Магдалина Шасть
Он хороший

Пролог

В захламлённой комнате воняло мужским потом и дрожжами, а вокруг громоздкого кресла клубился сигаретный дым. Тяжёлый полумрак не давал разглядеть лица хозяина, но интуиция орала «беги». Припозднившаяся Синица сразу поняла, что Морж ею недоволен, но затолкала свои дурные предчувствия под продавленный диван. Очень зря!

– Ты как-то напряжён, котичка, – проворковала она игриво и облизнула губы, – Как насчёт вечернего минета? – девушка была твёрдо уверена, что не натворила ничего, за что её могли бы наказать, но не учла одного: Морж сильно психовал последнее время, и любая информация могла стать гвоздём в крышку её гроба.

– Не называй меня котичкой, дешёвка! – ошалевшая от обрушившейся агрессии Синица не успела среагировать, и её тонкая, аристократичная шея оказалась сжатой чудовищными лапищами этого рыжеволосого чудовища, – Теперь мы все будем сосать! Из-за тебя, болтливая тварь! Сдохни!

Болтливая? Она всего-то с младшей сестрой поговорила, денег на новые сапоги дала и маме маленький презент передала.

– Ахи-и, – захрипела Синица, пытаясь оправдаться, но мужская хватка стала ещё крепче.

– Я же говорил: молчать! Я твой гнилой язык вырежу, слышишь, тварь? Похвасталась? Жируешь, падаль? А чем Плешивому платить будешь? Чем?

В глазах девушки потемнело, от недостатка кислорода её замутило, а сердце замолотило с такой скоростью, что казалось грудная клетка разорвётся. Бестолковая Синица задыхалась. Ещё чуть-чуть и всё… Жизнь оборвётся. Никчёмная, унизительная жизнь бездарной актриски, которую нещадно тягали все, кому не лень.

А и пошло оно всё! Пошли они все! Из красивых голубых глаз потекли слёзы, а с пухлых губ сорвался совсем не кинематографичный стон.

Хватка Моржа ослабла, но легче от этого не стало: два глотка безумно сладкого воздуха, и… в её хорошенькое личико прилетел огромный мужской кулак, покрытый рыжими волосами. Свет окончательно погас.

Несколько минут тишины.

А потом начался ад.

– Чё стоишь? Снимай, блядь! – орал обезумевший от запаха крови Морж, пиная замершего в нерешительности оператора под рёбра, – Снимай, сука, хорош из себя девственницу строить! Я вас всех работать научу! Лёгких бабок захотели? А здесь не халява, здесь кино! Взрослое, жёсткое кино! Работай давай!

Синица с ужасом поняла, что распята на кровати самым циничным образом: запястья и щиколотки саднило от тяжёлых металлических браслетов, врезавшихся в нежную кожу. Судя по всему, Синица была совершенно голая: от холода и страха её всю колотило.

– Ща ты за всё ответишь, паскуда! – Морж вынул из ящика огромный охотничий нож, – Похвасталась? Лёгкие бабки рубишь, тварь? Чем Плешивому платить будем? Чем, а?! Снимай давай, щенок! Её крупным планом, а меня не свети… Ты думала, у Плешивого под носом будешь форсить, а он не прочухает? Тупая белобрысая кукла. Но ничего. Наш новый заказчик любит с кровью, на куски тебя порежу, дырявая грелка, не жалко. Во имя искусства и финансового благополучия. Аминь.

– Я на такое не подписывался, – оператор Лёня, совсем ещё молодой, не старше двадцати пяти лет, парень, поглядел на перепуганную Синицу с жалостью, – Олеська – нормальная баба, хоть и шлюха, она мне тушёнку таскала, когда я голодал, а ты беспредельщик… Тебя Бог накажет.

– Чё?! Ах ты шнырь смазливый, да я тебе рыло разъебу! – побагровевший до самого пупа Морж двинул на подельника, угрожающе похрюкивая.

И тут типичная «тупая блондинка» Олеся Синицкая, по прозвищу Синица, поняла, что нужно действовать.

– Прекратите, мужики! Это всё нервы! – заорала она звучным, бархатным контральто, которым в пору в оперетте высокие ноты брать, а не стонать во второсортной любительской порнухе, – Я знаю, что делать надо! Я виновата, и я найду вам… актрис, – истратив весь свой запал, девушка закашлялась, – Если сейчас разосрёмся, точно всем пизда, – добавила она хрипло.

– Чё ты там пищишь, гусеница? – лишь на секунду Морж отвлёкся на неё, но проворная рука Лёни уже оставила красноречивые отметины в районе его жирной печени. Пара секунд и ошарашенный подлым нападением Морж схватился за кровоточащую дыру в своём обрюзглом брюхе, роняя смертоносный кинжал и сгибаясь в три погибели, – Лёня, я же тебя из дерьма…

– Олеська мне как сестрёнка, а я не шнырь, – произнёс Лёня, занося над противником безжалостный кулак.

– Блядь, – Синица почувствовала, что её мутит, – Ты кто, пацан?

– Я тот, которого ты называла хорошим, Олеся, – ответил Лёня, обрушивая на голову Моржа череду смертоносных ударов. Олеся зажмурилась.

– Сколько крови, – возмутилась она брезгливо, – Неприятно.

– Извини.

Откуда он её знает? Неприметный и неразговорчивый, Лёня появился тут где-то месяца полтора назад. Бритый затылок, высокий лоб, застенчивый взгляд и накаченные плечи, и… аккуратный шрам через всю левую щёку.

Шрам? Когда-то в далёкой юности один знакомый мальчишка получил в уличной драке ножом по лицу… столько крови было. Почти как сейчас…

Синица пригляделась. Лёня? Алёшка? Ну, конечно, Алёшка! Тот самый. Как же давно всё это было, в какой-то другой жизни. Вырос, возмужал, но фраза его эта «Бог накажет»! Он! Он, родный.

– Освободи меня, – тихо приказала Синица, отчего-то испытывая что-то похожее на смущение, – Ты же – тот пацан из детдома, да? Кажется, Алёшка? А я… вот такая я теперь стала, Алёш: блядь продажная. Не смотри на меня…

– Мы все продажные, Олесь, но Бог поймёт.

– Чё заладил: Бог да Бог? Ты человека убил, нет здесь никакого Бога. Куда тело прятать будем?

Глава 1. Восьмидесятые. Олеська

Маленькая Олеся росла красавицей: пушистые, длинные ресницы, белокурые локоны до самой поясницы, небесно-голубые глаза, в которых плясали чертята. Учиться Олеся не любила, зато обожала шляться по улице до самого вечера. Матери оставалась только головой качать, да нехороший путь дочери пророчить.

– При твоей дурости тебя или обрюхатят, или изуродуют, – ворчала она каждый вечер, – Лучше бы математику решала, дома сидела.

– Не люблю я математику, не понимаю, – дерзила Олеська в ответ, упрямо сжимая кулаки, – Сама свою математику учи.

– Не понимает она, – передразнивала её мать, отвешивая непослушной дочери подзатыльник, – Говорю же, дура! Не пущу тебя гулять.

– А я сбегу, – угрожала Олеся, давно пристрастившаяся к свободной жизни и воровству.

Нет, не из-за нищеты и голода Олеся воровала – их семья особо не нуждалась: по советским меркам они были зажиточными. Папа, партийный деятель, ездил на «Волге» с водителем, мама, модистка, шила жёнам советской элиты платья на заказ, но склонную к авантюризму Олеську оседлая и размеренная жизнь угнетала. Душа требовала подвигов и больших событий, путешествий и ярких приключений.

Кому интересно сидеть дома и зубрить скучные школьные предметы? Только занудным отличникам, которых никто не уважает! А она, Олеська Синицкая, из другого теста. Она – порох, она – огонь, она не такая, как все.

Вот так и появились в жизни девочки из благополучной семьи Олеси Синицкой развесёлые подруги Нинель и Маргаритка, обучившие её всем премудростям беззаботной воровской жизни. Обе были из неблагополучных семей: отец Нинель был осуждён за хулиганство с тяжкими телесными, а матушка Маргариты меняла сожителей чаще, чем свои заштопанные чулки.

Воровали девчонки по мелочи: конфеты с прилавка, рогалики в булочной, дешёвые безделушки на рынке, а потом хвастались друг перед другом выручкой. Обычно Олеська отдавала всё награбленное подельницам – тем было нужнее. Сама она не нуждалась ни в сладком, ни в сдобном, ни в красивом, потому что хорошо питалась и сносно одевалась. Сказать по правде, одеваться она могла бы и получше, но мать намеренно покупала ей самые неприметные платья.

Красотой своей Олеся никогда не кичилась и склонности модничать совсем не проявляла: штопанные трикотажные колготки и старомодные юбки были её обычной одеждой лет до шестнадцати. Жопа в тепле и ладно.

И так, наверное, бы продолжалось долго, если бы не случилось то, что случилось.

Произошло это ранней осенью, в один из тёплых и солнечных сентябрьских дней, на колхозном рынке. Утро, выходной, хорошее настроение и шумная толпа покупателей, в которой можно легко затеряться, располагали к приключениям. Подружки сразу разделились, чтобы в случае чего было удобнее убегать. Тут-то и приметил белобрысую Олеську один из продавцов, суровый дядька-армянин с пронзительными карими глазами.

– А ну стой, воровка! – гаркнул он на весь рынок, кидаясь за девчонкой вдогонку, – Держи её, она у меня мандарины спёрла! Стой!

Олеська не успела увернуться, как одна из ушлых баб-продавщиц поймала её за руку и больно сжала локоть цепкими пальцами.

– Ай, – вскрикнула девчонка, пытаясь вырваться, – Отпустите! – от боли на глаза выступили слёзы, а колени подкосились, – Я ничего не делала!

– Она! Воровка! Точно она! – заверещала поймавшая её баба, – Она у меня черешню по лету воровала!

– Дались мне ваши черешня с мандаринами! Отстаньте от меня! – Олеська чуть не расплакалась и тут же получилась от армянина ладонью по уху, – Ай, вы чего дерётесь? Я в милицию пожалуюсь, не имеете права!

– В милицию? Это мы тебя в милицию сдадим! А ну, выворачивай карманы! Тащите её, бабоньки! – беспомощную Олеську живо подхватили под руки, награждая по дороге тумаками и проклятиями. Больше всего буйствовал дядька.

– Давайте я её обыщу, они обычно за шиворот прячут и под юбку. У, какая! Только посмотрите на неё: белобрысая, ангелом притворяется, а сама шалава, небось! – орал он, всё больше распаляясь и уже вовсю пощипывая Олеську за бока, – Признавайся, проституцией занимаешься? – он бесстыдно задрал ей подол, с интересом оглядывая стройные ножки.

– Занимается, знаем мы таких! – вторили ему бабы, таская бедную Олеську за волосы, – Бей её, бей! Ах, ты шалава пергидрольная!

– Я не проститутка, – разревелась девчонка, кое-как уворачиваясь от ударов и тычков, – Вы за всё ответите! Уроды! Отстаньте!

– И не стыдно тебе, Ашот, беспомощных девушек обижать? – негромкий, но авторитетный мужской голос заставил Олеськиных обидчиков заткнуться.

Бабьё прекратило таскать девчонку за волосы и попятилось в разные стороны, явно не желая нарываться, а армянин застыл по стойке «смирно», будто проглотил монтировку.

– А ну отпусти меня, беспредельщик! – скинула его руки со своего тела оскорблённая Олеся, – Я на тебя заяву накатаю! – она медленно подняла голубые глаза на своего спасителя, и её рот вмиг наполнился вязкой слюной. Все мысли разом испарились.

ОН смотрел на неё прямо и насмешливо, чуть кривя губы в обаятельной улыбке. От его мужской красоты у Олеськи сорвало крышу, а из ушей пошёл пар. Ясные карие глаза, гладко зачёсанные назад светло-русые волосы, спокойная уверенность в себе – в таких девчонки влюбляются раз и навсегда, и больше никогда не становятся прежними.

– М-да, – причмокнул ОН, с брезгливостью оглядывая её убогий прикид, – Личико нормальное, платье отстой, а жаргон совсем дерьмо, – констатировал, осуждающе покачивая головой.

– Она – воровка! – оживился Ашот, – Она у меня мандарины…

– Пошёл отсюда, – выплюнул спаситель прямо в лицо Ашоту, и тот быстро ретировался, – Домой иди, – обратился он к спасённой, внимательно ощупывая её ставшее напряжённым и скованным тело снисходительным взглядом, – Такая маленькая, а уже приключения на свою тощую жопу нашла. Дурёшка малолетняя! И шмотки нормальные купи, смотреть тошно, – посоветовал он шокированной произошедшим девчонке, равнодушно отвернулся, как будто потерял всякий интерес, и… зашагал бодрым шагом прочь.

В глаза Олесе бросились его безумно дефицитные импортные джинсы, ладно сидящие на рельефной фигуре.

Блин! На секунду Олеська зависла, словно неподготовленная к уроку двоечница возле доски: как же этот хмырь хорош! Внешность, одежда, манеры – всё в нём гармонично и круто. Сколько ему лет, интересно? Двадцать? Двадцать пять? Или восемнадцать? Но откуда такой авторитет среди продавщиц?

Хорош! Пятая точка у него что надо, да и все остальные точки очень даже ничего! Явно в качалку не один год ходит. А походняк какой! Будто король бубновый!

Только вот совсем охренел!

– Я не маленькая, ты! Слышишь ты, эй?! Мне уже… восемнадцать. Сам ты маленький! И шмотки у меня нормальные! – выкрикнула она в широкую мужскую спину.

– На хрен иди, малолетка, – беззлобно рассмеялся незнакомец через плечо, оставляя расстроенную Олеську наедине со своей обидой.

– Олеська, чё Ашот хотел? Ты нас не сдала? Сваливаем! По-бырому, ну, – невесть откуда взявшиеся Нинель с Маргариткой уже тащили её к воротам, – Валим, говорю, пока Ашот не вернулся! Ну, ты чё застыла?

– Девчат, а чё это за пижон? – поинтересовалась обиженная Олеся у Маргаритки, кивнув в сторону удаляющейся фигуры наглеца, и добавила как могла небрежно, – Такой борзый, прямо не могу. Фарцовщик? Нарядился, как на дискотеку, клоун.

– Тише ты, дура! – шикнула на неё Нинель, – Ты видала бляху на его ремне? Он же из «Хромых», зуб даю.

– Каких «Хромых»? – Олеська пренебрежительно хмыкнула, – Из «Дома инвалидов»?

– Не ржи! Закрытая качалка «Хромые лоси», для бывших спортсменов, – авторитетно заявила Маргаритка, засовывая в рот розовую жвачку, – Они психи на всю голову, злые, потому что их из большого спорта списали. Хромых даже сами менты боятся…

– Менты? Боятся? Да у него чёлка, как у бабы, залачена, – Олеська не поверила, и тут же получила от Ритки кулаком по рёбрам, – Ой, больно, ты чё?

– А ты чё? Я, по-твоему, гоню? – серые глаза обидчивой и вспыльчивой Ритки уже наливались кровью, – Ща в кусты полетишь.

– Девки, валим! – спасла ситуацию Нинель, – Ашот возвращается!

В тот вечер Олеська вернулась домой засветло, на радость маме. Она долго рассматривала своё отражение в зеркале и, наконец, поняла, чего хочет.

Она хотела видеть в карих глазах обаятельного незнакомца не снисходительную насмешку, а восхищение!

– Ещё встретимся! – решила она перед сном, твёрдо давая себе обещание, что ещё сведёт этого попавшегося ей на жизненном пути бестактного хама с ума, – Попляшешь ты у меня! И плевать, что ты Хромой лось.

Всю ночь она строила самые коварные планы, а под утро забылась поверхностным, тревожным сном.

Глава 2. Восьмидесятые. Битва за моду

Всё утро воскресенья Олеся провела лёжа на кровати с журналами «Ригас модес» и «Силуэт». Кровать у Синицкой – шик и отпад: широкая, крепкая, деревянная, с художественным декором – дефицитная вещь, рядовым советским гражданам недоступная, Нинель с Маргариткой от зависти бы сдохли, если б увидели. Нинель спала на скрипучей узкой койке с пружинной сеткой, а Маргаритка и вовсе на ветхой раскладушке. А одевались они как? Стыд и позор! Подруги и журналы-то такие никогда в руках не держали – не то, что одежду с картинки носить.

Впервые в жизни Олеся почувствовала в душе что-то, вроде высокомерия. Вместо того, чтобы быть «не как все», она упорно делала вид, что такая же, как «они». С её-то блатным папой и шарящей в моде мамой!

Нет, Олеся Синицкая – не «они»!

Да и Маргаритка в конец запарила: чуть что, то в «кусты полетишь», то «в лоб получишь». Пошла она, дура нервная!

Олеся жадно изучала улыбчивые лица прибалтийских моделей, отмечая отдалённое сходство с собой, и представляла, как наденет такое же шикарное платье, и пройдётся мимо злосчастного рынка, гордо цокая каблучками. Невоспитанный незнакомец наверняка околачивается где-то неподалёку и обязательно увидит её, невыносимо модную, сногсшибательно красивую, ослепительно яркую.

Но она, Олеська Синицкая, не обратит на симпатичного нахала никакого внимания! Пусть локти кусает. Именно так, да!

Она настолько размечталась, что чуть не свалилась со своей отпадной кровати.

– Ты заболела? Чё дома сидишь? – заглянувшая в её комнату мать как-то подозрительно на размечтавшуюся Олесю глянула, – Пойди хлеба купи.

– Тебя не поймёшь, – буркнула Олеся, – Гуляю – плохо, дома сижу – опять не так.

– Не спорь с матерью. В булочную и назад! Давай шустрей! – приказала мать и скрылась из вида.

