# Писатель и поэт

Алексей Старцев

Иногда слово поднимается выше имени и личность растворяется в чужом дыхании.

«Писатель и поэт» – история о встрече, что превращает текст в испытание: чей голос звучит в строке – твой или тот, что шепчет из тьмы?

Здесь нет прямых ответов. Есть соблазн сладкой лирики и тяжесть правды. Тень, что дышит за спиной, и рука, дрожащая над последней строкой.

Это книга о власти слова и о цене, которую платит каждый, кто решается произнести его вслух.

## Пролог

Иногда ловлю себя на мысли, что пишу книги о жизни, которой не живут. Складываю истории из мелочей. Мне всегда казалось, что в этом и есть величие: пронзительное рождается из незначительного. Сила не в громах, а в тихих сдвигах – в жажде воды в знойный день, в последнем обращении к умирающему, в жесте, что вдруг перевешивает судьбу. Вечное прорастает из малого. Для нынешнего читателя это, грустно признавать, скука. Он закрывает книгу, не дойдя и до середины.

Когда-то мои тексты собирали залы; поклонники выходили с разворотами в руках, переводили отдельные строки в долгие разговоры, приносили рецензии и лестную похвалу критиков. Тогда мне казалось, что голос мой был человеческим духом.

Время сделало свое. Вкусы изменились, сцена переоделась в новые декорации, и те, кто прежде слушал, ушли. Книги остались, только пыль теперь тянет их вниз. Слава померкла, и я привык слышать собственное имя исключительно в эхе глухих комнат.

Сижу над чистым листом и чувствую: во мне еще теплится желание говорить. Внутри бьется поток, как река, что рвется прорвать берега и слиться с океаном. Огонь не соглашается угаснуть. Только для кого? Кому посвящать письма, если никто не услышит? Слово падает в пустоту и не оставляет следа. Неужели все, что рождается во мне ныне, обречено растворяться в безмолвии?

Что со мной не так? Или дело не во мне, а в них? Почему одни находят ниточку Ариадны, я же разбиваюсь о непробиваемую стену? Их книги читают вслух, цитируют, хранят за стеклом, мои же исчезают, будто их никогда и не было. Мысли режут нутро. Возвращаются, и с каждым разом звучат больнее, острее, почти невыносимо. Нет, не почти, а до крика.

Задаю себе эти вопросы, и каждый раз ответа нет. Немая усталость, тяжелая тень внутри. И все же продолжаю писать. Может, из страха раствориться окончательно. Или из стремления быть услышанным хотя бы раз, одним человеком. Подтверждения простого факта: да, я был. Стал автором чьей-то истории и этим смыслом жил.

Признание… горечь и сладость в одном зерне. Думаю о нем слишком часто. Стыдно, но отказаться не могу. Хочу, чтобы строки прожили дольше меня. Только где ключ к сердцу, ради которого затеян весь труд? Где то самое, единственное слово, что откроет замок и удержит читателя?

Кто наставит на путь, если я его утратил? В каких краях взять голос, который не пройдет мимо? Иногда слышу зов – издалека, едва различимый. Или это игра воображения. Не исключено, что рядом уже стоит фигура, ждущая, пока я решусь ее увидеть.

Склоняюсь к началу. Открываю тетрадь, и первый слог звучит уже не из меня, а откуда-то глубже:

«И был Человек – праведный и уважаемый, не было подобного ему в земле той. Жизнь стояла крепко: полный дом, честное имя, дети были продолжением рода, утешением и надеждой. Люди склоняли головы перед ним, и даже враги молчали, признавая в нем силу.

Однако пришел час, и обитель его пала. Колонны треснули и обратились в песок, окна разлетелись на осколки, крыша рухнула, и тьма вошла в жилище, лишенное пульса. Где прежде горел очаг – зияла бездна. Где звучал смех – бродил холодный ветер. Где были лица – торчали жуткие силуэты.

Детей унес вихрь бедствий. Голоса их смолкли внезапно, как свечи, задутые в полночь. Исчезли так, что и следа не осталось. Приют семьи перестал быть домом: лишь обугленные камни, пепел на пороге.

