# Судьбы либерализма

Фридрих Август фон Хайек

Фридрих Август фон Хайек (1899—1992) – один из крупнейших философов и экономистов XX века, лауреат Нобелевской премии по экономике.

«Судьбы либерализма» – это сборник исторических эссе Ф. фон Хайека и его воспоминаний о своих учителях и коллегах-экономистах австрийской школы, европейских либералах первой половины XX века: К. Менгере, Й. Шумпетере, Ф. фон Визере, Л. фон Мизесе, Б. Леони и других.

Книга является ценным источником по истории европейского либерализма, европейской социальной и политической мысли, а также по истории европейского общества начала и середины прошлого века.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет.

F. A. Hayek

The Fortunes of Liberalism


© F. A. Hayek, 1992

© Школа перевода В. Баканова, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

* * *

## Предисловие редактора

I

Собрание сочинений Ф. Хайека – плод не столько замысла, сколько понимания У. У. Бартли III, что полноценно вникнуть в суть мыслей автора можно, лишь наиболее полно представив его сочинения в новом виде, со сносками и ссылками. Хайек еще ранее предоставил в распоряжение Бартли все свои работы, чтобы тот взялся за его биографию, на что Бартли, естественно, согласился. В результате получилась данная серия. Они много и долго беседовали, обсуждая Поппера, Витгенштейна, Вену, и Хайек понял, что у Бартли действительно сложился специфический образ города, где он родился и провел юность. В свою очередь, Бартли, глубоко проанализировав целый ряд работ Хайека, пришел к выводу, что современные мыслители знакомы с его идеями в лучшем случае очень фрагментарно, а в худшем – не знакомы, что весьма прискорбно. Как английские последователи Людвига Витгенштейна почти ничего не знали о его жизни в Австрии, пока Бартли об этом не написал, так и американские и английские читатели Хайека почти ничего не знали о ранних его работах, написанных в Германии. Даже экономисты по большей части перестали читать работы Хайека по теории экономики и полностью отвергли его идеи насчет теорий восприятия и пополнения знания. Ни одна из работ Хайека не выбивается всецело из общего ряда, но теперь, помещенное в исторический, теоретический и критический контекст (благодаря результативному труду редакторов), его собрание сочинений обеспечивает бесценный опыт в сфере, которая описывает – ни больше ни меньше – развитие современного мира.

Представленное новое собрание сочинений – «Судьбы либерализма: статьи по экономике Австрии и идеалу свободы» – это четвертый том собрания сочинений Хайека и третий в порядке выпуска. Особенный интерес вызывает впервые опубликованная статья «Экономика 1920-х: взгляд из Вены» и статья «Возрождение идеи свободы: личные воспоминания», впервые опубликованная на английском. Также впервые публикуется Приложение к первой главе, а впервые на английском языке – третья и седьмая главы, а также некоторые части четвертой и шестой глав. Остальные главы (за редким исключением) находились не в прямом доступе и собраны здесь впервые.

II

Многое изменилось в мире с момента зарождения идеи этого издания. Падение Берлинской стены – драматическое и символическое событие, которое давно предвосхитили в своей критике социализма Хайек, Мизес и их последователи. Доводы Хайека, теперь уже неопровержимые, могут выступить неким пробным шаром в новом исследовании эволюции расширенного порядка. Значительный интерес для специалистов по Хайеку, которые хотят узнать, как именно развивались его идеи (с точки зрения постановки решаемой проблемы), будут представлять статьи об учителях и коллегах Хайека. Кого-то, возможно, поразит, что в третьей главе предстанет молодой Хайек, описывающий в 1926 году «самую важную экономическую проблему – законы распределения доходов». Даже тогда уже звучали намеки на то, что эти «законы» окажутся всего лишь предгорьями, за которыми можно будет разглядеть широкий спектр неизведанных трудностей. Так, Фридрих фон Визер, учитель Хайека, пишет: «Отныне моей мечтой стало написать анонимную историю. Однако и это ни к чему не привело. В экономической деятельности проявляются наиболее очевидные социальные отношения, и, прежде чем даже подумать о том, чтобы исследовать более глубокие, скрытые отношения, необходимо было прояснить сначала именно социальные».

Все статьи данного издания объединяет вопрос о месте истории в социальной эволюции и о роли, которую историки играют в становлении нашей национальной идентичности. Подобно повторяющейся ритмико-мелодической фигуре, эта тема звучит в самом начале эпохального спора Менгера с немецкой исторической школой Methodenstreit о том, возможно ли открыть законы истории, объясняющие, предсказывающие или определяющие судьбы наций. Великая трагедия двадцатого века заключалась в монстрах-близнецах, социальных катастрофах нацистской Германии и советского коммунизма, которые доказали: если история не «чушь» (знаменитое односложное выражение Генри Форда), то историзм не только ошибочен, но ошибочен опасно. Ясно, что судьба либерализма зависит от объективности историков (к числу которых Хайек причисляет всех исследователей социальных явлений) и «возможности существования истории, которая не пишется в чьих-то конкретных интересах».

Как примирить «верховенство истины», кое Хайек считает стандартом для всех историков, с неясностью событий, которую должны различать экономисты, – вот задача, поставленная на этих страницах. И Хайек в эссе о Рёпке нам напоминает, что «не может быть хорошим специалистом экономист, который интересуется лишь экономикой».

III

Горькие обстоятельства сопровождали работу над этим изданием. Первый редактор «Собрания сочинений Ф. А. Хайека» – У. У. Бартли III – умер от рака в феврале 1990 года. Тяжелая утрата. Но мы были готовы довести до конца работу, которая останется свидетельством его дальновидности, настойчивости и ума. Из тех, кто в этот трудный год поддерживал и продвигал вперед наш проект, я больше всего благодарен Уолтеру Моррису из Фонда Веры и Уолтера Моррис. Он был, как писал Бартли, гениальным руководителем, без чьих советов и поддержки мы никогда не организовали бы и даже не запустили бы этот проект. А теперь я могу добавить, что без его рекомендаций и упорного участия мы бы этот проект не закончили.

Аналогичную признательность следует выразить Джону Бланделлу из Института гуманитарных исследований. Я также хотел бы сказать спасибо Пенелопе Кайзерлиан из издательства Чикагского университета и Питеру Соудену из издательства Routledge – не только за то, что они снова заинтересовались данной серией, но и за их терпение и принятие сложности всей этой затеи. Мы не справились бы с этой сложностью, и книги не были бы изданы без знаний и решимости, которые проявила помощник редактора Джин Оптон. Нам также очень повезло, что переводчиком выступила доктор Грете Хайнц. Выражаем благодарность Шарлотте Кьюбитт, Лесли Грейвс и Эрику О’Кифу; и в особенности Питеру Кляйну за то, что любознательность и энергичность позволили ему на высшем уровне выполнить чрезвычайно кропотливую работу по редактированию этого тома, а также за то, что его скромность не позволила ожидать вознаграждения.

Наконец, этот проект не мог быть успешно реализован без щедрой финансовой помощи организаций-спонсоров, названия которых приведены в начале книги и которым благодарны все, кто связан с этим изданием. Поддержка спонсоров – институтов и фондов с шести континентов – не только подтверждает международное признание работы Хайека, но и демонстрирует ощутимое свидетельство, сколь далеко может простираться человеческое сотрудничество, о котором пишет Хайек.


Стивен Кресге

Окленд, Калифорния

февраль 1991

## Введение

«Может ли выжить капитализм?» – таким вопросом в 1942 году задался Йозеф Шумпетер и ответил: «Нет, я так не думаю»[1]. Но тот выжил. И полвека спустя мы наблюдаем, как разрушается социализм, как идеал системы централизованного планирования падает вместе с незадавшимися экономиками Восточной и Центральной Европы. Если и можно извлечь какой-либо урок из событий 1989 года, то только такой: возрождение либерализма в этой части мира во многом, если не полностью, – это возрождение капитализма. Нужно признать, что только рыночный порядок может обеспечить уровень благосостояния, которого требует современная цивилизация. Сейчас такую точку зрения признают почти все, хотя не до конца ее понимают. Так, Роберт Хайлбронер, которого сложно назвать поборником капитализма, пишет, что недавняя история «заставила нас переосмыслить значение социализма. Ему, как полурелигиозному представлению об изменившемся человечестве, в двадцатом веке был нанесен сокрушительный удар. Как проект рационально планируемого общества, он разбит в пух и прах»[2].

Для Ф. А. Хайека подобное положение дел вызывает лишь легкое удивление. Будучи «австрийским» экономистом, он всегда понимал, что такое рынок, несколько иначе, чем современники. Причем не только те, кто выступает против капитализма, но и многие из тех, кто выступает «за». Большую часть нашего столетия считалось, что «экономическая проблема» заключается в распределении ресурсов. Эта проблема – как бы распределить производственные ресурсы так, чтобы удовлетворить целый ряд конкурирующих и потенциально неограниченных потребностей, – при этом могла быть, в общем и целом, решена неким сторонним наблюдателем (под которым подразумевался главный плановик). Для Хайека и австрийцев, напротив, в экономике важно согласовывать друг с другом планы; экономика выступает как средство, которое позволяет выстроить «чрезвычайно сложно организованное» сотрудничество, исходя из планов и решений отдельных людей, действующих в условиях неписаных знаний и разрозненной информации. Экономика как наука должна объяснять системность и закономерность таких вещей, как цена и производство, деньги, выгода и колебания деловой активности, ее задача объяснять даже взаимодействие закона и человеческого языка, когда эти явления больше никто не хочет сознательно затрагивать. Только рассматривая устройство общества с этой точки зрения, можно понять, почему работают рыночные отношения и почему попытки построить общество без этих отношений обречены на провал.

Сам Хайек принадлежит четвертому поколению экономистов австрийской школы, из той диаспоры, которая перебралась из Вены в Лондон и Чикаго, Принстон и Кембридж (штат Массачусетс), так что прилагательное «австрийский» имеет исключительно исторический подтекст. Однако даже переезжая то в Англию, то в США, Хайек сохранил большую часть взглядов школы, основанной Карлом Менгером. С самого зарождения австрийская школа была известна своим ясным и оригинальным пониманием экономического порядка. Что-то из этого понимания встроилось (в определенной степени) в господствующее направление экономической мысли, а на что-то не обратили внимания и впоследствии забыли. К первому можно отнести некогда революционную теорию ценности и обмена, предложенную Менгером в работе «Основания политической экономии», которая в 1871 году ознаменовала появление школы. Ко второму – нападки на возможность экономических расчетов при социализме, разработанную старшим коллегой и наставником Хайека Людвигом фон Мизесом в 1920-х годах, то есть на теорию, которая легла в основу современного австрийского понимания рынка как постоянного процесса познания и открытий, а не раз и навсегда устоявшегося положения дел. Традиционная неоклассическая экономика, полагая, что идеи Мизеса давно опровергнуты моделями «рыночного социализма» Ланге и Тейлора, почти ничего не могла сказать о жизнеспособности централизованного планирования. С австрийцами все вышло иначе. Понимание Хайека, что такое рынок и как работает рыночный процесс, привело его к выводу, что социализм – это серьезная ошибка, если хотите, «роковая фанаберия». На этом он и выстраивает свою линию защиты либерального порядка.

Именно этот дух и передает настоящее издание. Хайек пишет об австрийской экономике, отправной точке своих интеллектуальных путешествий, а также о судьбах либерализма, о социальной философии рыночного порядка, с чем тесно ассоциируются его работы. В первой части книги собраны эссе и лекции, посвященные значимым фигурам австрийской школы: Карлу Менгеру, учителю Хайека, Фридриху фон Визеру, Людвигу фон Мизесу и Йозефу Шумпетеру (австрийцу не по происхождению, а по воспитанию, одному из главных мыслителей в области экономики XX века, хотя и не принадлежавшему австрийской школе как таковой), менее известным экономистам Эвальду Шамсу и Рихарду фон Штриглю, а также двум фигурам на венской интеллектуальной сцене, философам Эрнсту Маху и Людвигу Витгенштейну, троюродному брату Хайека. Во второй части представлены работы по возрождению идеи свободы в послевоенной Европе, отдельно упоминается Германия и международное общество «Мон-Пелерин», влиятельная организация либералов, основанная Хайеком в 1947 году. Обе части книги затрагивают тему, которая пронизывает всю работу Хайека по описанию общественного порядка: роль идей, в частности экономической теории, в сохранении либерального общества.