– Блин, – как же не хотелось Олеське куда-то идти! – Мам! – но что, если надеть новые мамины туфли на каблуках? У них как раз один размер обуви, – Мам! – Олеся решилась, – А дай мне твои туфли поносить? Я аккуратно, честно!

– Точно заболела, ты ж убьёшься! – мать с перекинутым через плечо вафельным полотенцем снова заглянула в Олеськину комнату, – Ты на каблуках ходить не умеешь. Это же целое искусство! Не дам! Слышь, отец, она у меня туфли на каблуках выпрашивает!

– Не рановато, Олеся? – показалась и лысеющая макушка отца, – Ты ребёнок ещё.

– Мне шестнадцать! – гордо заявила Олеся, – Давно пора нормально одеваться. Как я научусь на каблуках ходить, если вы мне не разрешаете?

Мать с отцом озадаченно переглянулись.

– Ну дай девчонке поносить, – не выдержал папа, – Жалко тебе что ли?

– Только смотри мне: никаких выступлений! В булочную и назад, – сдалась мама.

– А колготки капроновые дашь? – Олеся уже предвкушала, какой фурор произведёт на дворовую шпану и торжествовала. Все обалдеют! Никто не посмеет сказать, что её шмотки – отстой.

Вот если б ещё ажурные колготки раздобыть! И лосины блестящие!

В тот день Олеся вышла на улицу при полном параде: надела алую блузку с массивными подплечниками, мини-юбку, которая валялась на дальней полке с прошлогодней весны, правильные колготки и, конечно, аккуратные мамины лодочки на каблуках. Она даже намазала губы блеском, чтоб совсем как человек. Имеет право!

Дорога в булочную шла через грязную, заросшую бурьяном часть городского парка, где вечерами собиралась молодёжь, а днём было одиноко и прохладно. Можно было, конечно, и обойти, но ноги сами понесли Олеську туда по привычке. Идея оказалась так себе: ходить на каблуках по торчавшим из земли кореньям и камням было неудобно и даже опасно. Сильно воняло мочой и фекалиями, повсюду валялись окурки и фантики. Не хватало ещё вступить в чьё-то дерьмо! Девчонка еле отыскала более-менее ровную дорогу, точнее несколько потрескавшихся от времени и непогоды бетонных плит.

Несколько разбитых скамеек, пара фонарных столбов и импровизированный стол для игры в карты казались примоднившейся Олесе убогими. Теперь, когда она была одета, как человек, декорации явно ей не подходили. Как она раньше не замечала, насколько здесь мерзко и уныло?

А ведь совсем недавно ей здесь нравилось!

Тот, который в заграничных джинсах, вряд ли станет проводить время здесь. Интересно, а где он тусуется, с какими девушками встречается, чем увлекается? А, ну да: качалкой…

Нинель с Маргариткой выскочили на неё из бесконтрольно разросшихся кустов, как будто давно дожидались.

– Ты куда так вырядилась? – Нинель окинула её недружелюбным взглядом, – Это чё: капрон? – она вцепилась в Олеськины колготки пальцами.

– Блин, порвёшь! Руки убери, – отпрыгнула от неаккуратной подруги впавшая в ужас Олеся. Если Нинель порвёт мамины колготы, родители её не поймут и будут думать, что она маленькая.

– Ты на каблуках похожа на цаплю. Сними. Не позорься, – вторила Нинель Маргаритка, чьи серые глаза стали злыми, – Не умеешь ты на каблуках ходить. Смешно.

– А ты умеешь? У тебя таких туфлей отродясь не было. И не будет! – от обиды тон Олеси стал задиристым. Более крупная Маргаритка, крепко сбитая и бритая под пацана, агрессивно насупилась.

– Чё? – протянула она, делая шаг навстречу, – Ты чё сказала, коза? В лоб захотела?

– Да пошла ты, – Олеся отступила, тревожно оглядываясь. Зря она так с Маргаритой. Если та её ударит, мало не покажется, – Я просто хочу научиться на каблуках ходить, – она вымученно улыбнулась. Пусть Маргарита думает, что они подруги. Ведь они всё ещё подруги? – Разве запрещено?

– Не будет у меня туфлей, говоришь? – Маргарита была настроена решительно и оскорбление сносить не собиралась, – Никогда? А ну держи её, Нинка! Я всегда знала, что она – крыса.

Худощавая Нинель была гораздо сильнее, чем казалась на первый взгляд. Она тут же взяла шею Олеськи в крепкий захват, вцепившись в неё такой смертельной хваткой, как будто хотела придушить. Хрясь, и Маргарита уже держала в руках туфли Олеськиной мамы, а по новым капроновым колготкам побежала уродская стрела. От ужаса у Олеси закружилась голова.

– Колготки… – промямлила она, ощущая, как ускоряется сердцебиение, – Что ты наделала?

Но Маргарита уже скидывала с себя старые, стоптанные босоножки и пыталась засунуть свои огромные, похожие на мужские, лапищи в аккуратные лодочки.

– Маленькие, бля, – недовольно констатировала она, швыряя туфли в пожухлую траву, – А ну снимай… всю одежду. Голая домой пойдёшь. Держи её, Нинка!

Нинка противно заржала.

– Мы же подруги, девчат, – Олеся ни на шутку испугалась. Отбитые Нинель и Маргарита вполне могли учинить над ней такую расправу, – Я вам столько подарков сделала.

– Подарков? – взвилась Маргарита, – Ты нам? Да это ты нам ноги должна целовать за то, что мы с тобой общались, бледная вошь! Раздевайся, ну, а то мы сами тебя разденем. Тогда точно все шмотки порвём.

Нинель снова заржала, и, пользуясь моментом, Олеська резко ткнула ей локтем прямо в солнечное сплетение. Зазевавшаяся Нинель болезненно охнула, а её хватка совсем ослабла.

Олеся бросилась в сторону своего дома, стараясь не наступить на разбросанные вокруг стёкла, и тут же получила в ухо. Она полетела на холодный бетон, свозя колени и ладони и, конечно, окончательно разрывая злосчастные мамины колготки. Блузка громко затрещала по шву – это впавшая в раж Маргарита схватила Олеську сзади.

– Бей её, бей, – подоспела разъярённая Нинель, – Дай я ей врежу, Рита! Она нас с тобой за лохушек держала, никогда нас не уважала!

– Двое на одного – нечестно! – чей-то высокий, но решительный голос заставил нападавших замереть, – Вас Бог накажет!

– Ты кто, пацан? А ну иди отсюда! – злобно прошипела Маргарита, – Не видишь – мы крысу поймали!

– Да, иди отсюда, мальчик, настоящие мужики в бабскую драку не лезут, – вторила ей Нинель покровительственным тоном, – Маленький ты ещё, потом поймёшь.

– А чё тут понимать? Я уже милицию вызвал. Неправильно это: с человека шмотки снимать. Это воровство и хулиганство. Вас посадят, – пацан не отступал.

– Милицию? Когда успел? – Маргаритка недоверчиво усмехнулась, но Олеську отпустила, – Не врёшь?

– Да вон они уже едут.

Где-то вдалеке действительно послышался звук милицейской сирены.

– Валим отсюда, – приказала Нинке Маргарита, и подружки тут же смылись, только их и видели.

Оказавшаяся свободной Олеся приподнялась и уставилась на своего спасителя взглядом исподлобья. Ей было неудобно и стыдно.

Мальчик лет десяти-одиннадцати, очень худенький, белобрысый, с высоким интеллектуальным лбом и грустным, умным взглядом смотрел на неё с участием и сожалением.

– С-спасибо, – произнесла она тихо и потупилась.

– Пойдём отсюда быстрее, обувайся, – скомандовал новый знакомый, протягивая Олеське её туфли, – Пока они не вернулись.

– Вернулись? Ты ж милицию вызвал? – недоумённо произнесла Олеся, покорно обуваясь. – Надо ментов дождаться и всё им объяснить. Слушай, а когда ты успел до будки добежать? Это ж аж возле булочной. Ты точно ментов вызвал? Или…

– Я? Нет, конечно. Я с милицией даже связываться не хочу. Я – беглый, мне в милицию нельзя, загребут, – коротко объяснил мальчишка, помогая Олеське подняться, – Тебя как зовут?

– Олеся. А тебя?

– Алёшка.

– А как это «беглый»?

– С детдома я. Там… – на мгновенье мальчишка замер, будто задумался о чём-то неприятном, – Не хочу я обратно.

– А где ж ты живёшь теперь?

– Нигде. Я сегодня утром сбежал.

– А где жить собираешься?

– Не знаю.

– А жрать чё будешь?

– Не знаю.

– Сколько тебе лет?

– Тринадцать.

– Возьми денег, хоть пожрать себе купи.

– Не надо.

– Надо! Я знаю, куда тебя спрятать. У нас чердак открыт. Поживи пока там. А потом… придумаем чё-нить.

Глава 3. Сдала

Домой Олеся пришла грязная, в порванной блузке и совсем без денег. Она нерешительно провернула ключ в замочной скважине, на ходу придумывая, что сказать. Может, родители ничего не заметят?

Наивная.

– А я говорила! – начала, было, мама, грозно смерив понурую Олеську высокомерным взглядом, но отец грозно на свою неугомонную половинку шикнул.

– Кто это сделал, дочь? – спросил он, с тревогой оглядывая окровавленные Олеськины коленки и разбитую губу, – Тебя… обворовали? Побили? Или…

– А ты не видишь, отец? Она же вся крови! Говорила я! Говорила! – мать грубо дёрнула Олесю за короткую юбку, – Приличные девушки такую длину не носят! Как тебе не стыдно?

– Ты же сама эту юбку принесла, – от обиды Олеся была близка к тому, чтобы разреветься. Мало того, что подружки отлупили, так ещё и родители докопались, – Сама принесла, сама!

– Я её перешить собиралась. Не думала, что ты настолько бесстыжая, напялишь её на себя, – мать брезгливо скривилась, – Позорница! За то и отлупили тебя, дрянь!

– То есть я ещё и виновата? – из голубых глаз Олеси хлынули слёзы, – Ну ничего себе… Ты же сама меня провожала, чё не сказала-то ничего?

– Ну, ты правда, Зин, видела в чём она уходила, – отец отодвинул мать плечом, – Говори, кто это сделал! Говори, за что тебя так! – приказал он уже вовсю ревущей Олеське.

– Никто, – захныкала несчастная пуще прежнего. Если она сдаст Нинель с Маргариткой, те перестанут её уважать.

Но с другой стороны? Эти двое и так её не уважают. Разве нормально вести себя, как они? А наивная Олеся их своими подругами считала! Чуть не раздели средь белого дня, это же грязное пятно на всю оставшуюся жизнь. Пережить такой стыд Олеся не в силах! Неприличные новости расходятся по району быстрее света. «Подруги» не просто так хотели устроить ей именно стыдную казнь: старались максимально унизить.

Пусть отвечают за свои поступки. Папа не позволит этим шалопайкам распускать руки и сплетни, он обязательно что-нибудь придумает. Может быть, даже милицию привлечёт.

– Скрываешь имя преступника – значит сама такая, – разозлился отец, – Я умываю руки! – он развернулся, чтобы уйти.

А если Нинель с Маргариткой снова на неё нападут и унизят? Нет, допустить этого никак нельзя.

– Это Нинка с Риткой, – выпалила отчаявшаяся Олеська в папину спину.

– Кто такие? Где живут? – отец обернулся к ней, яростно сверкнув глазами, – За что они тебя так? Свидетели есть?

– Свидетели? – Олеська напряглась, – Мальчик один… видел, – она сглотнула. Сдать Алёшку? Но это как-то не по-человечески, он же беглый.

– Какой мальчик? Сколько лет? – отец решительно к ней подскочил, заставляя отступить к стене, – Это вы из-за пацана подрались? Стыд и срам!

– Позорище! – завопила мама, – как вам не стыдно! Вам об учёбе нужно думать, а не о женихах! Воспитывали-воспитывали, и вот: из-за пацана подралась! Позор!

– Да чё вы заладили: из-за пацана да из-за пацана. Нафиг мне ваши пацаны-придурки? Ритка хотела у меня твои туфли отобрать, мама. И вообще одежду, – Олеська потупилась, – У них никогда таких шмоток и туфлей не будет, вот они и решили меня обворовать и… деньги забрали, – она покраснела.

– А пацан? – отец грозно прищурился, – Пацан что делал? – он как-то странно на Олесю посмотрел, – Вы там не это самое, не шуры-муры? – и осёкся.

– Папа! – от предположений отца Олеси стало стыдно, – Чё говоришь-то? Просто мальчик хороший мимо проходил и их спугнул. Он милицией пригрозил, и они испугались.

– Хороший? – мама скосила взгляд на папу, – С чего взяла, что хороший? Им всем одного надо. Да, отец? Спас тебя, а ты теперь на всё согласная? Знаю я этих пацанов: им лишь бы над девушкой посмеяться. Да, отец? Признавайся, чё за пацан?

– Он маленький совсем, – Олеська задумалась. Сказать про Алёшку? С одной стороны, пацан свидетель, с другой – как-то не по-человечески, – Совсем маленький. Он потом ушёл, – наконец, приняла решение она.

Не сдаст она Алёшку. Кстати, надо ему подушку с одеялом как-то мимо родителей пронести. Без подушки на чердаке спать жёстко, а без одеяла холодно.

– Переодевайся, пойдём к участковому. Там всё расскажешь: имена, приметы. Быстро! – приказал папа, похлопывая Олеську по плечу, – Давай-давай, собирайся.

– Может, не надо? Они же мне потом жить не дадут, – замешкалась Олеся, испуганно перебирая в голове возможные варианты событий, – Они обе безбашенные, из воровских семей. Я боюсь, пап.

– Из воровских? – отец оживился, – Совершеннолетние?

– Нинке вроде семнадцать исполнилось, а Ритке всего пятнадцать, – Олеська неуверенно пожала плечами.

– Воры должны сидеть в тюрьме! За нами, законопослушными гражданами, будущее, а воры нам не товарищи. Советский союз не для того создавался, чтобы урки комсомолок обижали, – папа снова завёл свою обычную песню, но, слушая его, Олеся немножко успокоилась. Всё-таки её папа, коммунист и большой человек, и он как-нибудь повлиятельнее Риткиных отчимов-алкашей. Ритка сама говорила, что последний хахаль её матери спит и видит, как бы выселить её куда подальше, чтоб не мешала. А Нинель – вообще шестёрка, без Маргаритки связываться с Олеськой зассыт.

– Прав ты, пап, нельзя так, – поддакнула Олеся.

– Переодевайся!

– Кстати, они не только меня обворовать пытались. Они каждый день на рынках промышляют. Я всё расскажу, всё, только обещай, что меня им не сдашь, давай я всё сделаю… инкогнито, – Олеся всё ещё опасалась.

– Мы и побои снимем, если надо! Они у меня попляшут! – казалось, папа был настроен решительно, – У тебя вон губа разбита.

– А откуда ты столько о них знаешь, Олеська? – встряла в разговор молчавшая до сей поры мама, – А ну говори! – она подозрительно нахмурилась.

– Люди говорят – Олеська густо покраснела и поспешила к себе в комнату переодеваться.

Уже через пять минут Олеся была готова: кое-как обработала стёсанные колени йодом, надела невзрачное платье до середины икры, причесалась. А в подъезде её ожидал неприятный сюрприз: злой, весь расцарапанный дворник дядя Паша, тащил за шиворот… Алёшу. Тот упирался, даже пытался драться, но попасть по поработившему его взрослому дядьке никак не мог и лишь размахивал маленькими кулаками вхолостую.

– Куда вы его тащите? – возмутилась Олеся, в голове которой тут же созрел план, – Папа, это тот мальчик Алёша, который видел, как меня обворовывали.

– Он меня веником обозвал, сказал, что Бог накажет, как вам, а? – пожаловался дворник Олеськиному отцу, – А потом как дал дёру, я его еле за ногу поймал – хотел от меня на чердак смыться, хулиган.

– Конечно, накажет, ты же икону в мусорку выкинул, – подтвердил Алёша, сжимая кулачки и по-детски хмуря брови, – Креста на тебе нет, веник!

– Советский человек верит не в Бога, а в науку, я тебе всыплю сейчас! – не унимался «веник», – Как ты со взрослыми разговариваешь?

– Папа, это тот самый Алёша! – напомнила Олеся, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения, – Который свидетель.

Не хватало ещё упустить верный шанс наказать оборзевшую Маргаритку и трусливую Нинель! Теперь бывшие подружки не отвертятся.

Странный этот Алёша: она же сказала ему, чтоб сидел и не высовывался, зачем к дворнику привязался? Неосторожный, но… тем лучше.

С одной стороны, она, конечно, беглого пацана подставит, но с другой – спасёт от оскорблённого дяди Паши.

Никак нельзя упускать шанс!

Теперь она не сомневалась ни секунды: Алёшку нужно вести с собой в милицию. Ему уже всё равно – он засветился, а так хорошее дело сделает.

– Папа, ну, пап, – капризно напомнила она.

– Этот молодой человек – свидетель преступления, – авторитетно заявил отец рассерженному дяде Паше, – И он пойдёт с нами к участковому.

– Я тоже с вами пойду, – дворник был настроен решительно.

– Может, не надо с нами? – возмутилась Олеся, – Вдруг участковый разозлится, что вы иконку в мусорку выбросили? Я как-то в милиции была – там везде иконы.

– Это когда это ты в милиции была? – отец неодобрительно на Олеську посмотрел, – Хороших девочек в милицию не забирают.

– Нас на экскурсию водили, от школы, – нашлась Олеся, пряча от отца глаза.

– Ладно, у меня дела, – дядя Паша сдался, но Алёшку не отпустил, – Некогда мне с этим вашим детским садом возиться.

