел этого тощего человека в остроконечной шляпе. У Ринсвинда было то самое лицо, которое вызывало у стражников рефлекторное желание спросить: «Вы это сделали?» – даже если ничего не произошло.

– Иди сюда, – сказал стражник тоном, в котором просыпалась бумажная работа.

– Она упала! Её подбросили! – пытался объяснить Ринсвинд, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Я видел, как тот человек в плаще… он куда-то скрылся!

Он ткнул пальцем в случайном направлении, где в толпе на секунду мелькнула спина человека в безупречно чистом, не по-городски плаще. Незнакомец обернулся – его лицо было невозмутимо-спокойным, словно он только что сверился с часами и остался доволен, – и исчез за углом с неестественной, почти механической точностью.

– Какой человек? – прищурился стражник, окидывая взглядом внезапно опустевшую площадь. – Никого не вижу. Вижу тебя, шкатулку и зубочистку. Улики налицо. Пойдём.

Ринсвинда поволокли. Улицы, обычно кишащие зеваками, внезапно оказались пусты. Всё было чисто, прибрано и расставлено по полочкам.

Словно невидимый режиссёр-педант прибрался здесь, оставив лишь самый необходимый реквизит для маленького, идеально поставленного спектакля под названием «Виновен». И Ринсвинду, разумеется, выпала роль виноватого. Роль, которую он репетировал всю жизнь.

А он, как всегда, даже не успел получить гонорар. И что хуже всего – роль оказалась безвыходной.

Глава 3

…в которой сержант Колон находит сосиску, капрал Ноббс теряет мысль, а командор Ваймс откладывает одну маленькую, идеальную железку на чёрный день.

Командор Сэмюэль Ваймс стоял на площади, и у него было такое чувство, будто он смотрит на идеально составленный отчёт, в котором все цифры сходятся, а единственный вывод – чушь собачья. Всё выглядело правильно. Слишком правильно. Даже хаос на рынке в этот день казался каким-то подозрительно упорядоченным, будто его расставили по полочкам и пропылесосили.

– Итак, давайте я повторю, чтобы у меня в голове всё встало на свои, пардон, не свои места, – произнёс Ваймс, обращаясь к сержанту Колону, который с важным видом вёл записи в блокноте, периодически облизывая кончик карандаша с видом дегустатора дорогого вина. – Некий гражданин… – Ваймс бросил взгляд на торговца, который смахивал несуществующую пыль с вернувшихся к нему зубочисток с видом человека, только что одержавшего победу над великим злом. – …утверждает, что у него украли зубочистки. В тот же самый момент…

– …в тот же самый момент, сэр, – подхватил Колон, сверяясь с записями, – некий подозреваемый, известный как Ринсвинд, был застигнут на месте преступления со… – он запнулся, перечитав собственную запись, – …со шкатулкой за пазухой. Которая, по его словам, упала сама.

– Упала сама, – безразлично повторил Ваймс. Его взгляд упал на мелкие щепки у его ног. – И, само собой, разбилась. Удобно.

– Весьма, сэр, – согласился Колон. – Улики уничтожены. Хитро. Почти как в той истории с пропавшим пирогом миссис Кейк, помните? Тоже всё сошлось, а потом оказалось, что его собака…

– Не помню, – сухо прервал его Ваймс.

Его внимание привлекла маленькая, идеально круглая железная штуковина, лежавшая в пыли рядом с местом падения шкатулки. Она была настолько чистой и новенькой, что выглядела здесь совершенно посторонней. Он наклонился и поднял её.

– И это что? – спросил он, протягивая находку Колону. – Часть той самой шкатулки? Выглядит как… шестерёнка.

Колон прищурился, поднося находку к глазам.

– Да так, какая-то железяка, сэр. От часов, поди. Нашёлся кто-то, у кого время кончилось, – он фыркнул, довольный своей шуткой, и потянулся сунуть её в карман. – Может, пригодится.

Ваймс молча забрал шестерёнку обратно. Он повертел её в пальцах. Холодная. Точная. Совершенная. Он сунул её в собственный карман. Не как улику. Как напоминание. О том, что даже в самом простом деле может заваляться деталь от совсем другого механизма.

В этот момент к ним подбежал капрал Ноббс.

– Сэр! Я обыскал местность, сэр! – выпалил он, отдавая честь так резко, что с его головы слетела каска. – Улик не нашёл! Только это! – Он торжественно протянул Ваймсу полусъеденную, слегка помятую сосиску.

Ваймс посмотрел на сосиску. Потом на Ноббса.

– И она, эта… вещь… имеет отношение к делу? – спросил он без особой надежды.

– Ну, она же была на месте преступления, сэр! – искренне удивился Ноббс. – Может, преступник её обронил? Или свидетель? Или… или она сама свидетель! – Его лицо озарилось догадкой, которая была настолько кривой, что, казалось, вот-вот сорвётся с его физиономии и убежит в ближайший подвал. – Может, она что-то видела!

– Приобщи её к своему желудку, капрал, и закрой дело о пропавшем обеде, – мрачно произнёс Ваймс.

Он снова посмотрел на площадь. Всё вроде бы сошлось. Ринсвинд. Шкатулка. Зубочистка. Слишком уж всё сошлось. Слишком аккуратно. Как будто кто-то расставил всё по своим местам, а потом позвал стражу. В его долгой карьере дела редко складывались в такую аккуратную картинку. Обычно они представляли собой груду нестыковок, лжи и случайностей. А здесь… здесь не хватало бардака. Чистого, честного, анк-морпоркского бардака. Того самого, который он годами учился понимать и с которым у них были сложные, но в целом рабочие отношения.

– Всё, – отрезал Ваймс, чувствуя лёгкий, едва уловимый зуд где-то в глубине копского нутра. – Заканчиваем здесь.

– Дело закрыть, сэр? – уточнил Колон. – Внести в протокол «происшествие, вызванное нарушением графика движения»? Новая формулировка, от Гильдии Хронометристов.

– Нет, сержант, – Ваймс похлопал по карману, где лежала шестерёнка. – Дело закрыть. Пока что. И внести в протокол как «инцидент с участием известного лица». И всё.

Он не знал, что это было. Возможно, ничего. Возможно, просто ещё один день в Анк-Морпорке. Но он знал, что положит эту идеальную, холодную железку в ящик стола. Туда, где он хранил другие безделушки, которые однажды, возможно, сложатся в узор. Пока же этот узор был ему невидим, и от этого старый копский инстинкт тихо ворчал, как спящая собака, которой что-то приснилось.

И командор Ваймс очень не любил, когда его инстинкты начинали видеть сны без его разрешения.

Глава 4

…в которой капрал Ноббс открывает для себя свободный рынок, а гномы – концепцию «ускоренной логистики»…

Если бы у анк-морпоркских доков была душа, она бы пахла солёной водой, смолёными канатами и сделками, о которых все участники тут же договорились забыть. Воздух здесь был густым от тумана, скрывавшего одни грехи, и откровенным – выставлявшим напоказ другие. Именно в эту аутентичную, хоть и несколько липкую атмосферу окунулся в свой законный выходной капрал Ноббс. Он не просто прогуливался. Он, если выражаться юридически точно, «проводил плановый визуальный инспекционный обзор товарно-материальных ценностей временного хранения», что на языке доков означало «проверял, что плохо лежит».

Его внимание, отточенное в поисках всего, что можно было бы условно считать бесхозным, привлекло движение у причала №7. Не хаотичная возня грузчиков, а нечто странно упорядоченное. Цепочка из десятка гномов, похожих на бородатые и очень целеустремлённые булыжники, передавала друг другу из рук в руки толстенные медные трубы. Движения их были выверенными, без единого лишнего жеста, с эффективностью, от которой могла бы заплакать от умиления любая счётная машина. Трубы, поблёскивая в тусклом свете одинокого фонаря, бесшумно исчезали в зияющей пасти канализационного люка, будто их проглатывала сама подземная тьма.

– Шестой отсек почти готов, нужна медь! – раздался отрывистый, лишённый всяких эмоций, кроме профессионального рвения, голос. – Инженер Глен ждёт этот груз к утру! Никаких задержек!

Ноббс, чьё сердце забилось чаще при слове «груз» (ибо где груз, там всегда найдётся место для небольшого, чисто символического отката за его «охрану»), выступил из тени с видом старого знакомого, случайно оказавшегося поблизости.

– Вечерочком, братцы-рудокопы, – сипло прошамкал он, подмигивая так, будто делился государственной тайной. – Хлопотное дельце, я погляжу. Тяжёлое. Опасное. А ну как кто ненароком на вашу эту… э-э-э… медь наступит? Ногу отшибёт. А тут я, как на грех, в отпуске, защиты никакой… Но для вас, за полшиллинга с штуки, я могу, так и быть, неофициальный надзор установить. Гарантия, так сказать, от несанкционированного наступания.

Гномы проигнорировали его как назойливую мошку. Цепочка не прервалась ни на секунду. Последняя труба скользнула в люк, и гномы, не обменявшись больше ни словом, стали бесшумно исчезать в темноте, будто их и не было. Последний, тот самый, что отдавал команды, перед тем как скрыться, бросил на Ноббса взгляд, полный такого ледяного презрения, что у капрала на мгновение стало по-настоящему холодно. Это был не взгляд на вора или дурака. Это был взгляд инженера на случайную песчинку, застрявшую в шестерёнках безупречного механизма.

Через минуту причал был пуст. Лишь тёмное пятно вокруг люка да лёгкий запах масла и пота напоминали о странной деятельности.

Ноббс, оставшись в гордом одиночестве, почесал в затылке.

– И шо это с ними стало? – пробормотал он с искренней обидой. – Раньше гном – он хоть понимал толк в честном откате. А эти… торгуют как-то по-новому. Без души.

Он сунул руки в карманы и побрёл прочь, на ходу проверяя, не завалялась ли в них случайная монета, которую он, возможно, забыл туда положить. Мысль о гномах, их меди и инженере Глене испарилась из его головы быстрее, чем джин из запечатанной бутылки в присутствии нянюшки Ягг. Но где-то в глубине городского организма, в его каменных кишках, продолжала работать невидимая, непонятная и очень, очень шустрая логистика.

Глава 5

…в которой Паршивый Пит знакомится с концепцией личной гигиены, а один волшебник обнаруживает, что авторитет – это худшая из возможных опасностей.

Камера в тюрьме «Вьющегося Вереска» не просто содержала заключённых; она их выдерживала, как некий крепкий, затхлый и абсолютно несъедобный сыр, который даже крысы обходили стороной. Время здесь текло так медленно, что его можно было резать ножом, если бы у кого-то вдруг оказался нож, а у времени – желание с ним сотрудничать. Что было маловероятно, ибо обыск проводил Сундук.

Ринсвинд практиковал своё коронное искусство – искусство стать настолько неинтересным, чтобы взгляд смотрящего соскальзывал с него, как смазанная свинья с обледеневшего склона. Он вжался в угол, стараясь походить на безобидную тень, на случайное скопление пыли, на ничем не примечательную трещину в штукатурке. Он почти достиг нирваны посредственного существования, когда его концентрацию нарушил Паршивый Пит.

Пит был грязен на фундаментальном уровне. Грязь была его сущностью, его брендом и главным жизненным достижением. От него исходило устойчивое амбре, которое можно было не только обонять, но и, при известной доле воображения, разглядывать невооружённым глазом в виде лёгкой, маслянистой дымки.

– Эй, Рыжий! – прогремел Пит, голос которого звучал так, будто кто-то пытался прочистить засор в канализации при помощи более мелкого засора. – Твой ящик слишком блестит. Режет глаз. Не по-мужски это. Будто ты тут на курорте, а не в уважаемом исправительном заведении. Давай-ка я придам ему… брутальности.

Он протянул к Сундку руку, испачканную чем-то, что в последний раз было едой несколько арестов назад.

Ринсвинд издал звук, средний между писком и предсмертным хрипом. Он пытался мысленно передать Сундку телепатический приказ: «Незаметность! Невидимость! Никаких эксцессов!» Но Сундук, как всегда, имел на этот счёт своё мнение. Особенно когда дело касалось вопросов чистоты и порядка.

В этот момент произошло нечто, заставившее всех присутствующих пересмотреть свои взгляды на вопросы гигиены и разумной мебели.

Крышка Сундка откинулась беззвучно. Из темноты метнулось нечто розовое и влажное. Оно обвилось вокруг запястья Пита с точностью удава, который внезапно вспомнил, что опаздывает на очень важную встречу.

Раздался звук. Это был не хруст и не щелчок. Это был тот самый звук, который издавал бы идеально спелый арбуз, если бы его решила съесть целая рота очень аккуратных, но крайне голодных солдат.

ХРУМ-ЧМОК-ГЛУП.

Пит исчез.

В камере повисла тишина, такая густая, что её можно было бы намазывать на хлеб, если бы у заключённых был хлеб. Все смотрели на Сундук, который стоял, как ни в чём не бывало, с чуть приоткрытой крышкой, из-за которой исходил лёгкий пар и запах, поразительно напоминающий запах только что постиранного белья, развешанного для просушки на альпийском лугу.

– Он его… сожрал? – выдавил кто-то, озвучив мысль, которая в этот миг родилась в каждой голове, включая голову Ринсвинда, которая уже вовсю прощалась с бренным миром и строила планы по быстрому и максимально незаметному переселению в мир иной.

Сундук, как бы отвечая, легко выплюнул Пита обратно.