Одиноким остался Человек – нагое тело среди развалин. Земля под ним обернулась чужой, небо – немым. День не приносил света, ночь не дарила сна. Время легло грузом на плечи; каждый миг превратился в пытку.

Из смертных уст взошел голос, обращенный в ничто:

– Если мне оставлено страдание, в нем и есть моя доля? Если все отнято, значит, и я должен стать прахом?

Пустота возвратила лишь молчание, где угасала верность миру, и сама гибель казалась облегчением.

Он сидел среди руин и не знал, к кому воззвать. Конечности обессилели, сердце едва гнало кровь. Слово, что прежде рождалось легко, застыло внутри.

Пребывал Человек один. Так, как не бывает зверь в поле, ибо зверь зовет зверя и получает ответ; как не бывает птица в небе, ибо птица откликается птице; как не бывает река без истока, ибо река зовет реку и находит ее. Ему же не откликалось ничто.

И в миг крайнего обессиления, когда последний светоч веры дрожал и готов был угаснуть, тишина ожила. В ее глубине что-то шевельнулось – не свет и не тьма, а движение. Поднималось медленно – изнутри ли, извне ли, он не ведал; из трещины души или из толщи мглы не различал. Холод и жар сошлись в едином зове и коснулись его.

Человек вздрогнул, потому что понял: он не один».


## Глава I.


Литературные вечера… когда-то они были для меня откровением. В годы известности я входил в фойе, и прожекторы поворачивались ко мне. Почитатели спешили обменяться комплиментами, рукопожатиями. Принимали за мудреца, к которому обязательно стоит обратиться, задержаться рядом, задать вопрос. Я стоял в центре мироздания. Во мне видели хранителя тайного знания, хотя секрет прост: одним дано облекать мысль в текст и придавать ей изящную форму, другим остается кивать и уверять себя, что знали об этом всегда.

И это тешило самолюбие. Давало чувство значимости. Был королем в шахматной партии – символом власти, к которому тянутся младшие фигуры. Сила казалась огромной, но в реальности была ничтожна. Меня берегли, и от этого становилось тепло.

Годы прошли, и все превратилось в рутину. Ритм сбился. Слова потускнели. Взгляды угасли. Меня приглашали скорее по привычке, чем из желания услышать. Прекрасно знал: никто не удержит в памяти ни одной строки, если не напечатают в программе. И не был уверен, вспомнит ли кто-нибудь вообще. Разве что – эфемерный псевдоним. Настоящий голос и имя стерлись так, что я подчас забывал их.

Эти вечера обратились в пресный ритуал. Люди приносили новые тексты, чаще ради похвалы, чем содержания. Ждали своей очереди и ловили мимолетный гул одобрения. Стихи не имели веса. Многие из них описывали те же собрания, хотя мало кто понимал, как к ним готовиться и держаться в свете рампы. Дешевый лак на волосах, несуразные пиджаки, потертые туфли выдавали тех, кто проводил жизнь в тесных комнатах, где писали о мире, которого не знали.

Выходившие на трибуну держались с нарочитой уверенностью в таланте. У кого-то, может, и тлела искра, но в море искусственности она исчезала бесследно. Искусство, выродившееся в оболочку без ядра, растекалось по участникам. Они становились зеркалами собственных речей: раздутые, звучные, и при этом глухие внутри.

Собравшиеся искали не прозу и поэзию, а отражения. Хотели сверкнуть значительностью через блеск чужих имен. Это был бесконечный цикл взаимного приукрашивания: круг, где каждый подтверждал ценность другого и тем самым утверждал свою. В такой среде росли даже те, у кого не хватало способностей; внимание добывалось не строкой, а непрерывным присутствием, связями, речами друзей. Статус лепился из касаний.

Я давно не искал этого. Признания жаждал, но не ценой пресмыкания и унижения. Никогда не умел навязываться. Будь я из тех, кто держится на виду и выносит напоказ свою мнимую значимость, – остался бы в ореоле былых заслуг, и меня бы чествовали. Но все, что приходило в мою жизнь, случалось естественно и так же исчезало. Потому роль гения осталась в далеком прошлом, откуда нынче веяло горячим холодом.