– Да отпусти ты меня! – Алёшка резко дёрнулся и вырвался, наконец, из цепких рук, – Сила есть – ума не надо.

– Вот, слышали вы? – дядя Паша аж взвизгнул от бешенства, – Как он со взрослыми разговаривает! Скажите участковому, что он хулиган, пусть его на учёт возьмут!

– Скажем-скажем, – покладисто согласился Олеськин папа, явно уставший от пустой болтовни, – Пойдёмте с нами, молодой человек. Нечего время терять.

Олеся облегчённо выдохнула.

Теперь она с бывшими подружками поквитается: за всё ответят!

Глава 4. Побочный эффект

Поход к участковому имел для Алёшки самые понятные последствия: мальчишке пришлось признаться, что он детдомовский, зато для Олеси всё закончилось как нельзя лучше: в тот день звёзды явно ей благоволили. Дядька-милиционер с интересом выслушал бесхитростную Олеськину исповедь и признался, что имена Маргариты Заяц и Нины Королько у него на слуху, и перед малолетними преступницами давно маячит возможность оказаться в школе-интернате, а то и в исправительной колонии.

А ещё оказалось, что совсем недавно Маргарита совершила серьёзное правонарушение, но против неё не хватало улик.

– Милиционера побили, представляете? – возмутился участковый, разведя руками в стороны.

– Ритка? – ужаснулась Олеся. Если Маргаритка на мужика в погонах наехать на побоялась, то её, хрупкую и без рации, пережуёт и выплюнет.

– Реб-бёнок? – Олеськин папа удивлённо прищурился, – Милиционера?

– Нет, конечно, – сотрудник милиции смутился, будто взболтнул лишнего, но быстро пришёл в себя, – Вероятнее всего, рядом стояла. Но теперь дожмём, – заверил он Олеськиного папу и вежливо пожал ему руку, – А вас, молодой человек, я задерживаю до выяснения обстоятельств вашей несанкционированной прогулки по городу, – дружелюбно добавил он грустному Алёшке.

– Прости меня, Алёш, некрасиво получилось, – повинилась перед новым другом Олеся, пока взрослые обсуждали некоторые детали, – Я не хотела тебя сдавать, но ты сам… Зачем к дяде Паше привязался? Сидел бы на чердаке, кто б о тебе узнал?

– Не переживай, – подбодрил её Алёшка, словно помощь требовалась ей, а не ему, – Во всех хороших делах присутствует побочный эффект.

– Как это? – странная манера пацана изъясняться жутко Олесю интриговала.

– Ну вот смотри: пьёшь ты таблетку от головы – голова проходит, но начинает болеть живот. Живот – это побочный эффект, – объяснил Алёша с серьёзным видом.

– А, это просто таблетка – дрянь, нужно нормальную выпить, и тогда не будет побочных эффектов, – протянула Олеська с умным видом.

– Может быть, – быстро согласился мальчишка, – Но сейчас ты раскрыла преступление, и можешь тоже получить побочный эффект.

– Я не хочу побочных эффектов, Алёш, – Олеся испугалась. Если бывших подружек не отправят в интернат или куда-то ещё, её жизнь может сильно осложниться возможной местью. О мести безумной Маргариты даже думать было страшно.

– Надеюсь, эта твоя таблетка от головы – правильная, – пожал плечами Алёша, – Я уверен, что правильная, – добавил он твёрдо.

– Ты – такой странный, – Олеся задумалась, – Но хороший… Скажи, где твой детдом находится? К тебе можно в гости приходить?

– Навещать можно, но по определённым дням. Сейчас адрес продиктую. Запомнишь?

– Запомню. И обязательно к тебе приду.

– Я буду тебя ждать. Если опять не сбегу… Там плохо.

Взрослые явно о чём-то договорились: Олеськин отец выглядел удовлетворённым, а участковый откровенно сиял.

– Сейчас отзвонюсь, куда надо, и будем вашу Заяц задерживать, – пообещал он, пряча в уголках рта улыбку. Казалось, визитом отца и дочери Синицких сотрудник милиции был крайне доволен, – Вы очень помогли следствию. Теперь Заяц не отвертится. Прощайтесь, молодые люди!

– Ты, это, Алёш, не обижайся на меня, – Олеське снова стало стыдно, – Я не хотела, чтоб ты попался.

– Что это за несознательное поведение, милая барышня? Об Алёше позаботятся воспитатели, – просиявший, было, участковый снова нахмурился, но в глубине его карих глаз всё ещё плясали задорные искорки, – Очень несознательное поведение.

– Извините, – Олеся растерянно потупилась.

– Прорвёмся, – клятвенно заверил смущённую Олесю Алёша и слегка прикоснулся к тыльной стороне её руки прохладной ладошкой, – Маяковского, 17. Я буду ждать.

– Пойдём, дочь, – отец как-то странно на Олесю посмотрел. На мгновенье ей показалось, что папа разозлился, – И давайте… без соплей тут, ладно? Тоже мне, друзья, – последнюю фразу он произнёс вполголоса, – Что за склонность подпускать к себе оборвышей? У него же наверняка вши.

– Папа! – Олеся дёрнулась, – Как тебе не стыдно? Это же человек!

– А твои Королько с Зайцем тоже люди? Думаешь, я тебе поверил, что ты ни при чём? Тебе очень повезло, дорогая, что сегодня я тебя отмазал. Я давно наблюдаю за этой вашей «дружбой». Неудивительно, что закончилось именно милицией. Отбросы никогда и ни при каких обстоятельствах с такими, как мы, не дружат. Максимум, пользуются… и ненавидят! Запомни, дочь! Запомни, чтоб никогда не плакать потом, – убеждённо заявил отец, хватая Олеську под локоть и решительно уводя её в глубь тёмного коридора.

– А кто такие «мы»? – не удержалась Олеся, обозлённая на нравоучительный родительский тон. В глубине души она переживала личную трагедию: всё-таки их с Нинель и Маргариткой связывали несколько лет верной дружбы.

– Мы? Особый слой партийной номенклатуры, дочь, – отчеканил отец, горделиво расправляя плечи.

Олеська замолкла. Слой? Интересно. Сказать по правде, она ничегошеньки не поняла, но почувствовала на уровне спинного мозга, что они с папой серьёзные люди. Расспрашивать подробнее было уже ни к чему.

Интересно, а Хромые лоси уважают партийную номенклатуру?

Знал бы тот понтоватый модник, кто она такая, следил бы за базаром и мило улыбался! Отчего-то Олеське стало грустно. Свидятся ли они когда-нибудь? Вдруг Нинель обозналась, и та особенная бляха на ремне симпатичного нахала ничего не значит?

Из отделения Олеська вышла с твёрдым намерением выяснить, где находится закрытая качалка, и выследить своего случайного знакомого. На секунду промелькнула мысль расспросить о загадочных списанных спортсменах папу, но осторожная девчонка быстро её от себя отогнала. Отец и так знает о ней до фига чего. Не хватало ещё, чтоб досужий родитель догадался, что она интересуется парнями.

А если ещё и матери расскажет, так та вообще её в клочья изорвёт. У мамы был какой-то странный пунктик по поводу половых отношений – странно, как та замуж вышла, при такой-то ненависти к мужикам.

А вдруг дожать Маргариту у участкового не получится? Вдруг они с Нинель поймут, что Олеся их сдала? Алёшка в детдоме – спасать от унижения некому. Мысли атаковали Олеську со всех сторон, но она мужественно сдерживалась от ненужной откровенности. Домой они с отцом шли в полном молчании.

– Пап, а почему меня водитель в школу не отвозит, если я эта, как её… номенклатура? – выдала она, наконец, перед самым подъездом, – Я в фильме видела.

– Ну… – отец осёкся, – Я подумаю… потом.

Машина с личным водителем была бы сейчас более, чем уместна, а ещё лучше личная охрана. Ссыклом Олеся не была, но боялась безумно.

***

Следующий день всё расставил по своим местам: вся школа обсуждала самые горячие новости. Пятнадцатилетнюю Маргариту Заяц задержали за хулиганство при отягчающих обстоятельствах, и, чтобы хоть как-то реабилитироваться, та выдала всех своих подельников с потрохами. Таким образом, перед бывшей Олеськиной подружкой маячила перспектива загреметь в колонию для несовершеннолетних, а её более взрослым друзьям грозили реальные взрослые сроки.

Нина Королько в школе в тот день так и не появилась, но это ничего не значило – та прогуливала занятия регулярно.

Олеся всю неделю была на стрёме, опасаясь, что ситуация с Заяц как-то рассосётся, но всё только обрастало новыми подробностями. За честь погон менты сражались яростно и жёстко, поэтому сплетни разлетались по округе со скоростью ультразвука: Заяц обвиняли во всех смертных грехах, а свидетели множились, как грибы после дождя. Это был тот случай, когда всем было выгодно, чтобы агрессивная девочка, свидетель несостоятельности одного из представителей силовых структур, куда-нибудь делась.

И Олеське выгодно.

Уже к концу сентября стало понятно, что несовершеннолетняя уголовница Маргаритка вернётся домой не скоро. Если вообще вернётся, ведь её родители, мать и отчим, быстро собрали свои убогие пожитки и куда-то смылись. В их квартиру въехали другие люди.

Отец больше непослушную Олеську не доставал и лишь загадочно усмехался, мать откровенно радовалась, что дочь сидит дома, а сама виновница скандала ликовала: побочный эффект в виде мести девчонки с глупой фамилией Заяц больше её не пугал.

Вот только куда подевалась Нинель?

Пофиг.

Глава 5. Встреча

Не по-осеннему солнечный и погожий октябрь прошёл для Олеси Синицкой в поисках новых приоритетов. Неожиданно для самой себя она начала активно общаться с одноклассницей Галиной Самохиной, которая с детства занималась лёгкой атлетикой и даже участвовала в соревнованиях за честь школы. Олеся всегда считала Галю зазнайкой, но та отлично вписалась в её новую концепцию поведения: интересовалась модой и была спортсменкой.

Спортсмены.

От одного слова Олесю охватывал трепет и непонятное томление. Спортсмены – это сильные, волевые и решительные люди, им не только спортивные снаряды по плечу, им любые высоты по колено. Их боготворят педагоги, а одноклассники завидуют. Спортсмены – люди из особого теста, они колесят по миру и видят то, что рядовому советскому подростку и не снилось.

Хотя… Олеся Синицкая – не рядовая! Она эта… номенклатурная! Слово, конечно, дурацкое, но отец произносил его таким серьёзным тоном…

Новой подругой Олеся была довольна. Галя угощала Олесю финскими конфетами и давала поносить модные рубашки с заклёпками. Она и джинсы бы свои заграничные дала, но была намного выше и плотнее. Воспитанную Галю можно было приглашать домой без опаски быть обворованной и наказанной родителями.

И Галя наверняка знала, кто такие Хромые лоси.

Нет, Олеся о НЁМ не забыла. Каждый новый день приближал её к судьбоносной встрече. Она горячо в это верила и неистово к этому стремилась. Только вот расспрашивать Галину почему-то очковала. Вдруг Нинель перепутала?

В тот день Олеська с Галиной неспешно прогуливались по городскому парку, наслаждаясь свободой от школьных занятий. Солнце красиво играло в жёлтых, чудом не облетевших листьях берёзок, выглядывало из-за вечнозелёной хвои молодых ёлочек, прыгало по пустым скамейкам непоседливым зайчиком, приглашая понежится в своих тёплых лучах, но девчонкам было не до него: они увлечённо обсуждали зависит ли характер человека от цвета его глаз.

– А я тебе говорю: кареглазые – самые ревнивые, поверь! – доказывала Олеське Галя, – Они собственники и тираны, я терпеть не могу кареглазых парней! Они невыносимые! Другое дело голубоглазые. С ними весело!

– Ну не знаю. Голубоглазые малохольные какие-то, – возражала Олеся, – Кареглазые мне больше нравятся.

– Малохольные? Чё за глупости? Ну вот ты голубоглазая. Ты малохольная что ли? – усмехнулась кареглазая Галя.

– Я – нет, но я девчонка, а голубоглазые пацаны ни рыба, ни мясо, особенно белобрысые, – Олеся брезгливо скривилась.

– Ну ладно. Все блондинки любят брюнетов, – Галя сдалась.

– Не-а, не брюнета, – Олеся задумалась: её светловолосый «король бубновый» совсем не брюнет. Или он осветлённый? С такого моднявого хлыста станется!

– Так-так-так, я чего-то не знаю? – у Галины даже рот приоткрылся от удивления, – Олесь? Колись, кто он?

– Чё? – Олеська растерянно на Галю посмотрела, тщетно силясь вспомнить, о чём они только что говорили, – Кто?

– Ну ты сама сказала: не брюнет? Он блондин, да? Блондин? – карие, пытливые глаза Галины впились в её лицо внимательным взглядом, тщательно ощупывая каждую мимолётную складочку. Действительно: кареглазые люди невыносимы!

– Галь, а ты знаешь, кто такие «Хромые лоси»? – выпалила Олеська скороговоркой, сама испугавшись своей смелости, а Галя поперхнулась.

– Хромые… лоси? – произнесла она тихо, делая вид, что не в теме.

– Да-да, Хромые лоси! Ты не можешь не знать, ты же спортсменка! – кажется Олеське удалось отвлечь подружку от обсуждения своей личной жизни. Хочешь спрятать – положи на самое видное место.

– Ну…

– Я – могила, никому, – для убедительности Олеся снизила тембр голоса до полушёпота.

– Это отморозки. Они в прошлом году девочку из нашей спортивной школы… изнасиловали. Не хочу о них говорить, – сдалась Галина, резко ускоряя шаг.

Точно, что-то знает!

– Изнасиловали? Да куда ты бежишь? Стой! – Олеська тоже ускорилась, изо всех сил стараясь не отставать от длинноногой подруги, – А где… эта их качалка? Ну, «Лосей хромых»?

– Олесь, ты совсем дура? Никогда в тот район не ходи, слышишь? Они уроды!

Бред какой-то! В какой район? Куда не ходить? Почему? Тот симпатичный модник точно не насильник – кто ж ему, такому офигенному, откажет, зачем насиловать-то?

– В какой район, Галь? Куда не ходить?

– Частный сектор за Крапивинским рынком.

Совсем рядом. Олеська поёжилась. Они с Маргариткой и Нинель даже гуляли там пару раз. К ним никто не приставал. И красавца своего кареглазого она там не видела.

– Галь, а у них бляхи какие-то особенные, да? Ну, у Хромых лосей?

Неужели это ложный след?

– Какие бляхи? Откуда я знаю? – Галина остановилась и недоумённо на Олеську глянула, – Чё за интерес у тебя к ним? Они тебя тоже… обидели?

В смысле «обидели»? Разве её кто-то обижал? Модник её от Ашота спас, так что герой, можно сказать!

– Никто меня не обижал. А они… тебя обидели? – от внезапной догадки Олеся опешила, – Тебя?! Та девочка – ты?

– Олесь, отвянь, а? Конечно, не я, – Галя разозлилась, – Чё заладила: кто такие – кто такие? Не твоего ума дело.

– Ну и ладно, – Олеся обиделась, – Тоже мне подруга…

– Хочешь правды? Будет тебе правда! – взвилась Галина, для которой обвинение в том, что она плохая подруга, было равносильно пощёчине, – Слушай! Заправляет у них Костян, Константин Геннадьевич по-человечески, бывший боксёр. Всю жизнь занимался боксом, потом тренером стал. Не особо успешный, ни одной медали в соревнованиях не взял, но злой, как собака.

– Потому и злой, что ничё не получилось…

– Не перебивай, а то передумаю рассказывать!

– Молчу.

– Как-то тренировал Костян пацана и так разозлился, что сильно его избил. В общем, комитет по физкультуре его от тренерства отстранил. Костян ещё больше обозлился, собрал вокруг себя таких же отморозков и назвался «спортивным клубом». Тренирует своих ребят у себя в доме, в частном секторе. Не ходи туда никогда! – Галина с шумом выдохнула, как будто ей стало легче, – Вот.

– А… девочку? – Олеська отчего-то смутилась. Неужели её «герой» замешан делах такого рода? Воображение уже рисовало ей непристойные картинки, но к худу это или к добру Олеся пока не понимала, – Чё они с ней сделали?

– Она там, возле их «клуба», гуляла, а потом вернулась домой под утро вся растрёпанная… и из окна выбросилась, – Галя замолчала.

– Это ничего не значит! Мало ли, – Олеся не могла скрыть своего разочарования, – Разве это значит, что её изнасиловали? Может, она с ума сошла или просто…

– Ага, просто. Все об этом говорили! – Галина выглядела обиженной, – Не веришь и не верь, – она отвернулась.

– Пойдём лучше мороженого купим, Галь, а? – попыталась подлизаться Олеся, – Ну, не дуйся! Ты просто впечатлительная.

– Я не впечатлительная! – Галина насупилась. Ещё чуть-чуть и разревётся, – Не впечатлительная я! Люди говорят!

– Я верю, честно. А почему «Хромые»? – попыталась отвлечь её Олеська, снисходительно отводя взгляд.

– Так… Костян, Константин Геннадьевич в спортивном бою ногу повредил. Хромой он, – объяснила Галина, – Пойдём за мороженым.

Парк с тонкими берёзками и аккуратными ёлочками остался где-то далеко позади. Одна из самых тихих улиц города Стальная встретила подружек всеми оттенками серого и полным отсутствием растительности. Единственным ярким пятном тут был ларёк с мороженым, разукрашенный красивыми голубыми снежинками. Обычно на углу, за ларьком, девчонки расходились каждая в свою сторону, но сегодня решили не торопиться.

Вокруг было безлюдно. Олеська с Галиной неспеша подошли к прилавку и остановились пересчитать деньги. Казавшаяся сонной плотная, розовощёкая продавщица тут же оживилась.