Следует понимать, что в анналах истории этого деревянного хищника, этого чемодана с заклёпками на совести, было считанное число случаев, когда он возвращал проглоченное. И то – лишь неодушевлённые предметы, вроде магического гримуара «Октаво» или шляпы архиканцлера, чья судьба была слишком важна для мироздания, чтобы быть решённой простым пищеварением. Но живое? Никогда. Ни один демон, ни один бог, ни одна случайно проглоченная кошка не удостаивались такой чести. Питу, как выяснилось, суждено было стать первым. Возможно, его грязь достигла такого уровня фундаментальности, что даже для Сундка она оказалась несъедобной. А возможно, Сундук, этот блюститель чистоты, просто совершил акт высшего, пусть и весьма своеобразного, гигиенического насилия.

Тот стоял на том же месте, целый и невредимый. Но…

Он был чист. Его роба была выбелена, выглажена и накрахмалена с таким усердием, что могла бы пощеголять на параде у самого Патриция. Ботинки сияли, отражая бледное, перекошенное от ужаса лицо их владельца. Лицо лоснилось, а борода была аккуратно подстрижена и заплетена в мелкую, унизительно изящную косичку. В его руку был вложен идеально сложенный носовой платок, на котором, как показалось Ринсвинду, была вышита монограмма.

Пит медленно поднёс платок к носу, чихнул – звонко и гигиенично – и уставился на своё отражение в полированных ботинках. Его лицо выражало теперь глубокую, всепоглощающую растерянность. Он пятился от Сундка не потому, что боялся боли, а потому, что столкнулся с чем-то непостижимым – с чистотой, доведённой до акта насилия. С абсурдом, который был страшнее любой угрозы расправы.

Он поднял на Ринсвинда взгляд, полный немого вопроса.

Ринсвинд, чувствуя, что вся ответственность за это безумие волшебным образом перешла к нему, пробормотал:

– Он у меня… чистюля. Очень любит порядок. Противно нервничает, когда… э-э-э… пачкают. Считает это личным оскорблением.

С этого момента «Опрятный Пит» стал первым и самым яростным адептом нового культа. Он нервно поправлял складки на своей робе, яростно шикал на любого, кто осмеливался нарушить симметрию камеры, и с подозрением косился на собственную тень, будто ожидая, что и она недостаточно аккуратна.

Ринсвинд же с ужасом осознал, что его гениальный план по достижению невидимости потерпел крах. Он приобрёл авторитет. В его мире, состоящем из сплошных угроз, это была самая страшная и неотвратимая опасность. Теперь на него смотрели не как на жертву, а как на хозяина положения. На того, кто управляет Ужасом, Что Чистит и Приводит в Порядок.

И это положение пахло страшнее любого Паршивого Пита – оно пахло лавандовым мылом и безжалостной, тотальной организацией всего сущего.

Глава 6

… в которой коровы дают молоко безупречной скучности, нянюшка Ягг вспоминает о городских пивных, а ведьмы видят нечто, заставившее их полюбить привычный беспорядок.

Воздух в Овцепиках был густым и сладким, как хороший сыр, и столь же насыщенным. Но сегодня к этому проверенному временем букету из навоза, травы и тихого безумия добавилась нотка напряжённости. Исходила она от коровы Цветочек и от её молока, налитого в подойник.

– Ну, давай же, красавица, – уговаривающе сказала нянюшка Ягг, подставляя подойник. – Покажи нянюшке, на что ты способна. Не стесняйся.

Цветочек меланхолично посмотрела на неё своими большими влажными глазами и позволила сделать своё дело. Молока было много. Неправдоподобно много. И оно было… неправильным.

– И так всё утро, – мрачно констатировала матушка Ветровоск, уперев руки в боки. Её взгляд, обычно способный пронзить гранит, на этот раз разбивался о молочную аномалию. – Ни вкуса, ни радости. Как будто ему уже прочитали инструкцию и решили не выделяться.

– Может, они на диете? – робко предположила Маграт, поправляя на голове венок из полевых цветов, который тут же безнадёжно завял от одного лишь критического взгляда Ветровоск.

– Трава как трава, – отрезала Ветровоск. – Зелёная, растёт из земли. Нет, тут что-то другое. Чувствуется. Воздух звенит. Словно кто-то натянул на мир струну, и теперь она гудит назойливой нотой.

– У меня от этого звона уже в затылке гудит, – проворчала нянюшка Ягг, с тоской посмотрев на содержимое подойника. – Или это от вчерашнего сидра? Неважно. Такое молоко и сыр не сделаешь. Из него разве что печенье для самых скучных гостей испечь. Таких, что даже сплетничать не умеют, а только про погоду толкут.

Она задумалась, и её лицо озарилось догадкой, которая обычно посещала её после третьей кружки и была столь же яркой и неустойчивой.

– А что, если это гномы? – внезапно оживилась она. – Вчера, пока я… э-э-э… проверяла, не повадился ли к соседской курятнику лис (а проще говоря, шла из сарая, сверяя курс по светящимся окнам местной таверны), видела – целый караван. Бородатые, молчаливые, телеги сами толкают, безо всяких лошадей. И всё это – тихо-тихо, словно кот на птичьем дворе. А от них так и тянуло железом, маслом и… тревогой. Не к добру это. Уж не они ли нашу корову… э-э-э… перезаколдовали?

Маграт побледнела.

– Вы думаете, это они… порчу навели?

– Порчу? – фыркнула матушка Ветровоск, смерив их обеих взглядом, способным пронзить гранит и добраться до той его части, где прячется стыд. – От их железа молоко не портится. Оно становится… правильным. Слишком уж правильным. Как столб у ворот, который никогда не гниёт и не шатается, но и тени от него никакой. Это две большие разницы. Бородатые по своим делам шляются, а мы – по своим.

– А мы по каким, собственно? – спросила нянюшка Ягг с лёгкой обидой. – Стоим тут, словно две коровы на закате, ждём, пока нас доят?

– Я всегда что-то делаю, – парировала Ветровоск, обращаясь уже ко всему миру в целом. – Я думаю. А думать, между прочим, – самая тяжёлая работа из всех. Оттого ею так мало кто занимается.

Она резко развернулась и вернулась с чугунной сковородой, почерневшей от времени и тысяч оладьев.

– Поставь на огонь, – приказала она Маграт. – Не надо кристаллов. Кристаллы только путают. Нам нужно что-то простое. Надёжное. Старое. Как эта сковорода. Она знает правду. Капни молока, Гита.

Нянюшка Ягг плеснула немного бесцветного молока на раскалённый чугун.

Обычное молоко должно было шипеть, пузыриться, сворачиваться в золотисто-коричневые узоры, пахнуть детством и слегка подгоревшим маслом. Оно делало бы то, что ему положено природой – жило и умирало на сковороде. А это молоко отказалось это делать.

Оно не шипело. Оно растекалось идеально ровным, тонким кругом. Затем из него стали подниматься пузыри. Один размер, абсолютно круглые, симметричные. Они надувались и опадали в идеальном, мертвенном ритме. И в каждом пузыре, на мгновение, отражалось не пасмурное небо Овцепиков, а нечто чужеродное: холодный блеск полированного металла, движение огромных, бесшумно сцепляющихся шестерён.

Картина длилась секунды, но её было достаточно.

– Фу, мерзость какая! – фыркнула нянюшка Ягг, отшатнувшись и хлебнув из фляжки. – Прямо как в той таверне, где полы моют хлоркой. Только хуже.

Маграт побледнела. – Что… что это было?

– Это было *Не-*, – тихо, но с леденящей яростью сказала матушка Ветровоск. – Не-шипение. Не-запах. Не-жизнь. Кто-то пытается вставить мир в прокрустово ложе, выточенное под линейку. И коровы это чувствуют первыми. Они-то дуры, им скрывать нечего.

Именно в этот момент нянюшка Ягг, чей ум, прочищенный алкоголем и шокированный увиденным, работал с предельной ясностью, вдруг просияла.

– Прах! – провозгласила она.

– Ты уже вся в прахе, Гита, – автоматически заметила Ветровоск.

– Не я! Прах невинно осуждённого! Старейшее средство! Помнишь, у Безголовной Мэйбл? Сила неправедной смерти, неподвластная никаким правилам! Ему начхать на все шестерёнки!

Ветровоск медленно подняла голову. В её глазах читалось понимание. Да, это был инструмент. Хаотичный, непредсказуемый – всё то, что так ненавидел любой механический порядок.

– Припоминаю. Глава седьмая, «Если ничего не помогает». Но где нам взять его здесь и сейчас?

– Значит, поедем туда, где он есть! – не сдавалась нянюшка. – В Анк-Морпорк! Там таких, поди, на каждой улице по двадцать штук на выбор. Да ещё и свежих!

На её лице появилась мечтательная ухмылка.

– И заодно… проведаем старых друзей. Разведаем обстановку. Узнаем, какое пиво сейчас варят в «Разбитом Ведре». Научный интерес.

Маграт заёрзала. – Но разве это этично? Использовать несчастного узника?

– Этично, не этично… – вздохнула Ягг. – Либо мы используем немножко его праха, либо весь мир станет похож на эту проклятую сковородку. Выбор, по-моему, очевиден.

Матушка Ветровоск молча смотрела на апатичных коров и на нянюшку, уже мысленно составлявшую список пабов. Но теперь за всем этим она видела образ огромных, бездушных шестерён.

– Ладно, – наконец изрекла она. – Поедем в город. Найдём этого невинно осуждённого. Вытряхнем из него пыль. Пусть эта… эта механическая мерзость подавится ею.

Она метнула взгляд на нянюшку Ягг.

– И только один паб. Только для того, чтобы узнать про пиво. Понятно?

– Конечно, Эсси, – тут же согласилась нянюшка Ягг. – Только один. Самый первый. И, может, второй, если в первом не окажется нужного сорта пива. И третий, чисто для сравнения методов розлива. Научный метод, не более.

Матушка Ветровоск просто зажмурилась. Поездка в город обещала быть долгой. Очень долгой.

Глава 7

В которой Библиотекарь выражает своё недовольство на уровне молекулярной структуры, а Декан Огородоводства объявляет войну вселенской безвкусице.

Воздух в обеденном зале Незримого Университета был густым и сложным, как хороший бульон. В нём плавали ароматы жареного бекона, озон от недавнего небольшого взрыва на кафедре Некромантии и стойкий, фундаментальный запах старых книг, который не выветривался веками. Но сегодня к этому богатому букету добавилась новая, тревожная нота – нота вселенской скорби, настоянной на глубоком, экзистенциальном разочаровании.

Источником её был Библиотекарь. Он сидел, сгорбившись над своей тарелкой, и смотрел на банан. Смотрел с таким видом, с каким архиканцлер Наверн Чудакулли смотрел на предложение ввести «гуманитарные науки» в учебный план. Его мощное, покрытое рыжей шерстью тело излучало горе, густое, как вековая книжная пыль, и столь же горькое на вкус, если бы кто-то отважился его лизнуть в научных целях. А вокруг него распространялась аура такой вселенской обиды, что даже мухи облетали его десятой дорогой, инстинктивно чувствуя, что их жужжание сейчас будет сочтено дурным тоном.

Декан Огородоводства, маг по имени Ботаникус Пумпиус, человек, пахнувший здоровой, честно заработанной грязью, пристроился напротив с тарелкой тушёной тыквы собственного урожая.

– Что-то не так, коллега? – участливо спросил он, отправляя в рот ложку тыквы. – Бананы не той спелости? Слишком зелёные? Слишком жёлтые? Слишком… банановые? Опять этот проходимец Достабль своё г***но под видом фруктов впаривает?

Библиотекарь испустил протяжный, скорбный звук. «Уууук». Он ткнул длинным пальцем в безобидный фрукт, потом постучал себя по лбу, а затем развёл руками, словно заключая в невидимые скобки всю несправедливость мироздания. Жест был настолько выразительным, что не требовал перевода: «Вкус. Его нет. На молекулярном уровне».

– Понятно, понятно, – кивнул Пумпиус, хотя понял лишь то, что его друг и коллега расстроен. Он был одним из немногих, кто не просто терпел присутствие орангутана, но и искренне считал его одним из самых здравомыслящих существ в Университете. Тот, по крайней мере, никогда не пытался превратить его кабачки в хрустальные вазы или вызвать демона из-под картофельного куста.

– Можно?Решив действовать эмпирически, Декан протянул руку через стол.

Библиотекарь мрачно отодвинул тарелку. Декан отломил кусочек банана, сунул в рот и стал жевать с видом знатока, готового вот-вот изречь глубокомысленный вердикт.

Вердикт, впрочем, оказался не глубокомысленным, а простым и пугающим.

Банан был… ничто. Идеально жёлтый, упругий, без единого пятнышка. И абсолютно безвкусный. В нём не было ни сладости, ни намёка на кислинку, ни того самого травянистого послевкусия, которое напоминает о том, что ты ешь всё-таки растение. Это был просто мягкий, слегка волокнистый объект, занимающий пространство во рту с наглой уверенностью мнимой значимости.

– Да что ж это такое? – удивился вслух Декан. – Это же… это же профанация! Натурального продукта! Это…

Его взгляд упал на его собственную тарелку. На его гордую, выращенную с любовью и магией высшего пилотажа тыкву. Та самая, что должна была пахнуть осенью, уютом и немного орехами.

Он зачерпнул ещё одну ложку и отправил её в рот с видом гурмана, ожидающего знакомого праздника вкуса.

Праздник не состоялся. Вместо него был тихий, бежевый провал.