Тем не менее сегодня я оказался здесь. Наверное, из тоски по живым голосам. Из жажды прикоснуться к реальности, которую все меньше понимал и все реже мог уложить в слова. Сидел в полутьме, слушал выступления и ощущал привычное отчуждение.

И вот, когда взгляд, утомленный однообразием серого, опустился к земле, я заметил его.

На сцену вышел молодой, лучезарный, окутанный славой оратор. Черные кудри, как знак воли и независимого нрава. Его знали все. Им восхищались, цитировали и заучивали наизусть. В светских разговорах то и дело всплывал один и тот же вопрос: «Вы читали новый цикл Поэта?» И невозможно было ответить отрицательно. В лучшем случае ты выпадал из круга, в худшем – переставал существовать для них вовсе. Он стал идолом, и даже те, кто не читал ни строчки, склонялись перед ним.

В нем горело то, что когда-то жило во мне. Обаяние, харизма, легкость, умение держать на ладони. Юноша был хозяином вечера и смотрел на аудиторию чуть свысока, как тот, кто знает: он расставляет акценты, вкладывает в слова смысл, и, если сказал – так и будет. Ведь это говорил Поэт, и произнесенное им было законом.

Зазвучали стихи, и пространство растворилось в них. Я мог не разделять восторга от поэзии, однако отрицать власть было невозможно. Строфы ложились в плавный ритм, текли ямбами, ласкающими слух. Красота формы соединялась с безошибочным чтением. Раскатистость и мягкость сходились в одном дыхании; движение увлекало, а сладость на грани обольщения не отпускала. Особенно это пленяло женщин постарше и заставляло их верить, что слова написаны лично для них.

Фразы впечатывались в воздух и оставляли метку на общем дыхании зала. Он владел паузой, держал голос на острие, командовал тишиной. Лирику легко приукрасить звуком и позой, средняя вещь поднимается в устах умелого чтеца. Здесь же совпали ремесло и дар. Эта связка поднимала его выше прочих. Слушатели считали вдохи, боялись упустить движение губ.

И когда напряжение достигло предела, его глаза неожиданно остановились на мне.

Мгновение вытянулось за пределы времени. Стало вечным, как те вспышки, что врезаются в память человека и остаются там навсегда. Я ощутил странность, сродни давно назначенной встрече. Спокойный, внимательный, слишком уверенный, чтобы быть случайным, взгляд пронзил грудь. Редкий миг, когда смотришь на незнакомца и понимаешь: именно этого человека ты ждал всю жизнь. Еще страшнее – видишь, что и он ждал. Зачем? Ради чего?

Поэт не мог меня знать. И все же в нем жило скрытое знание. Видел во мне то, что я давно потерял. Сердце мое дрогнуло.

Я продолжал внимать, но уже иначе. Речь, что недавно скользила мимо, вдруг обрела вес. Понял ее совершенно по-новому. К питанию подключился скрытый механизм. Заведенные шестеренки сделали частью толпы, которой недавно противопоставлял себя. Теперь ловил слова так же жадно, как все вокруг.

Выступление вскоре кончилось, для меня же – нет. Весь мир отступил. Если бы в эту минуту земля треснула и поглотила города, небеса пролились огнем и люди кричали в ужасе, я бы не сдвинулся с места. Сознание было пленено одним: взглядом.

Наконец настала моя очередь читать. К слову, я и не заметил, что меня вызывают. В собрании тотчас поднялась неразбериха:

– Где же он?

– Разве пишет?

– До сих пор жив?

– Имя осталось в афише, сам давно исчез.

Смешки, приглушенные голоса, нервные переглядывания. Все это я слышал и не откликался. Раньше суждения царапали. Потом стали фоном. Привык к ним, как рабочий к бесконечному гулу фабрики: сначала раздражает, затем перестает существовать. Громкая хула больше не ранила. Все обращалось в белый шум.

Лишь один человек мог нарушить оцепенение в тот момент. Не изречениями – появлением.

Я сидел неподвижно, пока рядом не остановились шаги. Передо мной стоял он. Его обращение пробудило, отозвалось в глубине так, словно ответило на спасительный зов, который уста не смели произнести:

– Писатель, мы готовы вас услышать.