– Вам какое, девчат? Хватит ворон считать, у меня холодильник сломан, еле холодит, покупайте, а то закрываюсь, – затарахтела работница торговли таким тоном, что было непонятно угрожает она или хочет угодить.

– Мы… сейчас, – пообещала Олеська, выворачивая карманы, – Блин, на вафельное не хватит.

– Я заплачу, – поспешила на помощь Галя, – Нам два пломбира в вафельном…

– А ну посторонись, – чья-то крепкая рука отодвинула школьниц в сторону, а лицо розовощёкой продавщицы скривила гримаса показной радости. У неё даже кончик носа задрожал от натужной улыбки.

– Игорёчек, сыночек, как всегда? – произнесла она визгливо, высовывая из окошка голову в овечьих кудряшках и заискивающе заглядывая незнакомцу в лицо.

– Давай, мать, всё, чё есть, надо протеины поднять, накидывай сюда, – приказал незнакомец, просовывая в окно спортивную сумку. Олеськин взгляд скользнул по широкой спине в стильном бомбере, опустился ниже, к натянутым на шикарную задницу джинсам. Сердце остановилось в странном предчувствии, а перед глазами пошли оранжевые круги.

– Игорёчек, сюда? Оно ж растает, – слабо возразила продавщица, всё ещё растягивая лицо в вымученной улыбке.

– Туда, – бросил Игорь равнодушно, – Твоё дело накидывать, а не советы раздавать.

От звука его голоса по Олеськиным коленкам пробежала волна колючих мурашек.

– Эй, молодой человек, вообще-то мы первые были, – подала вдруг голос Галина, возмущённая вызывающей наглостью конкурента. Олеська схватила подружку за рукав, пытаясь её остановить, но было уже поздно: насмешливые карие глаза Игорька буравили её лицо заинтересованным взглядом.

Во рту у Олеськи пересохло, а ноги подкосились. В этот раз она совершенно растеряла свой храбрый настрой и, кажется, даже покраснела.

– Какая красивая девочка, – вынес свой вердикт симпатичный хам, обнажая ровные белые зубы в снисходительной улыбке, – Познакомимся? – он запустил руку в свои осветлённые волосы, откидывая чёлку назад. На запястье блеснул металлический браслет от часов.

Как же всё в нём гармонично, какой он уверенный в себе, какой… офигенный!

– Познако… – произнесла Олеська, запнулась и закашлялась. Голос от волнения сел.

– Да не с тобой, малолетняя, – рассмеялся Игорь, отчего в уголках его красивых глаз собрались восхитительно привлекательные складочки, – С ней! – он ткнул в Галину указательным пальцем, не сводя с растерянной Олеськи хитрющих глаз и явно наслаждаясь её смущением, – Она-то повзрослее и пофигуристее. А ты иди в куклы играй, дитё.

– Игорёчек, не смущай девочек, они школьницы ещё, – попыталась сгладить ситуацию тётка-продавец и вытолкнула из окошка сумку, – На, вот…

– Школьницы? А ну и ладно, – Игорь отвернулся, словно полностью потеряв к девочкам интерес, закинул сумку на плечо и ушёл, насвистывая себе под нос что-то весёлое.

– Тётенька, а это… Хромой лось? – быстро нашлась Олеська, заглядывая в окошко ларька с любопытством.

– Козёл он, – выкрикнула продавщица с ненавистью, – Жрут, но никогда не платят, козлы. Идите отсюда. Закрыто, – окошко резко захлопнулось.

– И чё это было? – Галина даже рот приоткрыла от шока, – Он ларёк… обворовал? – она глупо хихикнула.

– Пойдём по домам, – процедила Олеська, обозлённая тем, что Игорь выделил Галину, а не её.

– Он… познакомиться со мной хотел? – Галина снова хихикнула. Её карие глаза затянуло мечтательной поволокой.

– Издевался он, – буркнула Олеська в ответ, сердито хмурясь.

– Он такой красивый.

– У него глаза карие, тебе не подойдёт.

– Он сказал, что я красивая.

– Бля…

Глава 6. Кинотеатр

Зато теперь она знает, как его зовут!

Каков козёл! Олеську даже затрясло от злости. Бессовестный козёл! Чёлку осветлил и решил, что ему всё можно?

Как он сказал? Какая красивая девочка?

Галя красивая? Эта оглобля с коровьими глазами красивая?

Олеська со злостью швырнула сумку с учебниками под стол и залезла на кровать с ногами.

Конечно! У Самохиной пальто из Риги, стрижка «Аврора» и глаза размалёванные – выглядит, как двадцатипятилетняя тётка! Ну и по фиг! Олеся тоже накрасится и волосы лаком уложит! И новую косуху надет, которую на той неделе купила. Еле-еле уломала мать раскошелится на эту красоту. И комбинезон модный – ни у кого такого нет, даже у Галины!

Сегодня вечером они как раз собирались в кинотеатр на «Человек с бульвара Капуцинов». Но какой бульвар, каких капуцинов и что за человек – Олеське было пофиг! Не в сюжете дурацкого фильма дело, не в вечерней прогулке и даже не в самой Самохиной. Всё дело в принципе!

Самохина сама по себе, может, и классная: спортом занимается и парням нравится. Пусть, но…

Олеська Олеськой Синицкой не будет, если не затмит подругу-выскочку! Это соревнование Олеся просто обязана выиграть.

Она стукнула подушку кулаком и бросилась к огромному настенному зеркалу оценивать свои шансы на победу. Оттуда на неё глянула офигенная юная красавица: лицо от волнения раскраснелось, а небесно-голубые глаза блестели, как будто Олесю лихорадило. Вот, кто здесь красивая, а не эта дылда! Только волосы надо начесать и лаком забрызгать. И губы красной помадой накрасить, чтоб больше никто не посмел дитём назвать. И чёрным карандашом глаза подвести.

Олеська открыла дверцу стенки, озадаченно разглядывая свои немногочисленные наряды на вешалках. Вроде тряпок куча, но всё дерьмо. Даже комбинезон, о котором думала пару минут назад, не нравился.

– Ты куда намылилась? – мать всегда возвращалась домой неожиданно, – Мы с отцом в гости собрались, думали ты с Сонечкой посидишь, а тебя опять черти за приключениями несут!

Сонечка, младшая Олеськина сестра, полненькая и неуклюжая тихоня, совсем на Олеську непохожая, вполне могла бы побыть дома одна. Ей почти шесть лет, на следующий год в школу. Взрослая уже!

– Мам! Я с Самохиной иду в кино, никак нельзя отказываться – она мне билет подарила, обидится, если не пойду, – соврала Олеся, – Я только из-за этого собираюсь, правда: из-за того, что она билет подарила, некрасиво будет.

– Подарила? – мать слегка улыбнулась, – Пусть кому-нибудь другому передарит.

– Мам, кому? Из всего класса она только со мной дружит, только она и я из приличных семей, ты же знаешь, – Олеся заискивающе заглянула матери в глаза, – Мы же, это, особый слой… ну…

– Какой слой? – мать довольно рассмеялась. Она гордилась своей семьёй и своим положением.

– Номенклатурный, – выпалила Олеся на одном дыхании.

– Какой-какой? Это тебе папа сказал? – мать прыснула со смеху, – Я жене секретаря нашего райкома платья шью. Вот там власть, хотя и он не всесильный, а папа твой больше мечтатель. Заведует идеологической работой. Ну и чё это за должность? Болтология! Лучше бы в хозяйственники шёл… Только ты ему не говори, а то обидится, – последнюю фразу мать произнесла полушёпотом, будто испугалась, – В стране и в партии перемены грядут, а отец твой не видит ничего! Только благодаря моим связям и живём. Ладно, иди, раз бесплатно, мы Сонечку с собой возьмём. Налаживай контакты с нужными людьми. Только смотри у меня! Без излишеств! И с пацанами ни-ни…

– Мама!

– Им лишь над девушкой посмеяться. Я знаю, о чём говорю, – лицо матери посуровело, – Потом локти кусать будешь, да только как локоток укусить?

– Мама!

– Ладно, просто знай.

Мать ушла.

Не номенклатурная? По фиг. Зато красивая.

«Посмеяться»? Очень похоже, что этот Игорь над ней смеётся. Не может он не видеть, какая она хорошенькая. Личико, конечно, юное совсем, но точно не детское. Всё в Олесе, как надо. И фигура тоже.

Она заботливо огладила себя, бессознательно втягивая живот и выпрямляясь. Повернулась бочком. Снова посмотрелась в зеркало. Хороша! Да, очень даже ничего. И грудь есть, и талия тонкая.

Или ему не нравятся блондинки? Настроение опять испортилось.

Покажет она Игорю кузькину мать! Влюбит в себя и бросит! Вот возьмёт и будет гулять в частном секторе, где «Хромые лоси» тренируются. А чтоб, не изнасиловали, собаку себе заведёт, немецкую овчарку.

Хотя и не похож Игорь на насильника, но Галькин рассказ про Костяна и его банду внушал тревогу. Собака – это выход. С собакой не страшно.

А вдруг у хромых ружья есть?

Блин!

Олеськина рука сама потянулась к декорированной узорами ручке двери модной румынской стенки. Сначала Олеся оденется, потом начёс сделает, а в подъезде уже накрасится, чтоб мать не спалила.

И всё-таки в тот вечер она выбрала красивый темно-серый комбинезон с металлическими пуговицами.

***

Кинотеатр «Восток», огромное сооружение в виде неправильного прямоугольника, встретил их с Галиной гостеприимными огнями и толпой тревожно судачащих о чём-то граждан.

– Стой, куда? Не пускают, – крикнула в догонку девчатам, уверенно повернувшим в сторону входа, седовласая тётка в затёртой дермантиновой куртёхе и стоптанных не за одну осень ботах.

– А почему не пускают? – обернулась к ней Галина, – У нас сеанс на девятнадцать ноль-ноль, мы же опоздаем.

– У всех на девятнадцать ноль-ноль. Но не пускают, ироды, – тётка погрозила кому-то невидимому кулаком.

– А почему? Почему не пускают-то? Бомба? – Галина побледнела и испуганно покосилась на фасад кинотеатра, – Может, мы тогда пойдём отсюда, Олесь?

– Какая бомба? – тётка прыснула, – Малец какой-то в зал залез, окопался там и не выходит, угрожает Богом и грозит ножом.

– Богом? – Олеся встрепенулась.

– Богом, представляете? Говорит: «Бог вас накажет, не имеете права». Я, говорит, хочу фильм про киноиндустрию смотреть, кино снимать мечтаю, представляете? Бесплатно! Вот разбойник!

– Ножом? – Олеся даже рот приоткрыла от удивления. Неужели… Алёшка? А ведь она обещала, что в гости придёт, а сама начисто о нём забыла. Какая улица? То ли имени музыканта какого, то ли писателя… Твардовского? Не-а… – Каким ножом?

Маяковского! Точно, Маяковского.

– Ага, складным, длинным таким, опасным, – тётка довольно улыбнулась, обнажив некрасивые, кривые и жёлтые зубы.

– А вы-то откуда знаете? – Галина подозрительно нахмурилась.

– Так я в кинотеатре работаю, за милицией бегала. Им же звонить бесполезно, надо за руку тащить, иродов, – тётка снова погрозила кому-то кулаком. Странная, – Тем более, что у нас телефон не работает. А вот и они, явились – не запылились! Сюда-сюда, защитники! Сюда, мои родные! – она бодро ломанулась навстречу машине с синей мигалкой.

– Во дела. Может, пойдём отсюда? – Галина равнодушно зевнула, – Ещё на полчаса тягомотины, а я маме обещала не задерживаться.

– Давай подождём, Галь, интересно, – откликнулась Олеся, с любопытством вглядываясь в оживившуюся толпу возле самого входа, – Я подтвержу, что ты в кино была.

– А ну расступись! – заорали в рупор.

Олеська вздрогнула.

Мимо бежали милиционеры.

– Дяденьки милиционеры, я знаю этого мальчика! Мне кажется, что я знаю! Можно я с вами?! – заголосила она громко и звонко, кидаясь на дядек в форме, как бык на красное полотно, – Я с ним поговорю, пожалуйста!

– Не положено, – молодой милиционер бесцеремонно отодвинул её в сторону, смерив с ног до головы любопытным, каким-то слишком мужским взглядом, – И чё вы, красивые, в уголовниках находите? Мало вам пацанов нормальных?

Олеська смутилась и отступила.

– Олесь, ты чего? – уже вовсю трясла её Галина, – Кого ты знаешь? Кого, а? Откуда знаешь?

– Я думаю, что знаю, Галь.

Через несколько минут возле входа началась настоящая свалка, и Олеська поняла, что «оккупанта» поймали.

– Пойдём к машине, пока не поздно, – она вцепилась в рукав Галькиного пальто и потащила её в сторону милицейского «бобика», притаившегося на асфальтированном «пятачке» за афишным столбом, – Побежали, пока нет никого!

– Да что с тобой, Олесь? – Галина недовольно, но подчинилась.

– Я знаю этого мальчика. Он хороший! Думаю, что знаю… Не арестовывайте его! – завопила Олеська в сторону скучавшего возле «бобика», в тени невысоких сосен, милиционера с папиросой в зубах, видимо водителя.

– Девчата, идите отсюда! – тот Олеськиной персоной не заинтересовался, – Брысь.

Шумная толпа уже неслась им с Галиной навстречу, а во главе процессии шествовал высокий милиционер, ведущий скрученного, щуплого, но всё ещё воинственно настроенного мальчонку, вырывающегося и выплёвывающего слова угроз.

Алёша. Он.

– Не арестовывайте его! Это Алёша. Я его знаю. Он хороший. Он просто кино хотел посмотреть, – голос у Олеськи был сильный и звонкий, поэтому услышали её все, кто хотел. Шум на пару секунд смолк, – Я за него заплачу! Пусть посмотрит. Ну, пожалуйста! – рискнула она, заискивающе улыбнувшись милиционеру, который шёл чуть в стороне. Тот самый, который сказал, что она красивая. Олеська инстинктивно поняла, что он старший. Погоны у него с широкой полосой, не такие, как у других, и взгляд важный.

– Знаешь, говоришь? – Олеська сразу поняла, что вступилась за Алёшу зря, – Ну значит с нами поедешь, красивая. И ты знаешь? – он уставился на бледную и перепуганную вусмерть Галину.

– Нет-нет, – та попятилась, – Меня мама дома ждёт.

– Свободна!

Сильные руки уже подхватили глупую Олеську под локти и резво потащили в сторону «бобика». Зарычал мотор. Упираться было бессмысленно. Приоткрывшая рот Галина осталась где-то далеко позади.

– Олесь, зачем? Я бы и сам справился, – подал голос Алёша, – Но спасибо.

– Отставить разговорчики! – грозно рявкнул на него старший и ухмыльнулся, принимаясь нагло обнюхивать начёсанные Олеськины локоны, – Как хорошо пахнешь, красивая, – шепнул он Олеське в макушку, отчего по её телу пробежала неприятная дрожь, – Люблю светленьких.

– Не ори на меня, сержант, – насмешливо кинул наглому менту Алёша, – И девушку осторожнее трогай. У неё отец большой начальник.

– Чё?! – тот аж подпрыгнул от оскорбления, – Я старший сержант, мелочь пузатая, горемыка неграмотный! – но нюхать Олеську перестал.

– Это пока старший…

– Ах ты!

Глава 7. Менты

В отделении милиции Олесю с Алёшей разделили, и около получаса она провела в пустом кабинете, тупо вглядываясь в решётку на окне. Несмотря на тёмное время суток, шторы не были задёрнуты, и художественно оформленная решётка, красная и в форме цветка, вызывала некоторое недоумение. Для подобной организации это было неуместно и странно.

Остальное драгоценного Олеськиного внимания не стоило. Обстановка как обстановка. Никакая. Казённый дом.

Воняло чем-то протухшим, пепельница на столе была доверху забита папиросными бычками, а на обшарпанной тумбе стояла грязная чашка из-под чая. Неудобный стул, видавший виды шкаф и многочисленные дыры в стене наводили на мысль о том, что вечер не задался. Конечно, Олеся любила приключения, но предпочла бы что-то более комфортное и весёлое. Даже история о непонятном человеке с какого-то бульвара, где проживают капуцины, казалась ей более привлекательной, чем то, что происходило в реальности.

Дверь, такая же обглоданная временем, как и всё остальное, резко отворилась, и в кабинет заглянуло скуластое мужское лицо калмыцкой национальности.

– А Снегирёв где? – произнесло оно полными губами и улыбнулось, отчего и без того узкие глаза превратились в щёлочки.

– Не знаю, дяденька, а когда меня отпустят? На улице уже темно. Как я домой попаду? Дяденька, отпустите меня, пожалуйста! – запричитала Олеся, поднимая на дядьку глаза, полные слёз, – Я ничего не сделала, совсем ничего.

Сказать по правде, это было далеко не первое её знакомство с ментовской кухней, и Олеся давно усвоила, что лучше всего давить на жалость и притворяться дурочкой. «Косить под дурочку» – беспроигрышный вариант при общении с мужиками, а в погонах они или нет – дело десятое.

Тем более, что калмык показался ей вполне добродушным.

– Что натворила, милашка? Проститутка? – дядька умудрился улыбнуться ещё шире, хотя это было невозможно в принципе, а Олеся разозлилась. Почему проститутка? Почему никто не принимает её, например, за убийцу? Это хотя бы звучит уважительно, – Снегирёву везёт на красивых проституток.