Лицо Декана вытянулось. Он прожевал. Он сглотнул. Он уставился на тыкву с немым вопросом, словно та его предала.

Она была идеальной консистенции. Идеального цвета. Но на вкус… о, Боги… на вкус она была как папье-маше, слегка сдобренное воспоминанием о воде. Его тыква. Его детище. Его гордость факультета.

Он поднял на Библиотекаря взгляд, полный настоящего, неподдельного ужаса. Ужаса учёного, столкнувшегося с аномалией, которая наплевала на все его учебники.

– Коллега… – прошептал он. – Это… это не поставщик виноват.

Библиотекарь печально кивнул, как бы говоря: «Наконец-то ты дошёл, тупица. Уук».

– Это что-то с самими плодами! – провозгласил Декан, вскакивая со скамьи так, что скамья вздохнула с облегчением. – Они все становятся… правильными и мёртвыми! Это саботаж! Целенаправленное вредительство!

В его мозгу, привыкшем к хаотичной, но плодотворной магии роста, щёлкнул переключатель. Профессиональная обида огородника, чьё искусство подверглось неслыханному надругательству, затмила всё. Кто-то посмел испортить его овощи. Кто-то украл у них душу.

– Это не просто порча! – продолжал он, горячась. – Это системная порча! Это надо исследовать! Документировать! Классифицировать! Мы должны немедленно…

– Пумпиус! Прекрасно! Как раз вас искал! Как там поживают ваши… э-э-э… гигантские кабачки? Не хотите провести небольшой матч-реванш? На сей раз я уверен, что мой огненный шар…В этот момент к их столу подошёл Архиканцлер Чудакулли, размахивая куриной ножкой.

– Ваша милость! – перебил его Декан, что было неслыханной дерзостью. – Речь идёт о чём-то более важном, чем ваши шалости с пиротехникой! Речь идёт о вкусе! О самом смысле существования фруктов и овощей! Нас атакуют!

– Атакуют? Кто? Гильдия Поваров? Снова эти споры о том, что такое «аль денте»?Чудакулли опустил куриную ножку, озадаченный.

– Хуже! – воскликнул Пумпиус. – Враг куда более коварный и беспощадный! Враг, который крадёт самое сокровенное – вкус! Посмотрите! – он ткнул пальцем в свой банан и тыкву.

– Выглядит съедобно. Даже очень аккуратно. Может, вам просто показалось? Может, это возрастное? У меня в прошлом месяце тоже перестало вязать…Архиканцлер покосился на еду, пожал плечами.

Библиотекарь громко, с презрением фыркнул. «Уук-э-э-эк!»

– Вот видите! – подхватил Декан. – Даже он чувствует! Это вселенская катастрофа, замаскированная под кулинарный каприз!

– Ладно, ладно, – проворчал он. – Исследуйте, если хотите. Только, ради всего святого, без взрывов. В прошлый раз, когда вы «исследовали» грибы-мутанты, с кафедры Иллюзий пришлось выгребать розовых слоников две недели. Используйте свою лабораторию. И… – он ткнул куриной ножкой в Библиотекаря, – …держите его подальше от редких фолиантов. В прошлый раз он от огорчения съел трактат о многомерной геометрии.Чудакулли почесал подбородок. Рассуждения о вкусе тыквы казались ему подозрительно сложными для вторника.

С этими словами Архиканцлер удалился, пожав плечами. Декан Пумпиус схватил тарелку с предательской тыквой, как улику с места преступления. Библиотекарь одобрительно хрюкнул и потянулся за своим бананом, явно намереваясь сохранить его как вещественное доказательство.

– Это война, коллега, – торжественно и мрачно произнёс Декан Огородоводства. – Война за вкус. И мы дадим им бой!

И за это кто-то жестоко поплатится.А Библиотекарь уже вёл его по коридору в сторону своей лаборатории. В его глазах горел огонь не праведного гнева, а научной одержимости. Ему было плевать на конец света, на временные парадоксы или на судьбу вселенной. Кто-то испортил его обед.

В мире, где магия была повседневностью, самая страшная месть начиналась с идеальной, но абсолютно безвкусной тыквы.

Глава 8

В которой время ведёт себя невежливо, старый учитель музыки делает шокирующее открытие, а командор Ваймс впервые слышит тиканье системы.

Солнце над Анк-Морпорком взошло ровно в 6:00:00. Не в 6:00:01 и не в 5:59:59. Ровно. И это свело с ума петуха на крыше пивной «Разбитое Ведро», который привык приветствовать рассвет с благородным опозданием в пятнадцать минут. Он прокукарекал, смущённо замолк и спрятал голову под крыло. Мир сошёл с ума.

В это же самое время, в своей крошечной квартирке над булочной «У Слепого Повара», проснулся старик по имени Альберто Малапиетра. Он был настолько стар, что помнил, как река Анк была всего лишь грязным ручьём, а Патриций – вспыльчивым юношей с большими амбициями. Альберто был последним в длинной династии Малапиетра – учителей музыки, скрипачей и камертонистов Гильдии Музыкантов. Его самая важная работа осталась далеко в прошлом: он был Хранителем и Настройщиком Главного Камертона Гильдии – идеально выточенного куска металла, который задавал эталонную ноту «Ля» для всего города.

Сейчас Главный Камертон пылился на полке, а Альберто, почти полностью оглохший, зарабатывал на жизнь тем, что чинил будильники. Он чувствовал их вибрацию, а не слышал.

В тот самый момент, когда петух потерпел фиаско, старик Альберто заваривал чай. Его старенький чайник, всегда отличавшийся несговорчивым характером, на этот раз не просто засвистел. Он издал идеальную, чистую, невыносимо прекрасную ноту «Ля» первой октавы. И держал её ровно тридцать секунд.

Альберто выронил кружку. Он не слышал звука, но почувствовал вибрацию. Искусственную, механическую, мёртвую. Такую, какой она не должна была быть. Его старческие пальцы, помнившие форму идеального звука, задрожали. Это было кощунство. Кто-то украл у города его музыку.

Для обычного человека мир состоит из вещей, запахов и света. Для Альберто Малапиетры, даже оглохшего, мир всегда был гигантским музыкальным инструментом. Анк-Морпорк никогда не был симфоническим оркестром – скорее, шумным, веселым джаз-бэндом, где каждый играл что хотел, но в целом это складывалось в сносную, живую мелодию. Теперь же кто-то взял в руки дирижерскую палочку и заставлял всех играть одну и ту же, идеальную, мёртвую ноту. И эта нота исходила отовсюду – из новых часов, из строгого ритма шагов на мостовой, из неестественно правильного свиста его собственного чайника. Кто-то похитил у города его душу. И, как хранитель эталона, он должен был её вернуть.

Он вышел на улицу, и его старые ноги, ведомые чутьём охотника за фальшивыми нотами, сами понесли его туда, где новый, бездушный ритм мира входил в самое яростное противоречие со старым. Где-то рядом спорили громкий голос, пахнущий краской и честным гневом, и холодный, безразличный голос, пахнущий чернилами и циркулярами. Альберто двинулся на звук этой схватки.

Тем временем, на улице Переплётного Дела, 8, в типографии «Чернильная душа», уже царил скандал. Хозяин, старый гном Бриккель, стоял красный как варёный рак. Его ярость, и без того клокотавшая из-за новоявленного клерка в безупречно чистом плаще, достигла точки кипения за минуту до этого, когда из-под главного пресса высунулся его младший подмастерье-гном.

– Шестерня-мудрагель опять стонет, хозяин! – прокричал он, размахивая масленкой. – Говорит, новые городские вибрации ей поперёк горла стали! Просит замены на живую, дышащую, а не на эти ваши мёртвые железяки!

– Молчи, болван, не до тебя! – рявкнул Бриккель, но мысленно уже посылал проклятия в адрес всех хронометристов разом.

И вся его накопленная злость теперь обрушилась на невозмутимого клерка, в которого он и тыкал пальцем.

– Опоздал?! – рычал Бриккель, от которого пахло краской и честным гневом. – Мои станки работают со скоростью моего деда! Это твой курьер явился с утренней почтой в семь ноль-ноль! Ровно! А у меня печь для сушки шрифтов раскочегаривается к шести! К СЕМИ УТРА ШРИФТ УЖЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ СУХИМ! Это закон природы!

– Закон, – холодно парировал клерк, сверяясь с блокнотом, – гласит, что доставка осуществляется с 7:00 до 7:15. Ваш производственный цикл неэффективен. Штраф за несоблюдение…

В этот момент в типографию вошёл Альберто Малапиетра. В руках он нёс завёрнутый в бархат Главный Камертон.

– Молодой человек, – его старческий голос прорезал перепалку, как тупой нож – жилу. – Ваши часы… они фальшивят. Весь город поёт не в тон.

Клерк обернулся с выражением глубочайшего презрения.

– Старик. Время не «фальшивит». Оно точно. Это ваше ухо неточно.

– Моё ухо, – с достоинством произнёс Альберто, – настроено на гармонию сфер! А не на тиканье ваших бездушных ящиков!

Он откинул бархат. Металл Камертона блеснул в пыльном воздухе. Старик поднёс его к огромным новым часам на стене.

– Смотрите! – воскликнул он и ударил по Камертону.

Раздалась чистейшая нота «Ля».

Идеальный звук ударил в идеальный механизм. Часы на стене взвыли. Их стрелки закрутились как пропеллеры, циферблат затрещал. Они не выдержали истины. Они не могли её вместить.

Клерк в ужасе отпрянул. Бриккель схватился за голову. Альберто стоял с торжествующим видом, держа в дрожащей руке свой Камертон – символ победы живого искусства над мёртвым механизмом.

А потом самый большой печатный пресс в типографии, тот самый, что должен был разогреваться до определённой температуры к определённому часу, издал громкий металлический стон. Его запустили не вовремя. Его механизм, сбитый с толку временными конвульсиями, не выдержал. Массивный противовес сорвался с креплений.

Всё произошло очень быстро. Бриккель отшвырнул клерка в сторону. Альберто слишком стар, чтобы быстро отпрыгнуть.

Глухой удар. Звон бьющегося стекла и гнущегося металла.

Тишина.

Час спустя на месте происшествия стоял командор Ваймс. Он смотрел на тело старика, накрытое брезентом, на развороченный пресс и на лицо гнома-типографа, залитое слезами и чёрной типографской краской.

– Он говорил, что часы фальшивят, – бессвязно бормотал Бриккель. – Этот щёголь… он что-то говорил о штрафах… а старик… он просто хотел, чтобы всё звучало правильно…

Ваймс молча кивал. Смерть старика была ужасной, но, увы, вполне обыденной для Анк-Морпорка. Несчастный случай. Случайность.

Но когда он отвернулся и стал осматривать остатки чудовищных часов, его рука непроизвольно полезла в карман. Пальцы нащупали гладкий, холодный металл. Ту самую шестерёнку, что он подобрал на месте «преступления» Ринсвинда.

И пока он смотрел на искорёженный механизм, в его голове сами собой начали поворачиваться шестерёнки. Не железные. Умственные.

Шестерёнка… Ринсвинд… идеально подстроенное ограбление…

Клерк… штрафы…

Смерть старика из-за сорвавшегося механизма… который запустили не вовремя…

Этот город всегда жил в хаосе… и вдруг кому-то понадобилось навести в нём идеальный порядок…

Он не делал выводов. Ещё нет. Но глубоко внутри, в том месте, где жила его старая копская чуйка, что-то беспокойно зашевелилось. Ощущение было такое, будто он слушает, как несколько оркестров в разных концах города пытаются сыграть одну и ту же симфонию, но у всех сбит строй.

Он сунул шестерёнку обратно в карман и резко щёлкнул блокнотом.

– Ладно, – его голос прозвучал устало и буднично. – Оформляем как несчастный случай. Сержант, проследи, чтобы тело отправили в морг. А ты, – он повернулся к бледному клерку, – пройдёшь со мной. Заполним бумаги. Мне нужны все детали о… регламенте доставки.

Он ещё не знал, что ищет. Но он впервые почувствовал, что ищет что-то. Не преступника. Не улики. А систему. Невидимую, абсурдную и смертельно опасную машину, которая только что, на его глазах, перемолола первого человека.

Но самой главной шестерёнкой в этот момент был его собственный мозг, который наконец-то, с скрипом, но сдвинулся с мёртвой точки.

Глава 9

…в которой Гильдия Воров проводит чрезвычайное собрание, или Почему украсть время – значит украсть саму душу преступления.

Если бы у преступности был запах, то штаб-квартира Гильдии Воров пахла бы старым деревом, дорогими сигарами, коньяком выдержки «ровно столько, сколько нужно, чтобы его стащить с тележки», и едва уловимой, но стойкой ноткой коллективного несварения желудка. Воздух в большом зале для собраний сегодня был тяжёл и неподвижен, словно его тоже кто-то украл и спрятал в мешок.

Во главе стола, на котором стояли пепельницы в форме тотемов Удачи с отвинчивающимися головами, сидел Кривой Шмыг, Глава Гильдии. Его лицо, обычно выражавшее спокойную уверенность акулы на хорошо охраняемом пляже, сейчас было мрачнее тучи, застилающей луну в идеальную для грабежа ночь.

– Коллеги, – начал он, и его голос скрипел, как несмазанная дверь в доме, который слишком долго не грабили. – Нас ограбили. У нас украли не кошельки. У нас украли Неудачный День.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь звонким стуком – это карманник Прыткий Лис от скуки проверял, не завелась ли у него в кармане ещё одна чужая монета.

