# Сердце в его тени

Juliet Noir

Она жила в его тени. Даже когда думала, что стоит на свету.

Амалия Сент-Клер — художница, чьи картины покорили Нью-Йорк. Но за каждым её мазком скрыто прошлое, которое не отпускает.

Тени, однажды оставшиеся за спиной, снова приближаются. Их дыхание чувствуется в каждом вдохе, в каждом взгляде, в каждом шорохе ночи.

Иногда тень — это просто отсутствие света.

А иногда — тот, кто никогда не переставал смотреть.

## Глава


«Она жила в его тени. Даже когда думала, что стоит на свету.»

## Глава 1

Зал был наполнен светом и мягким гулом голосов. Картины Амалии висели в строгом порядке – пейзажи, портреты, абстрактные мазки, в которых угадывались силуэты. Для неё это был день, к которому она шла всю жизнь.

Она стояла у входа в зал, в простом, но изящном платье пастельного цвета, и смотрела, как люди останавливаются у её работ. Мужчины в костюмах, женщины в вечерних платьях, кто-то с бокалами шампанского.

«Я здесь. У меня получилось.» – мелькнуло в голове.

Сколько лет она рисовала в одиночестве, часами сидела у мольберта в саду. Сколько раз казалось, что её картины никому не нужны, что это просто её личный мир, который никто не увидит. И вот – зал, люди, похвала.

– Вы потрясающе работаете с тенью, – сказал мужчина лет пятидесяти, задержавшись у одного из полотен.

– У вас руки художника от Бога, – добавила пожилая дама с жемчужным ожерельем.

– Я чувствую в ваших картинах эмоции, – заметила молодая девушка с блокнотом.

Амалия благодарила, улыбалась, хотя сердце билось быстрее обычного. Она всегда терялась от чужих комплиментов. Но в этот раз было нечто другое. Она всё время ловила себя на том, что взгляд возвращается к дальнему углу зала.

Там стоял силуэт.

Амалия напряглась, даже перестала дышать. Моргнула. И сделала шаг вперёд. Но когда подошла ближе – там уже никого не было.

Она остановилась, обвела взглядом толпу. Люди смеялись, пили шампанское, обсуждали искусство. Всё выглядело абсолютно нормально.

«Показалось…» – попыталась она убедить себя. «Я просто слишком много рисую эти образы.»

Вернувшись к картинам, она заставила себя сосредоточиться. Но ладони оставались влажными, а дыхание – неровным.

– Мисс Сент-Клер, – раздался за спиной ровный голос официанта.

Амалия обернулась. В его руках – серебряный поднос. На нём – тонкий бокал с шампанским и сложенный вдвое листок бумаги.

– Это для вас, – произнёс он, чуть поклонившись.

Она медленно взяла записку. Бумага была тёплой, будто кто-то держал её в руках совсем недавно.

Развернула.

«Твои картины стали ярче. Но в каждой из них всё равно есть тень.»

Мир вокруг будто на секунду замер. Сердце болезненно толкнулось в груди.

Её пальцы дрогнули, оставив на листке след от вина.

Амалия вскинула взгляд, обшаривая глазами зал – свет, вспышки камер, фразы, смех, аплодисменты.

Но его не было.

Ни знакомого лица. Ни тени.

Только холод, что медленно пополз по позвоночнику.

И странное ощущение – он где-то здесь.

Смотрит.


Когда выставка наконец закончилась, Амалия почувствовала странную пустоту – будто всё происходившее вокруг было не с ней.

Аплодисменты, слова восхищения, вспышки камер – всё это размывалось в звуках, тонуло где-то далеко.

Она сжала ремешок сумки, пробираясь сквозь толпу к выходу. В воздухе стоял запах шампанского и духов, смешанных с дождём – Нью-Йорк, живой и хищный.

За дверью галереи её окатил порыв холодного ветра. Ночной город светился миллионами окон, словно наблюдал за каждым её шагом.

Такси остановилось почти сразу. Водитель кивнул, и она опустилась на заднее сиденье, чувствуя, как ноги наконец дрожат от напряжения.

Дверь закрылась – и шум города остался снаружи.

Нью-Йорк за окном сиял огнями, но её глаза не видели ни улиц, ни неона. Всё расплывалось в одно мерцание.

Она сжимала сумку на коленях, пальцы вцепились в ткань так, что побелели костяшки.

Телефон завибрировал, нарушив тишину.

Резкий звук, будто удар током. Амалия вздрогнула, открыла экран.

Новый номер. Неизвестный.

Сообщение.

Короткое. Ровные буквы, будто напечатанные с холодной уверенностью:

«Ты не сможешь спрятаться от того, кто знает тебя лучше, чем ты сама.»

Мир будто сузился до этих слов.

Она перечитала сообщение. Ещё раз. И ещё.

Буквы дрожали – или это дрожали её руки?

Она прижала телефон к груди, закрыла глаза.

«Кто это?.. Зачем?..» – мысли били в висок.

В груди поднималась паника, липкая и удушающая.

Амалия заставила себя глубоко вдохнуть, посмотреть в окно – там отражалось её лицо…и за спиной, в отражении стекла, на миг показалось движение.

Она обернулась.

Пусто. Только город. Только дождь.

Но сердце уже выбивало бешеный ритм.


Дом встретил Амалию запахом кофе и бумаги. Она сняла плащ, повесила на крючок и долго стояла в прихожей, прислушиваясь к тишине – будто проверяла, не спряталась ли в ней чья-то тень. Потом прошла на кухню, положила записку на стол и, как всегда, машинально выровняла стопку эскизов. Пальцы дрожали слишком заметно, чтобы их можно было выдать за усталость.

К утру небо серело, лес за окнами был в лёгком тумане, и дом казался кораблём, который плывёт в молоке. В этот час у Амалии было своё маленькое утешение – грохот кофемолки, тёплая кружка, видавший виды свитер с потянутыми рукавами. Она только уселась за стол, когда на дорожке хрустнул гравий и в дверной проём ворвалась Кэсси – как всегда, с ветром и делами.

– Я принесла булочки и десять советов, которые ты всё равно проигнорируешь, – объявила она, целуя Амалию в щёку и ставя пакет на стол. – И, да, опоздала всего на две минуты. Это почти рекорд.

– Для тебя – олимпийское золото, – улыбнулась Амалия, и напряжение в плечах немного отпустило. – Кофе уже готов.

Они устроились у окна. Пар от кружек поднимался тонкими нитями, за стеклом медленно проезжала машина соседа, и мир казался нормальным – настолько нормальным, насколько это вообще возможно после прошлого вечера.

– Ладно, рассказывай всё по порядку, – сказала Кэсси, поджав ногу под себя. – Но без «мне показалось». У тебя иногда «кажется» слишком предметно.

Амалия рассказала. Про силуэт. Про официанта. Про записку с ровными буквами: «Твои картины стали ярче. Но в каждой из них всё равно есть тень.» Про сообщение в такси. Ни имени, ни номера, который можно пробить – только слова, от которых кожа покрывается мурашками.

– Это уже система, – подвела итог Кэсси, глядя на скомканный лист. – И знаешь, что я скажу как юрист? Мне это не нравится. Совсем.

– А что скажут в полиции? – тихо спросила Амалия. – Что к художнице пришла собственная тень? Ты же знаешь, как это звучит.

– Они скажут, что будут разбираться, – упрямо сказала Кэсси. – И да, я знаю, что ты не любишь шум. Но… – Она замолчала, смягчилась. – Слушай, давай хотя бы не будем делать вид, что ничего не происходит. И ещё… я останусь на ночь, если хочешь.

– Останешься на кофе, – попыталась пошутить Амалия. – На ночь тебе нельзя, у тебя «развод века».

– Я и в суд приду с твоей кружкой, – фыркнула Кэсси, а потом, посмотрев на подругу внимательнее, спросила уже совсем другим голосом: – Ты спала?

– Немного, – честно сказала Амалия.

Они на минуту замолчали, и тишина вдруг оказалась не пустотой, а общей памятью, из которой сами всплыли первые картинки.

– Помнишь, как мы познакомились? – спросила Кэсси. – Четырнадцать мне, тринадцать тебе. Я тогда пришла в школу в середине года, всем было всё равно, а ты сидела на лестнице и рисовала кеды старшеклассника, будто это был портрет короля.

– У него были смешные шнурки, – улыбнулась Амалия. – И ты спросила, можно ли тебя тоже «нарисовать как человека».

– Да! – Кэсси рассмеялась. – А ты покраснела так, будто я сделала предложение. И всё, меня зацепило. Я впервые увидела, как кто-то смотрит на мир не словами, а линиями.

– А я впервые увидела, как кто-то может спорить с директором и победить, – подхватила Амалия. – Ты тогда добилась, чтобы в библиотеке нам оформили читательские на весь год. И ещё сказала: «Я стану адвокатом, потому что мне нравится выигрывать».

– Ничего не меняется, – самодовольно кивнула Кэсси и, смягчившись, добавила: – А позже я пришла к вам домой, и Миранда накормила меня так, будто я месяц не ела.

– Она всех так кормит, – тёплая улыбка прошла по лицу Амалии. – «Ешьте, девочки, творческая натура не работает на пустой желудок». Помнишь её печенье с корицей?

– И её привычку ставить три чашки вместо двух, – кивнула Кэсси. – «На всякий случай, вдруг счастье зайдёт». Господи, как же мне этого не хватает.

Они надолго ушли в мелочи – в ту странную роскошь подружеского разговора, где вспоминать детали важнее, чем обсуждать угрозы. Как готовились к выпускным экзаменам и падали носом в тетради. Как Амалия сделала серию набросков учителей, и один из них потом украли на школьной выставке («это был мой первый «успех», – пошутила она»). Как Кэсси спорила на дебатах до хрипа. Как ее мать Миранда встречала их из дождя пледом и чаем: «Согрейтесь, девочки, мир подождёт».

– Когда она приедет? – спросила Кэсси, возвращаясь в настоящее. – Я соскучилась. По ней, по твоему дому, по тому нашему, маленькому.

– Говорила, на следующей неделе. У неё смена в клинике, потом день свободный. – Амалия покосилась на телефон. – Хочешь, махнём к ней на выходных? Девичник: ты, я и мама. Как раньше. Пицца, пледы, фильмы девяностых и сплетни про «наших, кто женился и развёлся».

– И яблочный пирог, – мечтательно добавила Кэсси. – И да, поедем. Тем более… – она кивнула в сторону записки. – Тебе нужен воздух, в котором не пахнет чужой тенью.

– Здесь пахнет лесом, – возразила Амалия и тут же улыбнулась. – Но согласна. Поедем.