– Проститутка?! Да какая я проститутка? Я ребёнок! – крикнула она зло, отчего зазвенела ложка в пустом стакане из-под чая, – Мне всего-то шестнадцать лет, я в школу хожу! У меня папа в райкоме работает. Он… он… не знаю, что он сделает, когда узнает! – отчего-то вспомнились слова Алёшки про отца-большого начальника и то, каким образом они повлияли на старшего сержанта, – Я… я… меня мама дома ждёт. Я отличница, я…

– А зачем так ярко губы красишь? Ой, нехорошо, – строго покачал дядька головой, переставая улыбаться, – Губы-то сотри, умойся, будь хорошей девушкой.

И исчез.

Олеська вскочила и грязно, насколько умела, выругалась. Благо опыт общения с печально популярной матершинницей и хулиганкой Заяц имелся.

Как же они ей все надоели! Мужики эти. Сами не знают, чего хотят. Плохо одета – прикид дерьмо, модно одета – проститутка. Некрасивая – херово, красивая… эх…

Надоело! Надоело! Бесит!

Старший сержант Снегирёв, конечно, зашёл не вовремя.

– Чё надо от меня, а? – завопила Олеська прямо ему в лицо так, что даже стакан на тумбочке подпрыгнул, – Чё надо? Кто мне деньги за билет вернёт? Кто? Из-за вас на сеанс не попала, а за что задержали, можно узнать? За то, что я мальчика из детдома пожалела, да? – она громко всхлипнула и… разрыдалась навзрыд, громко и совсем по-детски, – Я фильм хотела посмотреть… Капуцинов, – она плакала и плакала, и никак не могла остановиться, – Меня мама накажет, папа будет ругаться… Чё я им скажу, а?

– Мама, папа… детский сад, – Снегирёв брезгливо сплюнул, – Я думал, ты взрослая… Верну я тебе деньги, не реви… за Капуцинов твоих. Хватит, я сказал, – прикрикнул он, раздражаясь, но обезумевшая от ожидания Олеська разревелась пуще прежнего, – Ну, хватит, эй ты… Зачем лицо размалевала, я думал тебе лет девятнадцать.

– Шестнадцать, – завыла Олеся, – Я в школе учусь.

– Шестнадцать? – Снегирёв задумался, – Шестнадцать не четырнадцать.

– А-а-а, – успокаиваться Олеся не собиралась.

– Да не трогаю я тебя, – отмахнулся мент, разочарованно отворачиваясь, – Достала. Хватит ныть, плесенью покроешься.

– А Алёша? – вдруг вспомнила она, смешно икнув, – Что вы с ним сделаете? Он просто хотел кино посмотреть, он хороший, правда.

– Алёша твой в ДД поедет, – казалось, Снегирёв окончательно сдался, – Он вроде пацан рассудительный, я тоже когда-то таким был. Даже не верится, что криминальным путём идёт. Ты бы с ним поговорила. Если будет и дальше такие номера выдавать, мы его закроем. Надолго закроем, клянусь.

– Я поговорю. Обязательно поговорю, товарищ сер… ой, старший сержант, извините, – Олеська хлюпнула носом, потихоньку успокаиваясь.

– А кто он тебе? – не сдержал любопытства Снегирёв, внимательно разглядывая её лицо.

Ну и пусть глядит – наверняка тушь растеклась, и она больше на пугало похожа, чем на красивую девушку.

– Он меня спас, – честно ответила Олеся, – От хулиганов.

– Дети, – подвёл итог Снегирёв, окончательно в ней разочаровываясь, – А у тебя правда отец – большой начальник?

– Правда.

– Ладно, вали отсюда.

– По темноте? – Олеся боязливо скосила глаза в сторону окна, из которого на них с сержантом смотрела кромешная мгла.

– А ты борзая. Ладно, попрошу ребят. Отвезут, – Снегирёв ухмыльнулся.

– А с Алёшей? Поговорить? Вы же сами сказали, товарищ старший сержант, – Олеська снова всхлипнула.

– Пять минут дам, только не реви, – перебил её Снегирёв, хватая под локоть, – Пойдём… Какая же ты настырная, верёвки будешь из мужиков вить, когда вырастишь.

Алёша сидел на табурете в кабинете поменьше и потемнее. На его бледном лице играла отрешённая улыбка, а растрёпанные белокурые волосы торчали в разные стороны, как у взъерошенного воробья. Было заметно, что настроение у мальчишки хорошее. В его руках Олеся заметила румяный рогалик. Кто-то угостил? Всё-таки менты нормальные люди!

– У вас пять минут, – напомнил Снегирёв, подтолкнув её внутрь помещения и захлопывая дверь с другой стороны.

– А я думала тебя за решётку посадили, а ты тут… ешь, – произнесла Олеся, отчего-то растерявшись. Этот странный пацан, мудрый не по годам, вызывал у неё непонятное замешательство. Она так много хотела ему сказать, например, что собиралась проведать, наврать, что думала о нём, но увидела и поняла, что он и так обо всём догадался.

Не думала она о нём. Напрочь о нём забыла.

– Будешь? – Алёша разломил остатки рогалика и протянул ей большую часть, – Угощайся. Вроде не отравленный.

– Ешь, тебе нужнее. Я сейчас домой пойду, то есть поеду, – она снова смутилась. У неё хотя бы дом есть, родители любящие, а он… сидел там в своём детдоме, ждал её, наверное. Олесе стало стыдно, – Я помню… Маяковского, – начала оправдываться она, – Я приду обязательно. Не знаю когда, но приду.

– Не обижал он тебя? – кивнул Алёша в сторону двери, – Я ему сказал, что твой отец сотрудничает с милицией и помог раскрыть преступление против чести мундира.

– Откуда ты знаешь? – Олеся удивлённо хлопнула ресницами.

– Я же с тобой был, – напомнил Алёша.

– А. Ну, да…

– Спасибо тебе, Олесь, за то, что заступилась. Навещать меня необязательно, я не пропаду. Не хочу, чтоб у тебя проблемы с папой были, – Алёша слабо улыбнулся, и Олеся увидела, что у него нет половины переднего зуба.

– С папой? – она напряглась. Откуда Алёшка знает, что папа недоволен?

– Говорят, что я ушастый. Наверное, у меня аномальный слух, – объяснил тот и как-то сник, а Олеська почувствовала, что стремительно краснеет.

– Он не против, Алёш, честно, – она поперхнулась, врать Алёше почему-то совсем не получалось.

В коридоре послышались громкие мужские голоса, и дверь внезапно отворилась.

– Где она? Где? – взволнованный голос отца резанул Олеську по барабанным перепонкам, – Вот ты где? Ах, ты, щенок! Мою дочь вздумал с толку сбивать?! Подружку себе нашёл, босяк? – напал он на равнодушно глядящего Алёшу, но тот лишь откусил новую порцию рогалика, – Прекрати жевать, когда с тобой разговаривают!

– Папа! Алёша ни в чём не виноват! – попыталась сгладить ситуацию Олеся, но сделала себе только хуже.

– Ты лицо своё видела?! – взвился отец, разглядывая её красную помаду и измазанные тушью щёки, – Ты же на проститутку похожа! Позор-позор! Правильно мать говорит, а я, дурак, защищал тебя! А ну пойдём! – он схватил упирающуюся Олеську за шиворот и невежливо потащил её на выход, – Размалёвана, как кукла!

– Папа-папа, люди смотрят! – завопила Олеся, но тут же получила тяжёлую затрещину.

– Нельзя женщин бить, – встрял Алёша, – Бог накажет.

– Заткнись, щенок! Это моя дочь, а не женщина! Не смей в её сторону глядеть! – отец отпустил Олеську и кинулся на детдомовского пацана.

В кабинет заскочил сильно взволнованный Снегирёв.

– Успокойтесь, гражданин. Это я девочку задержал. До выяснения. Старший сержант Снегирёв, – он вытянулся по струнке и приосанился, – Девочка не виновата, а как раз собирался…

– Ладно, сержант, извини за шум. И… спасибо за дочку. Может, хоть теперь поймёт, что такое жизнь, – смилостивился папа, схватил Олесю за руку и потащил в коридор, – На, платок, вытрись, – прошипел он, протягивая ей белый носовой платок, – Мать со стыда помрёт, когда увидит. Не той дорогой идёшь, Олеся! Не той! И… извини, что шматанул. Вывела.

– Он просто кино хотел посмотреть, а я заступилась. Разве это плохо? – от обиды Олеську затрясло мелкой дрожью, – Я просто его пожалела.

– Пожалела? Наивная! Он детдомовский! Он притворяется, чтоб тебя разжалобить, втереться в доверие и облапошить. Он не нашего круга! Он тебя таком научит, что вовек не отмоешься. Не смей с ним дружить, слышишь? Мало тебе твоей уголовницы Заяц? Ты хоть знаешь, на что мне пришлось пойти, чтобы их весёлую семейку выселить? Знаешь, на что мне пришлось пойти, чтоб убрать Королько?

– Папа, что ты сделал с Нинель? – Олеся ужаснулась, – Её… убили?

– Идиотка. Конечно, нет. Просто исключили из школы. Но это было легко – она уже второгодница.

– Папа…

– Что папа?

– Но Алёша не такой. Он хороший, правда.

– Ты дура, Олеся! Полная дура. Если ты не успокоишься… я приму меры! Ты уже не ребёнок, ты девушка и обязана вести себя прилично!

В глубине души Олеся понимала, что папа отчасти прав. Она уже девушка. Чертовски привлекательная девушка.

Это и пугало и… вызывало приступ пьянящего восторга.

Если на её чары попался мент Снегирёв, значит… попадётся и «хромой лось» Игорь.

Дома их с папой ждала разъярённая мама, но Олесе было всё равно. Она поняла, что становится женщиной и очень скоро вырвется из-под родительского контроля.

Как Снегирёв сказал? Будет вить из мужиков верёвки? Звучало как девиз. Олесе Синицкой нравилось.

Глава 8. Новый друг

На следующий день в школе Галина Самохина не отходила от Олеськи ни на шаг.

– Олесь, а это чё вчера было? – выпытывала она на перемене, – Ну, расскажи, – просила во время урока алгебры, – Откуда ты этого пацана знаешь? Это твой родственник, да? – клянчила в школьной столовой, – Такое приключение, просто класс!

– Может, спросишь, как меня в милиции пытали? – не выдержала Олеська, делая скорбное лицо – Бросила меня одну, спасибо тебе большое.

– Пытали? – ужаснулась Галина, – Прости, пожалуйста, Олеся, больно было?

– Это образно! – разозлилась Олеся пуще прежнего, – То есть пытали, конечно, но не физически, а…, а… – она не находила слова.

– Я сразу к твоему папе побежала, – принялась жарко оправдываться Галина, – Всё ему рассказала, Олесь, как есть. Я подумала, что будет лучше, если кто-то один останется на свободе. Если бы нас двоих забрали, я бы ничего не смогла сделать. А откуда ты этого хулигана с ножом знаешь?

– Откуда-откуда… от верблюда! – Олеся понимала, что подруга, по сути, права и никакого предательства не было, но признавать поражение не хотела, – Знаю и всё, – она всё ещё злилась на Галину из-за Игорька.

– Симпатичный пацан, – произнесла Галька восторженно, – Мне всегда нравились такие… смелые и непокорные.

Симпатичный?! Кто? Алёша?

– Ему тринадцать лет! – в душе Олеси появилось непонятное, но очень неприятное чувство, отдалённо похожее на ревность. Алёша – ребёнок, из-за него даже ругаться как-то странно, но… ведь он действительно симпатичный. Было в худом, будто недоедавшем, мальчишке что-то цепляющее, бунтарское, за ним хотелось идти, его хотелось слушать, с ним не было страшно. Только неловко отчего-то…

– Ну и что? Я же не замуж за него собираюсь. Просто говорю, – Галину замечание Олеси ни капли не смутило, – У него взгляд такой… бр-р… звериный, до дрожи. Вырастит – будет любимцем женщин.

– Вырастит? Он щуплый и низкорослый, он вряд ли когда-нибудь вырастит, – хмыкнула Олеська, желая остановить пророчества Галины. Ей нравилось, что Алёша выручил её, но очень не нравилось то, что он будет выручать и других женщин, – Он из детдома. А взгляд у него не звериный, а робкий.

– Из ДД? Я так и думала. Детдомовцы проходят такую школу жизни, что даже нам, спортсменам, не снилось. Выживают не все, но те, кто остаются людьми… Олесь, блин, он такой классный! Познакомишь? – Галина странно улыбнулась, – Это не то, о чём ты думаешь, честно. Я просто всегда мечтала стать кому-нибудь наставником, кого-то… спасти. Понимаешь?

Олеся не понимала. Глупость какая-то. Спасти? Алёшку?

– Как я тебя познакомлю, он же в детдоме, – отмахнулась она, не желая продолжать разговор.

– Ты наверняка знаешь где, – Галина заискивающе придвинулась, – Давай ему денег дадим, чтоб он в кино сходил. Пропадает же человек без искусства. Давай, Олесь, а?

– Может, ещё и из детдома его заберёшь? Ему там плохо, он говорил, – бурный интерес Самохиной всё меньше Олесе нравился. Галька нарушала ту идиллию, что она создала у себя в голове: Алёшка должен ждать Олесю, а не какую-то другую девчонку.

– А ты голова, Олеська, надо подумать! – Самохина будто спятила, – Может быть, семью бездетную ему найдём? А как его зовут, говоришь?

– Алёша. Ему тринадцать лет, Галь, кому он нужен? – Олеся вспомнила вдруг о папе. До вчерашнего дня отец никогда не опускался до босяцкой ругани, это больше по маминой части, а вчера даже идиоткой обозвал. И врезал. И всё из-за несчастного детдомовца, – А и давай к нему сходим, Галь, – решилась она. Пусть отец не думает, что наорал, а она притихла. Ещё покажет им всем кузькину мать, – Пойдём. Денег ему дадим… и семью найдём!

– Отлично! – Галина даже в ладоши захлопала от радости. Странная.

– Давай в субботу, – предложила Олеся.

– Давай.

Но в субботу у Олеськи поднялась температура. Начался сезон простуд.

Две недели она не ходила в школу, а с Галиной созванивалась по телефону. Об Алёше та не напоминала. Видимо, переключилась на спасение кого-то другого.

***

Накануне Нового года в школе устраивали дискотеку. Поставили в актовом зале искусственную ёлку, нарядили её игрушками. Галина Самохина с головой погрузилась в подготовку торжественной программы, а Олеська откровенно скучала: общественная жизнь класса не увлекала её от слова совсем.

Перед мероприятием Олеся задержалась после занятий с Галиной и ещё парочкой активисток. Типа помочь подготовиться. Осели в кабинете химии, который находился как раз напротив актового зала. Олеся быстро вырезала из блестящей бумаги несколько замысловатых снежинок и уже минут пять сидела за партой без дела. Накатила хандра. Девчонки были заняты обсуждением концепции праздника, и на скучающую Синицкую внимания не обращали. Галина окопалась в лаборантской.

Да уж. Новый, блин, год. А настроение где? В чём прикол-то? В мандаринах и конфетах? В снежинках на стёклах? Детский сад.

Всё чаще Олеся вспоминала их весёлые выходки с Маргариткой и Нинель, и то, как напились они на прошлый Новый год вонючей бормотухи. Родители чудом пьяную Олеську не спалили. Помогло то, что перед возвращением домой её десять раз стошнило.

Заяц ещё и покурить «Беломор» предложила, но Олеська даже одной затяжки сделать не смогла. Дым першил горло, резал глаза и вызывал в груди спазмы.

Весело было. Неправильно, смело, но очень весело. Нинель тогда с незнакомым пацаном пришла, тот принёс самодельный салют, и они чуть чей-то гараж не подорвали. Как раз в частном секторе, за Крапивинским.

И никто там к ним не приставал! Никаких прохожих, ни одного занудного взрослого, лишь огненные искры посреди темноты, заметённая снегом бутылка из-под шмурдяка, сальные анекдоты и громкий ржач – романтика, короче.

А теперь не с кем в опасное место ходить: немецкой овчарки нет, разбитных подружек папа ликвидировал, а Галька – ссыкуха. Придумала дело с изнасилованием, а доказательств никаких.

Скучала Олеська по своим Королько и Заяц. Ох как скучала! Плохое забылось, а хорошее помнилось. Интересно, куда делась Нинель?

А и пошла она, Нинель эта! Дрянь неблагодарная.

– Галь, – позвала она подругу, надувающую воздушные шары в лаборантской, – А, Галь? Хватит их дуть, не день рожденья! Всё равно их все полопают!

– Это для конкурсов, – заявила та, неохотно отрываясь от своего занятия, – Без конкурсов невесело будет.

– Детский сад, – буркнула Олеська, – Свет выключим, будем танцевать – чем не весело-то? Темнота – друг молодёжи, а не воздушные шары.

– С шарами интереснее, – отозвалась Галина, вытирая пот со лба и снова принимаясь за дело.

– Давай, может, вина купим? – робко предложила Олеська, – Чтоб ещё интереснее.

– Я не пью и не курю. Я спортсменка, – отрезала Самохина.

Тоска!

Олеська резко развернулась и вышла из класса вон, проклиная свою правильную жизнь и скучную подружку. В широких школьных коридорах после занятий было пусто, и звук её сердито цокающих каблучков разносился по школе, усиливая ощущение одиночества. Со стендов на девушку строго смотрели классики: поэты и прозаики, такие же скучные и предсказуемые, как и спортсменка Галина Самохина. Кучерявый Пушкин со смешными бакенбардами, малохольный Есенин с подёрнутой поволокой взглядом…

И Маяковский в чёрном пиджаке. Олеся вспомнила об Алёше. Наведаться, может? С наступающим поздравить?

В глаза бросился заголовок школьной стенгазеты: «Спортивные достижения».

Спортсмены. Неужели Игорёк тоже скучный? Тоже не пьёт и не курит? Только мороженое жрёт, протеины поднимает?

Нет, он точно не такой. Он опасный, он модный, он точно умеет красиво отдыхать и наверняка знает толк в хорошем алкоголе.