– Раньше, – продолжил Шмыг, – работа была искусством. Ты выходил на дело, и вселенная подкидывала тебе возможности. Заблудившийся богач. Стражник, у которого заныла спина. Внезапный ливень, под которым так удобно слиться с толпой. Непредсказуемость! Это был наш союзник! Наш мускул!

– А счас что? – крикнул с задних рядов старый домушник по прозвищу Тихий Боб. – Счас всё по расписаню. Богач идёт от банка к дому ровно за семь минут. Стражник чешет мимо ровно в 23:00. И даже ливень! Даже он теперь в графике! «Вероятность осадков: 15% с 14:00 до 15:00». Какой уж тут мускул… Одна сплошная судорога.

– Именно! – воскликнул Шмыг, ударив кулаком по столу так, что с тотемов Удачи посыпалась зола. – Нас заставляют работать на конвейере! Раньше кража была джазом – живой, импровизационной музыкой! А теперь? Теперь это марш. Один и тот же, тупой, под метроном!

– У меня вчера, – пискнула Молниеносная Молли, специалистка по благородным украшениям, – барышня сама сунула мне в руки свою сумочку. Со словами: «Ой, простите, я опаздываю на сеанс медитации по снятию стресса от предсказуемости бытия!» Украсть у неё – это не искусство, это… благотворительность! Мне за это даже брать стыдно!

Ропот согласия прокатился по залу. Великие художники тени чувствовали, как их мир выхолащивается.

– Но что делать? – спросил Тихий Боб. – С часами бороться? Время не поймаешь за шиворот.

– Нет, – хитро улыбнулся Кривой Шмыг. – Мы объявим войну не времени. Мы объявим войну предсказуемости. – Он встал, и его фигура словно выросла. – Начиная с завтрашнего дня, я ввожу «Неделю творческого беспорядка»! Я приказываю вам… творить! Импровизировать! Воровать не тогда, когда удобно, а когда душа пожелает! Пусть эти технократы подавятся своими графиками!

– Ура! – крикнул кто-то.

– Да здравствует хаос! – подхватил другой.

– А премии будут? – уточнил Прыткий Лис.

Шмыг проигнорировал вопрос.

– Мы, Гильдия Воров, вернём Анк-Морпорку его душу! Его вкус! Его прекрасный, благородный бардак! Пусть знают – нельзя украсть время у тех, кто сам является его хозяином!

Зал взорвался овациями. Глаза воров горели огнём борьбы за своё ремесло. Они снова чувствовали себя художниками.

А высоко над ними, в своей башне, Гексон Лобрец с удовлетворением вносил в журнал: «Сектор 4. Преступность: стабилизирована. Предсказуемость: 92%». Он и не подозревал, что только что своими руками создал самый непредсказуемый и разрушительный фактор во всей своей системе – профессиональных преступников, тоскующих по старому доброму хаосу. И что на следующий день ровно в 8:00 кто-то украдёт с его собственного стола часы, оставив вместо них записку: «Ваше время истекло. С уважением, Искусство».

Глава 10

…в которой Себя-Режу-Без-Ножа Достабль видит в тюрьме нетронутый рынок, а Ринсвинд обнаруживает, что безопасность – понятие относительное, особенно когда ею начинают торговать.

Камера в «Вьющемся Вереске» пахла теперь не страхом и потом, а лавандовым мылом и холодным, бездушным расчетом. Воздух звенел от тишины, навязанной Сундком, который с удовлетворением отсчитывал секунды между обходами Опрятного Пита.

Ринсвинд наслаждался этим. Он почти достиг нирваны незаметности, вжавшись в угол и стараясь походить на трещину в штукатурке. Мечта, на удивление, сбывалась.

Дверь со скрипом отворилась, нарушив идиллию. В проёме возникла фигура, столь же круглая и увертливая, как и его репутация. В камеру на мгновение ворвался запах дешёвых сосисок, дешёвого одеколона и дорогих афер.

– Ринсвинд? – просипел Себя-Режу-Без-Ножа Достабль, озираясь с видом первооткрывателя, нашедшего золотой прииск в собственной уборной. – Это ты, парень? Живой, здоровый и, что важнее, организованный?

– Достабль? – пискнул Ринсвинд, прилипая к стене. – Тебя тоже по ошибке посадили? Я, в общем-то, тут хотел остаться, но если это ошибка, я не против…

– Ошибка? – перебил его предприниматель, и в его глазах зажглись огоньки, обычно предшествующие появлению на свет «сосисок из органов невыясненного происхождения». – Парень, это не ошибка! Это – судьба! Это – нетронутый рынок! За самой надёжной решёткой города! Ирония, да? Почти как мои пирожки с ливером.

Он обвёл взглядом камеру: Опрятный Пит, чья роба лучилась чистотой; гномы-близнецы, тихо спорящие о гендерной нейтральности похлёбки. Его взгляд задержался на Сундке.

– Смотри-ка, – понизил голос Достабль. – У тебя тут… целая организация. Трудолюбивое население. Крыша над головой. И, главное, – он многозначительно подмигнул, – полное отсутствие конкуренции. Эти ребята простаивают! А их время – это деньги. Вернее, их время может стать деньгами. Нашими деньгами! – поспешно добавил он, заметив, как Сундук приоткрыл крышку.

– О чём ты? – искренне недоумевал Ринсвинд.

– О бизнесе! Самом честном – бизнесе за решёткой! – Достабль зажмурился, вдыхая воздух, пахнущий овсянкой и возможностями. – Мы можем… шить рукавицы! Чинить часы! Основать «Тюремный Университет Выживания»! Ты будешь ректором! Будешь учить богатых балбесов, как не быть пойманными! Они будут платить бешеные деньги, чтобы их отпрысков на недельку определили в нашу программу «Погружение в среду»!

– Но… но я просто хочу, чтобы меня оставили в покое… – застонал Ринсвинд.

– Именно! – воскликнул Достабль, приняв это за гениальную бизнес-модель. – «Оставить в покое» как эксклюзивная услуга! Гениально! Я договорюсь со стражей. Им выгодно – заключённые при деле. Патрицию – процент за лицензию… И себе, на операционные расходы…

Его пальцы двигались в воздухе, будто пересчитывая невидимые анки. Он уже видел вывеску: «ТУВО: Ordo, Fuga, Profuman!»*.

Ринсвинд, для которого латынь всегда казалась особенно опасной формой магии, съёжился.

Сундук, словно одобряя бизнес-план, громко щёлкнул замком. Он чувствовал приближение эры безупречного бухгалтерского учёта.

На следующее утро, ровно в 7:00, в камеру вошёл начальник тюрьмы мистер Плюкк в сопровождении клерка Гильдии Хронометристов – человека с лицом, выражавшим глубокую печаль по поводу того, что мир ещё не превратился в идеальную таблицу.

– Так-так, – пробурчал Плюкк, окидывая взглядом сияющую чистотой камеру. – Слушаю ваше предложение, Достабль. Оно… необычное.

Клерк, не представившись, пристально посмотрел на Ринсвинда, потом на Достабля. Его взгляд был пустым и оценивающим, как у счётной машины.

– Проект соответствует курсу на оптимизацию, – монотонно произнёс он. – Заключённые заняты. Дисциплина улучшается. Показатель. Одобряем. – Он повернулся к Плюкку. – Вам будет выделен фонд. При условии соблюдения нового графика приёмов пищи.

*Этому уколу тревоги мог бы позавидовать и сам мистер Плюкк, чьё утро и без того было изрядно подпорчено. Его разбудили сообщением, что гномов-нарушителей поймали не на бунте и не на побеге, а на попытке прорыва тоннеля из тюремного подвала. На вопрос «зачем?» те, не моргнув глазом, ответили, что «геология здесь идеальная для стабилизирующей шахты №7b, а каменная кладка вашей узилищной башни создаёт уникальный резонансный конус». Мистер Плюкк, не понимая ни слова, но памятуя о штрафах за порчу муниципального имущества, водворил их в карцер, пригрозив лишить права на торфяные голубцы. И вот теперь ещё эти переговоры с Достаблем…*

Но было поздно. Предприниматель уже ликовал.

– Видишь, Ринсвинд? – прошептал он. – Везде можно найти возможность. Даже в тюрьме. Особенно в тюрьме!

И пока Достабль с начальником тюрьмы обсуждали проценты, Ринсвинд с ужасом осознал, что его идеальное убежище только что официально открылось для бизнеса. Его безопасность стала товаром. А за любым товаром, как известно, всегда приходят проверяющие. С блокнотами.

●  «Порядок, Бегство, Достабль» – намёк на девиз Незримого Университета «Ordo, Nox, Profanum». Латынь Достабля, как и его сосиски, была сомнительного качества, но на удивление действенной.

Глава 11

…в которой три ведьмы проклинают мостовую, восхищаются вонищей и обнаруживают, что самое страшное чудовище в Анк-Морпорке – это дежурный надзиратель с книгой правил.

Анк-Морпорк вполз в сознание трёх ведьм не через зрение, а через обоняние. Сначала это была всего лишь нотка на горизонте – как если бы очень аккуратный и педантичный скунс начал готовиться к выходу в свет за милю отсюда. Потом запах набрал мощь и сложность, разделившись на узнаваемые аккорды: запах старой рыбы, потерянных надежд и иллюзий и кирпича, который помнил все мысли, когда-либо им обронённые.

– Ну, вот мы и приплелись, – выдохнула нянюшка Ягг, опираясь на метлу, как пьяный на совесть. – У меня во рту будто барханы из песка, а в ногах – будто я их одолжила у медузы. И та, наверное, ещё обижается.

– Сама виновата, – отрезала матушка Ветровоск, чья стать не пострадала бы, даже если бы её использовали для подпорки покосившегося сарая. – Кто тебе велел на последней остановке «дегустировать» сидр из бочки с надписью «Осторожно, экспериментальное»? Он, между прочим, «трижды перегнанный» был. Прямо как мои намерения относительно того торговца.

– А мне показалось, он с нотками ореха, – честно призналась нянюшка, с сожалением потряхивая фляжкой, которая звенела так же пусто, как её оправдания. – Хороший такой, честный сидр. С характером.

Маграт, сбившаяся с ног, пыталась сохранить оптимизм. Это получалось у неё так же хорошо, как у форели – пение.

– О, смотрите! – воскликнула она, указывая на дымящиеся трубы. – Какая индустриальная… э-э-э… мощь! Чувствуется дыхание прогресса!

– Это не прогресс дышит, – фыркнула Ветровоск. – Это его несварение. И сейчас оно усиливается. – Она ткнула посохом в сторону города. – Готовь нос. Сейчас будет главный аккорд.

И он грянул. Волной, в которой смешалось всё: запах тысяч обедов, которые не удались, миллионов потных тел, честно трудившихся за гроши, и одной-единственной тухлой каракатицы, которая решила, что её час пробил. Это был запах жизни. Грязной, неопрятной, но невероятно, яростно живой.

Нянюшка Ягг с наслаждением втянула ноздрями этот букет.

– А-а-ах, вот оно… Родное. Пахнет, как изнанка цивилизации после тяжёлой ночи. А ну, тихо! – вдруг прислушалась она. – Слышите?

Маграт насторожилась, ожидая зловещего шёпота или звона магических колокольчиков.

– Что? Что такое?

– Тишина, – мрачно сказала Ветровоск. – Вот что. Раньше здесь был гул. Сумасшедший джаз голосов, телег и проклятий. А сейчас… монотонность. Словно город превратили в шарманку с одной-единственной, заевшей нотой.

Они вышли на главную улицу. И картина подтвердила звук. Люди не шли – они текли ровным, упорядоченным потоком. Никто ни с кем не сталкивался. Никто не кричал. Даже уличный торговец, который обычно орал: «СВЕЖИЙ СЫР, ПАХНЕТ КАК ПОБЕДА!», теперь стоял с табличкой: «Регламентированная реализация молочной продукции. С 10:00 до 10:15».

– Фу, мерзость, – проворчала нянюшка Ягг. – Прямо как в гостях у той моей троюродной кузины, которая накрыла всё кружевными салфеточками, включая кота. Чистота есть, а жизни нет.

Матушка Ветровоск молча вела их к цели. Её взгляд скользил по улицам, и она видела не камень и мостовую, а невидимую паутину правил, графиков и циркуляров, которая опутала город и медленно душила его.

Впереди, в конце улицы, возвышались стены «Вьющегося Вереска». Они не просто были сложены из камня. Они были высечены из чистой, безнадёжной скуки. Над воротами герб города выглядел так, будто вороны на нём собирались подать в отставку.

– Ничего себе укрепление, – прошептала Маграт. – Как у цитадели Зла!

– Это не цитадель Зла, – поправила её Ветровоск, останавливаясь у ворот. – Цитадель Зла обычно украшена черепами и извергает лаву. Это хуже. Это – Офис. Самая страшная крепость на свете. Здесь не пытают огнём. Здесь пытают формой 7-Б в трёх экземплярах.

Она выпрямилась, и её тень легла на ворота тюрьмы, приняв форму грозной, несгибаемой старухи с метлой.

– Ну что, пошли. Найдём этого невинно осуждённого, вытряхнем из него пыль и поедем домой. А то от этой тишины у меня в ушах звенит громче, чем от твоего сидра.

– Может, сначала найти местечко, где можно… э-э-э… освежить внутренний настрой? – с надеждой спросила нянюшка Ягг. – Для ритуальной смелости. А то эти решётки наводят на унылые мысли.