– Знаешь, что самое смешное? – сказала Кэсси, подкладывая подруге булочку. – Мы с тобой обе мечтали об «успехе в Нью-Йорке», а когда он пришёл, оказалось, что он пахнет не шампанским, а уставшими ногами. И мне это нравится.

– Мне тоже, – кивнула Амалия. – Я никогда не хотела «звёздности». Я хотела, чтобы мои картины жили. Пусть тихо, но жили.

– И живут, – уверенно сказала Кэсси. – А вот жить спокойно тебе кто-то не даёт. – Она снова бросила взгляд на записку. – Я не отступлю. И вечером – в клуб. Но без пафоса, я выбрала место, где тебя не затопчут.

– Как в прошлый раз, когда ты принесла меня на руках? – поддела её Амалия.

– То была эвакуация, – невозмутимо ответила Кэсси. – И да, я сильная.

День растягивался лениво. Они сделали ещё кофе, прошлись по саду. Кэсси сфотографировала дальний клен «для доказательства, что у меня есть жизнь кроме судов», а Амалия поправила подвязку на молодом кусте роз – и сама вздрогнула от этого движения, вспомнив прошлую ночь. Кэсси заметила, взяла её за руку.

– Эй. Мы рядом. Я рядом. И мама рядом. Ты не одна, – сказала она просто.

– Знаю, – выдохнула Амалия. – Спасибо.

Ближе к вечеру они перебрались в гостиную, развалились на ковре, как в старые школьные времена: альбомы, карандаши, ноутбук Кэсси с неумолимыми письмами клиентов. Болтали о глупостях, листали старые фото: Амалия в краске до локтей на первом курсе; Кэсси в нелепых очках на дебатах; Миранда, которая держит по булочке и делает вид, что не подкармливает их тайком.

– Поехали сегодня в спокойный клуб, – предложила Кэсси, поднимаясь. – Там отличная музыка и съедобная паста, обещаю. Мне после клиентов нужно что-то человеческое.

– И мне, – согласилась Амалия, собрала волосы в свободный пучок и удлинила стрелку – не для кого-то, а чтобы самой себе добавить решимости.

Они долго выбирать наряды не стали: Кэсси – строгий, но коварный костюм с мягкой майкой; Амалия – чёрное платье с широкими рукавами и светлый плащ. На выходе Кэсси обернулась к столу, где теперь лежала записка, аккуратно прижатая стаканом.

– Оставь. Пусть лежит. – Она кивнула. – Ей место в деле, а не в твоих мыслях.

– Попробую, – ответила Амалия и накинул плащ.

Сумерки стояли прозрачные, лес темнел слоями, и дом, наоборот, разгорался теплом. Дверь за их спинами закрылась мягко. Машина щёлкнула фарами и медленно выехала со двора, и какое-то мгновение показалось, что из-за кромки деревьев кто-то смотрит вслед. Но дорога уже нырнула в город, где огни превращают любой взгляд в отражение.

Вечер начинался медленно. И ничто – абсолютно ничто – не предвещало того, как жёстко он закончится.


Клуб оказался именно таким, каким обещала Кэсси: не кричащий, не забитый подростками, а уютный. Полумрак, мягкие огни, играющий джаз, смешанный с лёгким битом. Бархатные диваны, маленькие столики, на которых стояли свечи в стеклянных фонариках.

Амалия с Кэсси устроились у стойки, заказали вино и пасту. В воздухе пахло специями, кофе и дорогим табаком.

– Вот видишь? – Кэсси расправила плечи. – Никакой толпы, никаких сумасшедших. Сегодня мы просто отдыхаем.

Амалия кивнула. Она старалась улыбаться, слушала рассказы Кэсси про клиентов, которые, как всегда, «не виноваты» и «хотят всё оставить себе». Но в глубине души напряжение не отпускало. Она несколько раз украдкой оглядывалась: за колонной, у выхода, возле барной стойки. Всё казалось нормальным, но сердце всё равно било тревогу.

– Эй, – заметила Кэсси. – Ты опять ищешь кого-то глазами?

– Просто… не могу расслабиться, – честно призналась Амалия.

– Слушай, – Кэсси взяла её за руку. – Если ты не хочешь здесь оставаться, мы уйдём. Мне всё равно.

– Нет, всё хорошо, – поспешила ответить Амалия. – Правда.

Они как раз собирались заказать десерт, когда к ним подошёл мужчина.

– Привет, Амалия, – голос был ровный, но в нём слышалось что-то жёсткое, притворно ласковое.

Она обернулась и похолодела.

Тристан.

– Нам нужно поговорить, – сказал он, усаживаясь рядом без приглашения.

– Нам не о чем, – твёрдо сказала Амалия, отодвигаясь.

– Ты не понимаешь, – он схватил её за руку, слишком крепко. – Я хочу вернуть тебя. Всё будет иначе, обещаю. Я скучаю.

– Отпусти, – резко сказала она, дёргая рукой. – Между нами всё кончено.

Кэсси встала, глаза сверкнули.

– Ты слышал? Проваливай. Пока я не позвала охрану.

Несколько людей уже обернулись на их столик. Тристан зло сжал губы, бросил на обеих тяжёлый взгляд и резко поднялся.

– Ты ещё пожалеешь, – прошипел он и ушёл, растворившись в толпе.

Амалия выдохнула, будто её только что выпустили из ледяной воды. Руки дрожали.

– Он всегда был таким, – тихо сказала она. – Обещаниями кормит, а потом…

– И не изменится, – оборвала её Кэсси. – Даже не думай.


Через час они собирались уходить. Кэсси задержалась у стойки оплатить счёт, а Амалия пошла в туалет.

Она постояла у зеркала, поправила волосы. Провела пальцами по шее, будто хотела убедиться, что дыхание вернулось в норму. Но внутри что-то гудело, и она знала – сегодня ночью не спать.

Свет в коридоре мигнул, когда она вышла. И вдруг – погас.

Темнота.

– Что за… – прошептала она, но не успела договорить.

Сильные руки схватили её сзади. Одной ладонью зажали рот, второй прижали к стене. Она дёрнулась, пытаясь закричать, но звук утонул в чужой коже.

Он был большой. Сильный. Его грудь тяжело прижималась к её спине, а дыхание обжигало ухо.

Голос прозвучал низко, властно, хрипло – каждое слово вибрировало, будто внутри неё:

– Кто этот ублюдок, что посмел до тебя дотронуться?..

Она замерла. Сердце билось так, что, казалось, его стук отдавался в его ладони, прижатой к её телу.

– Запомни, – прошептал он почти с яростью, но при этом медленно скользнул рукой по её талии, словно проверяя каждый изгиб. Его пальцы задержались на линии бёдер, а потом чуть ниже. – Любой, кто дотронется до тебя… – он наклонился ближе, губами коснувшись её шеи, и горячий поцелуй обжёг кожу. – …труп.

Её ноги подкосились. В груди всё сжалось, в горле стоял крик, но из губ вырвался только судорожный вдох. Его прикосновения сводили с ума – в них было слишком много силы, слишком много власти.

И вдруг он отпустил её.

Резко. Словно его здесь и не было.

Амалия осталась стоять, прижатая к стене, сердце гремело, будто готово вырваться наружу. Она боялась повернуться. Только через несколько долгих секунд она резко обернулась – и никого. Коридор пуст, тишина.

Она осталась стоять в коридоре ещё несколько секунд, сердце колотилось, ладони дрожали. Внутри всё сжалось – и от страха, и от странного жара, который оставило прикосновение. Когда дыхание хоть немного выровнялось, Амалия заставила себя идти вперёд.

Вернувшись в зал, она увидела Кэсси у стойки – та как раз рассчитывалась с официантом.

– Ну что, поехали? – спросила Амалия, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Поехали, – кивнула Кэсси, убирая карту.

Они вместе вышли на улицу. Ночной воздух был прохладным, фонари отбрасывали длинные тени на мокрый асфальт. Они остановились у входа, вызвали такси каждый на свой адрес.

– Если что, сразу звони, – сказала Кэсси, обнимая её крепко. – Неважно, ночь это или утро.

– Обещаю, – кивнула Амалия и сжала подругу в ответ.

Такси подъехали почти одновременно. Они разошлись в разные стороны, каждая села в свою машину. Амалия смотрела в окно, пока огни города медленно уплывали назад. Снаружи всё было тихо, но внутри её сердце всё ещё билось так, будто её преследует чей-то взгляд.


Ночь прошла мучительно медленно. Она проверяла замки по три раза, закрывала все окна, оставила свет в коридоре. Лежала в кровати, слушая каждый шорох.

Под утро Амалия всё-таки провалилась в тревожный сон, больше похожий на забытьё. Когда глаза открылись, за окнами уже светало. Она чувствовала себя разбитой, тело ныло от усталости, а в голове будто стоял гул.

С трудом поднявшись, она прошла на кухню, машинально засыпала в кружку ложку кофе, добавила молока. Пар поднимался в лицо, обжигал глаза, но не приносил облегчения.

С кружкой в руках она опустилась на диван, надавила на кнопку пульта. Экран ожил, выплеснув в комнату голоса утренних новостей.

– Сегодня ночью бизнесмен Тристан Блайт был найден мёртвым возле клуба «Верона», – сказал диктор. – По предварительным данным, мужчина подвергся жестокому избиению и получил несколько ножевых ранений. Следствие рассматривает все версии произошедшего.

Кружка выпала из её рук и разбилась об пол.

Амалия застыла. Руки сжались в кулаки, дыхание сбилось. Она смотрела на экран широко раскрытыми глазами и не могла произнести ни слова.

Её тело тряслось, как будто кровь в жилах стала льдом.

Она даже не поняла, сколько прошло времени. Только одно было ясно: её жизнь изменилась. Что-то пришло за ней.

## Глава 2

Ночь была долгой. Но утро – ещё хуже.

Амалия сидела на диване, обхватив кружку обеими руками, и вглядывалась в экран телевизора.

«Тристан мёртв.»

Слова диктора звучали снова и снова. Жестокое избиение. Ножевые ранения. «Следствие рассматривает все версии».

Она не понимала, как дышать. Сердце колотилось, будто пыталось вырваться из груди.

Телефон в руке дрожал. Она набрала Кэсси.

– Маль? – сонный, хриплый голос подруги тут же стал настороженным. – Что случилось?

– Ты слышала новости? – прошептала Амалия. – Тристан… его нашли мёртвым.

Молчание. Потом короткое:

– Чёрт…

Амалия закрыла глаза, слёзы обожгли веки.

– Кэсс, я… я в шоке. Мы же встречались год. Да, он был сложным. Да, он был… агрессивным иногда. Но… никто не заслуживает такой смерти.