– Олесь! – позвали из-за угла, – Олеся! – конопатое лицо одноклассника Гены Хоботова смотрело на неё лукаво и загадочно, – Иди сюда.

– Чё надо, Хоботов? – Генка был самым высоким и сильным парнем в их классе и имел все шансы стать популярным среди девочек, но у него был один значимый недостаток: он был рыжим. Олеся никогда не считала Генку привлекательным, но и отторжения он у неё не вызывал. Пацан как пацан, пообщаться можно. Ещё и по имени её назвал. Значит, что-то хорошее хочет предложить.

– Иди, не бойся.

– А я и не боюсь, – Олеся смело нырнула в узкий коридорчик, ведущий в другое крыло школы, к начальным классам. Здесь не было окон, поэтому всегда стояла лёгкая полутьма, располагающая к шалостям и интригам.

– Олесь, выпить хочешь? – к удивлению Олеськи, Генка был один, без обычной компании дружбанов из параллельного. Ей даже показалось на минуточку, что он нарочно ждал её именно здесь, зная, что она обязательно пойдёт этой дорогой, – Хорошее вино, красное, отец из Грузии привёз.

– Из Грузии? – Олеся огляделась, – Это ты, конечно, клёво придумал: в школе бухать. А если спалит кто?

Разве так бывает? Только подумала о том, что надо выпить и… вот. Не иначе Олеська Синицкая – избранная. Фартовая однозначно.

– Не спалит, я дежурный сегодня, я тут место одно знаю, – Генка подмигнул, – Не на улице же, там дубак.

– А чё я? Друзей бы позвал, – Олеся усмехнулась. После истории с ментом Снегирёвым она начала подозревать, что оказывает на мужчин какое-то особое влияние, – Или… ты меня ждал? – решила закинуть удочку она и кокетливо поправила распущенные волосы, запуская в них пальцы, как это делал Игорёк.

– Друзья не могут, а ты просто мимо проходила. Не могу я один пить, Синицкая, чё непонятного-то? – пошёл на попятную явно разволновавшийся Генка. Он даже красными пятнами пошёл от смущения. Точно, её ждал. Олеська обрадованно хихикнула.

– А и давай. Только немножко, – согласилась она, втайне торжествуя. Красивая она. КРАСИВАЯ! И уже не дитё, – Где там твоё место?

– Пойдём.

Глава 9. В подсобке

Шли они недолго. Хоботов привёл её в маленькое подсобное помещение, доверху набитое спортивным инвентарём. Окон здесь не было, а их лица освещала лишь продолговатая низковольтная лампочка, торчавшая из стены, как сарделька.

– Садись, – Генка кивнул в сторону деревянной табуретки, а сам быстро забрался на спортивного «козла».

– Сюда? – Олеся бросила сумку в угол и скривилась, разглядывая торчавшие из табуретки щепки и осколки белой краски, – Я колготки порву.

Уже месяц как Олеся перешла на ношение нормальных капроновых колготок и туфлей-лодочек на аккуратных каблучках. Это было красиво, но опасно. Короткий, намного выше колена, подол школьной формы от появления затяжек и стрелок не защищал.

– Ладно, давай я туда сяду, а ты на «козла» залазь, – Генка быстро спрыгнул, оказываясь к Олеське непозволительно близко. Она инстинктивно отступила и упёрлась спиной в полку с гантелями и баскетбольными мячами. Как же тут тесно!

– На «козла»? Хоботов, ты серьёзно?

Он нормальный? Как она заберётся на такую высоту в коротком платье?

– Ну да.

Мешкал Хоботов недолго. Видимо, интимность обстановки подействовала на него ободряюще. Он смело схватил обалдевшую Олеську за талию, легко поднял над полом, развернулся и усадил на пресловутого «козла», быстро отдёрнув руки, словно боялся получить по морде. Девчонка даже охнуть не успела. Вот это силища!

Тем временем Генка уже устроился на табурете и доставал из-за пазухи гранёный стакан и бутылку с красивой этикеткой.

Как будто ничего и не случилось.

Олеся стыдливо одёрнула платье и поспешно свела коленки. При таком положении их тел, её ножки в капроновых колготках находились на уровне Генкиного лица, и она почувствовала себя неловко.

– Только стакан один, – а Хоботову неловко не было, – Ничё?

– Ой, ладно, – Олеськи до смерти хотелось расслабиться, ведь сидеть на дурацком «козле» было неудобно и жёстко, – Ты уверен, что не спалят?

– Да мы сто раз так делали. Физручка мне ключи оставила, вернётся через час-полтора. Не бойся, Олесь, – Генка настолько красноречиво сверкнул в сторону Олеси своими серыми глазами, что та поёжилась. Точно, нравится она ему, – Если боишься, что я заразный, первая пей, – он поспешно отвернулся, откупоривая бутылку привычным жестом, – Но я не заразный…

Обалдеть! Наглости бухать в самом сердце образовательного учреждения до этого дня Олеся себе не позволяла. Ай да Генка! Устроил ей приключение посреди учебного года. Бунтарь.

А тот уже протягивал ей свой стакан, доверху наполненный жидкостью тёмно-вишнёвого цвета. Ну ничего себе. Олеся приняла стакан и отпила маленький глоток, сморщившись в ожидании ощущения отвратительной кислятины во рту. На её удивление вино было ароматным, терпким и очень вкусным.

– Ну как? – Генка тревожно вглядывался в её лицо – видимо, силился понять понравилось ей или нет, – Нормальное?

– Да ничё так, – Олеся сделала ещё один глоток и расслабленно обмякла, – На, – протянула стакан Генке.

– Как-то ты слабо пьёшь, – усмехнулся тот и выпил остатки залпом, – Хорошее, – констатировал, причмокивая губами, как знаток.

– Вино пьют медленно, его смакуют, – оскорбилась Олеся, – А ты залпом жахнул, будто водку. Так с вином не делают.

– Слушай, давай я завтра домашнего коньяка принесу? – предложил Хоботов, уверенно наливая вина в стакан, – Как раз перед дискотекой бахнем. Давай, а?

– Только на торжественную часть не надо, а то спалят, – слегка опьяневшая Олеся довольно улыбнулась. Как хорошо, что Генка Хоботов в неё влюбился.

– Само собой. На. – тот снова протянул свой доверху наполненный стакан.

– Не части, – хихикнула Олеська.

– Мы в школе, надо пить быстро, – напомнил ей Генка, – Физручка скоро вернётся, у нас около часа в запасе

– Блин.

Второй стакан Олеся выпила до дна и довольно облизнулась.

– Хорошее вино, даже закусывать не надо, – похвалила она, чувствуя, как голова начинает кружиться. В отсутствии свежего воздуха и тесноте ей сделалось невыносимо жарко, – Только в этой душной каморке дышать нечем.

– Совсем забыл, – спохватился Хоботов, – Во, – он достал из кармана ириску, – На. А то даст по шарам с непривычки, свалишься.

– Ха, с непривычки? Да я столько этого вина выпила, сколько ты за всю жизнь не выпьешь, – похвасталась Олеся, опасно покачнувшись. Перед её глазами замелькали мушки, – Что-то жарко мне.

– Ты в порядке? Не падаешь? – Хоботов выпил свою порцию и встал, положив свою крупную ладонь на Олесину коленку. От тепла его крепкой руки по бедру пробежала пугливая дрожь и стало ещё жарче.

– Э, руки убери! Вообще уже? – возмутилась она, смахивая его нахальную руку и качаясь ещё сильнее, – Ой, мама.

– Держись за меня, – Генка приобнял её, чтобы не упала, и Олеська почувствовала его дыхание на своей щеке, – Олесь, я держу тебя, не бойся, – его руки обвили её чуть пониже талии.

– Хоботов, хорош меня лапать! – разозлившись, девчонка пнула наглого одноклассника коленкой в грудь и упёрлась ладошками в его широкие плечи, отпихивая, – Уйди, говорю, а то заору.

– Синицкая, ты дура? Я тебя просто придержал, чтоб не грохнулась. Нахрен ты мне нужна? – Генка отстранился и глянул на неё обиженным взглядом, – Ты вообще не в моём вкусе. Просто одноклассница и всё.

– Просто одноклассница? – Олеське стало обидно, – И всё?

– И всё, – отрезал Генка, снова потянувшись за бутылкой, – Пропусти, раз слабая такая. Посиди, подыши. Тащить тебя по школе пьяную я не собираюсь.

– Позвал – значит наливай, – Олеся разозлилась, – Не жадничай. Значит, не в твоём я вкусе, Геночка? – от бешенства её опьяневшая в духоте голова потихоньку вставала на место, – А кто ж в твоём, расскажешь? – неужели даже рыжий Генка не видит, какая она хорошенькая.

– А с какого я тебе должен рассказывать, Олесенька? Это тайна. – Хоботов снова наполнил стакан и протянул его Олесе, избегая смотреть ей в глаза, – На. Только понемножку пей, а то уже косая.

– Это кто-то из нашего класса? – на секунду мелькнула мысль о Самохиной. Неужели Хоботов позвал Олесю только потому, что влюбился в её подругу? Как-то глупо, но пацаны в таких случаях умом не блещут. Нет-нет, только не это, – А она… ну, та, которая тебе нравится, тёмненькая или светленькая? – Олеся сделала глубокий глоток и поморщилась, потому что отчего-то вино стало горчить, – Давай свою ириску.

– Не скажу, – Генка протянул Олеське конфету и вскинул на неё свои серые глаза. В них она увидела грусть и томление. Всё-таки не Самохина? Или Самохина?

– Я никому не скажу, Ген, честно, – Олеся снизила тембр голоса, пытаясь вызвать Хоботова на откровенность, – Не тот я человек, чтобы чужие тайны выдавать.

– Ну, допустим, светленькая, – Генка снова отвёл взгляд, словно смутившись. Не Самохина. Олеся выдохнула.

– А, – и улыбнулась, – Тебе нужно пригласить её куда-нибудь, – подсказала она явно страдающему Генке, – Погулять.

– А если она откажется? – на Генку было жалко смотреть. Всё-таки трудно пацанам первый шаг делать.

– Почему она откажется? Ты… симпатичный, – отчего-то Олеське до смерти захотелось Хоботова поддержать. То ли хмельное вино было виновато, то ли их с Генкой нечаянное уединение. Конечно, до симпатичного ему, как вороне до павлина, но кое-какой шарм есть. Фигура, например. Плечи широкие, ого-го, – И сильный.

– Правда? – конопатое лицо Генки радостно просияло. Не только девчонкам сложно – это открытие Олесю поразило, – А ты бы со мной пошла… погулять?

– Я? А я не в твоём вкусе, – Олеька злобно рассмеялась. Один/один. Втрескался Хоботов в Олеську, но не признаётся! Сто процентов.

– Но всё же? – парень не отставал.

– Ну можно, чё, – пожала она плечами, празднуя победу. Неужели позовёт её сейчас куда-нибудь?

– У меня дурное предчувствие, пойдём отсюда, а то физручка накроет.

Вот козёл!

– А вино? – Олеся разочарованно нахмурилась.

– Знала б, что ты на полтора стакана меня позвал, не пошла бы!– Завтра. На сегодня хватит, а то попадёмся, – Генка закупорил бутылку и засунул её себе за шиворот, – Давай-давай, спрыгивай, – он осторожно приоткрыл дверь и выглянул из-за неё, изучая обстановку в коридоре, – Никого. Давай, Синицкая, прыгай!

Даже не поможет ей спуститься? Козёл! Разочарованная Олеська неловко спрыгнула и, конечно, неудачно приземлилась.

– Ой, бля.

– Ты чего матишься?

– Ногу подвернула.

– Ты нарочно, не пойму?

– Да пошёл ты, – она подхватила сумку, небрежно закидывая её через плечо, – Жмот.

– Иди, я пока вино спрячу, маты перетаскаю и двери запру. Встретимся у ворот, до дома провожу. Ты далеко живёшь?

– Ой всё, – Олеся пошла по коридору, заметно прихрамывая, – Не надо нигде со мной встречаться. Без тебя обойдусь.

– Как знаешь. Мне всё равно ещё ключи отдавать. Пока!

Всю дорогу Олеська ругала хитрого Хоботова, который так и не признался ей в своей симпатии, и вернулась домой раздражённая, пьяная и с малиновыми от вина губами.

Глава 10. Сборы

Весь вечер Олеська провалялась в постели с кувшином воды возле кровати, а утром субботы проснулась злая и неудовлетворённая. Нога, которую вчера подвернула, слегка припухла в щиколотке и немного ныла, когда Олеся на неё опиралась. Не критично, но неприятно. Вчерашнее вино ничего, кроме головной боли и жажды не принесло. Лишь одно было хорошо: родители ничего не заподозрили и не докапывались, они занимались повседневными делами и в душу не лезли. Даже не спросили, почему не вышла ужинать.

Последнее время мать вообще была сама не своя: готовила редко и всё больше что-то не хитрое. Сонька питалась в детском саду, Олеська – в школе, а папа… наверное, он тоже где-то ел. Домой он приходил поздно и частенько сразу заваливался спать. Олеся подозревала, что отец регулярно бывал подшофе, но мать никак ситуацию не комментировала.

Возможно, просто уставал.

Изолированные комнаты просторной четырёхкомнатной квартиры позволяла располагаться в ней так, что при желании можно было с домочадцами не встречаться. Теперь, когда Олеська перестала шляться по улице и взялась за ум, её почти никто не доставал. Разве что волнистый попугайчик, Сонькин питомец, невпопад чирикал, но ему можно – что с попки-дурака взять?

Да, мать перестала истерить по поводу модных нарядов, а отец – придираться к её неприличному поведению, и жизнь должна была стать малиной…

Но малиной не становилась.

Девушке было скучно. Олеська хотела чего-то, и сама не знала чего. Её гардероб регулярно пополнялся красивыми тряпками, а косметичка стала внушительной и тяжёлой, но смысла во всей этой красоте было немного.

Никто за Олеськой не ухлёстывал, никто не звал на свидание, и никто не говорил, что влюблён.

Даже Генка Хоботов.

Каков козёл, а? Спросил пойдёт ли она с ним, а когда убедился, что пойдёт, дал задний ход. Попалась Олеська Синицкая, как лохушка! Теперь рыжий подумает, что она в него втюрилась, а он ей не нравится даже!

Нет, никогда глупой Синицкой не захомутать искушённого во всех жизненных делах Игоря, если у неё даже с некрасивым Геной не склеилось. Ей хотелось покорять, вертеть мальчишками, как вздумается, быть для них мечтой, ну или что-то около, а на деле… Олеська была зла сама на себя и очень собой разочарована. Если она и дальше будет вести себя, как дитё, всерьёз её никто воспринимать не будет.

Нужно срочно как-то повзрослеть. Срочно! Но как?

В начале двенадцатого зазвонил телефон.

– Тебе там какой-то парень звонит, – мать заглянула в Олеськину комнату и подозрительно на неё глянула, – Представился Геной. Олеся, ничего не хочешь мне сказать?

– Генка? – Олеська снисходительно хмыкнула, втайне торжествуя, – Это, наверное, Хоботов, мой одноклассник, опять забыл, что задали.

– Одноклассник? – мать недоверчиво склонила голову, – Чё за одноклассник?

– Он рыжий, мам, – объявила Олеся, закатывая глаза. Черты маминого лица понемногу разгладились – та тоже не жаловала рыжих, – Ты же не думаешь, что мне нравятся рыжие? Он страшный, мам. Надо ответить.

– Рыжий? Да, я помню, у вас в классе есть такой. Некрасивый, – согласилась мама.

Олеся поправила волосы эффектным жестом, гордо прошла мимо мамы в прихожую, стараясь не выдать свою радость, и спокойно взяла телефонную трубку.

– Алло.

Телефонный аппарат у Синицких был крутой: с кнопками, вместо диска, тёмно-синий и блестящий. Всякий раз, когда Олеся разговаривала по телефону, мать подслушивала из-за угла. Девушка знала об этой её привычке и всегда тщательно следила за языком. Исключением было время маминого отсутствия, когда можно было перемыть кому-нибудь кости без опаски быть неправильно понятой.

Обычно по телефону они болтали с Галькой Самохиной, но сегодня звонил парень, поэтому мама не стеснялась, прошла вслед за дочерью и как ни в чём не бывало встала у неё за спиной.

Интересно, она и на свидания собирается с ней таскаться? И первую брачную ночь контролировать? Олеся еле сдержалась, чтобы не ляпнуть чего-нибудь дерзкого.

– Олесь, ты?

– Я.

– Немного поменялось. Я приду, но попозже, дождись меня, ладно? То, что обещал, принесу, – Выпалил Хоботов скороговоркой и бросил трубку.

Как будто понял, что Олеськина мать на стрёме. Толковый пацан – Олесе это понравилось. Странно, что она никогда не обращала внимание на Хоботова, ведь он явно далеко не лох.

– Чё спрашивал? – любопытный мамин взгляд пронзил Олесю насквозь. Как же сложно сохранять невозмутимость в подобных условиях.

– Трубку бросил, – ответила она честно, из всех сил пряча улыбку, – Дурак. Пацаны так часто делают. Может, и не Хоботов звонил, а кто-то другой. Дураки, мам.

– Ну ладно.

Олеська праздновала победу: Генка про неё не забыл!

Нет, дело даже не в домашнем коньяке и не в вине из Грузии, а в том, что Гена про неё помнил! Значит, что-то к ней чувствует. Олеське очень хотелось, чтобы Гена в неё влюбился! Очень! Что делать с ним дальше, её по большому счёту не интересовало, потому что не было важным. Важным было то, что в Олесю можно влюбиться. Это давало шанс на внимание кое-кого покруче Хоботова.