– Смелость у нас своя есть, – отрезала Ветровоск и твёрдым шагом двинулась к воротам. – А если её не хватит… мы её одолжим. У того надзирателя. С процентами.

И три чёрные фигуры переступили порог, за которым их ждало самое страшное испытание – не дракон и не демон, а дежурный с лицом, выражавшим хроническую аллергию на любые проявления здравого смысла, и с толстой книгой, которая пахла свежими чернилами и вечной бумажной волокитой.

Глава 12

…в которой матушка Ветровоск даёт мастер-класс по прохождению бюрократических преград.

Воздух в приёмной тюрьмы «Вьющийся Вереск» обладал плотностью застывшего пудинга и вкусом на слух, напоминавшим тиканье часов, отмеряющих чужое время. Три ведьмы ввалились внутрь, словно три чёрных и весьма недовольных паруса, вспарывающие гладь спящего озера. Их визит был вызван чрезвычайной ситуацией сельскохозяйственного характера, а настроение – настолько же скверным, как и вкус молока у коров в Овцепиках.

Из-за конторки, больше похожей на баррикаду из бумаг, поднялся надзиратель. Мужчина, чья душа, казалось, давно ушла в неоплачиваемый отпуск, оставив на дежурстве лишь уставшее тело и «Правила».

– Проход воспрещён, – произнёс он голосом, в котором скрипели несмазанные шестерёнки. – Посещение заключённых – со Второго по Четверг, с двух до полпятого. Предварительная подача формы 7-Б «Уведомление о намерении посетить» за сорок восемь часов. У вас есть форма 7-Б?

Матушка Ветровоск посмотрела на него так, как смотрят на внезапно заговоривший и при этом невероятно надоедливый гриб.

– У меня есть необходимость, – заявила она. Слово «необходимость» прозвучало так, будто она только что положила на конторку увесистый булыжник. – Сельскохозяйственная. Нам требуется прах невинно осуждённого.

– У меня есть «Правила», – парировал надзиратель, похлопывая по толстому фолианту. – Без формы 7-Б – никак. Для изъятия вещественных доказательств или биологических образцов – форма 14-В/С и 3-Г, заверенные главным врачом и архиканцлером.

Нянюшка Ягг, почуяв затяжную борьбу, вздохнула.

– Я могла бы уже третью кружку пропустить, пока вы тут меряетесь… э-э-э… необходимостями, – пробурчала она. – А всё из-за этого дурацкого молока. Раньше хоть вкусное было!

– Скажи-ка мне, сынок, – голос Ветровоск стал тише, но в нём появилась стальная нить. – А что будет, если я сейчас громко и подробно начну рассказывать всем заключённым в этой камере… – она ткнула пальцем в ближайшую решётку, за которой тут же возникли несколько любопытных физиономий, – …историю о том, как один мелкий чиновник довёл трёх уважаемых женщин из глубинки до отчаяния? Как он лишил целый округ шанса на вкусный сыр и свежее масло? Как ты думаешь, это способствует «спокойствию»? Они тут все из сельской местности. Тема молока им близка. Очень близка.

Лицо надзирателя побелело. Он мысленно пролистал «Правила». Пункт о предотвращении бунтов, вызванных дискуссиями о качестве молочной продукции, был. И он сулил горы бумажной работы.

– Ладно, – сдался он, потирая виски. – Быстро! И чтобы никто не узнал! Кого вам надо?

– Самого невинного, – отчеканила Ветровоск. – И чтобы пах безысходностью. Это важно.

Надзиратель, сражённый этой логикой, повёл их по коридору. Он остановился перед первым рядом камер.

– Ну… это Арчи. Утверждает, что невиновен в краже курицы. Говорит, она сама за ним бегала.

Из камеры на них уставился детина с лицом, напоминающим отбивную, и сияющей улыбкой полного идиота.

– Это она сама на сковородку прыгнула, честное слово! – просияв, сказал Арчи.

– Слишком жизнерадостный, – фыркнула Ветровоск. – Идиотская невинность не в счёт. Не пахнет трагедией. Дальше.

– А вот Барни, – надзиратель показал на хитрого типа с глазками-буравчиками. – Говорит, подделал документы по неведению.

– Я же художник! – взмолился Барни. – Меня вдохновили завитушки на гербовой печати! Это перформанс!

– Слишком умный для своих глупостей, – отрезала Ветровоск. – Его невиновность пахнет аферой. Не то.

Они прошли ещё несколько камер. Один заключённый был невиновен, потому что «никто не видел», другой – потому что «у того, кого ограбили, и так денег было много». Ни один вариант не удовлетворял матушку Ветровоск. Нянюшка Ягг уже начинала поглядывать на свои карманы в поисках забытой фляжки.

И тут её взгляд упал на самую дальнюю, тёмную камеру. В её углу, вжавшись в стену с мастерством многолетней практики, сидел тощий человек в остроконечной шляпе. Он не просто сидел. Он растворялся. Он пытался стать частью штукатурки, и, надо сказать, добился в этом значительных успехов. От него исходила такая аура чистейшего, неподдельного, многовекового невезения и паники, что даже воздух вокруг него казался более жидким.

– О, – сказала нянюшка Ягг, ткнув локтем Ветровоск. – Смотри-ка, Эсси. Вон тот. Словно его сама судьба в угол загнала и забыла про него. Отличный экземпляр!

Матушка Ветровоск прищурилась. "Прах", – подумала она с усмешкой. Глупый, буквальный ритуал для глупых, буквальных ведьм. Её же искусство было тоньше. Ей был нужен не пепел костей, а квинтэссенция невинности, собранная в момент наивысшего отчаяния. И этот человек в углу был не просто невинно осуждённым. Он был ходячим, дышащим идеалом невинности, доведённой до уровня высокого искусства. С него сыпалась сама суть невезения, концентрированная пыль абсурдной судьбы. Это было в тысячу раз сильнее, чем какой-то там прах.

– Этот, – твёрдо сказала она надзирателю.

– Ринсвинда? – удивился тот. – Да он же тут за какую-то шкатулку… Ну, ладно.

Когда дверь открылась, Ринсвинд издал звук, средний между писком мыши, на которую наступили, и скрипом незалатанной телеги. Он прижался к стене ещё сильнее, пытаясь провалиться в неё.

– Не бойся, милок, – сказала нянюшка Ягг ободряюще. – Мы не есть. Нам от тебя кое-что маленькое нужно.

– Я ничего не брал! Она сама упала! – запищал Ринсвинд, не вникая в суть просьбы. – Я ваших зубочисток в глаза не видел!

– Какие зубочистки? – нахмурилась Маграт. – Мы насчёт молока…

– Молоко? – Ринсвинд окончательно перепугался. – Я его тоже не трогал! Я вообще коров боюсь! У них глаза… сбоку!

Матушка Ветровоск молча подошла к нему. Она не стала ничего объяснять. Зачем тревожить идеальный источник? Она провела рукой по его запылённому, потрёпанному плащу, собрав в маленький мешочек не просто серую пыль, а концентрированную сущность невинного страха. Это была не пыль, а настоящий прах живой невинности, и он был куда могущественнее того, что искали глупые учебники.

– Всё, – сказала она, поворачиваясь к надзирателю. – Можешь продолжать поддерживать порядок.

– Гляди-ка, Эсси, – с одобрением прошептала нянюшка Ягг. – Нашла способ без лишней мороки. И эксгумацией пахнуть не будет. Умно.

Они вышли, оставив Ринсвинда в полной прострации. Он так и не понял, кто были эти женщины и что им от него было нужно. Но он чувствовал, что с ним только что произошло что-то очень важное и чрезвычайно опасное. И самое ужасное, что его снова втянули в историю, даже не спросив его мнения. Он глубоко вздохнул и попытался стать ещё незаметнее. Это было всё, что он умел.

А три ведьмы тем временем вышли на улицу, их миссия была выполнена. Они добыли главный ингредиент для борьбы с вселенской скукой.

Глава 13

…в которой сержант Колон становится источником ценных данных, а гномы открывают, что анк-морпоркская реальность имеет дурную привычку плевать на любые, даже самые прекрасные, уравнения.

Сержант Колон пребывал в мире, состоящем из трёх измерений: Выше (потолок), Ниже (пол) и Обед (где-то посередине). Четвёртое измерение, Время, беспокоило его лишь в контексте опоздания на тот самый Обед. Поэтому зрелище на площади Победы не просто озадачивало его – оно нагло и вызывающе не вписывалось в удобную трёхмерную модель вселенной.

Гномы, чьи бороды, казалось, содержали больше математики, чем вся библиотека Незримого Университета, совершали нечто непотребное. Они не работали – они приставали к самой реальности. Один из них, прильнув ухом к булыжнику, вёл с ним одностороннюю беседу, время от времени вскрикивая: «Слышишь? Диссонанс! Спортивный диссонанс на глубине семисот футов!». Двое других натягивали между фонарными столбами струны из сплава, названного «застывшим воплем вольфрама». Звук, который они издавали, был столь высок и пронзителен, что у Колона не только зачесались зубы, но и заныла давно забытая мозоль на левой пятке, словно она тоже была вынуждена участвовать в этом акустическом кошмаре.

– Эй! – прогремел Колон, чья терпеливость имела чёткий предел, обычно совпадающий с моментом, когда происходящее требовало от него мыслительных усилий. – Вы тут что, картину пишите? Или город прослушиваете? Предъявите документы на… на это безобразие! – Он ткнул пальцем в общую композицию, которая с его точки зрения являлась беспорядком, усугублённым наличием инструментов.

Гномы обернулись. В их глазах не было ни страха, ни вины – лишь холодный, профессиональный интерес, с каким геолог рассматривает особо уродливый, но многообещающий образец породы.

– Документы? – переспросил старший из них (его борода была заплетена в сложную косу, напоминавшую чертёж гидравлической системы). – У нас есть нечто более важное. Несанкционированный гравитационный аномалийный источник. Идеальной массы и непредсказуемой ритмики. Это вы.

Колон почувствовал себя так, будто его только что обвинили в том, что он неправильно дышит. Он попытался постучать себя по уху, но передумал, опасаясь, что оно, чего доброго, тоже окажется аномалией.

– Я тебе щас устрою аномалию по твоей… – начал он, но гном, не слушая, уже что-то быстро вычислял на вощёном табличке.

– Сержант, вы – ходячий кладезь низкочастотных вибраций! Ваша поступь – это хаотичный марш, опрокидывающий все наши модели! Нам необходимы ваши данные! Пройдитесь, пожалуйста, от булочной до колодца. Представьте, что вы несёте хрустальный унитаз, полный рассерженных ёжиков. Нам нужна эта неуклюжая, великолепная нестабильность!

В голове Колона, обычно напоминавшей уютный чулан, где все мысли были аккуратно расставлены по полочкам с надписями «Еда», «Сон» и «Не моё дело», вдруг зазвучал голос коммандера Ваймса: «Колон, если идиот предлагает тебе стать частью своего идиотизма, соглашайся. Обычно это самый быстрый способ доказать, что он – идиот».

Но здесь пахло не просто идиотизмом. Здесь пахло чем-то серьёзным, дорогим и оттого ещё более подозрительным.

– Послушайте, – сказал Колон, внезапно почувствовав прилив несвойственной ему дипломатии. – У меня есть график. График обхода. В нём нет пункта «изображать хрустальный унитаз». Убирайтесь, пока я не внёс вас в графу «посторонние шумовые явления, подлежащие пресечению».

Лицо гнома исказила гримаса такого глубокого, почти космического отчаяния, будто он только что увидел, как сама Тьма-Что-Плавает-Между-Звёздами опоздала на автобус.

– Бесполезно! – простонал он, обращаясь к небесам, которые, впрочем, были надёжно скрыты анк-морпоркским смогом. – Они измеряют мир линейками! Их не волнует музыка сфер – им подавай справку о её санкционированном исполнении!

В этот момент из ближайшего переулка высунулась знакомая физиономия Мелкого Тима.

– Не связывайся, сержант, – с важным видом посоветовал нищий. – У них тут с резонансом непорядок. Утром чёрный кот рыжему дорогу перебежал, а они, видите ли, свои струны настраивали. С тех пор у них фаза сбилась. Теперь они думают, что гармонию можно вычислить, а она, зараза, по настроению живёт. То густо, то пусто.

Гномы, услышав это народное наблюдение, замерли в шоке. Простое, иррациональное объяснение сработало на них, как удар молотком по их безупречному прибору. Один из них, самый молодой, с отчаянием в голосе воскликнул: «Так значит, теорема Глубинного Ротора не учитывает фактор межвидового кошачье-человеческого конфликта?!»

Это был последний гвоздь в крышку их научного гроба. Гномы, бормоча что-то о «недокументированных переменных» и «хаотическом влиянии уличного фольклора на квантовые состояния», стали спешно сворачивать свой лагерь.

Колон, наблюдая за их отступлением, с глубоким удовлетворением сделал запись в блокноте: «На площади Победы посторонние лица пытались применить к городу несанкционированную математику. Пресечено. Всё в порядке».

Он не знал, что его простое, честное непонимание стало тем самым случайным фактором, который невозможно было просчитать ни в одной формуле. Тем пятнышком хаоса, что заставляет идеальный механизм споткнуться о собственную безупречность. И пока гномы в отчаянии пересчитывали свои уравнения, сержант Колон, насвистывая нестройную, но очень довольную мелодию, направился в пирожковую – место, где гравитация всегда побеждала, а единственной приемлемой вибрацией был довольный стук ложки о дно пустой тарелки. Он был уверен, что навёл порядок. Он и не подозревал, что только что стал тем самым камешком, который, запущенный в идеально отлаженные шестерёнки мироздания, способен вызвать самый восхитительный и непредсказуемый из всех возможных – анк-морпоркский – грохот.