В оставшейся части этого Введения будет сделан краткий обзор карьеры Хайека и предпринята попытка представить некоторые его мысли в исторической и теоретической перспективе. Но перед тем, как мы продолжим, следует сделать замечание терминологического характера. Хайек использует слово «либерализм» в его классическом, европейском значении, описывая социальный порядок, основанный на свободном рынке, ограниченном властью закона правительстве и примате свободы личности. Вот как он сам это объясняет в Предисловии к первому бумажному изданию (1956 г.) своей классической работы «Дорога к рабству»:

Я использую термин «либеральный» в его исконном значении девятнадцатого века, в котором он все еще распространен в Британии. Значение, в котором его используют сейчас в Америке, прямо противоположное. Благодаря тому что в этой стране он всегда хитро маскировал левые движения, чему способствовала бестолковость многих людей, кто действительно верит в свободу, «либерализм» стал означать поддержку почти всех видов государственного контроля. Я до сих пор недоумеваю, почему те американцы, которые действительно верят в свободу, не только позволили левым прибрать к рукам этот практически незаменимый термин, но и поспособствовали этому, поскольку сами стали его использовать как термин для выражения критики и неодобрения[3].

Мы будем придерживаться этих ограничений, отдав предпочтение термину «либерал» вместо менее удачного «классический либерал» и уже входящего в американский стандарт «либертарианец».

Хайек поступил в Венский университет в девятнадцать лет, сразу после Первой мировой войны. На тот момент это было одно из трех лучших заведений в мире для изучения экономики (два других – Стокгольм и Кембридж в Англии). Он был зачислен на юридический факультет, но интересовался в основном экономикой и психологией: последним из-за влияния теории восприятия Маха на Визера и его коллегу Отмара Шпанна, а первым благодаря реформистскому идеалу фабианского социализма, что было очень свойственно поколению Хайека. Подобно многим студентам, изучающим экономику и тогда, и теперь, Хайек выбрал предмет не ради предмета, а из-за желания сделать мир лучше… нищета послевоенной Вены ежедневно напоминала о такой необходимости. И казалось, что решение кроется в социализме. В 1922 году Мизес, который не работал в штате университета, но при этом был видным деятелем местного экономического сообщества, опубликовал работу «Die Gemeinwirtschaft», позже переведенную как «Социализм». «Для каждого из нас – молодых людей, прочитавших эту книгу», вспоминает Хайек, «мир изменился навсегда». В данной работе, которая развивала новаторскую статью Мизеса, написанную двумя годами ранее, утверждалось, что экономический расчет требует наличия рынка средств производства. В отсутствие такого рынка невозможно установить стоимость этих средств и, следовательно, невозможно определить их рациональное использование в производстве. Мизес какое-то время был начальником Хайека в одном правительственном учреждении, а еще вел семинар, который регулярно посещал Хайек. И в результате именно благодаря Мизесу Хайек постепенно убедился в господстве рыночного порядка.

До этого Мизес работал над денежной и банковской теорией, успешно применив австрийский принцип предельной полезности к анализу ценности денег, а затем схематично очертил теорию промышленных колебаний, основанную на доктринах английской денежной школы и идеях шведского экономиста Кнута Викселля. Последнее Хайек использовал как отправную точку для собственного исследования колебаний, объясняя деловой цикл с точки зрения кредитной экспансии банков. В результате изысканий в этой области его пригласили читать лекции в Лондонской школе экономики и политических наук, а затем занять пост профессора на кафедре экономики и статистики. Это предложение он принял в 1931 году и оказался в кругу ярких и интересных коллег, среди которых были: Лайонел (впоследствии получивший звание лорда) Роббинс, Арнольд Плант, Т. Э. Грегори, Деннис Робертсон, Джон Хикс и молодой Абба Лернер. Хайек сумел донести до них свои непривычные взгляды[4], и постепенно «австрийская» теория экономического цикла стала узнаваема, ее приняли.

Но всего через пару лет судьба австрийской школы изменилась радикальным образом. Во-первых, австрийская теория капитала, важная часть теории экономического цикла, подверглась нападкам со стороны кембриджского экономиста итальянского происхождения Пьеро Сраффы и американца Фрэнка Найта, а сама теория была предана забвению на фоне энтузиазма по поводу «Общей теории» Джона Мейнарда Кейнса. Во-вторых, после переезда Хайека в Лондон и вплоть до начала 1940-х годов австрийские экономисты покидали Вену по личным, а затем и по политическим причинам, так что школа как таковая прекратила свое существование. В 1943-м из Вены уехал Мизес, сначала в Женеву, а затем в Нью-Йорк, где продолжал самостоятельную исследовательскую деятельность. Хайек оставался в Лондонской школе экономики, а в 1950 году присоединился к Комитету по социальной мысли Чикагского университета. Были австрийцы из поколения Хайека, которые прославились в Соединенных Штатах: Готфрид Хаберлер в Гарварде, Фриц Махлуп и Оскар Моргенштерн в Принстоне, Пол Розенштейн-Родан в Массачусетском технологическом институте. Но в их работах не осталось и следа от традиции Менгера.

В Чикаго Хайек вновь оказался в кругу интересных коллег. Экономический факультет, во главе которого стояли Найт, Джейкоб Винер, Милтон Фридман, а позже Джордж Стиглер, был одним из лучших в мире. В школе права Аарон Директор вскоре запустил первую программу «Право и экономика», а лекции активно читали всемирно известные ученые, например Ханна Арендт и Бруно Беттельхейм. При этом стилистика экономической теории стремительно изменялась: в 1949 году[5] вышла работа «Основания» Пола Самуэльсона, в которой утверждалось, что экономика должна подражать физике как науке, а очерк Фридмана 1953 года о «позитивной экономической науке» установил новый стандарт для экономического метода. Вдобавок Хайек перестал заниматься экономической теорией, сосредоточившись на психологии, философии, политике. Австрийскую экономическую мысль ждал долгий застой. И все же в этот период появились некоторые важные работы, выполненные в духе австрийской традиции двумя молодыми людьми, которые учились у Мизеса в Нью-Йоркском университете: Мюррей Ротбард опубликовал в 1962 году книгу «Человек, экономика и государство», а в 1973 году увидела свет работа Израэла Кирцнера «Конкуренция и предпринимательство». Но по большей части австрийская традиция впала в спячку.

Затем в 1974 году произошло нечто поразительное: Хайек получил Нобелевскую премию по экономике. Благодаря престижу премии возродился интерес к австрийской школе. В том же году по воле случая несколько ученых, продолжающих самостоятельные исследования в русле австрийской традиции, собрались вместе на памятной конференции в Южном Роялтоне, штат Вермонт[6]. С той поры пошел новый виток австрийской экономической мысли, случилось так называемое австрийское возрождение: все чаще и чаще выходили книги, журналы и даже появлялись магистерские программы со специализацией на традиции Менгера. Постепенно на австрийскую экономическую теорию обращают внимание и остальные представители профессии. Теория банковского дела, реклама и ее связь со структурой рынка, а также переосмысление полемики о социалистических расчетах[7] – вот некоторые области, на которые начинают воздействовать современные австрийские взгляды. Более того, литературу последних примерно пятнадцати лет, посвященную экономике неполной информации и теории стимулов, можно считать продолжением исследования Хайека о рассредоточенных знаниях и ценах как сигналах, хотя о том, что неплохо бы признать заслуги, часто забывают[8].

Но Хайек интересен современным экономистам еще по одной причине. Сегодня анализ положительного влияния рынка представляет собой двустороннюю полемику. В защиту свободного рынка выступают «неоклассические» экономисты; они строят свои теории, априори исходя из наличия сверхразумных агентов (людей) с «рациональными ожиданиями» и мгновенного установления рыночного равновесия. Скептики, на которых обычно навешивают что-то вроде ярлыка «кейнсианцев», считают, что ожидания носят менее ясный характер, а цены приспосабливаются довольно медленно. Хайек резко выделяется на этом фоне, поскольку защищает рынок, основываясь не на человеческой рациональности, а на человеческом невежестве! «Вся аргументация в пользу свободы, или большая ее часть, основывается на том факте, что мы невежественны, а вовсе не на том факте, что мы что-то знаем»[9]. По Хайеку агенты всего лишь следуют правилам, реагируя на ценовые сигналы внутри системы, отобранной в процессе эволюции… которая представляет собой скорее некий спонтанный порядок, а не сознательно выбранную систему. Однако их действия, хоть и неумышленно, несут выгоду для системы в целом, выгоду, поддающуюся рациональному предсказанию. Современному экономисту, для которого эволюция и спонтанность очень мало либо вообще ничего не значат, это кажется весьма странным[10].

Работа Хайека отличается от работ неоклассических экономистов и в другом аспекте: она в принципе шире, поскольку интегрирует экономическую теорию в социальную философию (в широком смысле) и охватывает политические, правовые и моральные аспекты социального устройства. Неоклассики, напротив, чистые теоретики, они не сумели привлечь сколь либо широкий круг последователей. Леонард Рэппинг, сам будучи одним из первых экономистов, придерживающихся «рациональных ожиданий», отмечает, что «многих молодых идеалистов привлекают концепции свободы и справедливости, а не эффективности и изобилия. Фридман и Хайек не только внесли вклад в теорию экономики, но и привели мощные доводы в защиту капитализма как системы, которая продвигает либеральную демократию и свободу личности. Что и позволило их идеям заполучить множество сторонников в неэкономических сферах. Неоклассики такой круг проблем не сформулировали»[11]. Действительно, у студентов, изучающих австрийскую экономику, зачастую широкий круг интересов, и привлекательность австрийской традиции, несомненно, объясняется ее междисциплинарным колоритом.

Очевидно, что возрождение австрийской мысли во многом обязано Хайеку (наравне со многими другими). Но действительно ли работы Хайека могут рассматриваться как часть «австрийской экономической школы», этой отдельной, узнаваемой традиции, или же нужно считать их самобытным и глубоко личным вкладом?[12] Некоторые эксперты утверждают, что в более поздних работах Хайека, особенно после того, как он отошел от формальной экономики, влияние его друга сэра Карла Поппера заметно больше, чем влияние Менгера или Мизеса. Так, один критик говорит о «Хайеке номер один» и «Хайеке номер два», а другой, например, пишет о «трансформации Хайека»[13].

До какой-то степени это всего лишь вопрос ярлыков, но все же здесь кроются и вопросы по существу. Один из них заключается в том, полезно ли в принципе разделять школы научной мысли внутри какой-то дисциплины. Даже сам Хайек сомневается на этот счет. В первой главе этого тома, написанной в 1968 году для «Международной энциклопедии социальных наук», он так описывает свое поколение австрийской школы:

И если у представителей четвертого поколения в стиле мышления и научных интересах еще ясно прослеживается венская традиция, их все же вряд ли можно рассматривать как отдельную школу в смысле представления определенных доктрин. Школа тогда достигает наибольшего успеха, когда ее основополагающие идеалы становятся частью господствующего учения и она сама перестает существовать как таковая. Венская школа во многом добилась такого успеха[14].

Однако к середине 1980-х годов он, похоже, изменил свое мнение, приписывая австрийской школе ярко выраженную идентичность, что проявлялось в основном в оппозиции кейнсианской макроэкономике, которая продолжает существовать и сегодня[15]. Современные австрийцы также не могут определиться: некоторые глубоко ощущают свое австрийское наследие, гордятся им как неким почетным знаком, в то время как другие избегают любых ярлыков, придерживаясь концепции, что есть лишь плохая или хорошая экономическая теория, а «австрийской экономики» просто нет. Происходит это из-за глубоких убеждений или связано с попытками убедить всех представителей профессии серьезно относиться к идеям австрийской школы – сказать трудно.