– Эй. Эй-эй. – Голос Кэсси стал твёрже. – Слушай меня внимательно. Это не твоя вина. Ни в чём. Это его жизнь, его связи, его выборы. Ты здесь ни при чём.

– Но…

– Никаких «но». – Кэсси почти приказала. – Он всегда лез, куда не надо. Нарвался. Всё. И не накручивай себя.

Амалия сжала телефон, с трудом сглотнула.

– Наверное, ты права.

– Я права, – отрезала Кэсси. – И завтра утром я к тебе заеду. Поняла? Мы сядем, всё обсудим спокойно. А сегодня – отдыхай.

– Хорошо… спасибо.

Разговор закончился. Но легче не стало.


Полдня она металась по дому, то хватаясь за книги, то за телефон, то снова садясь в кресло и уставившись в стену. В конце концов она решила уйти в мастерскую. Там хотя бы был смысл.

Знакомый запах масляных красок встретил её, когда она открыла дверь. Картины стояли вдоль стен, холсты были раскиданы по полу. Место, где она чувствовала себя собой.

Она подошла к мольберту – и замерла.

На холсте лежала записка.

«Ты всё ещё смотришь в мои глаза.»

Сердце ухнуло вниз. Пальцы сжались в кулак.

Она медленно опустилась в кресло. В голове мелькнула картинка – яркие, тёмно-голубые глаза мальчика из прошлого. Кайзер. Но тут же оттолкнула мысль.

«Глупости. Столько лет прошло. И вообще… зачем ему это? Нет. Это кто-то другой. Сумасшедший. Больной. Надо идти в полицию… наверное…»

Она села, обхватив колени руками, и сидела так долго, пока комната не погрузилась в полумрак.

И вдруг – свет моргнул. Погас.

– Господи… – она вскочила, сердце заколотилось в горле.

Рванулась к двери, распахнула её – и сразу врезалась в чью-то грудь.

Сильные руки схватили её, спиной впечатали в холодную стену. Воздух вырвался из груди, она дёрнулась, но его хватка была железной.

– Я скучал, – прошептал он так близко, что горячее дыхание обожгло её щёку.

Она не успела даже закричать – его губы накрыли её губы. Поцелуй был не резким, не поспешным – а глубоким, настойчивым, таким, будто он хотел разорвать её сопротивление и втянуть в себя целиком. Он не просто целовал – он властвовал.

Амалия извивалась, пыталась оттолкнуть его плечами, но каждая её попытка только сильнее вжимала её в стену. Его ладонь скользнула по её боку, к талии, задержалась там, а потом медленно пошла ниже. Ткань её блузки натянулась под его пальцами, дыхание сбилось.

Она хотела закричать, но он резко отстранился и зажал ей рот ладонью. Его глаза блеснули в темноте, голос сорвался на хрип:

– Прекрати дёргаться. Ты даже не понимаешь, что со мной делаешь. И скоро ты будешь вся моя.

Он снова наклонился, на этот раз к её шее. Его губы скользили горячими поцелуями по коже, медленно, мучительно. От линии подбородка – к ключицам. Ниже. С каждым движением он расстёгивал пуговицы её блузки, приоткрывая всё больше.

– Ш-ш-ш… – шептал он, целуя её ключицу, а затем ниже, к вырезу. – Ты дрожишь. Но скоро… перестанешь сопротивляться.

Она брыкалась, но тело предательски отзывалось на его прикосновения. Каждое движение его губ, каждое давление его руки по груди, каждое скольжение пальцев вызывало горячую волну, от которой она сама себе казалась чужой.

«Господи… почему я это чувствую?.. Почему я вся горю от него?.. Я сумасшедшая…»

Он убрал руку с её рта – и тут же снова впился в её губы. Но теперь жёстче. Схватил её за затылок, вжал в себя, лишая воздуха. И в какой-то миг она перестала сопротивляться. Мир провалился в темноту, и она… ответила. Сама.

Его руки жадно скользили по её телу, и она отвечала на поцелуй, пока вдруг не очнулась. Она оторвалась, глаза расширились от ужаса: «Я… я поцеловала его…»

Он отстранился первым. На лице тень улыбки, взгляд – хищный. Провёл пальцами по её щеке медленно, почти нежно.

– Скоро ты будешь вся моя, – шепнул он.

И исчез в темноте.

Свет мигнул и загорелся снова.

Амалия осталась стоять, прижатая к стене. Её губы горели от поцелуев, дыхание было рваным. Щёки пылали, сердце билось так, будто вырывалось наружу. Но это был не просто страх. Внутри неё бушевал пожар желания, и именно это пугало её сильнее всего.

«Я сошла с ума… Это ненормально…» – прошептала она про себя, обхватив дрожащими руками распахнутую блузку.


Дом встретил её тишиной. Дверь хлопнула за спиной, и Амалия, не раздеваясь, почти рухнула на диван в гостиной.

Её тело до сих пор горело. Губы пульсировали, словно на них оставили невидимый ожог. В голове гудело.

Она обхватила колени руками и прижала лоб к ним, пытаясь отдышаться. Но дыхание всё равно было рваным.

Стыд. Возбуждение. Страх.

Всё перемешалось внутри неё в жгучий коктейль.

– Господи… – прошептала она. – Что со мной не так?

Ещё несколько часов назад она сидела в мастерской, думая о живописи, о выставках, о том, как продать следующую картину. А теперь… теперь всё её тело отзывалось на чужие руки.

Он был безумен. Настоящий псих. Он вторгся в её жизнь, в её мастерскую, в её тело. Это было преступлением. Насилием. Этого следовало бояться, ненавидеть, вызывать полицию.

Но каждое воспоминание о его поцелуе срывалось внутри волной жара.

Она стиснула зубы, прикрыла глаза. Сердце снова ударилось о рёбра.

«Ни один мужчина никогда… ни один…»

Она вспомнила Тристана – с его холодными руками, его грубостью, его вечным контролем. Там не было ничего похожего. С ним она никогда не чувствовала этого. Ни лёгкого головокружения, ни этого странного, дикого желания.

А сейчас?

От простых прикосновений, от того, как его губы скользили по её коже, у неё перехватывало дыхание.

Она провела пальцами по губам и замерла. Кожа всё ещё горела.

– Я схожу с ума… – сказала она в пустоту. – Это ненормально. Это неправильно.

И всё же тело её предавало. Сердце билось быстрее, внизу живота пульсировало странное, тягучее ощущение. Она сжала бёдра, будто пытаясь задавить его, но стало только хуже.

«Он сумасшедший. А я… я тоже… потому что захотела его.»

Эта мысль ударила сильнее любого страха.

Амалия закрыла лицо руками, прижалась к подушке, но от этого не стало легче. Она знала одно: он вернётся. И знала второе: она больше не уверена, чего боится – его или самой себя.


Ночь снова была мучительной. Она ворочалась, то засыпая на минуту, то просыпаясь в холодном поту. И каждый раз, когда глаза закрывались, к ней приходили его губы. Его руки. Его голос.

Сны переплетались с воспоминаниями, и граница между ними стиралась. Амалия ловила себя на том, что горит даже во сне. Что её тело отвечает на каждое прикосновение, будто он и правда рядом.

Когда наступило утро, она резко открыла глаза и села в постели. В груди всё колотилось. Щёки горели.

– Чёрт… – выдохнула она и стиснула кулаки.

Она ненавидела себя. За то, что вспоминала. За то, что желала. За то, что эта ночь сделала с ней.

Звонок в дверь прозвенел так резко, что она вздрогнула.

Быстро накинув халат, она побежала вниз. Сердце ухнуло, но это оказалась Кэсси. Подруга, как всегда, сияла своей энергией.

– Ну привет, красавица! – радостно воскликнула она и сразу обняла её. – Как ты? Всё ли в порядке? Перестала накручивать себя из-за Тристана?

Амалия застыла на секунду. В голове у неё до сих пор бушевал другой пожар. Она даже забыла, что Тристана убили. Его имя прозвучало, как что-то далёкое.

И тут её словно ударило. Вспышка воспоминания: клуб, тяжёлый голос за спиной, слова «любой, кто дотронется до тебя, будет трупом».

Она побледнела.

– Маль? – Кэсси вгляделась в неё. – Я же сказала, ты не виновата. Это не твоя вина.

Амалия резко моргнула, пытаясь взять себя в руки. Ей хотелось выложить всё: про силуэт в темноте, про его поцелуи, про то, как она отвечала ему. Про то, как её всю ночь жгло изнутри.

Но слова застряли. Как можно сказать это вслух? Как можно признаться, что её тело предало её?

Она натянуто улыбнулась:

– Всё в порядке. Просто… я всё ещё в шоке. Его смерть… это слишком неожиданно.

Кэсси мягко сжала её руку.

– Я понимаю. Но ты должна отвлечься. Идём. Давай прогуляемся, магазины, кофе. Немного девичьего отдыха. Тебе нужно расслабиться.

Амалия кивнула. Ей действительно нужно было вырваться из этих мыслей, хоть на пару часов.

– Хорошо. Давай.

И они вышли вместе, оставив за спиной её дом. Но внутри Амалия знала: от себя не убежишь.


Прогулка по магазинам оказалась неожиданно долгой и шумной. Кэсси, как всегда, тащила Амалию из одного бутика в другой, не позволяя ей погружаться в свои мысли.

– Мы должны срочно обновить твой гардероб, – заявила она, увлекая подругу за руку. – Художница художницей, но иногда нужно выглядеть как рок-звезда.

– Я нормально выгляжу, – пробормотала Амалия, но без особого сопротивления пошла за ней.

В первом магазине Кэсси буквально втиснула её в примерочную с нежно-голубым платьем.

– Примерь. Оно точно твоё.

Амалия закатила глаза, но подчинилась. Минутой позже она вышла и замерла в зеркале. Тонкая ткань мягко облегала фигуру, делала её утончённой, будто картиной.

– Я же говорила! – Кэсси всплеснула руками. – Ты выглядишь как богиня!

Амалия смутилась, покраснела и покачала головой.

– Ты преувеличиваешь.

– Нет. – Кэсси решительно подошла и развернула её к зеркалу. – Посмотри. Твои картины живут светом и тенью. А ты сама светлее любой из них.

Амалия рассмеялась.

– Ты неисправима.

В следующем бутике они примеряли платья вместе. Кэсси выбрала ярко-оранжевое, блестящее, и, надев его, торжественно вышла к подруге, раскинув руки:

– Ну что? Я богиня апельсинового сока!

Амалия согнулась пополам от смеха.

– Ты ненормальная! – выдавила она сквозь смех, утирая слёзы.

– Зато ты улыбаешься, – подмигнула Кэсси. – Это уже победа.


Они смеялись над нелепыми шляпами, спорили о туфлях, поддразнивали друг друга. И чем дольше длилась эта прогулка, тем легче становилось Амалии. Она ловила себя на том, что впервые за несколько дней её смех звучит искренне.