Глава 14

…в которой ведьмы находят нищего по расписанию, а нянюшка Ягг открывает концепцию «обратной милостыни», попутно решая вопрос стратегической важности.

Три ведьмы выплеснулись из духовно опустошённых стен «Вереска» на бойкую улицу Анк-Морпорка. Воздух вибрировал, натянутый как струна, которую вот-вот лопнет камертон вселенской скуки. Где-то точно по расписанию опрокинулась телега с капустой, и её владелец не заламывал руки, а с механистичной грустью заполнял «Форму 7-Б/Уведомление о несанкционированном распространении овощной продукции на проезжей части».

– Ну, ингредиент добыли, – проворчала матушка Ветровоск, завязывая свой узелок с пылью Ринсвинда. – Теперь бы найти местечко потише, где эту ерунду не пытаются упорядочить.

– О, я знаю местечко! – оживилась нянюшка Ягг, взгляд её прилип к вывеске ближайшего пивного заведения, как муха к мёду. – «Разбитое Ведро»! Рукой подать. Освежиться для ритуала надо. Сухость во рту – враг концентрации, а пустота во фляжке – враг всего остального.

Маграт уже открыла рот, чтобы предложить более одухотворённое место, но её опередил звук – идеально рассчитанный, сухой плюх монеты, падающей в деревянную чашку.

Они повернулись. У стены, на идеально отмеренном расстоянии в три фута от прохода, сидел нищий. Он не просил – он отбывал повинность. Его лохмотья были аккуратно драпированы, на лице – маска профессиональной скорби, а перед ним на мостовой мелом была выведена безупречно ровная черта.

– Подайте бедному калеке, – пропел он монотонно, сверяясь с маленькими песочными часами. – Следующая возможность для милостыни – через сорок семь секунд. Не пропустите.

Матушка Ветровоск замерла, как скала. Её взгляд скользнул с нищего на часы, с часов – на меловую черту.

– Это ещё что за новости? – спросила она так тихо, что уличный шум на секунду притих, пристыженно. – У нищих теперь график?

– Регламент, – поправил нищий, не поднимая глаз от песочных часов. – Девяносто секунд на призыв, пятнадцать – на перерыв. Для оптимизации потока. Вы как раз в моё немое время попали.

– Немое время? – прошипела Ветровоск. В её глазах заплясали молнии. – Нищенство – это не про «оптимизацию потоков». Это про то, чтобы сидеть в луже и надеяться, что у кого-то дрогнет сердце. А ты тут со своими песочными часами… ты портишь всё дело!

– Но эффективность выросла на пятнадцать процентов! – попытался возразить нищий, впервые проявив признаки живой эмоции – страха.

И тут вмешалась нянюшка Ягг. Не из жалости, а потому, что её ум, отточенный многолетним управлением огромной семьёй, уловил возможность.

– Погоди, Эсси. – Она повернулась к нищему, и её улыбка стала такой сладкой, что у того дурно засосало под ложечкой. – У тебя, значит, перерыв?

– Семь минут, да.

– А на перерыве ты кто? Не нищий? Так, человек с улицы. А раз так, можешь и одолжение сделать. Человеческое.

Нищий растерянно заморгал.

– Мы тут проводим одно дельце, – продолжила нянюшка, понизив голос. – Нам нужно тихое место. Уголок во дворе «Разбитого Ведра» подойдёт. И мы бы не хотели, чтобы нас… кто-либо преждевременно обнаружил.

Она многозначительно посмотрела на его чашу с единственной монетой.

– А взамен… – нянюшка Ягг обернулась к Маграт. – Дорогая, а там у тебя не завалялась булочка?

Маграт, смущённо порывшись в сумке, извлекла нечто, отдалённо напоминавшее булочку.

– Держи, – сказала Ягг, вручая её нищему. – Это не милостыня. Милостыня – это когда из жалости. А это – взятка. Дело честное, рыночное.

Нищий, ошеломлённый такой извращённой логикой, машинально взял булочку.

– Ладно, – сдался он, быстро сунув её в складки одежды. – Двор «Ведра» всегда открыт. Скажите, что вас Мелкий Тим прислал.

– Вот и договорились, – просияла нянюшка Ягг. – И запомни, парень: настоящее нищенство – это не в том, чтобы брать, когда положено. Это в том, чтобы брать, когда дают. А дают обычно тогда, когда меньше всего ждёшь.

– Как огурец, – внезапно и мудро изрёк Мелкий Тим.

– Как огурец? – удивилась Маграт.

– Ну да. Жизнь – она непредсказуемая. Как огурец. Лежит себе, лежит, а потом – раз! – и вот тебе, либо в рассол, либо на салат. Непредсказуемо.

Воцарилось короткое молчание.

– Глубокая мысль, – на полном серьёзе заключила нянюшка Ягг. – Прямо в яблочко. Или в огурец.

Ведьмы двинулись дальше. Нянюшка Ягг на ходу озабоченно прошептала Ветровоск:

– Эсси, мне бы тут перед ритуалом одно дельце стратегической важности решить… Отойти, значит. На минуточку.

Ветровоск, не замедляя шага, мотнула головой в сторону тёмного переулка.

– Ищи дверь с надписью «Только для своих» или здоровенный цветочный горшок. Как все нормальные люди.

– Ага, – кивнула нянюшка и, приободрившись, зашагала быстрее, предвкушая скорое разрешение насущной проблемы и, конечно же, первый глоток чего-нибудь покрепче чая.

Глава 15

…в которой вводится понятие «уличного расписания», а нянюшка Ягг открывает, что некоторые приметы лучше проверять по двум источникам.

Улицы Анк-Морпорка подстригли. Метафорически, конечно, но ощущение было именно такое. Раньше они виляли, как пьяный стражник после получки, предоставляя пешеходу богатый выбор коротких путей и неожиданных тупиков. Теперь же они напоминали прочерченные по линейке строчки в бухгалтерской книге – прямые, скучные и предсказуемые.

Три ведьмы двигались по такой улице, как три запятых в идеально составленном предложении – явно лишние и нарушающие гармонию. Впереди, по запаху пива прокладывая курс, двигалась нянюшка Ягг. За ней, пытаясь не потеряться в собственных мыслях, – Маграт. Замыкала шествие матушка Ветровоск, чья фигура излучала такую концентрацию неодобрения, что даже новые, идеально ровные плиты мостовой под ней казались слегка покоробленными.

Именно в тот момент, когда Ветровоск мысленно сравнила новый городской порядок с гробом, обитым внутри бархатом, путь им преградил Чёрный Кот.

Он был не просто чёрным. Он был чёрным с профессиональной тщательностью, словно его наняли для создания атмосферы зловещих предзнаменований с девяти до шести, с перерывом на обед. Он пересёк улицу перед самым носом у нянюшки Ягг с неспешной важностью посыльного, который знает, что его сообщение всё равно никуда не денется.

– Ну, вот и дела! – провозгласила Ягг, останавливаясь так резко, что Маграт чуть не залезла ей на спину. – Теперь всё ясно. Придётся искать объезд.

– Что ясно? Что случилось? – встревожилась Маграт, ожидая увидеть разверзшуюся пропасть или, на худой конец, патруль стражников.

– Да вон он, бархатный господин! – ткнула пальцем Ягг в удаляющуюся кошачью спину. – Чёрный кот дорогу перешёл! Это ж хуже некуда! Теперь тут до скончания веков ходить нельзя. Невезение навеки поселилось. Надо назад, искать переулок, который ведёт к «Разбитому Ведру» через складские дворы. Там, правда, собаки злые, но это хоть опасность понятная.

– Собаки – это просто собаки, – отрезала Ветровоск, не замедляя шага. – А вот суеверие – это паразит, который ест мозги, оставляя после себя удобрения для новой глупости. Кот шёл потому, что ему на той стороне что-то показалось интересным. А может, ему просто наступили на хвост. Иди дальше.

– Нельзя просто идти! – заволновалась Ягг, хватая её за рукав. – Это же система! Он в одну сторону перешёл – полбеды. А если он сейчас обратно пойдёт? Это уже будет не примета, а крупная узловая станция невезения! Нужно ритуал провести! Плюнуть через левое плечо, три раза повернуться против солнца и прошептать заклинание «Чур меня, чур меня, чур»…

В этот момент из той же подворотни, куда скрылся первый кот, выкатился второй. Он был не просто рыжим. Он был таким огненно-рыжим, что, казалось, вот-вот самовоспламенится от переизбытка дерзости. Он деловито перебежал дорогу точно по тому же маршруту и скрылся в подворотне напротив.

Нянюшка Ягг застыла с открытым ртом. Её внутренняя метафизическая карта мира дала сбой.

– Ну, всё… – протянула она с трагизмом. – Теперь вообще ничего не понятно. Они друг друга отменили? Или это двойная мощь невезения? Или… – её лицо озарилось догадкой, – это они нам дорогу расчищают? Может, это добрый знак?

– Добрый знак, – фыркнула Ветровоск, – это когда в кармане находишь монету, а в кружке – пиво. А это – два кота. Один чёрный, другой рыжий. Вероятность встретить их на улице Анк-Морпорка примерно равна вероятности встретить тут же грязь. Никакого смысла, кроме того, что ты в него сама вложишь.

– Но почему тогда они такие… одинаковые? – вступила в дискуссию Маграт. – Перешли оба в одном месте. Как по расписанию. Раньше коты были непредсказуемы. А эти… словно их кто-то выпустил по графику. Сначала «Несчастье», потом, через промежуток, «Неопределённость».

Воцарилась короткая тишина. Три ведьмы смотрели на пустую, идеально прямую улицу.

– Вот видишь, – тихо сказала матушка Ветровоск. – Вот оно – самое страшное. Даже хаос они пытаются поставить на конвейер. Даже коты. Скоро и несчастья будут ходить по расписанию. А потом наступит конец света, но только по предварительной записи, с соблюдением всех санитарных норм и с выдачей талончиков.

Она ткнула посохом в направлении движения.

– А теперь идём. И если этот перекрёсток и принесёт нам неудачу, то только одну – опоздать к открытию «Разбитого Ведра» из-за того, что мы тут стоим и обсуждаем трудовой график местной фауны.

Нянюшка Ягг на секунду задумалась, а потом с решительным видом плюнула через левое плечо – на всякий случай, чисто для поддержания традиции – и зашагала вперёд. Пусть мир сошёл с ума и пытается всё упорядочить, некоторые вещи просто нельзя пускать на самотёк.

Глава 16

… в которой Гильдия Сыроваров объявляет войну вселенской скуке, а сыр становится солдатом в битве вкуса.

Воздух в главном погребе Гильдии Сыроваров обычно напоминал спор между очень старыми и очень уверенными в себе носками. Это был сложный, прожитый аромат, в котором можно было утонуть, заблудиться и найти просветление. Сегодня же воздух был крикливо-чистым. Он висел неподвижно, как бухгалтер, ждущий объяснения по поводу пропавшей копейки. И это было хуже всего.

Верховный Сыровар Диббл, мужчина, по форме и содержанию напоминавший выдержанный чеддер, стоял перед каменным столом. Его лицо, обычно румяное от хорошего эля и чувства глубокого удовлетворения от вонючего мира, было бледным.

Симфония, как выяснилось, дала сбой.

На столе лежали три головы сыра. Они были ужасны. Не треснувшие, не заплесневевшие не там, где надо. Нет. Они были идеальны. Идеально круглые, с глянцевой, безжизненной корочкой.

– Коллеги! – голос Диббла дрожал, нарушая благоговейную тишину. – Нас посетила ересь! Кощунство!

Он ткнул пальцем в первый сыр.

– «Камамбер Старого Пса»! Должен пахнуть ногами ангела, слегка вспотевшего после битвы добра со злом! А этот… – он понюхал и содрогнулся всем своим сырным естеством, – пахнет… стерильной повязкой! И смотрите на плесень! Она должна быть живой, бархатистой, с синими прожилками отчаяния! А это что? Идеально белый пух! Будто его пудрили!

Палец переместился ко второму сыру, знаменитому «Горному Ветру».

– А это? Дырочки! – закричал Диббл. – В «Горном Ветре» дырочки – это пещеры! Пропасти! Там должен был бы заблудиться небольшой гном! А эти? Ровные, калиброванные, в шахматном порядке! Это не сыр! Это решето для идеального пехотинца!

Он с отвращением отшвырнул от себя третий сыр, «Вонючего Джека».

– Самое страшное. Он… не воняет. Вообще. «Вонючий Джек», который не воняет! Это всё равно что дракон, который плюется бумажками для заметок! Бесполезно и оскорбительно!

Молодой подмастерье, движимый научным интересом (и глупостью), отрезал кусок от каждого сыра и сунул в рот. Лицо его прошло стадии: ожидание, замешательство, вселенская скорбь.

– Они… они все на вкус одинаковые, – прошептал он. – Как… как пресное тесто. Просто сыр.

В погребе повис стон. «Просто сыр» было здесь ругательством похлеще любого матерного.

– Но как? – взмолился кто-то. – Молоко то же! Закваска от прадедов!

– Это порча! – уверенно заявил другой, размахивая зазубренным сырным ножом, как магическим жезлом. – Кто-то наслал сглаз!