Особый интерес представляет истинный характер отношений Хайека с Мизесом. Последний, вне всякого сомнения, оказал на Хайека большее влияние, чем какой-либо другой экономист. Даже больше, чем Визер, у которого Хайек научился профессии: ведь тот умер в 1927 году, когда Хайек был все еще достаточно молодым. Хайек сам проясняет этот момент в четвертой главе этой книги. Кроме того, Мизес явно считал Хайека самым ярким представителем своего поколения: Маргит фон Мизес, вспоминая о семинаре мужа в Нью-Йорке, пишет: «Каждый раз при встрече с новым студентом Лу надеялся, что один из них сможет стать вторым Хайеком»[16]. Хайек, как он сам нам напоминает, с самого начала всегда недотягивал до только последователя, просто ученика: «Хотя я обязан [Мизесу] за судьбоносный стимул в ответственный момент своего интеллектуального развития и неизменное вдохновение на протяжении десяти лет, пожалуй, я больше всего выиграл от его преподавания, поскольку изначально не учился у него в университете. Я не был невинным юношей, слепо верившим его словам, а пришел уже как дипломированный экономист, прошедший подготовку в параллельной ветви австрийской экономической школы [ветви Визера], из которой он постепенно перетянул меня, хотя и не полностью, на свою сторону»[17].

Есть две часто обсуждаемые области, в которых у Хайека с Мизесом были разногласия: споры о социалистических расчетах и «априорная» методология Мизеса. Вопрос о социализме заключается в том, действительно ли социалистическая экономика «невозможна», как заявил Мизес в 1920 году, или просто менее эффективна, или ее труднее реализовать. Теперь Хайек утверждает, что «основной тезис Мизеса заключался не в том, что социализм невозможен (как это иногда ошибочно понимают), а в том, что он не может обеспечить эффективное использование ресурсов». Такая интерпретация сама по себе вызывает вопросы. Получается, что Хайек выступает против стандартного взгляда на экономический расчет, который можно найти, например, в работе «Капитализм, социализм и демократия» Йозефа Шумпетера или в «Социалистической экономике» Абрама Бергсона[18]. Согласно этой точке зрения, первоначальное утверждение Мизеса о невозможности экономических расчетов при социализме было опровергнуто Оскаром Ланге, Аббой Лернером и Фредом Тейлором, а более поздние версии Хайека и Роббинса сводились к допущению: социалистическая экономика теоретически возможна, но сложно реализуема на практике, поскольку знания децентрализованы, а стимулы слабы. Ответ Хайека в упомянутом тексте о том, что истинная позиция Мизеса была многими понята неверно, получает поддержку со стороны главного историка-ревизиониста, занимающегося дискуссией о расчете, – Дона Лавуа. По его утверждению, «основные доводы, выдвинутые Хайеком и Роббинсом, являются не отходом от позиции Мизеса, а скорее разъяснением, перенаправляя решение главной задачи на более поздние версии централизованного планирования. Хотя комментарии Хайека и Роббинса о трудностях расчета (в более поздних версиях рассматриваемой теории) были причиной ошибочной интерпретации их собственных аргументов, их основной вклад на самом деле ни в коей мере не противоречил задаче Мизеса»[19]. Аналогичным образом и Израэл Кирцнер настаивает, что позиции Мизеса и Хайека следует рассматривать в неразрывной связи как раннюю попытку разработать австрийский взгляд на рыночный процесс, основанный на «предпринимательстве и открытии»[20].

Во-вторых, Мизес настаивает на том, что экономическая теория (в отличие от истории) является чисто дедуктивным, полностью априорным учением, которое не требует эмпирического подтверждения своих положений. Хайеку такое мнение было не по душе, и он порой утверждал, что на самом деле Мизес придерживается менее радикальной позиции, а порой просто дистанцировался от своего наставника. В литературе ведутся споры о том, можно ли считать, что фундаментальной статьей 1937 года «Экономика и знание» Хайек окончательно порывает с Мизесом в пользу попперовского принципа «фальсификационизма», согласно которому эмпирические данные могут быть использованы для фальсификации теории (а не для «проверки» его индукцией)[21]. В этой статье утверждается, что, хотя экономический анализ одиночных действий может быть строго априорным, изучение операций между несколькими людьми требует предположений о процессе обучения и передачи знаний, что само по себе эмпирично. Хайек и сам сообщает, что с 1937 года «[выступая против “крайнего априоризма” Мизеса] автор настоящей статьи, на тот момент по большому счету не подозревая об этом, всего лишь развивает довольно непопулярную часть менгеровской традиции. Он уверял, что чистая логика выбора, посредством которой австрийская теория интерпретировала индивидуальное действие, несомненно, была исключительно дедуктивной, но как только в рамках рынка стало нужно объяснять межличностные действия, решающими оказались процессы, посредством которых информация передавалась между индивидами и которые по своей природе были чисто эмпирическими (Мизес никогда открыто не отвергал такую критику, но реконструировать свою к тому моменту полностью сложившуюся систему был не готов)». Верно и то, что Хайек впервые прочитал Поппера в начале 1930-х годов и по крайней мере к 1941 году в его работах стали проявляться откровенные (правда, еле уловимые) признаки отхода от точки зрения Мизеса[22]. Влияние Поппера начинает проявляться там, где интересы Хайека уходят от теории стоимости к теории познания. Предполагают, что критика централизованного планирования Хайеком отчасти стоит на попперовском представлении о непредсказуемых последствиях любой теории: планирование терпит неудачу, поскольку мы не можем заранее знать все потенциальные последствия имеющихся у нас знаний[23].

Также следует отметить, что Мизес не разделяет более поздние идеи Хайека о важности эволюции и спонтанного порядка, хотя отчасти нити этих рассуждений прослеживаются у Менгера. Намек на подобное различие кроется в заявлении Хайека о том, что «Мизес в гораздо большей степени был ребенком рационалистической традиции Просвещения и скорее континентального, а не английского, либерализма…, чем я сам»[24]. Это отсылка к «двум типам либерализма», которые часто упоминает Хайек: континентальной рационалистической, или утилитарной, традиции, выделяющей аргументацию и объяснение, а также способность человека формировать свое окружение, и английской традиции общего права, которая подчеркивает пределы аргументации и стихийность эволюции. В 1978 году, через пять лет после смерти Мизеса, Хайек пишет следующее:

Одно из моих разногласий связано с заявлением Мизеса об основах философии, которое меня всегда беспокоило. Но только сейчас я в состоянии сформулировать, почему оно меня смущало. Мизес утверждает в этом отрывке, что либерализм «рассматривает любое социальное взаимодействие как проявление рационально признанной полезности, где вся власть основана на общественном мнении и не может предпринимать никаких действий, препятствующих свободному решению думающих людей». На данный момент я считаю ошибочной лишь первую часть этого утверждения. Крайний рационализм этого отрывка, от которого, будучи ребенком своего времени, Мизес не мог никуда деться и от которого, возможно, так полностью и не отказался, теперь мне кажется ошибочным по сути. Конечно, к распространению рыночной экономики привело вовсе не рациональное осмысление ее общих преимуществ. Мне кажется, суть учения Мизеса состоит в демонстрации следующего: не мы приняли свободу, поскольку поняли, какую пользу она может принести; не мы создали (без сомнения, у нас не хватило бы на это интеллекта) тот порядок, который сейчас научились лишь отчасти понимать… Человек выбрал его только в том смысле, что он научился предпочитать нечто уже функционирующее, а благодаря большему пониманию ситуации смог лишь улучшить условия этого функционирования.

Хайек опасается, что «крайний рационализм» континентального либерализма приводит к тому, что он называет «ошибкой конструктивизма»: мысли, что социальный институт не может быть полезным, если только он не создан человеком преднамеренно. Он считает, что именно это лежит в основе социалистического понимания: поскольку рынки не создаются, сознательно организованная искусственная система, навязанная, если так можно выразиться, сверху, должна быть в состоянии затмить любую децентрализованную и естественную систему[25].

В результате современная австрийская школа может расколоться на противоположные лагери: «строгих мизесианцев», которые являются «социальными рационалистами» и практикуют «радикальный априоризм», и «хайекианцев», которые подчеркивают спонтанный порядок и пределы рациональности. (Существует и третья группа, «радикальные субъективисты», они придерживаются взглядов Дж. Л. Ш. Шэкла и Людвига Лахманна и отрицают возможность любого порядка в экономических делах.) Эти разногласия еще не разрешены, поскольку природа отношений Мизеса – Хайека не до конца понятна. И следует добавить, что анализ последствий, как именно все это повлияет на дальнейшую жизнеспособность школы, еще предстоит выяснить.

1871 год – год, когда Менгер опубликовал свой труд «Основания» и зародилась австрийская школа, – важен и в другом отношении. В этот год Бисмарк создал Германский рейх. Хайека сильно интересовала судьба Германии после Второй мировой войны: по его мнению, перспективы возрождения либерализма на международной арене в решающей степени зависели от восстановления немецкого интеллектуального сообщества. Эту озабоченность демонстрируют статьи, представленные во второй части данной книги.

Хайек был убежден в необходимости создания международной научной организации либералов и с этой целью в 1947 году организовал встречу, которая вылилась в общество Мон-Пелерин. Его озабоченность отчасти объяснялась той ролью, которую экономисты сыграли в войне. Впервые профессиональные экономисты массово пополнили ряды правительственных учреждений по планированию: для контроля над ценами, как это было в случае с Управлением по регулированию цен США, возглавляемым Леоном Хендерсоном, а затем Джоном Кеннетом Гэлбрейтом; или для изучения военных закупок (так называемые «операционные исследования») совместно с группой статистических исследований Колумбийского университета; или для предоставления различных консультационных услуг. Это было абсолютно беспрецедентно и весьма тревожно для либералов. (Хайека, хотя он и был натурализованным британцем, исключили из подобной борьбы из-за факта австрийского происхождения.)

Интеллектуальный климат этого периода попадает в плен реакции экономистов на решение министра Людвига Эрхарда отпустить цены и заработную плату в заново созданной Западной Германии. В 1948 году Гэлбрейт заверил своих коллег, что «речь никогда не шла о возможности добиться восстановления Германии путем полной отмены [контроля и правил]». Два года спустя Уолтер Хеллер, позже занявший пост председателя Совета экономических консультантов при президенте Джоне Ф. Кеннеди, добавил, что «положительное использование финансовых и денежно-кредитных мер [которые я поддерживаю], безусловно, не совпадает с традиционной политикой свободного рынка, поддерживаемой нынешней администрацией Западногерманской Федеративной Республики»[26]. Хайек вспоминает личное свидетельство Эрхарда: «Он [Эрхард] сам, ликуя, рассказал мне, как в то самое воскресенье, когда был издан известный указ об отпуске всех цен, сопровождавший внесение законопроекта о вводе новой немецкой марки, ему позвонил генерал Клей[27], высший американский военачальник, и сказал: «Профессор Эрхард, мои советники говорят, что вы совершаете большую ошибку», после чего, по его собственным словам, Эрхард ответил: «Мои говорят то же самое»[28].

В противовес всему этому на первую встречу в Мон-Пелерине Хайек собрал прекрасную плеяду либералов, ранее в основном проводивших изыскания самостоятельно. В нее вошли всемирно известные ученые в области экономики, истории, политологии и философии (четверо из них с тех пор получили Нобелевские премии); двое участников встречи, Вальтер Ойкен и Вильгельм Рёпке, были одними из главных виновников удивительного восстановления экономики Федеративной Республики Германия в послевоенные годы. Хайек хотел поспособствовать процветанию либерального образования в надежде, что за ним последует и общественное мнение. «Ведь настоящая проблема, – отмечает он, – в том, что многие люди иллюзорно полагают: свобода может быть навязана сверху, и не пытаются создавать предпосылки, при которых людям предоставляется возможность самим определять свою судьбу».

Усилия Хайека повлекли глубокий и долгосрочный эффект: продолжает существовать Общество, и при этом, особенно после австрийского возрождения, создаются новые организации с аналогичными целями. К ним относятся Институт экономических проблем в Лондоне, Институт гуманитарных исследований Университета Джорджа Мейсона в Фэрфаксе, Вирджиния; Институт Катона в Вашингтоне, округ Колумбия; и Институт Людвига фон Мизеса в Обернском университете в Алабаме. Все эти исследовательские группы внесли решающий вклад в возрождение либеральной мысли в США и Европе.

В качестве примера подобного либерального возрождения не придется далеко заглядывать: вспомним 1989 год, когда Восточная Германия экономически включилась в жизнь Западной. Это своеобразное «возрождение свободы» на востоке Германии, спустя сорок лет после того, как усилия Хайека помогли создать то же самое в западной ее части. И хотя было бы излишне самонадеянно утверждать, что Хайек был провидцем, в главах 8, 10 и 11 этого издания можно обнаружить многочисленные ценные наблюдения и догадки о природе немецкой нации и людях, которые имеют отношение к происходящим там сегодня событиям.