Кэсси всё время шутила, рассказывала истории из своей адвокатской практики:

– Представь, муж подал на развод, потому что жена три месяца подряд прятала от него пульт от телевизора! – И они обе разразились смехом, привлекая косые взгляды других покупателей.

Амалия улыбалась, слушала, и где-то глубоко внутри напряжение отпускало. Пусть ненадолго.


В конце концов, уставшие и довольные, они устроились в маленьком кафе с большими окнами. На столе появился кофе и пирожные.

– А давай позвоним твоей маме, – предложила Кэсси, доставая телефон. – Я соскучилась по Миранде.

Амалия с улыбкой кивнула.

Через минуту экран ожил, и появилось лицо Миранды. Её глаза светились, волосы были собраны в лёгкий пучок.

– Девочки! – воскликнула она. – Ну наконец-то я вас вижу вместе.

– Привет, Миранда! – радостно сказала Кэсси, махнув рукой. – Как ты?

– Хорошо, – Миранда улыбнулась ещё шире. – Но мне не хватает моих любимых девочек. Когда вы уже приедете?

– Через недельку, мам, – ответила Амалия мягко. – Мы с Кэсси всё организуем.

– О, прекрасно! Я устрою пир, как раньше. Девичник! – глаза Миранды засветились. – Помните наши вечера с фильмами и моим яблочным пирогом?

– Конечно помним! – Кэсси засияла. – И я всё ещё уверена, что твой пирог достоин медали.

– Скажи это ещё раз, и я испеку два, – засмеялась Миранда.

Они долго говорили втроём. Миранда спрашивала о работе Кэсси, о новых делах, о том, как идут выставки у Амалии. В её голосе было столько заботы, что сердце Амалии становилось теплее.

– Ты выглядишь уставшей, – вдруг сказала Миранда, вглядываясь в дочь. – Но я знаю этот взгляд. Ты слишком много думаешь, милая.

Амалия отвела глаза, но улыбнулась.

– Всё в порядке, мам. Правда.

– Хорошо, – кивнула Миранда, но взгляд её всё равно оставался внимательным и мягким.

Разговор закончился смехом, обещаниями встречи и тёплыми словами.

Когда экран погас, Амалия откинулась на спинку стула и на миг позволила себе почувствовать лёгкость. Уют.

– Видишь? – сказала Кэсси. – Вот так и надо. Пирожные, магазины и любимые люди. Это лучшее лекарство.

Амалия улыбнулась. И почти поверила, что мир снова может быть простым и светлым.

## Глава 3

Два дня прошли в тишине.

Никаких записок. Никаких шагов в темноте. Никакого чужого дыхания на коже.

Амалия почти не верила своему счастью. Первую ночь она спала тревожно, просыпаясь от каждого шороха. Но потом… всё стало затихать. Тревога утихала, мысли перестали кружить по кругу. И к третьему дню она поймала себя на том, что улыбается без причины.


В мастерской царил лёгкий творческий хаос. Повсюду – стопки холстов, кисти в банках, тюбики с краской. Свет из окна падал прямо на мольберт, где она закончила последнюю работу – большую картину с яркими мазками красного и золотого.

Амалия отступила на шаг и прищурилась.

– Ну… почти, – пробормотала она и добавила несколько штрихов.

Вдохновение снова было рядом. Она работала сосредоточенно, под любимую музыку, и почти чувствовала себя счастливой.


К полудню она поехала в маленькую галерею на окраине Нью-Йорка. Это было не то чтобы большое событие – скорее камерная выставка, но всё же значимая для неё.

У дверей её встретила Сьюзен – хозяйка галереи, женщина с вечной улыбкой и большими очками.

– Амалия! Твои картины – это что-то невероятное. Все, кто заглядывает, замирают.

Амалия смутилась.

– Спасибо, Сьюзен.

Внутри уже суетились помощники: развешивали полотна, подравнивали освещение, подбирали рамы. Атмосфера напоминала репетицию перед спектаклем.

– Здесь чуть выше, – попросила Амалия, глядя, как её работу с нежными зелёными оттенками закрепляют на стене. – Да, вот так.

Она помогала, советовала, смеялась вместе с командой. Шаг за шагом зал преображался, становился её пространством.


Когда все картины нашли свои места, Амалия обошла зал медленно, задерживаясь перед каждой. В груди поднималась волна тепла и гордости.

«Вот оно. Моя жизнь. Моя мечта.»

Два дня назад она тряслась от страха. А теперь – она стояла среди своих картин, окружённая людьми, которые верили в неё.

И впервые за долгое время она подумала:

«Может, жизнь всё-таки налаживается? Может, он отстал…»

Эта мысль принесла облегчение. Амалия улыбнулась и позволила себе поверить в неё хотя бы на мгновение.


Зал сиял светом и голосами. Картины на стенах отражали блики хрусталя, в воздухе пахло шампанским и свежими цветами. Амалия стояла у одной из своих работ, в светлом платье, и принимала очередной комплимент.

– Простите, – мягкий мужской голос заставил её обернуться.

Перед ней стоял высокий мужчина. Строгий костюм, лёгкая улыбка, серые глаза, которые будто сразу вбирали в себя всё вокруг.

– Марк Хэнли, – представился он, протягивая руку.

Она ответила на рукопожатие, и его ладонь оказалась тёплой, уверенной.

– Амалия Сент-Клер.

– Я знаю, – усмехнулся он. – Сегодня вечером все говорят только о вас.

Щёки её порозовели.

– Ну, это маленькая выставка…

– Маленькая? – Марк приподнял бровь. – Если это маленькая, то я даже боюсь представить, какой будет большая.

Они оба засмеялись, и лед растаял.


Позже, с бокалами шампанского, они стояли у окна.

– Скажите, – начал он, – как давно вы занимаетесь живописью?

– Всю жизнь, кажется, – ответила Амалия. – Рисовать для меня было так же естественно, как дышать. Но серьёзно – лет с пятнадцати.

– И вы сразу знали, что приедете в Нью-Йорк?

– Нет, – покачала она головой. – Долго колебалась. Но здесь – другие возможности. Здесь можно расти.

Он кивнул.

– Я знаю. Я сам давно здесь. Нью-Йорк съедает слабых, но если держаться – он даёт всё.

– А вы? – спросила она, чуть склонив голову. – Чем занимаетесь?

– Бизнес, – просто сказал он. – Строительство. Дома, комплексы, иногда офисные здания. Не так красиво, как картины, но, знаете… тоже оставляет след.

– Звучит серьёзно.

– Да, – Марк усмехнулся. – Но всё же это не моё вдохновение.

– А что тогда вдохновляет вас в искусстве? – спросила Амалия.

Он чуть задумался, потом сказал:

– Моя мама была художницей. Она умерла давно, но её работы до сих пор у меня дома. Когда я смотрю на ваши картины, я вспоминаю то чувство… будто мир замирает.

Глаза Амалии смягчились.

– Это очень красиво.

Он улыбнулся в ответ, и его взгляд задержался на её лице чуть дольше, чем следовало.


Весь вечер они провели рядом. Он интересовался её планами, спрашивал про вдохновение, смеялся её тихим шуткам. Его рука легко касалась её локтя, когда он что-то объяснял. Они вместе рассматривали картины, пили шампанское, и всё казалось удивительно лёгким.

– Вы удивительно честная собеседница, – сказал он под конец. – Обычно в Нью-Йорке каждый пытается произвести впечатление. А вы… просто настоящая.

– Я никогда не умела притворяться, – улыбнулась Амалия.

– И это делает вас особенной, – ответил он тихо, глядя прямо в глаза.


Когда галерея начала пустеть, Марк обернулся к ней:

– Может быть, мы встретимся ещё? Без шумных залов, просто кофе.

Она замялась, чувствуя волнение. Но в итоге кивнула.

– Хорошо.

Они обменялись номерами. Её пальцы всё ещё дрожали, когда она набирала его имя в телефон.

– Обещаю, вы не пожалеете, – усмехнулся он.

Амалия тихо рассмеялась в ответ, и этот смех прозвучал особенно легко на фоне усталого зала, где гасли огни и расходились гости.


Она не заметила, как с другой стороны улицы, за стеклянной витриной, в темноте стояла тень. Силуэт, высокий, неподвижный, будто высеченный из камня.

Он смотрел только на неё. На её смех. На то, как она позволяла чужому мужчине касаться её руки.

Тучи сгущались над городом, и казалось, даже небо чувствовало его ярость. Внутри всё кипело от злости.

Она улыбается не ему.

Пальцы сжались в кулак так, что костяшки побелели.

Сквозь стекло залитого светом зала, среди чужих лиц и голосов, он видел только её – и знал: эта ночь станет началом.


Дом встретил её тишиной. После яркого света галереи и гомона голосов эта тишина казалась особенно густой. Амалия закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и на миг позволила себе улыбнуться – вечер прошёл хорошо. Даже слишком хорошо.

Она медленно поднялась в спальню, сняла платье, бережно повесила его в шкаф, накинула на плечи мягкий кардиган и спустилась вниз. В доме было прохладно, и это ощущение спокойствия даже нравилось ей.

На кухне она поставила чайник, достала чашку. Шорох засыпанного чая, плеск кипятка – всё это возвращало в привычную реальность. Она села за стол, обхватила ладонями кружку и глубоко вдохнула аромат, позволяя себе на несколько минут расслабиться.

Вспоминала галерею: свет, картины, улыбки людей. Марка, его серые глаза, мягкие слова, как он слушал её. Она невольно коснулась губ – там всё ещё будто сохранялся вкус шампанского.

И в этот момент телефон, лежащий на столе, завибрировал.

Она машинально потянулась к нему. И в то же мгновение кровь в жилах похолодела: номер не определён.

Сердце гулко ударило. В груди образовалась пустота. Она знала, кто это. Знала ещё до того, как дрожащими пальцами провела по экрану, открывая сообщение.

На белом фоне высветились всего несколько слов:

«Ещё раз улыбнёшься другому – и он не доживёт до утра.»

Амалия сидела на кухне, глядя в экран телефона.

Эти слова будто разрезали воздух и впились под кожу. Она прочитала их один раз. Второй. Третий. И каждый раз сердце билось сильнее, будто хотело вырваться из груди.

Губы пересохли, пальцы дрожали так, что телефон едва не выпал из рук. Она прижала его к себе, словно это могло хоть как-то защитить. Но от кого? От чего?

Все воспоминания последних дней обрушились разом. Галерея. Тень за витриной. Тёмный силуэт в мастерской, его руки, его губы, его голос, шепчущий в кожу. И – Тристан. Его лицо, злое, искажённое, когда он снова пытался к ней лезть. Его рука, вцепившаяся в её запястье. И на следующий день – новости. Избит. Зарезан. Мёртв.