Теперь собираться на дискотеку было интереснее. Планировалась торжественная часть с педагогами и конкурсами, но это от силы пара часов, а потом… полутьма, светомузыка, танцующие пары, а там и Генка со своей бутылкой. Романтика.

Для вечера Олеся выбрала брюки-бананы и светлую блузу с рукавами «летучая мышь», свои роскошные белокурые волосы она убрала в высокий хвост, слегка подвела глаза чёрным карандашом и подкрасила губы розовым блеском. Краситься красной помадой Олеся больше не рисковала: вспоминались неприятные слова калмыка из ментовки.

Слава проститутки ей сегодня не нужна, она и без вызывающей помады хороша.

Дьявольски хороша!

В дверь позвонили.

– К тебе Галя пришла, – доложила мать, – Смотрите мне, ведите себя порядочно и скромно, – она заглянула в Олеськину комнату и бросила на уже готовую к выходу дочь строгий взгляд, – Слишком ярко глаза подвела.

– Это Новый год, мам, и… мы в школе будем, – неохотно откликнулась Олеся, изо всех сил стараясь не обострять, – Это школьное мероприятие, мам.

Последнее время она стала побаиваться, что родители ограничат её в финансах. Радостные, что она взялась за ум, они стали гораздо щедрее и сговорчивее. Без красивых нарядов и декоративной косметики смысла выходить на улицу не было. Если Игорь снова увидит её в образе безвкусно одетой уличной воровки, она просто не переживёт позора!

Даже странно, что всё поменялось так круто. Олеся с ужасом рассматривала те старые тряпки, в которых ходила до встречи со своим тайным кумиром. Как она могла чувствовать себя счастливой во всём этом дерьме? Да, подружки у неё были лихие, но… совсем не умели нормально одеваться. Не умели и не могли.

Вот если бы стать девушкой Хромого лося… Они и безбашенные, и модные.

– Вот-вот, не опозорьтесь! – мать не сдавалась.

– Строгая у тебя мама, – покачала головой Галина, когда Олеька вышла в прихожую. На Гальке было её фирменное пальто, которое она распахнула, чтоб не запариться, а под ним ажурные колготки с мини-юбкой. Вот кому надо быть поскромнее! А тёмно-русые волосы начесала так, будто с самосвала упала.

– Головой тормозила? – не смогла сдержаться Олеська, втайне злорадствуя.

– Думаешь, перебор? – Галина неспешно шагнула к зеркалу трельяжа и принялась придирчиво рассматривать своё отражение.

– Мы так-то в школу идём, – возразила Олеся.

– Нормально. Пока дойду, опадёт, – Галька не смутилась.

– Как знаешь.

Последние дни Самохина её раздражала. Было в Галине что-то неуловимо привлекательное, и это бесило. С этим диким начёсом она была похожа на какую-то известную попсовую певицу, имя которой Олеся забыла и вспоминать не хотела. И… Галина действительно фигуристая. Сейчас, когда на ней был надет приталенный жакет с глубоким вырезом, это стало особенно заметно.

Как она с такими бидонами бегает?!

– Галь, а у тебя лифчик какого размера? – не удержалась Олеся.

– Двойка, – Галька смущённо закашлялась и запахнула пальто.

– Ты гонишь! – не поверила Олеся.

– Просто лифчик гэдээровский, особой конструкции, – призналась подруга.

– Блин, я слышала про такие, – от зависти у Олеськи перехватило дыхание, – Но это привлекает ненужное внимание и выглядит, ка будто ты тётка.

– Ой, ладно, пойдём.

– Пойдём.

Теперь Олеське захотелось заиметь такой же лифчик. Как же много на свете удивительных взрослых чудес, которые она ещё не освоила. Но ничего: всё будет! Всё очень скоро будет. Держись, Хромой лось Игорь, а вместе с ним всё остальное мужское население. Олеся Синицкая выходит на охоту.

Глава 11. Признание

Всю торжественную часть Олеська провела в бесплодных думах. На сцену выходили учителя, активисты школы, директриса… Все хлопали в ладоши и улыбались, как дураки. Потом начались конкурсы. Олеся отошла в сторонку, встала у окна, отодвинула плечом тяжёлую бархатную штору и облокотилась на подоконник, пытаясь разглядеть в темноте за холодным стеклом своё туманное будущее. Через несколько минут к ней присоединилась Галина.

– Ты чего тут одна? Почему не веселишься? – поинтересовалась она, утирая пот со лба. Игра в «Ручеёк» отняла у неё последние силы.

– А чё весёлого-то? Детский сад, – хмыкнула Олеська, – Лучше бы дома остались, на картах погадали бы. А ещё лучше салют запустить на пустыре за свалкой. Салют – это прикольно.

– «Ручеёк» тоже прикольно. Меня уже несколько раз Вася Дубачев выбирал, – Галька довольно захихикала. Вася был высоким и симпатичным брюнетом с голубыми глазами. Немного шалопай, но умненький. Олеське стало завидно, – Думаю, и на танец пригласит.

– Жених и невеста, – Олеся не смогла сдержать завистливой усмешки, – Из пряничного теста.

– Ну, не знаю. Когда, как не сейчас? – Галька хмыкнула. Кажется, обиделась, – Мне почти семнадцать лет, а я даже не целовалась ни разу. Я не хочу нецелованной помереть, а ты как знаешь, кисни здесь никому не нужная, – она снова поспешила в самый центр кутерьмы охваченного азартом зала.

– Нецелованная? Никому не нужная? – Олеська аж ногой топнула с досады, – Сейчас я тебе покажу.

Она кинулась вслед за Галиной, хватая по дороге за руку какого-то скучающего низенького и неказистого пацана из параллельного класса.

– Пойдём, мне пара нужна! – заявила она ошалевшему от её внимания парню, и, взявшись за руки, они ворвались в самую гущу весёлого «Ручейка».

И началось невообразимое.

Происходило нечто страшное: раскрасневшуюся и прелесть какую хорошенькую Галину мальчишки выбирали каждый раз, а никому не нужная Олеська Синицкая стояла, словно прилепленная к своему нечаянному партнёру клеем «Момент». Пацан сиял и явно был счастлив, но от этого становилось только хуже. В этот миг Олеся поняла, что такое кошки, которые скребут на душе. Скребли они жутко. Было физически больно.

Наконец, какой-то мальчишка выбрал начинавшую отчаиваться Олеську, но уже в следующем круге она снова стала жертвой первого пацана.

Больше Олеськой никто не интересовался.

– Дебильная игра! – вскрикнула она, резко вырывая руку из ставшей влажной руки партнёра, и метнулась в сторону двери, вытирая ладони о брюки. Нужно было освежиться.

Где Генка со своим коньяком? Почему его нет так долго? Сколько можно мучиться? Или он передумал? Кстати, его друзей из параллельного тоже не было. Бросил её? С друзьями ушёл тусоваться? Конечно, с корефанами веселей. Все пацаны одинаковые. Обманщики! Злющая, она залетела в туалет и бросилась к рукомойнику.

– А я тебе говорю: он на неё прям залип, так мерзко, – послышался раздражённый девичий голос откуда-то из глубины кабинок, – Да они все вокруг неё скачут, как уроды.

– Они не на неё, а на её сиськи повелись, – вторил другой, повыше и потише, – Никогда не думала, что они у неё такие огромные.

Олеська затаилась. Не одной ей плохо и завидно. Но о ком они?

– Да, Самохина – проститутка, надо ей «тёмную» устроить.

– Притворилась хорошей девочкой, к учителям подлизывается, а сама…

– Вот-вот.

– Это кому вы собрались «тёмную» устраивать? – торжествующая Олеся вышла из полумрака и застыла в недоумении. На неё уставились две пары испуганных девичьих глаз, – Вы? – самая маленькая девочка класса Оксана и её подруга Аня, прыщавая и худая, собрались бить спортсменку Гальку? – А силёнок хватит? – Олеське стало смешно.

– Мы шутили, Олеся, – пролепетала Аня, часто моргая белёсыми ресницами, – Только ты Гале не говори.

– Но она себя некрасиво ведёт! – выступила вперёд Оксана, – Я не шутила, – она выпятила грудь, демонстрируя негодование, – Так нельзя.

– Нормально она себя ведёт. Вы обе не против на её месте оказаться, – Олеська усмехнулась. И не только они. Она мысленно поругала себя, – Не завидуйте. От зависти зубы портятся, – она рассмеялась. Всего пару минут назад сама от зависти подыхала, – Это не сиськи большие, а лифчик гэдээровский. Я себе тоже такой куплю.

Мысль о том, что пацаны повелись на Галькины сиськи, придала ей уверенности. На одних сиськах долго не продержишься.

– Ты хотя бы красивая, – Аня посмотрела на Олесю с восхищением, – Ты самая красивая девочка в нашем классе. Да и вообще в школе.

– Спасибо, – губы Олеси расползлись до ушей, – Толку-то. Никому не нужна. Даже… не целовалась ни с кем ни разу, – отчего-то захотелось с девчонками поделиться, – Мне… один парень очень нравится, а он… с Галькой хотел, а не со мной, – она даже всхлипнула от досады.

– Самохина симпатичная, у неё красивая фигура и хорошая кожа, – заметила Оксана, – даже лучше, чем у Олеси.

– Вот умеешь ты поддержать, дура! – вспыхнула оскорблённая Олеська, всплёскивая руками и выбегая из туалета вон. Она с силой хлопнула дверью, отчего по пустому коридору пронёсся низкочастотный гул, – Тупая идиотина! Овца!

Зачем об Игоре рассказала? Теперь сплетни по школе пойдут.

Блин!

Неожиданно со стороны актового зала зазвучала громкая музыка. Началась дискотека. Очень кстати.

Где Генка? Где?!

Олеська быстро шмыгнула в затемнённый зал, озаряемый прыгающими от стены к стене разноцветными бликами, и принялась увлечённо шарить по толпе танцующих глазами. Хоботова нигде не было.

Кинул её! КИНУЛ!

– Можно тебя пригласить? – тот самый мальчишка из «Ручейка» уже протягивал ей потную ладошку. Олеська скривилась.

– Это быстрый танец, – заметила она, брезгливо отстранившись. Макушка пацана едва дотягивала ей до носа.

– Ну и что? – парень глядел на неё с обожанием.

– Ну и всё. Отвали от меня, – Олеська в бешенстве развернулась и… увидела, как танцует в центре круга Галина. И ведь умеет танцевать, зараза! Умеет! Самохина уверенно и грациозно двигалась в такт музыке, запрокинув от удовольствия голову и слегка прикрыв веки. Настроение испортилось окончательно.

Кожа у Гальки лучше? Фигура лучше?

Всё у Гальки лучше.

Если Игорь увидит, как танцует Галина, Олеське не светит ничего и никогда. Как он сказал? Дитё? Дитё и есть. В спорте не разбирается, за границей не была, носит уродскую «торпеду», вместо гэдээровского белья, даже танцует кое-как! Шаг вправо – шаг влево. Тоска!

– Ну ты где ходишь, Синицкая? – чья-то сильная рука дёрнула расстроенную Олеську за рукав, – Пойдём.

На Олесю пахнуло лёгким запахом перегара.

– Хоботов?

– Ну, а кто ещё? Я тебя полчаса по всей школе ищу.

– Гена… – от радости сердце застучало чуть быстрее.

– Пойдём скорее, а то всё выжрут, – потащил её Генка на выход.

– Кто?

– Пацаны.

Какие пацаны? Разве они не вдвоём договаривались выпить? Олеся не успела испугаться, как Хоботов уверенно потащил её в сторону мужского сортира.

– Хоботов, но там же… мужской туалет? – Олеська заупрямилась, останавливаясь посреди коридора.

– Ну, а где мы пить должны, Олесь? В женском? – серые, слегка затуманенные алкоголем глаза Генки смотрели на неё с непониманием, – Ты идёшь или нет? Не хочешь – не держу, – он отпустил её руку и отвернулся, собираясь уходить.

– Но… я так не могу. ТАМ не могу, – Олеська растерялась. Выпить ей, конечно, очень хотелось, но в туалете для мальчиков… как-то это неправильно, – Я же… не пацан. Как я в мужской туалет пойду?

– Олесь, я думал, что ты кремень, а ты раскисла, как… баба, – Генка явно разозлился.

– Я и есть баба, – обиделась Олеся, чувствуя, как к горлу подкатывает истерический ком, – То есть ты ТОЖЕ не видишь, что я девушка, да? – она почти плакала.

– Олесь, ты чё? – Хоботов посмотрел на неё как-то иначе: с нежностью даже, – Ты… плачешь, что ли?

– Нет, конечно! Чё б мне плакать? Тащишь меня в мужской сортир, как… как… шалаву, – она громко всхлипнула, – Я… не такая.

– Причём тут шалава? Олесь, – Генка заметно растерялся, – Я же не хотел тебя обидеть. Я… это.

– Потом скажут, что Синицкая с пацанами в туалете была, – Олеся сделала шаг назад и попыталась успокоиться, – Лучше я домой пойду.

– Олеся, стой. Стой, пожалуйста. Ты прости меня, я… не подумал. Я сейчас. Подожди меня. Сейчас я. Только никуда не уходи, – Хоботов метнулся в сторону туалета и быстро скрылся за дверью.

Разочарованная Олеся задрала голову и с тоской посмотрела на тусклый ряд плафонов на потолке. Так ли нужен ей этот коньяк? А Генка, который даже не понял, что она девушка, нужен ли?

Не нужны ей ни тот, ни другой. Она потупилась и решительно направилась в сторону раздевалки. Где-то там позади оставалась и эффектная Галька в образе известной певицы, и их короткая, полная скрытого соперничества дружба, и Гена Хоботов, который влюбился в какую-то другую светловолосую девочку, совсем не в Олеську.

– Олеся! – но Гена оставаться позади не собирался, – Можно… ко мне домой пойти, у меня родители с ночёвкой уехали, а брат поздно вернётся. Просто в школе негде, – он пожал плечами, – Я здесь недалеко живу. Потом провожу тебя. Ты всё равно на дискотеку не остаёшься…

Он сейчас серьёзно? Домой?! К нему? У Олеси даже рот приоткрылся от потрясения. Значит, всё-таки интересна она ему? Даже друзей бросил и на дискач забил.

– Давай твою подругу возьмём, если стесняешься? Ну или… я не знаю. Давай в раздевалке, пока нет никого.

– Давай в раздевалке, – кивнула Олеся, – К тебе я не пойду. Ты наверняка приставать будешь, – она слабо улыбнулась.

– Ты…

– Не в твоём вкусе? И поэтому ты бросил пацанов и бежал за мной через всю школу? – Олеське стало грустно, – Та светленькая девушка, которая тебе нравится, это…

– Давай пить, Синицкая, задрала ты. Любите вы, бабы, в душе ковыряться.

– Козёл.

– Стерва… и да, та девушка – ты.

Глава 12. Потасовка

После признания Хоботова Олеся расслабилась. Говорить стало не о чем, и они просто стояли за вешалками с шубами и пальто, молча передавая друг другу бутылку с самопальным коньяком. Пили из горла, закусывали сухарями и думали каждый о своём. В раздевалке воняло сыростью и давно нестиранными вещами, и запах спирта придавал обстановке некоторого шарма. Дезинфекция.

Генка старательно избегал зрительного контакта, и Олеся была ему за это благодарна. Все эти тревожные ожидания и переживания отняли у неё последние душевные силы.

После пятого основательного глотка ей отчаянно захотелось танцевать. Ревность, зависть и обида отошли на второй план.

– Пойдём в зал, я хочу танцевать, – предложила она, всё так же избегая заглядывать Хоботову в глаза.

– А бутылку я куда дену? Здесь оставлять нельзя, – возразил тот.

– Как знаешь, а я пойду.

– Ладно, я где-нибудь припрячу.

– Угу, – она нырнула в узкий проход между развешанной на штангах верхней одеждой. Голова приятно кружилась.

Теперь, когда Олеся знала, что нравится Хоботову, он стал ей совсем неинтересен. Разве что совсем немножко: грамм этак на пятьдесят, которые остались в его бутылке недопитые.

– Стой, жвачку дать? А то духан изо рта идёт, вдруг кто унюхает, – заботливо предложил Генка, протискиваясь широкими плечами между шуб.

– Да по фиг, – Олеське было всё равно, – Ну давай свою жвачку.

– На, – Хоботов протянул ей «Turbo» в голубой упаковке.

– Да ты блатной, Хоботов.

– Издеваешься?

В актовый зал расслабленная Олеся вошла совсем в другом настроении. Соперничество с Самохиной больше её не пугало. Умеет танцевать? Пусть. Олеся тоже умеет. Она смело вошла в круг танцующих, подставляя улыбающееся лицо под радужные огни.

Тыц-тыц-тыц… Пофиг на всех. Тыц-тыц-тыц. Здесь лишь одна королева, и зовут её Олеся. Подошла Самохина.

– Ну, ты где ходишь? Здесь так весело! – та выглядела очень довольной. Рядом околачивался симпатичный Вася Дубачев.

Пофиг.

Чуть попозже присоединился Хоботов, а потом пришли его друзья. Пьяные, развязные, готовые к «подвигам».

Но Олеське было пофиг. Симпатия самого сильного мальчика в их классе, а возможно и во всей школе надёжно хранила её от любых неприятностей.

А вот популярную, благодарю лифчику особой конструкции, Самохину симпатия Васи Дубачева от домогательств не защитила. Пьяные Генкины друзья быстро оттеснили его в самый угол и окружили оставшуюся без поклонника Галину тесным кольцом. Кто-то из особо наглых уже пытался схватить её за то самое место, которое так соблазнительно выпирало.

Галька заметалась среди охреневших от алкоголя пацанов, изо всех сил пытаясь отбиться. Её истошные вопли заглушала бившая по барабанным перепонкам музыка.