Хайек одобрительно процитировал известный отрывок из «Общей теории» Кейнса о влиянии абстрактных идей на события реального мира. «Идеи экономистов и политических философов, неважно, правы они или нет, имеют больше влияния, чем принято считать. На самом деле, миром правят именно они»[29]. Сочинения Хайека, представленные в этой книге, во многом подтверждают эту истину.


Питер Г. Кляйн

## Часть I. Австрийская школа экономики

### Пролог. Экономика 1920-х: взгляд из Вены[30]

Я понимаю, что кураторы этих лекций предпочли бы, чтобы я погрузился в воспоминания, но до сих пор я сознательно выбирал темы, которые исключали бы подобную возможность. Это весьма опасная привычка… когда начинаешь понимать, что большинству слушателей твои воспоминания незнакомы и неинтересны, трудно понять, где пора остановиться. Когда-то и я был не самым терпеливым слушателем, а теперь даже сожалею, что, когда сорок лет назад впервые посетил эту страну и один старый маклер, обнаружив мой интерес к экономическим кризисам, настоятельно вещал мне о личном опыте во время кризиса 1873 года, мне не хватило ума задать ему правильные вопросы. Наоборот, я скорее счел его занудой. Не знаю, почему от вас следует ожидать большего терпения, тем более что я уже понял: как только открывается шлюз памяти, туда сразу же проскальзывают воспоминания абсолютно разного рода, причем они скорее высвечивают тщеславие говорящего, чем вносят ясность в какой-либо более интересный вопрос.

С другой стороны, изучая историю экономики, я довольно часто, хотя тщетно, стремился восстановить ту интеллектуальную атмосферу, в которой проходили дискуссии прошлого. И мне бы очень хотелось, чтобы их участники оставили хоть какие-то свидетельства о том, в каких отношениях они находились со своими современниками, особенно в том возрасте, когда их воспоминаниям еще можно было доверять. Теперь, когда мне самому предстоит эта задача, я прекрасно понимаю, почему большинство людей неохотно на такое соглашались. Боюсь, почти неизбежно, что в подобной ситуации человек в какой-то мере сосредотачивается на самом себе, и, если я слишком много стану говорить о собственном опыте, пожалуйста, помните, что тот факт, что он у меня есть, является моим единственным, хотя, быть может, и недостаточным оправданием рассуждать на эту тему в принципе. Не сомневаюсь, что, если когда-нибудь решу опубликовать эти лекции, все, что я написал сейчас, придется значительно подсократить. Но в данный момент я выступаю устно, по большому счету это некий разговор со старыми друзьями, поэтому позволю себе больше свободы.

В Венском университете, куда я, неотесанный юнец, только что после войны, поступил в конце 1918 года, и особенно на экономическом отделении юридического факультета, жизнь била ключом. Хотя материальные условия были очень тяжелыми, а политическая ситуация крайне неопределенной, поначалу это мало влияло на интеллектуальный уровень, сохранившийся с довоенных дней. Я не хочу сейчас анализировать, как вышло, что Венский университет, до 1860-х годов не отличавшийся особой известностью, впоследствии на 60–70 лет стал одним из самых творческих в мире с точки зрения идей и создал уникальные научные школы с международным именем в самых разных областях: философии и психологии, праве и экономике, антропологии и лингвистике. И это лишь те из них, что наиболее близки нашим интересам. Мне самому неясно, как это можно объяснить… и можно ли вообще найти полноценное объяснение такому феномену. Я лишь отмечу, что восхождение университета на вершину точно совпадает с победой политического либерализма в нашей части планеты, а нахождение на этой вершине недолго пережило господство либеральной мысли.

Вероятно, сразу после Первой [мировой] войны интеллектуальное брожение среди молодежи было еще заметнее, чем раньше, хотя некоторые большие исследователи довоенного периода уже ушли и в профессорско-преподавательском составе существовали, по крайней мере поначалу, серьезные пробелы. Отчасти это могло быть связано с тем – и это ярко проявилось после Второй мировой войны, – что студенты были более зрелого возраста, а отчасти с тем, что опыт войны и ее последствия выявили острый интерес к социальным и политическим проблемам. Некоторые студенты, из тех, что постарше, стремились как можно скорее получить профессию, а вот более молодым студентам потраченные на военную службу годы придали необычную решимость использовать те возможности, которые мы так долго и с нетерпением ждали, по полной.

Свое влияние оказали, конечно, и обстоятельства того времени: многие вопросы и проблемы, активно обсуждавшиеся в Вене, в западном мире вызвали интерес несколько позже, отчего в ходе моих странствий по миру у меня периодически возникало ощущение, что «я здесь уже был»[31]. Темы для дискуссий во многом определялись близостью коммунистической революции (в Будапеште, который был всего в паре часов езды, несколько месяцев действовало коммунистическое правительство, откуда потом в Вену бежали интеллектуальные лидеры марксизма), внезапно возникшим уважением к марксизму со стороны научного сообщества, стремительным распространением того, что впоследствии мы стали называть «государством всеобщего благосостояния», новой на тот момент концепцией «плановой экономики» и, самое главное, опытом инфляции, которой не было на памяти живущих европейцев. При этом некоторые из чисто интеллектуальных течений, которые впоследствии захлестнули западный мир, на тот момент в Вене были уже на пике. Упомяну здесь лишь психоанализ и зарождение традиции логического позитивизма, который доминировал во всех философских дискуссиях.

Мне следует, однако, больше сосредоточиться на развитии экономической теории. Итак, возможно, самым удивительным обстоятельством в тот момент оказалось то, что при наличии огромного количества насущных вопросов практического характера интересы исследователей Венского университета занимала в основном экономическая теория в чистом виде. Еще отчетливо ощущались последствия «маржиналистской революции»[32], которая произошла ненамного раньше того времени, о котором я рассказываю. Из величайших мыслителей, которые были тому причиной, активно работал еще только Визер[33]. Два наиболее влиятельных учителя предвоенного периода, Бём-Баверк[34] и Филиппович[35], первый из которых специализировался в теории, а второй в основном в вопросах политики, умерли довольно рано, в самом начале войны. Конечно, оставался Карл Менгер[36], но он был очень стар, уже как пятнадцать лет на пенсии, и весьма редко появлялся на публике. А мы, молодые люди, считали его скорее мифом, чем реальностью, тем более что его книга[37] превратилась в раритет, ее было практически невозможно достать, а ее экземпляры пропали даже из библиотек. Лишь немногие из тех, кто был еще жив, непосредственно с ним общались. У старшекурсников еще оставались живы воспоминания о семинаре Бём-Баверка, на котором в довоенное время, судя по всему, собирались все, кого интересовала экономика. Зато наши сокурсницы женского пола, напротив, были под впечатлением от Макса Вебера[38], который весьма короткий период преподавал в Вене, как раз перед тем, как война закончилась и мы, мужчины, вернулись домой.

Визер, последняя ниточка, связывающая с великим прошлым, большинству из нас поначалу казался важной персоной, холодной и неприступной. Он только что вернулся в университет, поработав министром торговли в одном из последних имперских правительств, и читал лекции, опираясь на свою «Теорию общественного хозяйства»[39], опубликованную незадолго до начала войны, – единственный системный трактат по экономической теории, созданный австрийской школой[40], который он, похоже, знал более или менее наизусть. Сие зрелище, предназначенное в основном для студентов-юристов, которые в первый и последний раз встречались с обзором экономической теории, было не очень задорное, но, учитывая формат лекций, оставляло впечатление и эстетически удовлетворяло слушателей. Зато те, кто, набравшись смелости, подходил после лекции к столь величественной личности, мог обнаружить радушный интерес и поддержку, а еще получить приглашение на его небольшой семинар или даже на домашний обед.

Сначала в университете работали еще два штатных преподавателя экономики: историк экономики, тяготеющий к марксизму[41], и новый профессор, молодой и философски настроенный Отмар Шпанн. Поначалу он вызвал среди студентов видимый прилив энтузиазма, так как много мог рассказать полезного о логике отношений в паре «цели и средства», но вскоре его увело в сторону философии, а эта сфера, как казалось большинству из нас, имела мало общего с экономикой[42]. Зато его небольшой учебник по истории экономики[43], который, по всеобщему мнению, был написан по образцу лекций Менгера, стал для большинства из нас первым введением в изучаемую область.

Хотя новые степени в области политических и экономических наук уже были учреждены, большинство студентов все еще планировали получить степень в юриспруденции, где экономика стояла далеко не на первом месте, поэтому профессиональные знания в основном приходилось черпать из книг, а также лекций людей, которые читали их в свободное от основной работы время из любви к предмету. Важнейшей фигурой был, конечно, Людвиг фон Мизес[44], но я вернусь к нему чуть позже, поскольку сам познакомился с ним далеко не сразу.

Однако следует сказать пару слов об организации университетов в Центральной Европе и особенно в Австрии, специфику которой редко кто понимает. Несмотря на все свои недостатки, она немало способствовала тому тесному общению между профессионалами – штатными профессорами – и любителями (в лучшем смысле этого слова), столь характерному для атмосферы Вены. Число штатных преподавателей в университете, профессоров и доцентов, всегда было небольшим, эти должности обычно получали довольно поздно: чаще в сорок или даже в пятьдесят, крайне редко в тридцать. К тому же, чтобы иметь право на такое назначение, нужно было заранее, обычно через пару лет после докторской степени, получить лицензию на преподавание в качестве приват-доцента, должность, которая не предусматривала никакой зарплаты, кроме ничтожной доли от того, что студенты платили за отдельные курсы. В некоторых областях, где нужны исследования и их можно было проводить только в определенном институте, приват-доценты обычно в дополнение имели оплачиваемую должность ассистента и могли полностью посвятить себя научной работе. Но в областях, где эксперименты не главное, таких как математика, право и экономика, история, языки и философия, ничего подобного не было. До Первой мировой войны значительное количество людей, посвятивших себя академической деятельности, обладали независимыми источниками дохода, которых впоследствии почти все лишились в результате «великой инфляции». Поэтому людям ничего не оставалось, как зарабатывать средства к существованию на другой работе, а проводить исследования и немного преподавать уже в свободное время. Преподаватели юридического факультета, в число которых, как вы помните, входило экономическое отделение, чаще всего становились государственными служащими, чиновниками разнообразных торговых или промышленных организаций (самая привлекательная должность), практикующими юристами. Специалисты в гуманитарных науках обычно шли преподавать в школу, где работали в ожидании, когда же наконец появится столь желанная должность профессора, если она вообще появится… все-таки число приват-доцентов всегда было значительно больше профессоров. Получается, больше половины людей, стремившихся к академической карьере, всю свою жизнь проработали в университете внештатно, на добровольных началах, они могли преподавать любую интересующую их дисциплину, но дохода это почти никакого не приносило. Сторонний, и особенно иностранный, наблюдатель не сразу мог разобраться в ситуации, поскольку через несколько лет всем приват-доцентам пожаловали звания профессоров… Но лишь условно, их положение осталось прежним. Конечно, в некоторых сферах, например в медицине и юриспруденции, престижное звание дает солидное финансовое преимущество: врач или адвокат может взимать значительно более высокую плату, если называет себя «профессором». Зигмунд Фрейд, например, был профессором Венского университета исключительно с этой целью. Я не хочу сказать, что никто из этих преподавателей не имел такого же педагогического влияния, как какой-нибудь штатный профессор. Если педагог был талантлив, то те два-три часа в неделю, когда он читал лекции или проводил дискуссионные занятия, иногда имели больший эффект, чем пары профессоров на ставке… хотя тот факт, что последние обладали монополией на проведение выпускных экзаменов, неизбежно уменьшало влияние первых.