Тогда я понял: настал час исповеди. Только что значили мои, уже обесцененные высшим голосом, строки? Писк против великого рева. Какой вес могла иметь речь, если внутри говорит не тот, кто произносит слова? И все же привычка взяла верх.

Тело подчинилось давнему порядку. Ноги вывели к трибуне, и губы начали произносить монолог. Однако мысли жили чужими репликами. Удивительное устройство человека: одна часть работает механически, отзываясь на выучку, а другая, более темная и древняя, нашептывает иное. Так всегда и бывает. Говоришь о любви, когда сердце отравлено ненавистью. Читаешь молитву, когда душа пуста. Вот и пришлось говорить и видеть рядом двойника, отделенного от себя.

Время тянулось невыносимо, как для ученика, которого ежедневно заставляют читать наизусть одну и ту же инструкцию до тех пор, пока пункты не выжгут память и не начнут сниться ночью вместо счета овец. Смотрел в лица и не различал их. Фразы падали в зал и пропадали.

Между тем вязкость имеет край. Поток иссяк. Текст закончился. Мне пришлось принять овации. Обязательные, нарочно вымученные. В этих хлопках слышалось одно желание: «пусть скорее выйдет следующий». Я поступил так, как ждали. Дочитал и оставил черновик без комментариев. Вопросов не последовало; если бы появились, все равно не ответил бы.

Присутствующие соблюдали приличия, кивали, изображали живой интерес. На деле же все давно превратилось для них в тяжелую повинность. Они держали наготове предлог для ухода, лишь бы оставить за собой след вежливости. Позже поедут домой и будут язвить о тех, кому здесь хлопали и улыбались. Пока же сохраняли вид преданности делу, которое их не трогало.

Тогда он снова заговорил. Единственный, кто возвышался над этим вязким болотом. Голос прорезал своды:

– Прекрасные слова исчерпаны! Господа, благодарю вас за то, что разделили этот вечер. Хорошей ночи. Да явится к каждому из вас сам Вергилий и откроет рифму, достойную памяти грядущего дня!

В его устах это прозвучало как приговор. Судья закрыл заседание над искусством. Люди поднимались и собирали вещи. Маски улыбок осыпались и исчезали в коридоре, пока не растворились окончательно.

Я поднялся, чтобы уйти за ними, и тут чья-то ладонь легла на плечо и остановила. Обернувшись, уже знал, чье лицо увижу.

– Прошу прощения… Если это не поставит вас в неловкое положение, и вы не спешите, уделите мне немного времени. Это будет неоценимая милость. Позвольте обсудить ваше выступление. Ваш текст. Начало новой книги.

Поэт смотрел прямо; в глазах светилось нетерпение. Он заговорил быстрее, и тембр зазвучал огнем:

– Вы почувствовали? Можете не отвечать. Узрел это во взгляде. Воздух был тяжел, переполнен гулкими, бесплодными словами. Они поднимались и тут же умирали под аплодисментами. Да, здесь им хватает мига. Вынеси их на улицу – и сдохнут, как недоношенное дитя. Почему же? Не потому, что наши слушатели оглохли. Нет. Мы перестали пробивать их сердца. Искусство не убили цензоры, как любят твердить, чтобы оправдать собственную немощь. Его добило равнодушие. И мы его взрастили, кормя массы мертвой речью.

Поэт умолк и прищурился, оставив мне фору усвоить сказанное.

– Равнодушие можно разломить. Знаете как? Дать толпе вкус. Не зерно, от которого ломит зубы, а жгучий, пряный плод, что увлекает и заставляет жаждать еще…

Я молчал. Слова оставались чужими. И все же сквозь их напор пробивалась нить, жившая где-то на краю сознания. В ней звучала подлинность.

– Умами правят не доказательства, – продолжал он, – ими правят наваждения. Дайте иллюзию сладости. Скажите им не то, что есть, но то, что снится, – и вам покорятся. Искусство – это не зеркало реальности. За фактами никто не пойдет. Они сухие и ограниченные. Ловить надо тем, чего у них нет. Раскрывать горизонты и направлять туда, куда нога смертного не ступала. Это и есть наше кредо: открывать и вести.