У неё перехватило дыхание. Она зажала ладонью рот, будто боялась, что закричит.

«Неужели это он?.. Тот самый человек, что следит за мной. Что прижимал меня в темноте. Что поцеловал так, будто хотел стереть меня с лица земли. Это он?.. Он убил Тристана?»

Грудь сжалась так, что стало больно.

Страх и стыд смешались. Страх – от мысли, что где-то рядом ходит человек, готовый убить ради неё. Стыд – от того, что часть её самой всё ещё помнила то прикосновение, и от этой памяти кровь предательски закипала в венах.

Она встала, прошлась по кухне, потом снова вернулась к телефону, перечитала сообщение. Казалось, буквы меняют форму, превращаются в приговор.

«Ещё раз улыбнёшься другому…»

Значит, он видел её. Там, в галерее. Среди света, людей, музыки. Он стоял где-то рядом и наблюдал.

Амалия сжала виски ладонями. Голова гудела. Она не могла решить, что страшнее – то, что он убил Тристана, или то, что он всё время рядом. В её доме. В её жизни. В её мыслях.

Слёзы подступили к глазам, но она с силой зажмурилась, не позволив им упасть. Нет. Он не увидит её слабой. Даже если он где-то рядом – он не увидит.

Но внутри, глубоко, дрожь всё равно не уходила.

«Что, если он действительно убил его ради меня? Что, если следующий, кто просто заговорит со мной, – тоже окажется в могиле?»

Эта мысль была настолько страшной, что её тут же хотелось оттолкнуть. Но она уже проросла в голове и отравила каждый вдох.


Амалия долго ворочалась, пока усталость не сморила её. Сначала снились кошмары: пустые коридоры, шорохи, шаги за стенами. Она бежала, но ноги тонули в вязком воздухе. Тени дотягивались до неё, касались плеча, и сердце разрывалось от ужаса.

А потом всё изменилось.

Руки – сильные, горячие. Ладони скользили по её телу так властно, будто она принадлежала им всегда. Губы жадно касались шеи, дыхание обжигало кожу, и от этого у неё вырывался стон. Тело выгибалось навстречу, кровь гудела в венах.

Она пыталась сказать «нет», но губы её только стонали. С каждым поцелуем, с каждым прикосновением всё глубже она проваливалась в огонь.

– Ты дрожишь, – прошептал низкий голос, тянущийся прямо в ухо. – Но скоро будешь умолять.

Она задыхалась. Внутри всё сжималось и расплавлялось одновременно, и когда жар достиг пика – глаза распахнулись.


И это был не сон.

Комната залита полумраком. Над ней склонился силуэт. Мужчина. Настоящий.

Его лицо оставалось в тени, но всё остальное… она видела слишком ясно.

Рубашка с короткими рукавами, верхние пуговицы расстёгнуты. На груди – тёмные линии татуировок, будто хищные символы. Руки – мощные, широкие, с венами, от которых взгляд невозможно было оторвать. Они держали её так, что она чувствовала: вырваться невозможно.

От него пахло теплом, табаком и чем-то диким, мужским.

Ладонь мгновенно закрыла ей рот, лишая голоса.

– Тише, – прошептал он, и горячие губы коснулись её уха. – Ты сама звала меня во сне. Я слышал, как ты стонала.

Она дёрнулась, пытаясь отвернуться, но его вторая рука уверенно скользнула по её телу. Медленно, жадно, изучая.

– Господи… – пронеслось в голове. – Это реально… он здесь…

Губы снова прижались к её шее. Он целовал её, оставляя огненные следы, спускался ниже. Его пальцы – властные, резкие – скользили по груди, животу, и тело предавало её каждую секунду. Оно горело, выгибалось навстречу, а разум кричал «нет».

– Ну же, – прошептал он в кожу. Его голос был низкий, хриплый, с хищной насмешкой. – Ты уже на грани. Доверься.

Слёзы выступили в уголках глаз от стыда и ужаса. Но вместе со слезами внутри нарастала та самая волна, которая рушила её сопротивление.

Он довёл её до предела. С каждым движением, с каждым поцелуем её дыхание сбивалось, сердце бешено колотилось, а когда жар внутри сорвался – Амалия почти вскрикнула. Но в этот миг его ладонь с её рта исчезла, и он жадно прижался к её губам.

Поцелуй был безжалостным – таким, что не оставлял выбора. Его губы врывались в её, заставляли подчиняться, жгли и ломали её сопротивление. Амалия дрожала, не зная, куда деть руки, и тело само тянулось навстречу, пока он пил её дыхание, пока она не потеряла грань между собой и им.

И только когда ей стало казаться, что воздуха больше не осталось, он оторвался. Резко. Схватил её лицо ладонью, снова зажимая рот, и прошептал в самое ухо:

– Ещё раз увижу тебя рядом с другим мужчиной – и будут последствия.

Его голос был низкий, хриплый, в нём не было ни капли сомнения.

– А теперь спи, Амалия. – Его губы снова коснулись её шеи, легко, почти нежно. – Но знай… я всегда рядом.

Он поднялся. Тяжёлая тень выпрямилась над ней. На миг она успела заметить силуэт его тела в полумраке – широкие плечи, мощные руки, расстёгнутую на груди рубашку, татуировки, живые и дикие, как он сам.

И тогда она сорвалась. Подскочила на кровати, крик сорвался с её губ:

– Кто ты такой?! Ты ненормальный! Я пойду в полицию!

Он остановился в дверях и повернул голову. Тьма скрывала лицо, но она почувствовала его усмешку.

– Попробуй, – произнёс он, и в его голосе звучал тихий смех. – Скажи им, что ты сама стонала от моих рук? Что отвечала на мои поцелуи?

Амалия побледнела, будто её ударили.

Он засмеялся тише, и этот смех был страшнее любого крика.

А потом – шаги. Спокойные, уверенные. Дверь её спальни распахнулась, и холодный ночной воздух ворвался в комнату. Он ушёл так просто, будто это был его дом, а не её.

Амалия осталась стоять босиком на полу, дрожа от ужаса и унижения. Её губы всё ещё горели от его поцелуя, сердце неслось в бездну.

И только пустая тишина отвечала на её крик.

## Глава 4

Солнце пробивалось сквозь шторы, но для Амалии утро казалось серым и пустым. Она сидела на краю кровати, обхватив руками голову. Всю ночь она почти не спала – то засыпала, то вскакивала от каждого шороха. Тело всё ещё помнило прикосновения, губы горели от поцелуя. И это сводило её с ума.

С каждым часом страх и стыд росли. Казалось, что в доме остался его запах, его тень. Каждый угол казался подозрительным, каждый шорох – шагами.

Она не выдержала. Резко поднялась, схватила сумку, накинула пальто.

«Нет. Больше ни секунды здесь. Я поеду к маме.»


Она набрала номер Кэсси, и голос подруги отозвался почти сразу:

– Алло?

– Кэсси… я не могу больше здесь… я уезжаю к маме, – голос Амалии дрожал.

– Ты правильно делаешь, – сразу ответила та. – Оставайся у Миранды. Я завтра приеду к вам, хорошо?

Амалия прикрыла глаза, с трудом сдерживая слёзы.

– Хорошо… спасибо.

– Держись, слышишь? – сказала Кэсси твёрдо. – Завтра я буду рядом.


Дорога заняла несколько часов. Всё это время Амалия смотрела в окно, сжимая в руках телефон. Городские улицы сменялись шоссе, и только тогда дыхание стало ровнее.

Когда машина свернула к маленькому дому, окружённому садом, её сердце впервые за долгое время оттаяло.

На пороге стояла Миранда. Светлая, тёплая, в простом платье, с привычной улыбкой.

Амалия не выдержала – бросилась к ней, обняла так крепко, что мама удивлённо ахнула.

– Доченька… – Миранда держала её в объятиях так крепко, будто боялась отпустить. – Ты вся бледная. Что случилось?

Амалия глубоко вдохнула и, не встречая её взгляда, ответила тихо:

– Ничего… Просто устала. И… очень соскучилась.

Миранда посмотрела на неё долгим, пронизывающим взглядом – как будто понимала, что за этим «устала» скрывается больше. Но ничего не сказала. Только погладила её по щеке и тепло улыбнулась.

– Тогда будем отдыхать. Ты здесь дома. Я сделаю всё, чтобы ты улыбалась.


Они прошли на кухню, и Миранда, словно нарочно, начала суетиться, открывая шкафчики, ставя на стол варенье, хлеб, сыр.

– Садись, а я приготовлю тебе твой любимый тост с мёдом и корицей. Помнишь, как в детстве?

Амалия села, чуть улыбнулась, глядя, как мама ловко орудует ножом и ложкой.

– Конечно помню… Ты всегда говорила, что корица отгоняет плохие сны.

– И я до сих пор так думаю, – серьёзно кивнула Миранда, подавая ей тарелку. – Попробуй.

Амалия сделала кусочек, и сладкий вкус, такой знакомый, заставил её на секунду забыть обо всём.

– Вкусно, как всегда, мама.

Миранда вздохнула и улыбнулась.

– Вот и хорошо. А после завтрака пойдём в сад. Я тебе покажу новые розы. Они распустились совсем недавно, я специально берегла этот момент для тебя.


В саду воздух был свежим и чистым, пахло землёй и цветами. Миранда показывала клумбы, поправляла кусты, рассказывала о соседях и новых историях городка.

– Смотри, – она наклонилась к кусту, – эти розы я посадила прошлой весной. Думала, не приживутся. А теперь вон как разрослись.

Амалия коснулась лепестков и чуть улыбнулась.

– Они красивые… Ты всегда знала, как из ничего сделать красоту.

– А ты думаешь, откуда у тебя талант художника? – Миранда подмигнула. – В нашей семье все женщины умеют создавать красоту.

Они засмеялись, и Амалия впервые за последние дни смеялась искренне.


После обеда они поехали в городок. Заходили в лавку за продуктами, купили пару платьев в маленьком магазине, а потом уселись в любимом кафе у окна.

– Я до сих пор помню, как ты в первый раз пришла сюда со своими рисунками, – сказала Миранда, помешивая чай. – Ты сидела, уткнувшись в тетрадку, и не слышала, как я тебя звала.

– Я рисовала дерево напротив, – улыбнулась Амалия. – И ты потом смеялась, что у меня получилось слишком мрачное.

– А теперь у тебя выставки в Нью-Йорке, – гордо сказала Миранда. – И пусть ты уехала, но я всегда знала: ты добьёшься своего.