Так или иначе, в области юриспруденции и экономики эта система обладала рядом преимуществ: все университетские преподаватели имели более-менее длительный опыт практической работы, да и в целом между академическим миром и профессиональным выстраивались тесные связи. Что интересно, многие наиболее талантливые выпускники, даже те, кто в конце концов не смог аттестоваться на приват-доцента, долго не исключали для себя возможность академической карьеры и занимались научными исследованиями параллельно с основной работой. Все это послужило сохранению традиции приват-доцента как ученого, который занимается наукой в частном порядке, традиции, которая в девятнадцатом веке имела большое значение: в Австрии, быть может, не такое большое, как в Англии, но все же немаловажное. В нашей искомой области интересным примером из 1880-х годов является огромнейший вклад в математическую экономику приехавших из Вены Рудольфа Ауспитца и Рихарда Либена[45], из которых первый был сахарным промышленником, а второй – банкиром: «Исследования теории ценообразования». После Первой [мировой] войны еще оставались пара-тройка подобных деятелей, среди которых по крайней мере один – финансист Карл Шлезингер, написавший интересную книгу о деньгах[46] и придумавший термин «олигополия», – регулярно принимал участие в наших дискуссиях. Остальные – состоявшиеся бизнесмены и несколько крупных чиновников, ранее сделавших себе имя в теории экономики, – были слишком заняты в те беспокойные послевоенные годы и лишь изредка, можно сказать случайным образом, участвовали в текущей научной деятельности.

Но именно эти непрофессионалы в академической среде в то время, как мне кажется, всегда составляли большинство на главной площадке для обсуждения злободневных экономических вопросов в рамках скромного неформального клуба National-ökonomische Gesellschaf[47], который едва пережил войну и деятельность которого возобновилась после перерыва. И хотя это было единственное место, где совершенно разные люди, молодые и в возрасте, из науки и любители, встречались раз пять-шесть в год и обсуждали какой-то конкретный вопрос, те, кто помоложе, искал и другие, более систематические, возможности подискутировать уже за пределами университета. Довольно долго в период между двумя войнами наиболее важным местом для подобных дискуссий был так называемый Privatseminar – личный семинар Мизеса. Впрочем, он действительно всегда проходил за пределами университета: раз в две недели заинтересованные люди неофициально собирались в конторе Мизеса в Торговой палате, а затем неизменно перемещались в какое-нибудь кафе, где уже сидели до поздней ночи. Эти встречи начались примерно в 1922 году и, мне кажется, продолжались до отъезда Мизеса из Вены в 1934-м… Точнее мне сказать сложно, поскольку я не участвовал в них ни в начале, ни в конце[48]. Но примерно с 1924 по 1931 год, учитывая то обстоятельство, что Мизес устроил нас с Хаберлером[49] работать в то же здание, а Хаберлер, как помощник библиотекаря, продолжил начатое Мизесом дело – превращение библиотеки Торгово-промышленной палаты в лучшую экономическую библиотеку Вены, – здание Торговой палаты, как и проводимые там встречи, выступали в Вене не менее значимым центром дискуссий по экономическим вопросам, чем университет.

Этим дискуссиям в кругу Мизеса особый интерес придавали три или четыре особых обстоятельства. Мизес, как любой из нас, остро интересовался основными проблемами анализа предельной полезности, которым почти полностью были посвящены университетские дискуссии. Но вопросам согласования анализа предельной производительности с теорией вменения полезности (чем в начале 1920-х годов сильнее всего интересовался я сам), как и любым другим доработкам анализа предельной производительности, которые обстоятельно изложены, например, в статье Розенштейна-Родана о Grenznutzen (предельной полезности) в книге «Handwörterbuch der Staatswissenschaften»[50], не уделялось в университете того внимания, как во времена Визера или его преемника Ханса Майера. Мизес уже в 1912 году опубликовал свою «Теорию денег»[51], и я почти без преувеличения заявляю, что во время великой инфляции он единственный в Вене и даже, возможно, во всем немецкоязычном мире действительно понимал, что происходит. В своей книге он также представил и развил некоторые идеи Викселля[52], тем самым заложив основы теории кризисов и депрессий. Уже позже, после окончания войны, он опубликовал малоизвестную, но очень интересную книгу о смежных проблемах экономики, политики и социологии[53] и готовился выпустить свою великолепную работу о «Социализме»[54], которая, подняв проблему возможности рационального расчета в условиях отсутствия рынка, обозначила одну из главных тем для дискуссий[55]. Он был почти единственным… по крайней мере, среди людей своего поколения (еще оставалась парочка людей в возрасте, таких как Густав Кассель[56], о которых можно было сказать то же самое), кто до последнего был готов защищать принципы свободного рынка. Уже в то время страстный интерес к тому, что мы сейчас называем либертарианскими принципами, сочетался в нем с огромным интересом к методологической и философской базе экономической науки, что столь ярко характеризовало его более поздние работы. Последнее обстоятельство сделало семинар Мизеса чрезвычайно привлекательным для многих людей, которые не разделяли его политические взгляды и к тому же мало интересовались технической стороной экономики. Но именно регулярное присутствие таких людей, как Феликс Кауфман[57], который по большому счету был философом, или Альфред Шюц[58], который по большому счету был социологом, и кое-кого еще, о ком я сейчас расскажу, придало этим дискуссиям особый характер.

Прежде чем я расскажу подробнее о людях, которые участвовали в этих дискуссиях, хочу сказать несколько слов, откуда взялся тот бескомпромиссный либерализм, из-за которого Мизес в своем поколении казался абсолютно уникальным и почти полностью от всех отрезанным… по крайней мере, среди авторов, пишущих на немецком языке. Конечно, он не был, как может показаться некоторым молодым людям, всего лишь отголоском прошедшей эпохи, ведь между ним и последними классическими либералами лежит целое поколение. К тому же известно, что в начале учебы он находился ровно под таким же влиянием идеалов социальных реформ, как и любой другой молодой человек того времени. Карл Менгер, который еще преподавал, когда Мизес начал учиться (хотя я не верю, что Мизес посещал его лекции[59]), в целом действительно оставался классическим либералом. Но, хотя четвертая (из важнейших) книг Менгера о методах[60] действительно вносит свою лепту в то, что я ранее называл теорией стихийного роста, которая закладывает основы для политики свободы, догматичным или агрессивным либералом[61] он никогда не был.

Родившись в следующем поколении, и Бём-Баверк, и Визер, и Филиппович наверняка назвали бы себя либералами. И так случилось, что я знаю: у первых двух упомянутых мыслителей политические взгляды в основном (как и у многих континентальных либералов их поколения) пересекались с тем, что мы находим в эссе Т. Б. Маколея[62], которое, кстати, оба внимательно прочитали. Но в случае Визера и еще больше у Филипповича в их либеральной позиции уже содержалось немало аргументов в пользу контроля, особенно в том, что касается проблем рынка труда и социальной политики. Филиппович действительно был скорее фабианцем, нежели либералом в классическом смысле. Зато Бём-Баверк, быть может, как исключение, во всем оставался истинным либералом, а его последнее эссе «Контроль и экономическое право»[63] даже можно считать началом возрождения либерализма. Но Мизес отделился и как самостоятельный бескомпромиссный либерал сознательно стоял в стороне. Чтобы последовательно выстроить новую либеральную доктрину, ради такого путешествия в мир открытий ему пришлось обратиться к английской литературе девятнадцатого века, поскольку современная немецкая едва ли позволила бы ему увидеть, в чем на самом деле заключаются принципы либерализма. Однако в то время, о котором я говорю, он уже обнаружил в Эдвине Кеннане[64] и Теодоре Грегори[65] родственные души, и с того момента, с начала 1920-х годов, начинаются встречи между австрийскими и лондонскими либеральными группами.

Либерализм Мизеса не только вовлек его в непрерывную полемику со значимой венской группой марксистов, некоторые светила которой к тому же вместе с ним учились и которая через Отто Нейрата[66] весьма серьезно влияла на философов-неопозитивистов формировавшегося на тот момент Венского кружка. Он также вызывал неприязнь у большой группы либералов с умеренными взглядами, к которой тогда, пожалуй, относилось большинство интеллектуально активных молодых людей. Строго говоря, к этой группе принадлежали все, кто не был марксистом (и я в том числе), хотя некоторые медленно, шаг за шагом, склонялись к его [Мизеса] точке зрения. Подозреваю, что даже на его личном семинаре многие в душе долгое время оставались полусоциалистами, а еще больше отстранялись от дискуссий, поскольку весьма болезненно относились к тому, что тематически они то и дело возвращались к принципам либерализма… хотя систематические вопросы о том, что случится, если государство перестанет вмешиваться, как раз и подпитывали эти дискуссии.

Прежде чем чуть больше рассказать о той среде, в которой формировало взгляды мое поколение, я должен сказать пару слов о людях, находившихся между ним и поколением Шумпетера[67] с Мизесом, о трех ученых, чьи исследования заслуживают большей известности, но которые довольно рано ушли из жизни. Никто из них не занимал штатную должность на кафедре, тем не менее их вклад в науку значителен. В первую очередь это Рихард Штригль[68]. Мы все считали, что к нему неизбежно и вполне законно перейдет кафедра, и, останься он жив, лучшего продолжателя традиции сложно было бы найти. Его исследование теории заработной платы[69] является одним из выдающихся в этой области, а еще он внес большой вклад в теорию капитала. Несмотря на то что он очень долго был приват-доцентом и лишь потом получил звание профессора, по основному роду занятий он служил чиновником промышленной комиссии, которая руководила биржами труда и тому подобными организациями. Вторым был Эвальд Шамс[70]. Он один из всей нашей группы был учеником Шумпетера в Граце, и только он, похоже, был хорошо знаком с работами Вальраса и Парето[71]. Его эссе о методе и логическом характере экономической теории – настоящие жемчужинки, демонстрирующие, каким аккуратным и точным был этот страстный коллекционер бабочек, который в дополнение ко всему работал юрисконсультом в одном из отделов Федеральной канцелярии. Третьим в этой группе был блестящий Лео Шёнфельд (позже сменивший имя на Лео Илли[72]), столь занятой профессиональный бухгалтер, что мы почти его не видели, зато написавший последний крупный трактат на традиционно центральную для австрийской школы тему – теории субъективной ценности[73].

Когда я смотрю на людей моего поколения, то понимаю, как поражает разброс их занятий до того, как они стали профессорами в Соединенных Штатах. Феликс Кауфман, философ, теоретик права, логик и математик, был главой венского офиса крупной нефтяной компании. Альфред Шюц, социолог, работал секретарем ассоциации мелких банков, Фриц Махлуп[74] производил картон; историк Фридрих Энгель-Яноши делал деревянные полы; Дж. Х. Фюрт, позднее работавший в Совете Федеральной резервной системы, и Вальтер Фрёлих, позже работавший в Университете Маркетта, были практикующими юристами. При обычном ходе событий никто из них не вошел бы в штат университета, и лишь кое-кто в принципе имел опыт университетского преподавания до отъезда из Вены. Однако все они сыграли столь же важную роль в формировании совокупности общих взглядов, как и такие относительные профессионалы, как я, кому после четырех лет государственной службы посчастливилось стать директором Института экономических исследований[75], или Оскар Моргенштерн[76], который вскоре стал моим соратником, а в конечном итоге и преемником, или Хаберлер, профессию которого я уже упоминал, или Розенштейн-Родан[77], который работал ассистентом в университете и вместе с Моргенштерном издавал научный журнал «Zeilschrift für Nationalökonomie». Несложно догадаться, что в кругу таких людей дискуссия, даже если она велась о технической стороне экономики, редко сводилась к чистой науке. Влияние Кауфмана как связующего звена с правоведческими позитивистами «кружка» Кельзена и логическим позитивизмом Шлика и его группы оказалось особенно важным, ведь именно он обучил нас азам современной философии науки и символической логики. Через Шюца мы все познакомились с феноменологией Макса Вебера и Гуссерля (которую я так и не понял, несмотря на уникальный дар Кауфмана, который помогал Шюцу объяснять).