– Или воздух? Чувствуете? Он стал пустым. Слишком чистым. Дрожжам не за что зацепиться!

Диббл хлопнул ладонью по столу.

– Неважно кто! Важно – что они украли душу! Не только у сыра! У мира! Миру нужен сыр с характером! С изъянами! С душой!

– Что же делать? – хором спросили сыровары.

Диббл выпрямился. В его глазах зажёгся огонь фанатичной решимости.

– Объявляю чрезвычайное положение! Мы будем бороться! Усилим всё! Тройная порция самых диких культур! Будем колдовать, призывая духов хаоса! Заставим сыры бунтовать!

Он схватил с полки древний кувшин с закваской, которая, как поговаривали, помнила, когда Анк был ручьём.

– Ритуал оживления! Принести больше сычуга! Пустить в погреб ту овцу старика Гротора – пусть побродит! Её запах всегда придавал нашим сырам ту самую, неповторимую нотку отчаяния!

Погреб превратился в сумасшедшую лабораторию. Сыровары, охваченные праведным гневом, начали творить ещё более безумные и сильнопахнущие сыры, пытаясь силой вернуть в мир хаос и вкус. Они не знали, что сражались со следствием. Но они сражались за то, во что верили.

А высоко над их погребом Гексон Лобрец с удовлетворением вносил в журнал: «Сектор 7. Биологические процессы: стабилизированы. Показатель скучности: +18%».

Он и не подозревал, что его идеальный порядок столкнулся с самым непредсказуемым врагом – с людьми, готовыми устроить апокалипсис во имя по-настоящему вонючего сыра.

Глава 17

… в которой архиканцлер Чудакулли получает циркуляр о «рационализации магических ресурсов», а Библиотекарь выражает свой протест на уровне фундаментальной физики.

Кабинет архиканцлера Незримого Университета был единственным местом во вселенной, где хаос не просто уживался с порядком – они были вынуждены делить один стул и периодически дрались за него в яростной, но почти невидимой борьбе.

Мастере Чудакулли с удовольствием взирал на этот хаос из-за своего стола. Он только что успешно провёл опыт по превращению своего обеда в нечто, что должно было стать низкокалорийным десертом, а стало небольшим, но шустрым существом, сбежавшим в вентиляционную шахту с писком, напоминающим взбитые сливки. Успех!

Дверь отворилась, пропустив внутрь не магистра с очередной сумасшедшей идеей, а нечто худшее. Нечто в безупречно чистом плаще. Это был не человек, а ходячее утверждение с холодными глазами и блокнотом.

– Ваше преосвященство, – произнёс клерк голосом, лишённым интонаций, как будто он только что научился говорить и делал это исключительно из чувства долга. – Аудит. Магических ресурсов.

Чудакулли нахмурился. Слово «аудит» вызывало у него лёгкую тошноту и желание запустить в говорящего чем-нибудь тяжёлым.

– Какого чёрта? – проворчал он. – Мы в прошлом месяце уже ложки считали. Исчезли только три. Вероятно, съел Библиотекарь. С ним такое бывает.

– Не ложки. Мана. – Клерк протянул папку, перевязанную идеальным бантиком. – Закон о Систематизации. Все магические операции должны быть лицензированы, задокументированы и проводиться в соответствии с утверждённым графиком.

Чудакулли несколько секунд смотрел на папку, словно ожидая, что она взорвётся.

– График? Для магии? Да вы с ума сошли, парень! Магия – это не дилижанс! Её нельзя пустить по расписанию! Она… она живёт! Капризничает! Иногда выходит боком!

– Именно для минимизации «боковых выходов», – парировал клерк, открывая блокнот. – Согласно замерам, Университет потребляет до сорока трёх процентов городского магического фона. Эффективность – семнадцать процентов. Остальное – на «стихийные эксперименты» и «фоновое поддержание аномальных сущностей».

– Это Библиотекарь! – рявкнул Чудакулли. – Он не аномальная сущность, он – штатная единица!

– Сущность, – клерк сделал пометку, – под кодовым названием «Библиотекарь». Внесена в реестр для оптимизации.

В этот момент из коридора донёсся звук. Не крик и не взрыв. Это был звук ломающихся законов физики. Звук того, как трескается ткань реальности.

Клерк нахмурился.

– Что это? Несанкционированная активность? В нарушение графика?

– Нет, – мрачно произнёс Чудакулли. – Это, я полагаю, и есть наш ответ на ваш график.

Они вышли в коридор. Из-под дверей Библиотеки медленно выползала… пустота. Но не тёмная, а какая-то пёстрая, клетчатая. Воздух дрожал, и в нём плавали буквы, выпавшие из книг. Они сталкивались друг с другом с тихим шелестом и иногда складывались в ругательства на мёртвых языках.

Дверь в Библиотеку была приоткрыта. Из-за неё доносилось негромкое, но исполненное глубочайшей ярости: «Уук! Уук-э-э-к!»

Библиотекарь воспринял циркуляр о «рационализации» как личное оскорбление. И отвечал на него на понятном ему языке – языке фундаментального хаоса.

Клерк достал приборчик, похожий на компас. Стрелка бешено вращалась, потом замерла и… завязалась в аккуратный узел.

– Аномалия, – констатировал он, пытаясь сделать запись, но ручка у него в руках внезапно расцвела пышным букетом анютиных глазок.

– Вот что ты наделал! – обернулся к нему Чудакулли. – Ты тронул Библиотеку! Вы со своим порядком пытаетесь посадить магию в клетку, а она вам показывает, где раки зимуют! Вернее, где они танцуют краковяк!

В этот момент из Библиотеки выкатился маленький шарик. Он был одновременно чёрным и белым и имел вкус шоколада с миндалём. Покатившись по полу, он приземлился на идеально отполированный башмак клерка. Башмак тут же превратился в очень смущенного хомяка, который озадаченно чихнул.

Клерк впервые проявил эмоцию. Лёгкое недоумение.

– Моя обувь…

– Радуйся, что не голова, – буркнул Чудакулли. – Уноси ноги, пока он не начал швыряться теоремами неполноты. И передай своему начальнику, что Незривый Университет будет работать в своём режиме.

Клерк, ошеломлённо глядя на хомяка, попятился и зашагал прочь.

Чудакулли повернулся к двери Библиотеки.

– Ладно, хватит уже, – сказал он твёрдо. – Покажи им, показал. Верни всё на места. А то книги намокнут.

Из Библиотеки донёсся недовольный, но согласный звук. «Уук».

Клетчатая пустота медленно начала втягиваться обратно. Буквы, шелестя, потянулись за ней. Хомяк чихнул и снова стал башмаком, правда, слегка пахнущим орехами.

Порядок был восстановлен. Ну, тот порядок, который здесь был принят.

Чудакулли тяжко вздохнул. Ему теперь предстояло заполнить кучу бумаг, чтобы объяснить, почему клерк вернулся без башмака и с приступом экзистенциального кризиса.

Но он улыбнулся. Игра стоила свеч. Он только что видел, как самый твёрдый в мире порядок разбился вдребезги о непоколебимый хаос живой магии. И это было прекрасно.

А высоко в своей башне Гексон Лобрец с досадой поставил галочку в графе «Незривый Университет: сопротивление рационализации. Уровень угрозы: повышенный».

Он не понимал, что некоторые вещи нельзя втиснуть в таблицу. Как, впрочем, и некоторые существа. Особенно если у них есть ключ от Вселенской Библиотеки и очень, очень плохое настроение.

Глава 18

…в которой ритуал прерывается на самом интересном месте, и три ведьмы приходят к выводу, что тишина – это тоже роскошь, особенно если она наступает ровно в семь вечера.

Если бы у тишины были разновидности, то та, что опустилась на двор «Разбитого Ведра», была бы не умиротворяющей, а выморочной. Это была не тишина отдыха, а тишина паралича. Даже вездесущие анк-морпоркские крысы, обычно деловито сновавшие между бочек с сидрами, чьи пробки порой выстреливали с весёлым хлопком, сейчас затаились, почуяв в воздухе нечто чужеродное – запах озонованного вакуума и тотального запрета на малейший чих.

В центре этого беззвучия, на земле, был мелом выведен не столько магический круг, сколько его бунтарская, не терпящая возражений карикатура. Линии его местами прерывались, где-то были толще, где-то тоньше, словно их рисовали в полусне или в состоянии лёгкого подпития. Но в своей общей концепции он излучал такую уверенную мощь, что сама реальность предпочитала не спорить и вела себя в его пределах прилично.

Матушка Ветровоск стояла в его эпицентре, неподвижная, как скала, о которую вот-вот разобьётся волна глупости. Её лицо, обычно выражавшее готовность к немедленному уничтожению любой ерунды, было обращено внутрь, в те тёмные подвалы восприятия, где копошатся истинные причины и следствия. Правой рукой она сжимала посох так, будто это был руль от вселенной, левой – маленький мешочек с пылью Ринсвинда, квинтэссенцией которой была не грязь, а концентрированная неудачливость.

– Ну, – произнесла она тихо, но так, что слово прозвучало громче лопнувшей бочки. – Начинаем. Гита, следи, чтобы никто не влез с советами. Маграт, подбадривай кристалл. И чтобы я не слышала ни одного постороннего звука.

Нянюшка Ягг, занявшая пост у ворот, от нечего делать принялась мысленно оценивать крепость местного сидра, сравнивая его с овцепикским. Услышав команду, она с сожалением отложила фляжку и обвела двор взглядом, полным мрачной решимости, словно ожидала нашествие не клерков, а полчищ трезвых моралистов.

Маграт, с дрожащими от волнения руками, подняла свой кристалл. Он был красивым, отполированным до ослепительного блеска и абсолютно бесполезным для настоящей работы, что Ветровоск терпела лишь потому, что он помогал девушке чувствовать себя причастной, как ребёнку с новой игрушкой. От кристалла исходил нервный, подпрыгивающий свет.

– Концентрируйся, девочка, – не открывая глаз, проворчала Ветровоск. – Не на то, как он сверкает, а на то, что за ним прячется. Представь самый отчаянный бардак, какой только можешь. Представь, что у тебя на кухне все горшки переженились друг на друге, а кот требует подать на ужин мэра.

Маграт попыталась. У неё перед глазами проплыл образ идеально прибранной кладовой с аккуратными баночками для трав. Она зажмурилась сильнее, пытаясь добавить в картину хоть немного хаоса, но получалось лишь подозрительно симметрично.

Воздух над кругом задрожал, как желе на проезжей части. Свечи, расставленные по краям, погасли, но от самого круга стало исходить низкое, багровое сияние, пахнущее старыми камнями и несделанными домашними делами. Пыль Ринсвинда на земле зашевелилась и начала складываться в узоры, столь же хаотичные, как и маршруты бегства самого волшебника. В их сердцевине начала проступать форма чего-то большого, холодного, геометрически правильного.

– Вижу… – сквозь зубы, с усилием проговорила Ветровоск. Её голос стал глухим, будто доносился из-под толщи веков. – Вижу башню… Высокую… Острую, как намёк на невыплаченный налог… И циферблат… Огромный, как общественная пошлина…

Маграт, заворожённая, ахнула. В пульсирующем мареве ей померещились очертания гигантских шестерён, медленно и неумолимо сцепляющихся друг с другом.

– Он там… – прошептала Ветровоск. – Тот, кто крадёт вкус… Он сидит в своей железной коробке и думает, что может всё расставить по полочкам…

В этот момент нянюшка Ягг напряглась. Её слух, отточенный на том, чтобы слышать, как в трёх домах отсюда открывают бутылку, уловил иной, нарастающий звук. Не скрип телеги, не пьяную песню, а ровный, механический скрежет, идущий откуда-то сверху, с колокольни Гильдии Хронометристов.

– Эсси… – тревожно бросила она. – Кажется, часы собираются…

Но было уже поздно.

С колокольни пробило семь. Но это был не привычный, немного хриплый, проживший бурную жизнь бронзовый звон. Это был идеальный, абсолютно чистый, леденящий душу удар. Один. Два. Три…

Каждый удар был точной копией предыдущего. Не было ни эха, ни эмоции, ни намёка на то, что за этим звуком стоит хоть капля души. Это была просто констатация факта: семь. Ни больше, ни меньше.

Седьмой удар пришёлся прямо по магическому кругу, как гиря по хрустальной вазе.

Багровое свечение дрогнуло, затрещало и погасло, словно его перерезали ножницами. Пыль Ринсвинда бесславно осела обратно на землю. Свечи на мгновение вспыхнули и потухли. От круга потянуло запахом гари и… металлической пустоты.

Матушка Ветровоск вздрогнула, будто её окатили ледяной водой из ведра здравого смысла. Она открыла глаза, и в них бушевала буря из ярости и изумления.

– ЧТО ЭТО БЫЛО? – её голос грохнул, как обвал в горах, и где-то во дворе со звоном разбилось стекло, наконец-то нарушив мертвенную тишину.

– Часы, Эсси, – пояснила нянюшка Ягг, с сожалением глядя на свою фляжку, как будто та тоже пострадала от этого вопиющего акта вандализма. – Бьют, сволочи. Ровно. Как по нотам, которые пропел хор бухгалтеров.

– Это не часы! – зашипела Ветровоск, с такой силой вонзая посох в землю, что тот вошёл в неё по самую рукоять. – Это… это гвоздь в крышку гроба всего живого, вбитый отвёрткой! Кто-то тычет палкой в спицы вселенной! Так нельзя!