Амалия опустила взгляд, в груди защемило. Хотела сказать что-то о том, что всё даётся слишком тяжело, но не решилась. Она не хотела разрушать этот день.


Вечером Миранда хлопотала на кухне, готовя ужин, а Амалия вышла на крыльцо. Села на ступеньки, обняв колени, и уставилась на сад, который постепенно тонул в мягких сумерках.

Ветер колыхал ветви, пахло сиренью. Всё вокруг было тихим, родным.

И вдруг в памяти всплыло детство. Как они бегали по этому саду с Кайзером. Как он падал в траву, смеясь, а она поднимала его, делая вид, что сердится. Как он всегда защищал её от соседских мальчишек, а потом обещал, что когда они вырастут, она станет его женой.

Губы Амалии дрогнули в улыбке. Сердце сжалось от сладкой тоски.

«Кайзер… Где ты теперь?.. Ты даже не представляешь, как часто я думаю о тебе. Надеюсь… надеюсь, ты счастлив. Пусть и без меня.»

Она выдохнула и подняла голову к небу. Оно было чистым, розовым от заката. В такие моменты ей хотелось верить, что всё когда-нибудь наладится.


Утро выдалось солнечным, и Амалия проснулась от стука колёс по гравийной дорожке. Она выглянула в окно и увидела знакомую машину.

– Кэсси! – выдохнула она с облегчением.

Через минуту дверь распахнулась, и в кухню ворвалась её подруга – в ярком летнем платье, с сумкой через плечо и широкой улыбкой.

– Ну что, мои девочки? – воскликнула Кэсси, обнимая сперва Амалию, потом Миранду. – Я приехала с проверкой: кто тут без меня скучал?

– Мы, конечно, – ответила Миранда и улыбнулась так тепло, что сердце Амалии растаяло. – Проходи, я как раз пирог достала из печи.

– Тот самый? – Кэсси хитро прищурилась. – Я, между прочим, полгорода проехала ради твоего фирменного яблочного пирога с корицей.

– Он самый, – засмеялась Миранда. – Я же обещала.


За столом было шумно и весело. Кухня наполнилась запахом горячего теста и яблок, а смех разливался по дому.

– Боже, это лучшее, что я ела за последние месяцы! – Кэсси закрыла глаза, сделав театральный вид. – Я готова переехать к вам ради этого пирога.

– Ты только скажи, и я каждый день буду печь, – подхватила Миранда. – Но работать адвокатом из моего сада ты вряд ли сможешь.

– Вот именно, – заметила Амалия. – Она даже кофе в городе без трёх звонков не может выпить, а тут у нас интернет на пол-пальца.

– Эй! – возмутилась Кэсси, но тут же прыснула от смеха. – Ладно, признаю. Но ради таких выходных я готова отключить телефон.


После завтрака они втроём вышли на веранду. Солнце ласково светило, воздух был свежим, сад вокруг дома пах цветами. Миранда принесла чай в красивом сервизе, и разговоры потекли сами собой.

– Ты помнишь, как мы впервые встретились? – спросила Амалия, глядя на Кэсси. – Мне тогда было так тяжело без Кайзера, и я вообще не хотела ни с кем общаться.

– Конечно, помню, – улыбнулась Кэсси. – Я подошла к тебе в школе, когда ты сидела одна и рисовала.

– Я тогда подумала, что ты странная, – призналась Амалия.

– Ну а теперь смотри, – Кэсси развела руками. – Странная, но лучшая подруга.


День пролетал незаметно. Они болтали, примеряли платья, что привезла Кэсси «на всякий случай», делали селфи в саду, смеялись до слёз.

– Я уже вижу заголовки, – шутила Кэсси, глядя в камеру. – «Адвокатша, художница и их мудрая мама покорили мир пирогами и платьями».

– Мудрая мама? – Миранда улыбнулась. – Ну, звучит не так плохо.

– Ты не мудрая, а самая лучшая, – серьёзно сказала Амалия и прижалась к её плечу. – Я так рада, что мы все вместе.


Ближе к вечеру, когда солнце клонилось к закату, они накрыли стол на улице. Миранда подала свежие салаты, пирог, чай. Атмосфера была такой лёгкой, что Амалия впервые за долгое время почувствовала – да, здесь она в безопасности.

– Вот ради этого я живу, – сказала Кэсси, поднимая кружку. – Ради таких вечеров, когда рядом только самые родные.

– И никакой работы, – добавила Миранда.

– И никакой темноты, – прошептала Амалия, сама себе, но мама с Кэсси всё равно услышали.

Они ничего не спросили. Просто улыбнулись и обняли её.


Дом стих. Кэсси и Миранда разошлись по своим комнатам. Амалия тихо поднялась наверх, прошла в свою спальню и легла. Но сна всё равно не было. Она смотрела в потолок, прислушивалась к каждому шороху.

Телефон завибрировал на тумбочке.

Амалия вздрогнула, сердце подпрыгнуло к горлу.

Она схватила его дрожащими пальцами. Экран светился: номер не определён.

Открыла сообщение.

«Ты не сбежишь от меня. Где бы ты ни была – я всегда рядом.»

Она застыла. Воздух в лёгких превратился в лед.

Сжав телефон так, что побелели пальцы, Амалия вскочила. На секунду ей показалось, что единственный выход – это разбудить Кэсси. Рассказать ей всё. И про записки, и про силуэт, и про то, как он был в её доме.

Она даже шагнула к двери… но замерла.

В голове вспыхнула картинка: его губы на её шее, жар его дыхания, его пальцы на её теле. То, как она, чёрт побери, отвечала на его поцелуй. Как её тело предало её.

«Если я расскажу всё Кэсси… она никогда не поймёт. Она решит, что я сошла с ума. Как я объясню, что я сама… что я тоже…»

Амалия прижала ладонь к губам, зажмурилась. Стыд и страх перемешались, сердце колотилось, будто в клетке.

– Господи… что мне делать? – прошептала она в пустоту.

Она рухнула обратно на кровать, вцепившись в телефон, будто в единственную связь с реальностью. Но реальность становилась всё более зыбкой.

## Глава 5

Несколько дней в доме Миранды пролетели незаметно. Утром – кофе и яблочный пирог, днём – сад, прогулки и маленькие походы в городок. Вечерами – смех на веранде и долгие разговоры о пустяках.

Кэсси была самой шумной, самой яркой: шутила, дразнила Миранду, заставляла Амалию улыбаться, даже когда та не хотела. А Амалия, в свою очередь, прятала за этой улыбкой настоящие чувства. Она смеялась, но где-то глубоко внутри не переставала слушать тишину и бояться – а вдруг он и сюда добрался?


На четвёртый день Кэсси первой заговорила о возвращении:

– Девочки, мне пора. В городе у меня гора работы, если я задержусь, клиенты устроят бунт. – Она захлопнула чемодан и вздохнула. – Но, клянусь, я приеду снова.

Амалия молча складывала вещи в свою сумку. Её тоже ждала работа – предстояла новая выставка в Нью-Йорке. Она всё ещё ощущала тревогу, но понимала: убегать вечно нельзя.

Миранда смотрела на них обеих долгим взглядом.

– Я не хочу отпускать вас. Здесь вы, по крайней мере, отдыхали.

Амалия подошла, обняла её крепко.

– Мама, мы скоро приедем снова. Обещаю.

– Только звони, если хоть что-то будет не так, – мягко, но твёрдо сказала Миранда, гладя её по щеке.

Амалия кивнула, хотя сердце внутри сжалось.


Дорога в Нью-Йорк тянулась, и чем ближе они были к городу, тем тяжелее становилось на душе. Кэсси болтала, рассказывала про свою работу, строила планы на вечер, но Амалия почти не слушала. Она смотрела в окно и думала только об одном: что её ждёт впереди.

Дорога обратно тянулась долгой лентой. Сначала поля, леса, запах свободы, а потом постепенно – шумные трассы, серые здания, вывески, гул города. Чем ближе они были к Нью-Йорку, тем сильнее у Амалии сжималось сердце.

– Ты как? – спросила Кэсси, повернувшись к ней.

– Нормально, – коротко ответила она, глядя в окно.

Но на самом деле – не нормально. За эти несколько дней в доме мамы она почти позволила себе поверить, что всё плохое осталось позади. Но город, с его бетонными стенами и тенью в каждом углу, тут же напомнил: он рядом.


Когда машина остановилась у дома Амалии, они с Кэсси выгрузили сумки. В саду пахло влажной землёй, но уют, что был у Миранды, здесь будто растворился.

– Завтра я весь день в суде, – сказала Кэсси, обнимая её на прощание. – Но вечером заеду, если хочешь.

– Хорошо, – кивнула Амалия, стараясь улыбнуться.

– И, Амаль, – подруга задержала её взгляд, – если что-то будет не так… ты сразу мне звонишь. Обещаешь?

– Обещаю.

Они обнялись ещё раз, и Кэсси уехала. Дом снова остался тихим.

Полдня Амалия бродила из комнаты в комнату, не находя себе места.

Книги, телевизор, чай – всё казалось бессмысленным. Мысли крутились по кругу, и чем дальше, тем сильнее сердце сжимал страх. Тишина дома, в которой раньше она находила уют, теперь казалась гнетущей. Каждая тень за занавеской, каждый скрип пола напоминали ей: он где-то рядом.

К вечеру она уже не могла терпеть.

Она собрала сумку, захватила блокнот с карандашами и поехала в мастерскую.


Там было легче.

Запах красок, холсты, блики закатного солнца на полу – всё это возвращало её в привычный ритм. Она поставила мольберт, накинула на плечи старую широкую рубашку, чтобы не испачкаться, и начала рисовать. Сначала осторожно, мазок за мазком, потом всё быстрее. Рука сама находила линии, краски ложились мягко, и ненавистный гул мыслей растворился.

Впервые за долгое время она улыбнулась.

Забылась. Дышала.

Часы пролетели незаметно. В мастерской сгущались сумерки, и она уже собиралась закончить, когда вдруг… что-то дрогнуло за окном.

Тень.

Высокая. Чёткая. Неподвижная.

Амалия замерла, кисть выпала из рук. Горло сжалось. Она медленно обернулась к окну – и увидела, что створка приоткрыта. Всего на пару сантиметров.

Она сделала шаг назад. Воздух стал вязким, каждое движение – словно во сне.

И тут во дворе вспыхнул фонарь. Жёлтый свет пролился на сад.

Тень обрела форму.

Её взгляд наткнулся на глаза. Голубые, пронзительные, такие знакомые, что сердце остановилось. Она застыла, не в силах вдохнуть.

Свет лёг иначе – и тень стала лицом.

Скулы. Рот. Щетина. И тело – мощное, взрослое, мужское. Белая рубашка, верхние пуговицы расстёгнуты, татуировки на сильных руках.