Созданию столь тесно сплоченной группы не в последнюю очередь поспособствовало то, что в тот ранний послевоенный период людям пришлось быть довольно самодостаточными и во многом полагаться на собственные ресурсы. Хотя виной тому, что на пару лет доступ к современной зарубежной литературе оказался затруднен, а путешествия – практически невозможны, были не только специфические обстоятельства того времени. Сегодня, наверное, трудно поверить, что сорок-пятьдесят лет назад ученые разных стран очень редко общались лично. Обмениваться идеями и мыслями было крайне сложно, хотя время от времени исследователи, конечно, могли друг другу писать. Мне вообще кажется, что до Первой [мировой] войны мало кто из ведущих экономистов разных стран встречался лицом к лицу. И в годы, непосредственно предшествовавшие войне, предпринимались первые целенаправленные попытки это исправить. Одной из них был первый обмен приглашенными профессорами между американскими и континентальными университетами. И здесь надо отметить тот факт, что одним из первых, если не самым первым, австрийским профессором по обмену стал Шумпетер, приехавший в Гарвард в 1913 году. Мне кажется, во многом благодаря этому в ранний послевоенный период исследования американских теоретиков Джона Бейтса Кларка[78], Томаса Никсона Карвера[79], Ирвинга Фишера[80], Фрэнка Феттера[81] и Герберта Джозефа Давенпорта[82] были больше известны нам в Вене, чем любым другим иностранным экономистам, за исключением, пожалуй, шведов. Важным событием, оставившим след, стал предвоенный визит Викселля в Вену; ну и, конечно, в первые послевоенные годы самым известным из ныне живущих экономистов, который читал лекции и публиковался в газетах всех европейских стран, был Густав Кассель… столь же переоцененный тогда, насколько его недооценивают сейчас. И хотя мы приветствовали тот факт, что его упрощенная версия Вальраса возродила интерес к экономической теории в Германии, нам самим он мало что мог предложить.

Но давайте вернемся на минутку к предвоенной ситуации. Насколько исключительной была личная встреча экономистов из разных стран, а тем более (в те времена) с разных континентов, иллюстрирует живое воспоминание Визера об одном таком исключении: о встрече, которую незадолго до войны организовал в Швейцарии Фонд Карнеги за Международный Мир[83] для обсуждения серии планируемых публикаций. И здесь мне следует поведать об одном эпизоде, о случайной встрече Альфреда Маршалла и некоторых представителей австрийской школы, о чем г-жа Маршалл рассказывает в своих воспоминаниях[84]. Я расскажу все так, как услышал от Визера… даже если некоторые из вас уже ранее слышали эту историю из моих уст. Маршаллы и Визеры, как я понимаю, какое-то время проводили летние каникулы в одной деревеньке в долине Доломитовых Альп, тогда входивших в состав Австрии. И хотя они друг друга узнали, но поскольку оба были довольно застенчивыми и не любили болтать, то завязать знакомство даже не пытались. Однажды своего шурина Визера приехал навестить Бём-Баверк, по-моему, в компании какого-то третьего представителя австрийской школы. Он, будучи восторженным и блестящим оратором (который несколько обижался, так как Визер не хотел обсуждать с ним экономику), воспользовался случаем и представился Маршаллу, с которым, как я полагаю, ранее переписывался. Потом миссис Маршалл устроила чаепитие, о котором вспоминает в своей книге и фотография которого реально существует. Судя по всему, все прошло очень мило и в дружеской атмосфере. Но уже в следующем году и Маршаллы, и Визеры – независимо друг от друга – выбрали для отпуска другое место, чтобы спокойно работать и не встречаться с другими экономистами.

Заговорив о великих рассказчиках среди экономистов, я подумал, что у вас может возникнуть вопрос, почему я до сих пор не рассказал подробнее о Шумпетере – безусловно, самом блестящем ораторе среди экономистов, которые мне встречались. Исключением можно посчитать лишь Кейнса, с которым у Шумпетера в принципе было много общего: в частности, обоих терзал зуд озорства, они любили «épater le bourgeois», а еще делали вид, что им все известно, и имели склонность поблефовать, выходя далеко за рамки своих глубоких знаний[85]. Если говорить о Шумпетере, то в течение нескольких послевоенных лет, что он жил в Вене, он почти не общался (и это истинный факт) с экономистами и редко виделся даже со своими сверстниками, коллегами по семинару Бём-Баверка. Конечно, две его довоенные книги и эссе о деньгах[86] читали мы все. Но лично мы с ним почти не встречались, а некоторые его высказывания по текущим вопросам обеспечили ему среди экономистов репутацию несносного ребенка – enfant terrible. Его в то время настигла беда: в течение короткого периода пребывания на посту министра финансов в разгар инфляции[87] ему пришлось поставить свое имя под декретом, подтверждающим, что долги, понесенные в довоенных кронах, могут быть законно погашены банком равным количеством послевоенных крон. «Крона есть крона» – гласила фраза. В результате, мне кажется, и по сей день обычный австриец моего поколения покрывается красными пятнами при упоминании имени Шумпетера. Далее он стал президентом одного из небольших банков в Вене, который процветал во времена инфляции, но довольно быстро разорился, после чего Шумпетер вернулся к академической жизни в Бонне, в Германии. Должен добавить, что, хотя люди более старшего возраста, как и его современники, им восхищались, но не очень любили, все посвященные в детали его финансовой деятельности исключительно высоко отзывались о том, как он вел себя после краха банка, которым руководил, с теми, кто пострадал.

В то время мы встречались лишь раз, но поскольку это было связано с послевоенным возобновлением и расширением международных контактов, я об этом расскажу. Чуть более сорока лет назад я решил, что такому амбициозному экономисту, как я, просто необходимо съездить в США, каким-то образом сумел наскрести на поездку средства и почти получить приглашение на работу – условием было, что я доберусь до места самостоятельно. Затем Визер попросил Шумпетера написать для меня рекомендательные письма его друзьям в Штатах. Так я и пришел в его великолепный кабинет – знаете, кабинеты президентов банков чем дальше располагаются к Востоку, выглядят все более величественными, а кабинету Шумпетера место было скорее в Бухаресте, а вовсе не в Вене, – и он снабдил меня кучей писем, написанных в любезнейшем тоне, ко всем крупным американским экономистам; их размеры были столь значительны – настоящие посольские документы, – что мне пришлось заказывать специальную папку, чтобы не помять их в дороге. Но они подействовали как заклинание, своеобразный «сезам, откройся». Я был, вероятно, первым экономистом из Центральной Европы, посетившим Штаты после войны, но меня принимали такие известные экономисты, как Джон Бейтс Кларк, Селигмен[88], Сигер[89], Митчелл[90] и Г. П. Уиллис[91] в Нью-Йорке, Т. Карвер в Гарварде (там я пробыл недолго и поэтому не смог повстречаться с Тауссигом[92]), Ирвинг Фишер в Йельском университете и Джейкоб Холландер в Университете Джонса Хопкинса[93]. И они обращались со мной намного лучше, чем я мог предположить по своим заслугам. Именно благодаря рекомендациям Шумпетера мне разрешили завершить последний семинар Дж. Б. Кларка своим докладом: причем не по теоретической теме, а по экономической ситуации в Центральной Европе. И последнее, но не менее важное: когда мои надежды на предложение о работе не оправдались, а скромные средства были израсходованы, мне не пришлось мыть посуду в ресторане на Шестой авеню, куда я уже устроился, поскольку Джереми У. Дженкс из Нью-Йоркского университета (точнее, из института Александра Гамильтона) нашел мне должность ассистента, что позволило посвятить себя более интеллектуальным материям. Год спустя учредили первые стипендии Рокфеллера – первые, по крайней мере, для бывших вражеских союзников, – и в страну [Соединенные Штаты] хлынул постоянно растущий поток европейских исследователей. В результате личные контакты между учеными разных стран стали совершенно обычным делом.

# Примечания

1

Schumpeter J. A. Capitalism, Socialism, and Democracy, New York: Harper & Brothers, 1942 (третье издание вышло в 1950 г.), p. 61. Шумпетер Й. А. (На русском языке можно ознакомиться с изданием: Шумпетер, Й. А. Капитализм, Социализм и Демократия. М.: Экономика, 1995. 540 с. – Прим. пер.)

2

Heilbronner R. Reflections After Communism // New Yorker. 1990. September 10. P. 91–100, esp. р. 98. Расширенный вариант статьи: Analysis and Vision in Modern Economic Thought // Journal of Economic Literature. Vol. 28. 1990. September. P. 1097–1114.

3

Hayek F. A. The Road to Serfdom. London: Routledge & Kegan Paul; Chicago: University of Chicago Press, 1944; reprinted, 1976. Р. ix.

4

Хикс, ссылаясь на первую (1931 г.) книгу Хайека на английском, отмечает: «Работа “Цены и производство” вышла на английском языке, но про английскую экономику там не было ни слова». См.: Сэр Джон Хикс, глава «The Hayek Story» («История Хайека») в работе «Critical Essays in Monetary Theory» (Oxford: Clarendon Press, 1967, p. 204).

5

Видимо, автор имеет в виду работу «Foundations of Economic Analysis» 1947 года. (В русском переводе: Самуэльсон П. Э. Основания экономического анализа / пер. с англ. под ред. П. А. Ватника. СПб.: Экономическая школа, 2002. 604 с. – Прим. пер.)

6

Материалы этой конференции были опубликованы в сборнике «Основы современной австрийской экономики» под редакцией Эдвина Дж. Долана (The Foundations of Modern Austrian Economies / ed. by Dolan, E. G., Kansas City: Sheed & Ward, 1976). Два года спустя вышел следующий том: «Новые направления в австрийской экономике» (New Directions in Austrian Economics / ed. by Spadaro, L. M. Kansas City: Sheed Andrews & McMeel, 1978).

7

См., например: White L. H. Free Banking in Britain: Theory, Experience, and Debate, 1800–1845. Cambridge: Cambridge University Press, 1984; Selgin, G. A. The Theory of Free Banking: Money Supply Under Competitive Note Issue. Totowa N. J. Rowman & Littlefield, 1988; Ekelund R. B., Jr., Saurman D. S. Advertising and the Market Process. San Francisco: Pacific Institute for Public Policy Research, 1988; Lavoie D. Rivalry and Central Planning: The Socialist Calculation Debate Reconsidered. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

8

См., например, отрывки из словаря «New Palgrave», опубликованные под названием «Allocation, Information and Markets» (London: Macmillan, 1989). Любопытно, что в макроэкономических публикациях о «провалах координации», начало которым положили теоретики Питер Даймонд и Мартин Вейцман, не присутствуют ссылки на Хайека, хотя он явно поднимает эту проблему в своих работах (см.: O’Driscoll G. Economics as a Coordination Problem: The Contributions of Friedrich A. Hayek. Kansas City: Sheed Andrews & Mcmeel, 1977. Обзор такой литературы представлен в: Cooper R., Joh A. Coordinating Coordination Failures in Keynesian Models // Quarterly Journal of Economics. Vol. 103. August 1989. P. 441–463).

9

Из выступления Хайека на конференции, организованной Конгрессом за свободу культуры, материалы которой опубликованы под названием «Science and Freedom» (London: Martin Secker & Warburg, 1955. P. 53).

10

Трактовка экономического поведения как «рутинного» или механического, которое развивали Ричард Нельсон и Сидней Уинтер в работе «Evolutionary Theory of Economic Change» (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1982; [Эволюционная теория экономических изменений. М.: Дело, 2002. – Прим. пер.]), имеет некоторое отношение к мысли Хайека о следовании правилам. Также верно и то, что концепция равновесия, которую развивает современная теория игр, частично отражает вышеупомянутую идею о «координации планов» в смысле выявления комплексов взаимно согласованных «стратегий», а также в том смысле, что теория повторяющихся игр дает важное понимание эволюции поведения, предполагающего сотрудничество. Однако теория игр не объясняет, как происходит выбор совместных действий; она показывает только, что стратегии, в основе которых лежит устойчивое сотрудничество, могут выступать наилучшими вариантами поведения для всех участвующих сторон. (См. классическую работу: Axelrod R. The Evolution of Cooperation. New York: Basic Books, 1984. Работа в русле австрийской традиции на эту же тему: Benson B. L. The Enterprise of Law: Justice Without the State. San Francisco: Pacific Institute for Public Policy Research, 1990.)

11

Цит. по рецензии на книгу: Hoover K. D. The New Classical Macroeconomics: A Skeptical Inquiry. New York and Oxford: Basil Blackwell, 1988 // Journal of Economic Literature. Vol. 28. March 1990. Рp. 71–73, esp. p. 73.

12

Сам Хайек и другие исследователи считали работы Визера его личным вкладом. Противоположную точку зрения см.: Ekelund, R. B. Jr. Wieser’s Social Economics: A Link to Modern Austrian Theory? // Austrian Economics Newsletter. Vol. 6. Fall 1986. Рp. 1–2, 4, 9–11.