Маграт, побледневшая, опустила свой потухший кристалл.

– Но… но мы почти увидели его! Почти! Ещё чуть-чуть…

– Чуть-чуть, – передразнила её Ветровоск, – это как раз расстояние между супом и ожогом, девочка. А между успехом и провалом его и вовсе не бывает. Или есть, или нет. Здесь – нет.

Она обвела взглядом двор, залитый теперь неестественно ровным светом уличного фонаря нового образца.

– Этот гул… этот мертвый ритм… он глушит всё, как одеялом. Здесь ничего не выйдет. Нам нужно другое место. Тишее. Где не чувствуется эта… эта железная поступь.

– О! – воскликнула Маграт, которую внезапно осенило. – Я знаю! Библиотека! В Незримом Университете! Там тихо, и там сильный магический фон! Он должен перекрыть помехи!

Ветровоск задумалась на мгновение. Библиотека… Да, это могло сработать. Сила старой магии, накопленная в книгах, могла стать противовесом новомодному механическому порядку.

– Ладно, – согласилась она. – Только давайте быстро, пока…

Она не договорила. Её взгляд упал на нянюшку Ягг, которая, воспользовавшись паузой, уже допивала свою кружку и с сожалением заглядывала в ту, что была отставлена Ветровоск.

– …пока наша «ритуальная смелость» совсем не испарилась, – с мрачным сарказмом закончила матушка Ветровоск. – Иди впереди, Гита. Разведай дорогу. И постарайся не заводить знакомств с каждым фонарным столбом.

– Да я хоть с закрытыми глазами пройду! – обиделась нянюшка и, чтобы доказать это, уверенно рванула вперёд – прямо в сторону запертых ворот на соседнем участке.

Матушка Ветровоск просто зажмурилась. Путь в Библиотеку обещал быть долгим. Очень долгим.

А высоко над ними, в своей башне на улице Тик-Так, 1, Гексон Лобрец с удовлетворением отметил в журнале: «Временной резонанс: стабилен. Магические всплески: подавлены. Эффективность: 98,7%». Он и не подозревал, что только что его безупречный механизм едва не был расстроен тремя целеустремленными ведьмами и щепоткой пыли с плаща самого неудачливого волшебника на Диске.

Глава 19

…в которой капитан Караул пытается обучить новый состав Стражи, или Почему «инициатива» и «регламент» – слова-антонимы

Если бы у глупости была своя академия наук, то её полевым учебным полигоном на следующее утро стал бы плац Ночной Стражи Анк-Морпорка. Песок на нём лежал не просто ровный; он был выметен с таким педантичным усердием, что, казалось, вот-вот сам сложится в идеальные геометрические фигуры и потребует за это премию за сверхурочную работу. Даже традиционная лужа в дальнем углу, десятилетиями копившая в себе подлинный дух городских улиц, была осушена, выскоблена и засыпана ароматизированным песком, от которого теперь тянуло лавандой и безоговорочным отчаянием. Здесь не готовились к хаосу городской жизни. Здесь его хоронили под трёхтомным гробом под названием «Кодекс Действий Стражи».

Над этим воплощением безупречности, достигнутой ценой полного отказа от смысла, возвышалась фигура капитана Моркоу Караула. Он не просто стоял – он был монументом. Солнце так яростно било в его начищенную кирасу, что новобранцы щурились; ослеплял их не только свет, но и исходившая от капитана непоколебимая вера в то, что Правила Существуют, Чтобы Их Выполнять, и точка.

– Команда, внимание! – прогремел его голос, имевший тот же тембр, что и удар печати о заявление установленной формы. – Отрабатываем модуль 4-Б «Задержание с оптимизацией временны́х затрат». Сержант Колон, вам слово!

Фред Колон, чья униформа находилась в состоянии перманентной войны с его телом, неуверенно выступил вперёд. В руках он сжимал свежеотпечатанный том Кодекса. Книга была настолько тяжёлой, что в разделе «Импровизированное оружие» на неё имелась отдельная ссылка.

– Так точно, капитан! – хрипло отозвался Колон, чувствуя, как под тяжестью фолианта у него затекает рука. – Э-э-э… Согласно протоколу, пункт первый… Установление визуального контакта с объектом. Но без прямого взгляда в глаза, дабы не спровоцировать эскалацию! Рекомендуется смотреть на переносицу или на… – он запустил палец в текст, – …на «левую бровь, демонстрируя thusly непредвзятый, но бдительный интерес».

– Таким образом, сержант, – поправил его Караул, для которого неправильное наречие было таким же преступлением, как и вооружённое ограбление.

– Таким образом! – повторил Колон с облегчением. – После контакта – чёткое вербальное оповещение! Формулировка утверждена. Цитирую: «Гражданин! На основании моих полномочий и видимых мне признаков потенциальной противоправности ваших намерений, я вынужден предложить вам проследовать со мной!»

Новобранец Диббс, парень с лицом, которое, казалось, вечно припоминало, что забыло дома какую-то очень важную мысль, поднял руку.

– А если он побежит?

– Отличный вопрос! – Лицо Караула озарилось, будто он увидел идеально заполненную форму. – Протокол 4-Б/1! «Преследование»! Дистанция! Дыхание! Всё расписано! Шагомер рекомендованный, пункт пять!

– А если он побежит не туда? – не унимался Диббс. – Например, в переулок, который не внесён в маршрутный лист утверждённым приказом номер 77/б?

Капитан Караул задумался. Его мозг, привыкший двигаться по пронумерованным коридорам, упёрся в глухую стену. Такой вариант в Кодексе предусмотрен не был.

– Тогда… – лицо капитана озарилось догадкой, стоившей ему немалых умственных усилий. – Активируется Форма 9-Д! «Уведомление о несанкционированном изменении траектории перемещения объекта задержания»! Заполняется в трёх экземплярах, один из которых прикладывается к делу!

– А теперь – практика! Сержант Колон, роль подозрительной личности исполняете вы.

Колон, сгорбившись и приняв вид человека, который явно что-то замышляет (а он и правда замышлял – как бы поскорее оказаться в каморке у котла с чаем и свиным пирогом), засеменил по двору. Он старался выглядеть подозрительно, но получалось скорее «остро нуждающимся в уборной».

– Действуй, новобранец! – скомандовал Караул.

Диббс, стиснув Кодекс как талисман, робко подошёл к Колону.

– Гражданин! – запищал он. – На основании… э-э-э… видимых мне… ну, в общем… я вынужден…

– УВЕРЕННОСТЬ! – взревел Караул, и Диббс подпрыгнул от страха выше, чем от команды.

– …ПРОСЛЕДОВАТЬ СО МНОЙ! – выкрикнул он и от собственного крика снова дёрнулся.

Колон, следуя сценарию, должен был сникнуть и покорно последовать за стражником. Но годы службы взяли своё. Услышав громкую, хоть и писклявую команду, его организм на автопилоте перешёл в режим «Узнаю коллегу, можно расслабиться». Он обернулся, лениво козырнул и буркнул:

– А, это ты, Диббс. Чё там, опять учения?

Диббс растерялся. В Кодексе реакция «чё там» прописана не была. Он лихорадочно залистал страницы, ища раздел «Несанкционированное установление неформального вербального контакта».

– Э-э-э… Капитан? А если он не сопротивляется, но и не следует, нарушая предписание? Это саботаж или несознательность?

Пока Караул, бормоча что-то о необходимости дополнения к Приложению 7, пытался найти ответ в своём экземпляре, Колон, почуяв свободу, решил, что упражнение окончено, и направился к воротам – к чаю, к пирогу, к настоящей жизни. Диббс, видя уходящего «преступника», запаниковал. Протокол предписывал в случае бегства – преследовать. Он ринулся вдогонку.

– Стой! Несанкционированное движение! – кричал он, пытаясь на бегу найти нужную страницу. – Я обязан применить санкционированное воздействие! В виде… в виде… – он споткнулся о идеально ровную линию разметки, нарисованную мелом по приказу самого Караула, и рухнул на песок, выронив Кодекс с глухим стуком.

В этот момент из-за угла появился капрал Ноббс. Увидев лежащего стражника и тяжёлый том, он, руководствуясь инстинктом, выработанным за долгие годы выживания на улицах, немедленно заключил: «Улика! Или что-то ценное. Или и то, и другое». Он поднял Кодекс (оценив его вес и потенциальную стоимость как марочного пресса) и, тыча в него пальцем, заорал:

– Ага! Попался! Хранение опасного предмета без соответствующей лицензии! Нарушение параграфа… э-э-э… какого-то там! Прошу проследовать для составления протокола!

Он схватил за рукав ошеломлённого Диббса. Тот, видя, что его задерживает свой же капрал, окончательно запутался. Его мозг, и так перегруженный протоколами, издал тихий щелчок и перешёл в режим ожидания.

– Но я… я же стражник! Я по протоколу!

– А я по понятиям! – парировал Ноббс, чья логика всегда была кривой, как улица Шмяка, но неумолимой, как налоговый инспектор. – Иди, иди, не упрямься. Отсидишь пару часов – и домой. Чего разнюнился?

Караул наблюдал за этой картиной, и его лицо, обычно выражавшее лишь уверенность или ожидание уверенности, впервые за день омрачилось. Не гневом, а глубоким, когнитивным диссонансом. Система давала сбой. Она была идеальной, логичной и безупречной на бумаге. Но она не учитывала главного фактора – людей. Особенно таких людей, как Фред Колон и Нобс Ноббс, которые были не багами в системе, а её… альтернативными функциями.

– Стоп! – скомандовал он, и его голос вновь приобрёл стальную твердь, хотя в ней теперь чувствовалась трещинка. – Учения прекращаются! Всех – в канцелярию! Будем разбирать ошибки и заполнять отчётные формы о несанкционированном прекращении учений!

Стражники, включая освобождённого Диббса, с облегчением, граничащим с блаженством, потопали внутрь казармы. Теперь они были на знакомой территории – территории бесконечных бумаг, где главным преступлением была опечатка в графе «дата», а главным оружием – острый, должным образом заточенный согласно регламенту, карандаш.

Караул остался один на идеальном плацу. Он поднял уроненный Кодекс, смахнул с него песок с почти отеческой нежностью и вздохнул. Где-то в глубине его прямолинейной души шевельнулось сомнение. Очень маленькое. Размером с буковку в сноске. Оно спрашивало: «А что бы сделал в такой ситуации командор Ваймс?»

И он с ужасом, от которого похолодели даже его начищенные заклёпки, понял, что ответ был бы простым, грубым и абсолютно не укладывающимся ни в один протокол. Командор Ваймс просто надавал бы всем по шее, назвав их идиотами, и разобрался бы по-быстрому, по-простому, по-копски. И всё бы сработало.

А потом он заполнил бы отчёт. Одной фразой. Например: «Ситуация разрешена». И этой фразы, подкреплённой авторитетом и парой крепких сапог, хватило бы, чтобы объяснить всё. Без форм, без приложений, одним свинцовым сапогом хаоса, наступающим на горло песне идеального порядка.

Капитан Караул потряс головой, отгоняя эту крамольную, почти еретическую мысль. Нет. Это путь хаоса. Порядок – это сила. Система – это надёжно. Надо просто составить новые, более подробные правила, которые учтут подобные инциденты. Он уже мысленно начал набрасывать план нового Приложения.

Он твёрдой походкой направился в канцелярию, чтобы лично проконтролировать заполнение формы 12-Ж «Акт о несоответствии практических действий теоретическим предписаниям».

А высоко в своей башне Гексон Лобрец с удовлетворением вносил в журнал новую запись: «Сектор 5. Пратоохранительная деятельность: стандартизирована. Эффективность: +10% к заполняемости форм. Инциденты: под контролем».

Он не знал, что в это самое время капрал Ноббс, водрузив на голову каску, уже торжественно вручал сержанту Колону тот самый Кодекс, завёрнутый в тряпку.

– Держи, Фред. Специально для тебя. Бесценный фолиант. Всего за полшиллинга, – таинственно прошептал Ноббс. – А за шесть пенсов я тебе расскажу, на какой странице что искать. Экономия времени – страшная сила. И законная, я проверил.

И это работало. Работало куда как лучше, быстрее и человечнее любых протоколов. В этом и заключался главный секрет выживания Анк-Морпорка. Не в том, чтобы следовать правилам, а в том, чтобы знать, когда и как их можно аккуратно обойти.

Глава 20

… в которой два корабля встречаются в одной точке пространства-времени с математической точностью идиотизма, командор Ваймс открывает для себя понятие «навигационная синхронность», а сержант Колон заключает сделку с осьминогом.

Если бы Хаос решил открыть курорт, он выбрал бы старый порт Анк-Морпорка. Здесь царил его любимый вид беспорядка – продуктивный. Запах солёных брызг, вчерашней рыбы и свежесломанных обещаний витал над водой, густой, как бульон из морских гадов. Телеги скрипели, матросы пели непристойные песни, грузчики философствовали о бренности бытия, роняя бочки с ромом. Это был сложный, но отлаженный механизм, где шестерёнками служили кривые зубы, подшипниками – смазанные ромом суставы, а топливом – надежда на то, что в этот раз повезёт.

Теперь этот механизм пытались заменить швейцарскими часами. И, как это часто бывает при непрофессиональном ремонте, главные детали – две многотонные деревянные посудины под названиями «Морская Клятва» и «Точный Выстрел» – сошлись в объятиях, более тесных, чем те, на которые согласился бы даже очень либерально настроенный осьминог.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.