Она всматривалась долго, словно не веря. И губы сами сорвались в шёпоте:

– Кайзер…

Она зажала рот рукой, едва сдерживая крик.

И будто время разорвалось на куски.

Перед глазами вспыхнули картины: мальчишка четырнадцати лет, с растрёпанными тёмными волосами, всегда чуть нахмуренный, но с той самой улыбкой, которую он дарил только ей.

Тёплое лето. Их игры в саду.

Как он швырял камешки в реку, обещал, что вырастет и станет сильным, чтобы защищать её.

Как смотрел прямо, не отводя взгляда, и говорил: «Ты моя. Когда ты вырастешь, я женюсь на тебе».

И её детский смех в ответ.

А теперь…

Перед ней стоял мужчина. Высокий, мощный, с холодом в глазах и татуировками, режущими кожу. Тот, кто вызывал страх и дрожь в каждом её нерве. Голос его был низкий, властный, в нём не осталось ни капли мальчишеской мягкости.

«Господи… это он. Это тот мальчик. Мой Кайзер… и всё же не он».

Мысли метались, как в клетке.

Он преследовал меня всё это время… Эти записки… Эти прикосновения во тьме…

Это он был в клубе. Это он прошептал мне, что никто не имеет права дотронуться до меня.

Он… он убил Тристана?

Её сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

Мальчик, который обещал всегда быть рядом… превратился в монстра.

Амалия отшатнулась от окна, обняла себя руками, будто хотела спрятаться.

Но взгляд Кайзера пронзал её даже сквозь стекло.

Она видела его силуэт, его лицо – и понимала: назад дороги нет.

Он не двигался. Только смотрел. И этого взгляда было достаточно, чтобы в её груди рухнул весь мир.

– Долго же ты… – голос низкий, хриплый, словно шёл из самых глубин, – …вспоминала меня.

Она пошатнулась, ухватилась за край стола.

– Этого… этого не может быть… – выдохнула она, одними губами.

Кайзер сделал шаг вперёд, навстречу свету, и теперь она видела каждую черту его лица. Резкие скулы, тень щетины, губы, которые она помнила ещё мальчишескими, теперь стали жёсткими, мужскими. Его взгляд приковывал и пугал одновременно.

– Но это я, Амалия, – сказал он тихо, почти нежно, и от этого ей стало ещё страшнее. – И я всегда был рядом.

Она не могла отвести взгляда. Сердце грохотало так, что в ушах звенело.

Всегда рядом… Эти слова будто сорвали замок.

Она зажмурилась, пытаясь отогнать наваждение. Но вместо этого прошлое накрыло её целиком.

## Глава 6

Жаркое лето висело над пригородом. Асфальт во дворе разогрелся так, что воздух дрожал. Но детям было всё равно. Они смеялись, бегали босиком по пыли, как будто это был самый лучший день их жизни.

Четырнадцатилетний Кайзер сидел на деревянном заборе между домами и смотрел вниз – на Амалию, которая чертила палочкой круги на земле. Она была на три года младше, с тонкими косичками и сияющей улыбкой, из-за которой у него сердце всегда билось быстрее.

– Ты самая красивая девочка на свете, – сказал он с такой серьёзностью, что Амалия оторвала голову и уставилась на него.

– Когда вырастешь, я женюсь на тебе.

Она прыснула от смеха, прижимая палочку к груди.

– Кай, ты дурак! – звонко сказала она. – Ты всё придумываешь.

– Я не придумываю, – нахмурился он и спрыгнул с забора, оказываясь прямо перед ней. – Я сказал, значит, так и будет.

Амалия покачала головой, но щёки её зарозовели.

– Посмотрим, – пробормотала она и тут же дотронулась до его плеча. – Догоняй!

Она сорвалась с места, и Кайзер рванул за ней. Они носились по двору, поднимая клубы пыли, смеялись так громко, что соседская собака начала лаять. Кайзер бежал чуть медленнее, давая ей возможность вырваться вперёд.

– Я опять выиграла! – радостно закричала она, тяжело дыша.

– Потому что я тебя люблю, – выпалил он.

Амалия замерла, округлив глаза, потом прыснула от смеха, пытаясь скрыть смущение.

– Пойдём в парк? – предложила она. – Там прохладнее.

– Пошли, – ответил он без раздумий.


Парк встретил их запахом свежей травы и детским шумом. На площадке визжали малыши, вдалеке гремел баскетбольный мяч. Летний день был в самом разгаре.

Они шли рядом, болтая обо всём подряд. Амалия рассказывала, как хочет стать художницей, что она будет рисовать самые большие картины. Кайзер слушал внимательно, иногда усмехаясь:

– Я тоже буду в твоих картинах?

– Конечно, – серьёзно ответила она. – Только если ты перестанешь всё время хмуриться.

Он фыркнул, но уголки губ дрогнули.

Возле фонтана они присели на скамейку.

– Подожди, я куплю нам мороженое, – сказал Кайзер и пошёл к киоску.

Амалия осталась одна, болтая ногами. Но не успела и минуты пройти, как к ней подошли трое мальчишек постарше. Из их школы.

– О, Сент-Клер, одна сидишь? – ухмыльнулся высокий костлявый.

– Отстаньте, – пробормотала она, прижимая руки к себе.

Они переглянулись, один дёрнул её за косу. Амалия вскрикнула.

В этот момент Кайзер уже шёл обратно. В руках – два рожка мороженого. Его глаза мгновенно потемнели. Он шагнул быстрее, а потом просто швырнул мороженое в урну и пошёл к ним.

– Эй! – его голос прорезал шум парка. – Что вы творите?

– Успокойся, Хеллингер, мы просто шутим, – протянул один.

Кайзер толкнул его так, что тот едва не упал.

– Ещё раз хоть один из вас прикоснётся к ней – я вам всем морды разнесу.

– Ты ненормальный, Хеллингер, – буркнул другой.

– Может быть, – глаза Кайзера сверкнули. – Но попробуйте – и узнаете, насколько.

Ребята переглянулись, пробурчали что-то и ушли.

Амалия смотрела на него испуганно.

– Зачем ты так? – прошептала она. – Они же просто…

– Просто? – перебил он. – Они тебя трогали. Никто не может. Никто!

Она вздохнула, пытаясь улыбнуться.

– Ты сумасшедший.

– Может быть, – повторил он.

Чтобы сменить тему, он снова пошёл к киоску и вернулся уже с новым мороженым. Протянул ей рожок, как будто ничего не произошло.

– Держи. Всё равно самое вкусное тебе.

Она улыбнулась и приняла мороженое. Потом они ещё долго гуляли по парку: катались на качелях, брызгались у фонтана, смеялись, придумывали глупые истории. Для них мир был простым и светлым.


Когда солнце клонилось к закату, они вернулись домой. На крыльце их ждала Миранда – светлая женщина, в цветочном платье, с улыбкой, от которой сразу становилось теплее.

– Дети! Идите кушать, я накрыла стол.

Кухня встретила запахом запечённой курицы и хлеба. Миранда суетилась, ставя лимонад и раскладывая мясо.

– Ешьте, мои хорошие, – сказала она. – Кайзер, бери побольше, ты ведь растёшь.

– Я лучше Малие дам, – упрямо сказал он, перекладывая ей кусок побольше.

– Кай! – вспыхнула она. – Ты сам голодный.

Миранда рассмеялась, покачав головой.

– Господи, вы такие забавные. Вы как день и ночь. Но знаете… иногда именно такие и бывают самыми близкими.

Они ели, смеялись, спорили, кто быстрее доест, и всё вокруг казалось простым и счастливым.

Поздним вечером, сидя на крыльце, они молчали, глядя на закат. Амалия положила голову ему на плечо, и Кайзер, глядя вдаль, произнёс тихо, как клятву:

– Запомни, Маля. Когда вырастешь – ты будешь моей.

И в тот момент она даже не подумала смеяться.


С тех пор лето не заканчивалось – даже когда в календаре наступил сентябрь. В их пригороде солнце по утрам светило мягче, листья начинали желтеть, но внутри всё оставалось по-летнему простым: два соседних дома, две двери напротив и двое детей, которые будто родились уже вместе.

Они и правда «жили вместе» с самого начала – так любила говорить Миранда. С тех пор как Амалия научилась стоять, она тянулась к забору, за которым жил Кайзер. А когда он начал ходить, первым делом перелез через эту деревянную перекладину и принёс ей яркую машинку. С тех пор у них было пополам всё: мелки, яблоки, секреты.


Осенние утра начинались одинаково. Zвонок будильника у Сент-Клер, запах тостов и ванильного сиропа, голос Миранды: «Маля, завтрак!». Через пару минут за окном – негромкий стук. Это Кайзер. Он не звонил в дверь, он всегда стучал в окно Амалии, как в маленький ритуал.

– Выхожу, – шептала она, высовываясь в оправе растрёпанных волос.

– Быстрее, – отвечал он, но улыбался.

Они шли в школу одной дорогой, а в здании расходились: он – к своим старшим, она – к своим. Разные этажи, разные расписания. Но каждый раз, когда звонил последний звонок для её класса, Амалия выходила в коридор и уже издалека видела – он стоит, облокотившись о шкафчики, с вечной хмурой мордой, из которой обязательно прорывалась улыбка, едва он замечал её.

– Пошли, Маля, – говорил он.

– Ты рано, у тебя же ещё урок.

– Пропустил. Важнее тебя встретить.

Она качала головой, пыталась сделать строгий вид, но смех всё равно выдавал её. Они шли медленно по школьному двору, делясь тем, что произошло за день. Амалия показывала рисунки – быстрые эскизы одноклассников, учительницы, неба за окном. Кайзер забирал её альбом и перелистывал так внимательно, как будто держал в руках что-то бесценное.

– Ты нарисовала его смешным, – говорил он, кивая на портрет физрука.

– Он такой и есть, – фыркала она.

– А это кто? – показывал на тёмный силуэт в капюшоне.

– Не знаю… иногда просто выходит.

– Это я?

– Может быть, – улыбалась она и прятала взгляд.

Иногда после школы они шли к реке. Небольшая, но быстрая вода уносила листья вниз по течению, и они устраивали соревнования: чей листик приплывёт быстрее до поваленного ствола. Амалия снимала кеды и свешивала ноги с моста, а Кайзер стоял рядом и следил, чтобы никто не подошёл близко. Он всегда замечал людей раньше неё – этот взгляд хищника у него был даже в четырнадцать.

– Кай, – однажды сказала она, ловя палочкой свой листик у берега, – когда я вырасту, я буду художницей. Я хочу, чтобы мои картины висели в больших залах. Чтобы люди приходили и молчали, потому что им будет нечего сказать от… от того, как сильно.