13

Что касается «Хайека I» и «Хайека II», см.: Hutchinson T. W. Austrians on Philosophy and Method (since Menger) // The Politics and Philosophy of Economics: Marxians, Keynesians, and Austrians. New York and London: New York University Press, 1984. Рp. 203–232, esp. pp. 210–219; о понятии «трансформация» см.: Caldwell B. J. Hayek’s Transformation // History of Political Economy. Vol. 20. No. 4. 1988. Р. 513–541.

14

Важно, что те неоклассические экономисты, которые видят смысл в австрийских работах, также склонны утверждать, что австрийцы говорят то же самое, что и все остальные, просто другим языком (т. е. австрийцы обычно излагают все лингвистически, а не математически). Мизес и сам как-то заявил почти то же самое: «Обычно мы говорим об австрийской и англо-американских школах (последователей Уильяма Стенли Джевонса) и Лозаннской школе (последователей Леона Вальраса)… [хотя на самом деле] эти три школы различаются лишь способом выражения одних и тех же фундаментальных идей и… по большому счету их отличает терминология и особенности изложения, а не суть их учений» (Mises L. Epistemological Problems of Economics. New York and London: New York University Press, 1981. Р. 214; впервые опубликовано в 1933 г. [С русским переводом можно ознакомиться в издании: Мизес Л. фон. Эпистемологические проблемы экономической теории. Челябинск: Социум, 2009. – Прим. пер.]). Впоследствии Мизес отказался от таких взглядов, как это произошло с недавними исследователями «маржиналистской революции» Менгера-Джевонса-Вальраса (см. в данном издании главы 1 и 2).

15

Смотрите первую главу этой книги, Приложение.

16

Mises M. My Years with Ludwig von Mises. 2nd enlarged edition. Cedar Falls, Iowa: Center for Futures Education, 1984. Р. 133

17

Из лекции в колледже Хиллсдейл (Хиллсдейл, штат Мичиган), 8 ноября 1977 года, опубликованной в отредактированном виде как: A Coping with Ignorance // Imprimis. Vol. 7. No. 7. July 1978. Р. 1–6; переизданной в: Champions of Freedom. Hillsdale, Mich.: Hillsdale College Press, 1979.

18

Schumpeter J. A. Capitalism, Socialism, and Democracy (первое издание: Harper & Brothers, 1942), pр. 172–186. (Издание на русском языке: Шумпетер Й. А. Капитализм, социализм и демократия. 1995. 540 с. – Прим. пер.) Bergson A. Socialist Economics // A Survey of Contemporary Economics / Howard S. Ellis, ed., vol. 1, Homewood, Ill.: Richard D. Irwin, 1948.

19

Lavoie, op. cit., p. 21.

20

Kirzner I. M. The Socialist Calculation Debate: Lessons for Austrians // Review of Austrian Economics, vol. 2, 1988. Рp. 1–18. См. также недавнюю статью Джозефа Т. Салерно, в которой, напротив, доказывается отчасти стандартная точка зрения: первоначальная проблема расчета Мизеса отличается от проблемы процесса открытия, на которую обращают внимание Лавуа и Кирцнер. Salerno J. T. Ludwig von Mises as Social Rationalist (Людвиг фон Мизес как социальный рационалист. – Прим. пер.) // Review of Austrian Economics, vol. 4, 1990. Рp. 26–54.

21

В доказательство того, что 1937 г. был на самом деле ключевым моментом, см. Хатчинсона (op. cit., p. 215) и Колдуэлла (op. cit., p. 528); обратную точку зрения см.: Gray J. Hayek on Liberty (2nd edition, Oxford: Basil Blackwell, 1986, рp. 16–21) и Garrison R. W., Kirzner I. M. Hayek, Friedrich August von // The New Palgrave: A Dictionary of Economics (London: Macmillan, 1987). Vol. 2. Рp. 609–614, esp. p. 610). В недавних интервью с У. У. Бартли III и его коллегами Хайек подтвердил первую точку зрения, заявив, что в статье 1937 г. хотел убедить в первую очередь самого Мизеса. Если это так, попытка Хайека оказалась чрезвычайно завуалированной: Мизесу очевидно понравились аргументы, но он не понял, что они обращены к нему.

22

Брюс Колдуэлл описывает рецензию Хайека на немецкую версию magnum opus Мизеса (см. главу 4 данного издания) как «загадочную», отмечая при этом робкость его похвал. «По сравнению с тем, что говорили о “Человеческой деятельности” другие, рецензия Хайека написана в благосклонном тоне. Но, когда мы вспоминаем об особых отношениях Хайека с Мизесом, она кажется слегка прохладной» (Caldwell B. op. cit, p. 529).

23

По этому поводу см.: Bartley W. W., III. Unfathomed Knowledge, Unmeasured Wealth. LaSalle, Ill.: Open Court, 19.

24

См. в работе «Сoping with Ignorance».

25

Интересно, что большая часть современной экономической теории благосостояния является полностью «конструктивистской»: она сначала решает экономическую проблему для достижения оптимального «решения главного плановика», а затем пытается проверить, сможет ли рынок в итоге повторить план великодушного диктатора.

26

Galbraith J. K. The German Economy / Foreign Economic Policy for the United Slates // ed. Seymour E. Harris, Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1948. Heller, W. The Role of Fiscal-Monetary Policy in German Economic Recovery / American Economic Review, vol. 40, May 1950, pp. 531–547. Эти ссылки, как и ряд подобных примеров, приведены в: T. W. Hutchinson, Walter Eucken and the German Social-Market Economics / The Politics and Philosophy of Economics, pp. 155–175.

27

Люсиус Дюбиньон Клей (1897–1978) – глава администрации американской зоны оккупации послевоенной Германии. – Прим. пер.

28

Современный интеллектуальный климат совсем другой. См.: Shales A. Germany Needs Another Erhard // Wall Street Journal, April 13, 1991, p. A l8. (У автора опечатка, следует писать Shlaes вместо Shales. – Прим. пер.)

29

Keynes J. M. The General Theory of Employment, Interest and Money, London: Macmillan, 1936. Р. 383. (С русским переводом можно ознакомиться в издании: Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег / Джон Мейнард Кейнс; пер. с англ. М.: ЗАО «Бизнеском», 2013. 408 с. – Прим. пер.)

30

Эта глава, ранее не публиковавшаяся, – одна из пяти лекций, которые Хайек прочитал в Чикагском университете в октябре 1963 года при спонсорской поддержке Фонда Чарльза О. Уолгрина. Нужно отметить, что Хайек планировал отредактировать лекцию перед публикацией, но не смог этого сделать. Текст лекции напечатан в первоначальном виде. – Прим. ред.

31

Хайек упоминает здесь свои поездки в Лондон, где он провел большую часть 1930-х и 1940-х годов, занимая пост профессора экономической теории и статистики в Лондонской школе экономики; в Чикаго, где он с 1950 по 1962 год был профессором социальных наук Чикагского университета; и во Фрайбург, Западная Германия, где он с 1962 года являлся почетным профессором Фрайбургского университета. – Прим. ред.

32

Речь идет о почти одновременном «открытии» принципа предельной полезности Карлом Менгером и Уильямом Стэнли Джевонсом в 1871 году и Леоном Вальрасом в 1874 году. См. главы 1 и 2 этой книги. – Прим. ред.

33

Учитель Хайека Фридрих фон Визер (1851–1926). См. главу 3 этой книги.

34

Ойген фон Бём-Баверк (1851–1914) – министр финансов Австрии и зять Визера. См. главы 1 и 2 этой книги. – Прим. ред.

35

Евгений Филиппович фон Филиппсберг (1858–1917). – Прим. ред.

36

Карл Менгер (1840–1921), основатель австрийской экономической школы. См. главу 2 этой книги. – Прим. ред.

37

Речь идет о книге Менгера (Menger, C. Grundsätze der Volkswirtschaftslehre Grundsäize der Volkswirtschaftslehre (1871), Vienna: W. Braumüller), переведенной на английский (Principles of Economics / trans. by James Dingwall and Bert F. Hoselitz, Glencoe, III: The Free Press, 1950; reprinted, New York and London: New York University Press, 1981). – Прим. ред. На русском можно ознакомиться с переводом, видимо, 1901 года. – Прим. пер.

38

Макс Вебер (1864–1920), немецкий социолог, автор книги «The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism» (London: Allen & Unwin, 1930), впервые опубликованной на немецком языке в 1904–1905 гг. – Прим. ред. На русском языке можно ознакомиться с этой книгой в перево- де М. Левиной: Вебер, М. Протестантская этика и дух капитализма. – Прим. пер.

39

Wieser F. von. Theorie der Geselhchaftlichen Wirtschaft. Tübingen: J. C. B. Mohr, 1914. Перевод на английский: Social Economics / transl. by Hinrichs A. F., London: Allen & Unwin, 1927; переиздано: New York: Augustus M. Kelley, 1967. – Прим. ред. (На русском языке данная кни- га известна под названием «Теория общественного хозяйства». – Прим. пер.)

40

Речь идет о первом и втором поколениях австрийской школы, т. е. о Менгере, Бём-Бавере, Визере и их современниках. – Прим. ред.

41

Речь идет о Карле Грюнберге (1861–1940), который впоследствии стал первым директором марксистского института социальных исследований во Франкфурте. – Прим. ред.

42

Отмар Шпанн (1878–1950) – основатель «универсалистской» экономической теории, движения, подчеркивающего социальные «целостности» в противовес «атомистическому» индивидуализму классической школы. См.: Salin E. Economics: Romantic and Universalist / Encyclopedia of the Social Sciences, vol. F. New York: Macmillan, 1957, pp. 385–387, и Craver E. The Emigration of the Austrian Economists / History of Political Economy, vol. 18, no. 1, 1986, pp. 1–32, 5–7, 9–10. – Прим. ред.

43

Spann O. Die Haupttheorien der Volkswirtschaftslehre. Leipzig: Quelle & Meyer, 1911. К 1949 году книга выдержала 25 изданий. – Прим. ред.

44

О Мизесе (1881–1973) см. главу 4 в этой книге. – Прим. ред.

45

Auspitz R., Lieben R. Untersuchungen über die Theorie des Preises. Leipzig: Duncker & Humblot, 1889.

46

Schlesinger K. Theorie der Geld- und Kreditwirtschaft. Munich: Duncker & Humblot, 1914. Частичный перевод появился в журнале: Principles of the Money Economy / International Economic Papers, vol. 9, 1959, pp. 20–38.

47

Национальное экономическое общество, или Венское экономическое общество. По поводу Gesellschaft см.: Craver, указ. соч., с. 17–18.

48

Privatseminar на самом деле проходил с 1920 по 1934 год. См. воспоминания Мизеса в: Mises L. von. Notes and Recollections // transl. by Hans F. Sennholz. South Holland, III.: Libertarian Press, 1978, pp. 97–100. – Прим. ред.

49

Готтфрид фон Хаберлер (1900–1995) позже стал профессором экономики в Гарвардском университете, а в настоящее время (на момент написания книги. – Прим. пер.) является научным сотрудником Американского института предпринимательства. – Прим. ред.

50

Rosenstein-Rodan, P. N. Grenznutzen / Handwörterbuch der Staatswissenschaften, vol. 4, Fourth edition, Jena: Gustav Fischer, 1927. – Прим. ред.

51

Mises, Ludwig von. Theorie des Geldes und der Umlaufsmittel. Munich and Leipzig: Duncker & Humblot, 1912. В переводе на английский известна как: The Theory of Money and Credit / transl. by H. E. Batson, London: Jonathan Cape, 1934. Переиздана: lndianapolis, Ind.: LibertyClassics, 1981. – Прим. ред. (На русском языке можно ознакомиться с изданием: Мизес Л. фон. Теория денег и кредита / пер. с англ. и нем. Москва; Челябинск: Социум, 2020. 804 с. – Прим. пер.)

52

Автор имеет в виду теорию «естественной» процентной ставки Кнута Викселля (1851–1926). – Прим. ред.

53

Mises L. von. Nation, Staat und Wirtschaft: Beiträge zur Politik und Geschichte der Zeit. Vienna: Manz’sche Verlags- und Universitätsbuchhandlung, 1919. На английский язык переведена как: Nation, State, and Economy: Contributions to the Politics and History of Our Time / transl. and ed. by Leland B. Yeager, New York and London: New York University Press, 1983. – Прим. ред. (На русском языке можно ознакомиться с изданием: Мизес Л. фон. Нация, государство и экономика: о политике и истории нашего времени. М.; Челябинск: Социум, 2016. – Прим. пер.)