– Твои картины уже «сильно», – ответил он. – Просто пока зал – это наша кухня.

– Ты смеёшься?

– Нет. Я серьёзно. Ты будешь известной.

– А ты кем будешь?

Он молчал пару секунд, смотрел на воду, затем усмехнулся.

– Я? Я буду… править.

– Кем? – Амалия улыбнулась шире.

– Всем, – сказал он как будто шутя, но в его голосе не было шутки. – Я не знаю как это называется. Боссом? Главным? Тот, кого нельзя обойти.

– Тебе это подходит, – она рассмеялась. – Ты и сейчас ведёшь себя как главный.

– Потому что ты должна быть в безопасности, – ответил он просто.


Иногда им казалось, что школа – это только промежуток между их настоящей жизнью. Они встречались утром у забора, днём в коридоре, вечером у реки, а по выходным «занимались важными делами»: сражались ветками как мечами, строили домик из старых досок позади гаража Хеллингеров и придумывали тайный код – три стука по забору, потом пауза, потом ещё два. Это значило: «Выходи, мне нужен ты».

В один из таких дней появился дождь – тёплый, крупными каплями. Они всё равно побежали к реке. Город стал тихим, люди спрятались под навесами, а им было весело: промокшие, босые, они брызгались, как маленькие, и смеялись, пока Амалия не сорвалась на хриплый кашель. Кайзер тут же снял с себя толстовку и натянул ей на голову.

– Всё, домой, – приказал он.

– Но ещё чуть-чуть…

– Домой, Амалия, – он редко называл её полным именем. Мягко, но так, что спорить не хотелось.

По дороге она всё равно вытащила из кармана мелок и на мокром асфальте набросала пару линий. С живостью, от которой у него защемило внутри: профиль с резкой линией челюсти и внимательными глазами.

– Это кто? – спросил он, хотя уже знал.

– Не знаю, – улыбнулась она в сторону. – Просто кто-то, кто смотрит.

Он осторожно провёл пальцем по мокрым линиям – они расплылись, и рисунок исчез.

– Пусть смотрит, – сказал он. – Но только издалека.


Были и другие дни – более шумные. Баскетбольная площадка, где старшие парни ставили жёсткие блоки, матерились и забывали, что перед ними младшие. Амалия сидела на скамейке с альбомом, делала быстрые штрихи, ловила движение. Кайзер играл редко, чаще стоял у ограждения, посмеивался над чужими промахами. Один из парней – тот самый костлявый из парка – снова попытался подойти к Амалии. Не дерзко, но слишком уверенно.

– Дай посмотреть, что рисуешь, – протянул он руку к альбому.

– Я… не хочу.

– Пять секунд, – он уже тянулся ближе.

Кайзер оказался рядом так быстро, будто был рядом всегда.

– Отойди, – сказал он без крика.

– Да что ты…

– Я сказал: отойди.

Парень на секунду задержал взгляд, потом отступил, пробормотал «псих» и ушёл к своим. На площадке кто-то свистнул, кто-то усмехнулся. Кайзер повернулся к Амалии.

– Не забывай говорить «нет», – тихо сказал он.

– Я сказала.

– Громче.

– Зачем?

– Чтобы не пришлось звать меня.

Она улыбнулась и кивнула. Он взял её альбом, перелистал пару страниц, задержался на рисунке тёмного силуэта в капюшоне.

– Он появляется всё чаще, – заметил Кайзер.

– Может, мне просто нравятся тени, – пожала плечами Амалия.

– Мне – нет, – ответил он и, закрыв альбом, легко коснулся его корешка пальцами. – Но если это помогает тебе рисовать – рисуй.


К речке они ходили, как люди ходят в церковь – регулярно, молча, с чувством, что здесь их кто-то слышит. Иногда они садились на старое бревно и говорили о будущем: о больших городах, галереях, небоскрёбах, где будет его офис «главного». Амалия любила фантазировать, как будут выглядеть её выставки – белые стены, рамки, приглушённый свет. Кайзер слушал и, как всегда, обещал.

– Я куплю тебе зал, если не дадут, – говорил он.

– Так не работает, – смеялась она.

– Будет работать.

– А если у меня не получится?

– Получится.

– А если…

– Маля, – он смотрел прямо, серьёзно. – У тебя получится.

В такие моменты Амалии казалось, что в его голосе есть сталь. Тёплая, надёжная. Как будто он уже знал, как всё будет, и чего это ему будет стоить.


По вечерам они возвращались домой, и Миранда звала на ужин: «Дети! Мы сегодня делаем пасту!». Пара тарелок, лимонад со льдом, салфетки в цветочек. Кайзер неизменно перекладывал на тарелку Амалии побольше, Миранда неизменно смеялась и качала головой.

– Ты вырастешь уродом, – ворчала Амалия.

– Я уже урод, – ухмылялся он.

– Ты красивый, – выпаливала она слишком быстро, а потом краснела.

– Слышала, Миранда? Она призналась, – кивал он серьёзно.

– Ешьте, – спасала их Миранда, – пока всё не остыло.

После ужина они выходили на крыльцо. Небо в пригороде было низким и ясным, и звёзды загорались так быстро, что казалось – кто-то щёлкает невидимыми выключателями. Амалия рассказывала о новых идеях, о конкурсах в школе, о том, как учительница по искусству взяла её рисунок на школьную выставку. Кайзер принёс ей плотный альбом – подарок.

– Для больших картин, – сказал он.

– Кай…

– Не спорь.

Она провела ладонью по обложке, как по чему-то живому.

– Спасибо.

– Нарисуешь там то, что будет висеть в твоём первом «белом зале».

– А ты придёшь?

– Я буду стоять у двери, – серьёзно сказал он. – И впускать тех, кто достоин.

Она снова рассмеялась. Но где-то в глубине ей понравилось, как он это сказал.


Осень медленно переходила в раннюю зиму. Ветер стал резче, речка – холоднее. Они реже мочили ноги, чаще сидели на мосту, пряча руки в карманы. Разговоры становились длиннее.

– Ты правда думаешь, что сможешь «править»? – спросила она однажды, не поднимая глаз.

– Я не «думаю». Я знаю, – он говорил спокойно, почти буднично.

– Звучит… страшно.

– Всё, что стоит того, – немного страшно.

– А я? – тихо. – Я тоже «стою того»?

Он повернулся к ней.

– Ты – всё.

Она замолчала, сглотнула и спрятала улыбку в шарф.


Иногда, когда они возвращались из школы, их догоняли те самые парни. Уже без шуток, без рывков за косы – просто взгляды, шепот за спиной, косые усмешки. Кайзер редко реагировал. Но если кто-то пересекал невидимую черту – он останавливался, вставал рядом с Амалией так, чтобы его тень полностью перекрывала её.

– Проблемы? – спрашивал он, и тени рассасывались сами собой.


Шли месяцы. Их дни были похожи один на другой, и в этом было счастье. Утренний стук в окно. Дорога в школу. Встреча у шкафчиков. Речка. Ужин у Миранды. Крыльцо и звёзды. Их мир был прост и мал, как ладонь. Но в него помещалось всё главное: её смех, его «я рядом», их планы.

И где-то глубоко, под этой светлой поверхностью, уже рождалось что-то другое – обещание силы, желание «править», тень в рисунках. Но до этого ещё далеко. Пока они были детьми, и мир был добр к ним.

– Запомни, – сказал он однажды, когда они возвращались домой, и тёплый свет из окон ложился на тротуар золотыми прямоугольниками. – Что бы ни было – я встречу тебя. Из школы. Из плохого дня. Из любой беды. Всегда.

– А если ты опоздаешь? – поддела его Амалия.

– Я не опаздываю, – он улыбнулся краем губ. – Я прихожу вовремя.

Она кивнула, как будто заключала договор, и шепнула почти неслышно:

– Хорошо, Кай.

И пошла вперёд – лёгкая, в своём светлом пальто, с альбомом, прижатым к груди. А он шёл на полшага позади и чуть в стороне – так, чтобы видеть всё вокруг, и чтобы любая тень, решившая к ней приблизиться, наткнулась сначала на него.


В этот вечер Миранда снова позвала их ужинать – запах корицы и яблок заполнил дом. Они долго сидели за столом, спорили, чья очередь мыть посуду, и смеялись. Кайзер, как всегда, попытался подменить Амалию, а она, как всегда, упёрлась, поставила перед ним миску с пенящейся водой и сказала:

– Ты – «главный»? Вот и руководи, – и сунула в его руки губку.

– Да, босс, – отчеканил он и отдал ей полотенце. – А ты – художница. Протирай аккуратно, чтобы блестело.

Миранда стояла в дверях кухни и смотрела на них так, как смотрят на свет – с лёгкой нежной завистью и глубокой благодарностью. Она знала: эти двое – как день и ночь. И где-то очень далеко, за пределами их тихой улицы, мир уже готовил им свои испытания. Но пока – пусть будет так. Смех. Тёплые тарелки. Руки в мыльной пене. Обещания, сказанные полушёпотом.

И мальчишка, который уже тогда умел говорить так, как будто это клятва:

– Я встречу тебя завтра. И послезавтра. И всегда.

А она верила. Потому что до сих пор он ни разу не опоздал.


Сад за домом Сент-Клер был их маленьким миром. Амалия сидела на траве с коробкой цветных мелков, рисовала на белых листах цветы и домики. Кайзер помогал – делал вид, что ненавидит рисовать, но выводил толстые кривые линии, чтобы она смеялась.

– Вот, смотри, это ты, – показал он каракули.

– Это не я! – фыркнула она. – Это похоже на привидение.

– Ну ты же ангел. Значит, ангел-привидение.

Она толкнула его в плечо, и он расхохотался.

Всё было тихо и просто: лёгкий ветер, запах яблонь, смех. До тех пор, пока не послышался звук мотора.

У калитки остановилась полицейская машина. Синий и красный свет мигал, словно разрезая мир пополам. Из машины вышли двое полицейских в форме и две женщины – строгие, в деловых костюмах. Атмосфера сразу стала чужой, тяжёлой.

Кайзер нахмурился и поднялся, шагнув к калитке.

– Что случилось? – голос его прозвучал непривычно хрипло.

Полицейский с добрыми усталыми глазами снял фуражку. Он посмотрел на мальчишку и спросил:

– Ты Кайзер Хеллингер?

– Да, – твёрдо ответил он.

Полицейский задержал паузу. Потом тихо сказал:

– Сынок, мне очень жаль… Твои родители… Они попали в аварию. Машина… не выжили.

Слова прозвучали будто сквозь воду. Амалия застыла с мелком в руках, глядя широко открытыми глазами. Кайзер не шелохнулся. Его лицо будто окаменело, только пальцы сжались в кулак.