54

Mises L. von. Die Gemeinwirtschaft: Untersuchungen über den Sozialismus. Jena: Gustav Fischer, 1922. На английском языке: Socialism: An Economic and Sociological Analysis / transl. by J. Kahane, London: Jonathan Cape, 1936; переиздано: Indianapolis, Ind.: LibertyClassics, 1981. – Прим. ред. (На русском языке можно ознакомиться с изданием: Мизес Л. фон. Социализм: экономический и социологический анализ. М.: Социум, 2020. 598 с. – Прим. пер.)

55

Однако, по воспоминаниям других участников семинара Мизеса, экономические расчеты при социализме обсуждались мало, поскольку «Мизес справедливо полагал, что на семинаре некого убеждать». См.: Craver, указ. соч., с. 15. – Прим. ред.

56

Густав Кассель (1866–1944) много лет преподавал в Стокгольмском университете, где у него учились будущие нобелевские лауреаты по экономике Бертиль Олин и Гуннар Мюрдаль (с которым Хайек разделил премию 1974 года). Наиболее важные теоретические работы автора: Grundriß einer elementaren Preislehre / Zeitschrift für die gesamte Staatswissenschaften, vol. 65, 1899; The Nature and Necessity of Interest. London: Macmillan, 1903; и Theoretische Sozialökonomie [1918]; на английском языке: Theory of Social Economy. London: T. F. Unwin, 1923; исправленное издание: London: E. Benn, 1932. – Прим. ред.

57

Феликс Кауфман (1895–1949) – ученик философа Ганса Кельзена, преподавал в Венском университете и Новой школе социальных исследований. Он написал книгу: Methodology of the Social Sciences. London and New York: Oxford University Press, 1944. См. посвящение Альфреда Шюца в журнале – Social Research, vol. 17, March 1950, pp. 17. – Прим. ред.

58

Альфред Шюц (1899–1959) в 1939 году уехал из Вены в Нью-Йорк, где преподавал вместе с Кауфманом в Новой школе социальных исследований. Его самая известная работа – Der Sinnhafte Aufbau der sozialen Welt, Vienna: J. Springer, 1932; переведена на английский язык как: The Phenomenology of the Social World, Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 1967. – Прим. ред.

59

Мизес подтверждает, что ничего не знал о Менгере до знакомства с его работой «Grundsätze» в 1903 году, спустя три года после поступления в Венский университет. Лично он познакомился с Менгером лишь много лет спустя. См.: Mises L. Notes and Recollections, p. 33. – Прим. ред.

60

Menger C. Untersuchungen über der Sozialwissenschaften und der Politischen Oekonomie insbesondere, Leipzig: Duncker & Humblot, 1883; переведено на английский язык как: Problems of Economics and Sociology, Urbana, III.: University of Illinois Press, 1963; переиздано под названием: Investigations into the Method of the Social Seiences with Special Reference to Economics, New York and London: New York University Press, 1985. (На русском языке можно ознакомиться с изданием: Менгер К. Исследования о методах социальных наук и политической экономии в особенности. Москва: Директ-Медиа, 2007. 207 с. – Прим. пер.) На самом деле Хайек имеет в виду третью книгу. Теренс Хатчисон отмечает, что именно из-за нее появился английский перевод работы «Untersuchungen». Cм.: Hutchison T. W. Some Themes from Investigations into Method // Earl Menger and the Austrian School of Economics / ed. by J. R. Hicks and W. Weber, Oxford: Clarendon Press, 1973. Р. 15–37; переработанное переиздание: Hutchison, Carl Menger on Philosophy and Method // The Politics and Philosophy of Economics: Marxians, Keynesians and Austrians. New York, London: New York University Press, 198l, pp. 176–202, esp. p. 183. – Прим. ред.

61

О политических взглядах Менгера см.: Streissler, E. Carl Menger on Economic Policy: The Lectures to Crown Prince Rudolph // Carl Menger and his Legacy in Economics / ed. by Caldwell B. J. Ежегодное приложение к History of Political Economy, vol. 22. Durham, N. C., and London: Duke University Press, 1990. Р. 107–130. – Прим. ред.

62

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859), позднее лорд Маколей, – английский историк и критик. Здесь присутствует отсылка к его статьям в журнале «Edinburgh Review», вероятно, в частности к статье «Southey’s Colloquies on Society», написанной в январе 1830 года, где содержится часто цитируемый отрывок: «Чтобы страна развивалась наилучшим образом, нашим правителям следует заниматься исключительно своими обязанностями, поддерживая мир, защищая собственность, обеспечивая всем доступное правосудие, соблюдая строгую экономию во всех государственных сферах, и при этом дать капиталу возможность найти наиболее выгодное для него применение, товарам – дать возможность получить справедливую цену, трудолюбию и интеллекту – закономерную награду, а праздности и глупости – закономерное наказание. Да будет так. А народ, без сомнений, сделает все остальное». См.: Macaulay, T. Critical and Historical Essays. Second edition, London: Longman, Brown, Green, and Longmans, 1843. Vol. I, pp. 217–269, esp. p. 269.

63

Böhm-Bawerk E. von. Macht oder ökonomisches Gesetz? // Zeitschrift für Volkswirtschaft, Sozialpolitik und Verwaltung, vol. 23, 1914, pp. 205–27; в работе: Böhm-Bawerk E. von. Gesammelte Schriften, vol. 1. Vienna: Hölder-Pichler-Tempsky, 1924. На английском языке вышло как: Control or Economic Law? / transl. by Mez J. R. // Shorter Classics of Böhm-Bawerk. South Holland, III.: Libertarian Press, 1962, pp. 139–199. – Прим. ред.

64

Эдвин Кеннан (1861–1935) – профессор Лондонской школы экономики и политических наук с 1907 по 1925 год. См. некролог Хайека: Edwin Cannan // Zeitschrift für Nationalökonomi, vol. 6, 1935, pp. 246–250. – Прим. ред.

65

Теодор Эммануэль Гугенхайм Грегори (1890–1970) – преподаватель и профессор Лондонской школы экономики с 1913 по 1937 год. – Прим. ред.

66

Отто Нейрат (1882–1945) – философ-марксист, социолог, вместе с Морицем Шликом и Рудольфом Карнапом член Венского кружка. Нейрата в основном помнят за изобретение изотипов – пиктографических символов, используемых в образовании, и за планирование «International Encyclopedia of Unified Science» (Международная энциклопедия унифицированной науки). – Прим. ред.

67

Йозеф А. Шумпетер (1883–1960) – профессор университетов Граца и Бонна, впоследствии Гарвардского университета, автор книг: Capitalism, Socialism and Democracy, London: Allen & Unwin, 1942; History of Economic Analysis, New York: Oxford University Press, 1954. (С этой работой можно ознакомиться на русском языке: Шумпетер Й. А. История экономического анализа. В 3 томах. 2001. – Прим. пер.) О Шумпетере см. главу 5. – Прим. ред.

68

О Штригле (1891–1942) см. главу 6. – Прим. ред.

69

Strigl R. von. Angewandte Lohntheorie: Untersuchungen über die wirtschaftlichen Grundlagen der Sozialpolitik, Leipzig and Vienna: Franz Deuticke, 1926. Рецензию Хайека на эту книгу можно прочитать в Приложении к главе 6. – Прим. ред.

70

Об Эвальде Шамсе (1899–1955) см. главу 6. – Прим. ред.

71

Леон Вальрас (1834–1910) и Вильфредо Парето (1848–1923) – пионеры эконометрики, профессора Лозаннского университета в Швейцарии. – Прим. ред.

72

Лео Илли / Лео Шёнфельд (1888–1952). – Прим. ред.

73

Illy L. (Schönfeld L.). Das Gesetz des Grenznutzens. Vienna: Springer, 1948. – Прим. ред.

74

Махлуп (1902–1983) позже преподавал в Университете Буффало и Принстонском университете. – Прим. ред.

75

Österreichische Konjunkturforschungsinstitut, или Австрийский институт исследований экономических циклов, был основан Мизесом в 1926 году как независимый центр эмпирических исследований. В 1930 году по настоятельной просьбе друга Мизеса Джона Ван Сикля фонд Рокфеллера выдал институту крупный грант, который помог тому выжить. См.: Craver, указ. соч., pp. 19–20.

76

Моргенштерн (1902–1977) занял после Хайека пост директора Института и стал последним представителем этого поколения, не покинувшим Вену. После аншлюса в 1938 году он принял должность профессора в Принстонском университете, где оставался до 1970 года. Результаты его совместных с Джоном фон Нейманом исследований привели к публикации: Theory of Games and Economic Behavior, Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1944. – Прим. ред. (На русском языке можно ознакомиться с изданием: Нейман Дж. фон, Моргенштерн О. Теория игр и экономическое поведение. М.: RUGRAM, 2013. 708 с. – Прим. пер.)

77

Пол Н. Розенштейн-Родан (1902–1985) позже будет преподавать в Университетском колледже Лондона и Массачусетском технологическом институте. – Прим. ред.

78

Джон Бейтс Кларк (1847–1938) – профессор Колумбийского университета и автор теории распределения дохода на основе предельной производительности. Примечание о Кларке см. в первом Приложении ниже. – Прим. ред.

79

Томас Никсон Карвер (1865–1961) – профессор политической экономии в Гарвардском университете. – Прим. ред.

80

Ирвинг Фишер (1867–1947) – экономист Йельского университета и автор основополагающих работ по теории процентов и покупательной способности денег. – Прим. ред.

81

Фрэнк Альберт Феттер (1863–1949) преподавал в Корнеллском и Принстонском университетах; его иногда путают с сыном, историком экономики Фрэнком Уитсоном Феттером. О влиянии Фрэнка А. Феттера на более поздних австрийских экономистов см. введение Мюррея Н. Ротбарда (Murray N. Rothbard) к книге Феттера: Capital, lnterest and Rent. Kansas City, Mo.: Sheed, Andrews & McMeel, 1977, pp. 1–24. – Прим. ред.

82

Герберт Джозеф Давенпорт (1861–1931) – профессор университетов Чикаго и Миссури, а также Корнелльского университета. – Прим. ред.

83

Фонд признан иноагентом и находится в списке нежелательных организаций в России.

84

Marshall M. P. What I remember. Cambridge: Cambridge University Press, 1947. Описываемый эпизод находится на с. 48. Альфред Маршалл (1842–1924) – профессор политической экономии в Кембриджском университете. – Прим. ред.

85

Шумпетер, говорят, поклялся стать лучшим в Вене экономистом, наездником и любовником, а позже заметил, что достичь столь высокой степени мастерства в скачках на лошади ему так и не удалось. См.: Stigler G. J. Memoirs of an Unregulated Economist, New York: Basic Books, 1988, p. 100. – Прим. ред.

86

Schumpeter J. A. Das Wesen und der Hauptinhalt der theoretischen Natirmalökonomie, Leipzig: Duncker &: Humblot, 1908; Theorie der wirtschaftlichen Entwicklung (Leipzig: Duncker &: Humblot, 1912, переведенная на английский язык: The Theory of Economic Development / transl. by Opie, R., Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1934; переизданная: New York: Oxford University Press, 1961. И Schumpeter J. A. Das Sozialprodukt und die Rechenpfennige // Archiv für Sozialwissenschaft und Socialpolitik, vol. 44, 1917. – Прим. ред).

87

С 15 марта по 17 октября 1919 г. – Прим. ред.

88

Селигмен Э. Р. А. (1861–1939) – профессор Колумбийского университета с 1885 по 1931 год. – Прим. ред.

89

Сигер Генри Роджерс (1870–1930) – профессор Колумбийского университета. – Прим. ред.

90

Митчелл Уэсли Клэр (1874–1948) – профессор Колумбийского университета и директор Новой школы социальных исследований. О Митчелле см. второе Приложение к этой главе. – Прим. ред.

91

Уиллис Генри Паркер (1874–1937) – на тот момент работал экономистом-консультантом в Совете Федеральной резервной системы США. – Прим. ред.

92

Тауссиг Фрэнк Уильям (1859–1940) – профессор Гарвардского университета с 1885 по 1935 год. – Прим. ред.

93

Холландер Джейкоб Гарри (1871–1940) – исследователь и редактор таких произведений, как: Ricardo, D. Letters; Ricardo, D. Notes on Malthus. – Прим. ред.