Олеся не сразу поняла, что происходит, но., когда поняла, решительно двинулась в самую гущу событий, хватая стоявшего с края пацана за рубаху. Всё-таки Самохина её подруга. Пусть Олеська ревновала, пусть сомневалась в себе, но то, что происходило, было неправильно и мерзко. Ещё и в школе!

– Отвалите от неё! – заорала Олеся, перекрывая сильным голосом грохотавшую музыку. Пацан, которого она схватила, повернулся и резко оттолкнул Олеську от себя. Девчонка отлетела в сторону, больно ударившись об кого-то подоспевшего сзади. Это верный Хоботов поспешил ей на помощь. Он аккуратно отодвинул её к стене и обрушил на голову Олеськиного обидчика всю силу своей злости.

Олеся частенько наблюдала, как дерутся пацаны, но сегодня это было что-то эпичное: крепкий, хорошо сложенный Гена легко раскидал своих не в меру распустившихся корефанов, вломив каждому по внушительной затрещине. Особенно досталось тому, кто толкнул Олесю – тот упал на пол и больше не вставал.

– Валим отсюда! – прошипел Генка ей в макушку и увлёк в сторону двери, – Давай-давай, Олесь, пока училки не прочухали.

И Олеська позволила себя увлечь. От восхищения мужественностью и недюжинной силищей Гены Хоботова она посмотрела на него другими глазами. А ведь он совсем не урод. Да, не такой красивый, как Хромой лось Игорь, но… где этот распрекрасный Игорь, в каких туманных далях? А Гена рядом, Гена – самый сильный и смелый парень школы.

– Ничего себе ты их уделал, – повторяла она, как заевшая пластинка, пока они бежали из раздевалки на улицу. Погони пока не было, – Как ты их…

– Кажется, я увлёкся, блин, – Генка не разделял её оптимизма, – Я… наверное, покалечил его, Олеся. Просто, как увидел, что он тебя толкнул… Просто… не знаю, что на меня нашло.

Они уже неслись по заснеженной и безлюдной Стальной, пуская ртом пар. Одинокие уличные фонари освещали их путь неуютным, потусторонним светом. Здесь всегда было как-то странно, но особенно это ощущалось после заката: будто в параллельной реальности. Уродливые, ссутулившиеся от навалившегося снега хрущовки, заколоченный досками покосившийся ларёк «Мороженое» и ни одной живой души. Словно они с Хоботовым одни в целой Вселенной.

– Бля, – Генка наступил на припорошенный тонкой снежной паутинкой лёд, поскользнулся и шлёпнулся на спину, заваливая за собой лёгкую Олесю. Та упала прямо на парня, уткнувшись носом в его широкую грудь, – Копчик отбил, блять, – он болезненно хохотнул и обнял Олесю за талию, – Ну и ладно.

В воздухе медленно кружились одинокие снежинки.

– Из-за меня ты поссорился с друзьями, прости, – повинилась Олеся, пытаясь вырваться из крепких объятий, но выпускать её Хоботов не торопился. В этой позе их лица оказались слишком близко и выдыхаемый Генкой тёплый воздух щекотал Олеськин висок. Это не было противно, это было волнительно, – Дай подняться, Ген.

– Сейчас, – подниматься Хоботов не собирался.

– Увидит кто-нибудь, вставай, – Олеська решительно дёрнулась, – Хватит, Хоботов, это несмешно!

– А я и не смеюсь, – Хоботов неохотно её отпустил, – Ладно, пойдём.

***

На следующий день Самохина прилетела к Олеське домой с двумя умопомрачительными новостями: первая – Вася Дубачев предложил ей встречаться, а вторая – Гену Хоботову привлекут за хулиганство. Оказалось, что толкнувший Олесю пацан получил в драке сотрясение и написал на своего бывшего друга заявление.

– Но он же сам виноват! – Олеська даже подпрыгнула от негодования, – Они же тебя… лапали! Гена просто тебя защитил. Это неправильно! Тебе нужно написать встречное заявление, нужно за Генку заступиться!

Они с подругой сидели на кровати, разложив по покрывалу гадальные карты. Галька попросила Олесю погадать на червового короля. В комнате было тепло и уютно, а за окном начиналась настоящая метель. В конце декабря в их краях это была большая редкость, словно сама погода злилась на несправедливость жизни.

– Никто меня не лапал. Олесь, что ты говоришь такое?

За разукрашенным морозными узорами стеклом засвистел раненым животным ветер. Врёт Галька. Сама знает, что врёт, но врёт!

– Галь, – Олеся с шумом выдохнула, – Не гони, а? Я сама всё видела.

– Как ты это себе представляешь, Олесь? Я должна признаться, что меня… трогали? Да я лучше с обрыва спрыгну, чем в таком признаюсь, – Галина отвернулась, пряча слёзы в уголках карих глаз, – Тем более, что и не дошло до этого… почти.

– Значит, я скажу, – Олеська решилась, – Не должен Хоботов за этих уродов отвечать. Это несправедливо. Я скажу, что они напали на меня.

– С твоей тягой к «справедливости» ты попадёшь в неприятности, – Галина пожала плечами, – Не надо этого делать, Олесь. Ты хочешь прославиться на всю школу как девочка, которую лапали?

– Гена поступил, как мужик. Не то, что твой хвалёный Дубачев. На тебя пацаны напали, а он обосрался, – Олеська разозлилась. Прославиться она, конечно же, не хотела, но Генку ей было по-человечески жалко. Всё-таки иметь в защитниках самого сильного и смелого мальчика школы не так уж и плохо. Пусть Гена ей и не особо нравился, но он теперь герой, – Передумала я гэдээровский лифчик покупать. Лифчик у тебя дерьмо и парень – тоже, – трусость Гальки бесила, – А сама ты ссыкло.

– Олеся, ты меня сейчас обидела, – Самохина вскочила с кровати, обиженно свернув глазами, – Я ухожу.

– Ну, и иди, – возбуждённая противостоянием Олеська сбросила карты на пол и выругалась, – Вот такая ты подруга: мы с Геной тебя защитили, а ты… Так нельзя поступать. НЕЛЬЗЯ.

– Ладно, я скажу, что Генка меня защищал, – неожиданно сдалась Галина, – Но о том, что трогали, никому, поняла? Я скажу, что обзывали и хватали за руки. Довольна?

– Большое тебе спасибо, – Олеська усмехнулась, – Настоящий поступок.

– Ты ржёшь надо мной?

– Конечно, нет.

Глава 13. Мальчики, девочки

После происшествия на школьной дискотеке Галина Самохина от Олеськи отдалилась. У них с Дубачевым завязался самый настоящий любовный роман и проводить время с подружкой, которая кавалера её сердца не жаловала и называла трусом, Галька желания не имела.

В милицию Галя так и не дошла и вряд ли об этом жалела. Спортсменке и активистке было на защитившего её Хоботова пофиг. Главное, сохранить репутацию. Олеся ещё раз убедилась, что подруги – вещь ненадёжная. Более того, Галина решительно заявила, что пострадавший пацан обидел не её, а Олесю, а значит ссыкло здесь совсем не она, и крыть против неудобной правды Синицкой нечем.

Гену Хоботова поставили за хулиганство на учёт, но, по его словам, это было «нормально». Мальчишка, получивший в запале травму, быстро выздоровел, и больше никаких претензий не предъявлял. Может быть, понял, что был не прав, может сам Хоботов «растолковал» ему что к чему в тёмной подворотне. Их дружбе с Геной, конечно же, пришёл конец, но всё когда-нибудь заканчивается.

Между родителями Олеси происходило что-то нехорошее: они то громко ссорились в своей комнате, то играли в молчанку, но это было Олесе только на руку: не доставали нравоучениями и ладно. Папа исправно выдавал дочери денег на новые наряды, а остальное – ерунда.

И когда Гена предложил сходить вместе в кино, взволнованная Олеся конечно же ответила согласием.

Наверное, свидание – это хорошо, но…

Радости Олеся не почувствовала. Более того, она поняла, что в Генке ошиблась. Да, сильный. Да, смелый. Но…

Сеанс начинался в полдень, и встретиться они с Хоботовым договорились на «пятачке» за афишами. Гена немного опоздал и выглядел смущённым.

– Прости, нужно было брату в гараже помочь, – извинился он, и Олеся раздражённо кивнула, оглядывая прикид своего неожиданного «жениха» настороженным взглядом.

М-да…

На Генке Хоботове были мешковатые штаны с протёртыми коленями, дешманская куртка, в которой ходит половина города, стоптанные, перепачканные чем-то гадким башмаки, и Олеська в своём новом пальто с воротником из натурального лисьего меха почувствовала себя неловко.

Когда Хоботов подошёл к ней поближе, она и вовсе скривилась, еле сдерживаясь, чтобы не заткнуть нос.

– Воняет? – догадался Генка, густо краснея. Так драматично краснеть могут только рыжие. Олесе стало противно, – Это бензин, так уж получилось.

– Угу, – Олеська разочарованно отвернулась. Шёл к девушке на свидание и даже не переоделся? Она губы накрасила, стрелки подвела, тонкие колготки напялила с ажурным рисунком, ещё и в такой мороз!

Лох. Пусть сильный, пусть смелый, но… лох и неряха.

Ещё и красный, как свёкла!

В полном молчании они прошли к билетным кассам «Востока», изо всех сил стараясь не нарушать пионерское расстояние. Видимо, накосячивший Хоботов тоже всё понимал и с объятиями не лез.

– Некогда было переодеваться, Олесь, – пытался оправдываться он, а Олеся не знала куда деваться от стыда. Если кто-то из знакомых увидит её здесь с неуклюжим и вонючим Хоботовым, будут ржать до скончания века.

– Угу.

Гардероб не работал. Зал был холодный и почти пустой.

Фильм был так себе.

Парень, сидевший рядом, был так себе.

ВСЁ было так себе! Ещё и дубак собачий…

К финалу фильма Олеська чуть не плакала.

– Олеся! – позвал её чей-то мальчишеский голосок, когда они с угрюмо молчавшим Хоботовым выходили из зрительного зала, – А я думаю ты или не ты. Ты так изменилась. Просто королева.

Олеська повернулась и чуть не упала от удивления. Голубые глаза детдомовского хулигана Алёшки смотрели на неё с неподдельным восхищением.

– Алёша? Как тебя пустили сюда? – воскликнула она, еле сдержавшись, чтобы не броситься пацану на шею. Он её ангел-хранитель. Благодаря Алёше она может избавиться от нежелательного спутника, – Ген, ты иди, слушай. Я… сама до дома дойду, – бросила она застывшему как памятник Хоботову, – Иди, Ген.

– Как это… сама? – кажется, Генка оскорбился, – Я тебя провожу.

– Ты не видишь, что я знакомого встретила? Я с ним поговорить хочу. Наедине. Разве не ясно? – в свою тираду Олеся вложила всё накопленное к этой минуте раздражение, поэтому её фраза прозвучала хлёстко, – Потом проводишь… когда-нибудь… Так как говоришь, тебя сюда пустили, Алёш?

– Я тут, это, полы мою, – Алёшка смущённо потупился, – Решил мирным путём. У воинственного подхода слишком много побочных эффектов.

– Да, много побочных эффектов, – Олеська демонстративно от Хоботова отвернулась, делая вид, что увлечена беседой с Алёшей, – Пойдём поболтаем… куда-нибудь, – она заговорщицки подмигнула. Мол, выручай. Тот всё понял.

– Я место одно знаю, там можно пушку включить, согреемся. Ты не замёрзла? У нас тут батарея потекла, – начал, было, он, но разъярённый Олеськиным игнором Хоботов грубо отодвинул его в сторону.

– Я не понял, ты меня кинуть решила? – лицо Гены пошло красными пятнами, – Чё это за пацан, я не понял?!

Олеська немного испугалась. Всё-таки Гена Хоботов парень гордый и вспыльчивый, но… он же в неё влюбился? Значит, обязан соблюдать правила!

– Этот мальчик… мой родственник, брат, – быстро соврала она, собираясь высказать всё, что накопилось. Лучшая защита – нападение, – Ты, Ген, извини, конечно, но… – она набрала воздуха побольше, – Я не могу идти с тобой… с таким… к себе во двор. Ты одет, как разгильдяй. Если мой отец узнает… увидит…

– Я всё понял, – Хоботов вспыхнул, – Не твоего я круга, да? Брезгуешь? Мне и брат сказал, что зря я с тобой связался. Ты ж голубых кровей, вся из себя невозможная. Куда мне до тебя, да? А я тебя проверял, Синицкая, я нарочно такой пришёл. НАРОЧНО! – у него только что пар из ушей не шёл, – Хотел посмотреть, как ты себя вести будешь. Посмотрел, блять. А ты… ты…

– Я с детства с обычными людьми дружу, – Олеся вскинула голову, не собираясь сдаваться, – Тебе все скажут.

– С обычными? С ОБЫЧНЫМИ? – Хоботов чуть не взвизгнул, – А ты у нас необычная? Ох ты ж, блять!

– Заяц, Королько… – Олеська отступила к стене, затравленно озираясь, – Мы с детства дружили.

– Ах-ха, – зло заржал Генка, – Заяц, которую ты ментам сдала, да?! Думала, никто не узнает, да? Я всё о тебе знаю, Олесенька!

– Зачем ты на Олесю орёшь? – Алёша сделал шаг вперёд и встал между ними, лицом к Хоботову, – Она всё сделала правильно. Предатели должны отвечать за своё зло. Те девочки предали Олесю, хотели над ней посмеяться. И ты… тоже сейчас её предаёшь. Если человек нравится, его не проверяют. Она вон какая красивая. Для тебя старалась, пальто хорошее надела, а ты…

– Для меня? – Хоботов заметно поутих, – Старалась? – он уже не выглядел таким агрессивным, скорее озадаченным, – Ты-то откуда знаешь, мелкий?

– Ну а для кого ещё, если она сейчас с тобой?

– Молодые люди, выходите! Сколько можно тут орать? – из дверного проёма на них смотрело недовольное женское лицо, – Опять твои дружки, Лёха? Сеанс окончен. Идите на улицу и там орите.

– Ладно, я был не прав, – неожиданно признал свою вину Хоботов, – Я не проверял. Я просто не успел переодеться. И с братом я о тебе не говорил. Прости, Олесь, я уйду, – и вышел.

– Пойдём, – скомандовал Алёшка, кивая в сторону выхода, – Ты с ним поаккуратнее, Олесь, характер-то у него тяжёлый – это сильно заметно.

– Тяжёлый, – передразнила Олеся, раздражённая, что Алёша озвучил то, что она старалась для Хоботова, – У меня тоже характер есть, – болтать с ним перехотелось, – И.. я не для него старалась, я всегда так одеваюсь. Для себя!

– Прости, я просто сгладить хотел, – Алёша погрустнел, – Прости.

Они молча вышли из зала.

– Слушай, Лёха, от тебя мороки больше, чем пользы. Каждый раз то проблемы, то конфликты. Ты больше не приходи сюда, а то меня директор уволит, – разбухтелась тётка-билитёрша, провожая их с Алёшей недружелюбным взглядом, – Я ж тебя пожалела, а ты шумишь на весь кинотеатр, как нарочно. А дружок твой невоспитанный чуть занавеску с мясом не выдрал, хулиган! Погубит меня моя доброта.

– Прости, тёть Валь, я не специально, – повинился Алёша.

– Алёш, это из-за меня всё, – Олесе стало стыдно, – Всякий раз я тебе проблемы приношу.

– Нормально. Я другой кинотеатр найду.

– А ты куда сейчас пойдёшь? Ты про пушку говорил, – Олеся зябко поёжилась. Выходить на мороз ей ужас как не хотелось. Глупый Хоботов. Всё из-за него! Знала бы, что так получится, надела бы штаны тёплые.

– Домой пойду, пушка у билитёрши, – Алёшка вздохнул.

– К себе на Маяковского? – всё-таки придётся выходить на улицу.

И ведь прав Алёшка! ПРАВ. Для Хоботова так нарядилась. Дура!

– Не-а, я… на Стальной пока, – Алёша смущённо отвёл глаза, – Только не говори никому.

– Как это на Стальной? Ты опять сбежал? – Олеся уже ничему не удивлялась. Алёша парень свободолюбивый.

– Ну… я родственницу нашёл. Я знал, что она где-то тут живёт. Искал…. И нашёл. Правда, она уже старая, и меня ей не отдадут, но назад я не вернусь, – Алёшка шмыгнул носом.

– Ладно, пойдём, нам с тобой по дороге, – Олеся решительно потянула Алёшку за рукав, – Слушай, у тебя такая куртка тонкая, тебе в ней не холодно? А варежки у тебя есть?

– Я привык, – коротко ответил мальчишка и пожал плечами.

По улице Олеся с Алёшей бежали почти бегом. Порывы морозного ветра проникали под полы пальто, пронизывая коленки в капроновых колготках до самых костей. Всю дорогу Олеся проклинала себя за недальновидное решение помодничать. Тем более, что начиналась самая настоящая метель. Хуже было только худенькому Алёшке в его тонкой куртёхе и без варежек.

Ветер уже вовсю ревел над их головами, разбрасывая по округе белые комья.

Но на Стальной всё было иначе. Параллельная реальность. Тут стояла аномальная тишина, и Олеся почувствовала, что стало гораздо теплее: то ли кровь разогналась от быстрой ходьбы, то ли на аномальной улице Стальной реально было на несколько градусов выше.

Возле ларька «Мороженое» стояла тёмная бесформенная фигура, похожая на пугало. Олеська испуганно вздрогнула. Городская сумасшедшая. Точно она. Опустившаяся пожилая женщина, промышлявшая по свалкам. Она побиралась у церкви, Олеська частенько видела её там.

– Баб Зоя, ты зачем из дома вышла? Я же сказал не выходить, ты простынешь, – произнёс Алёшка, отчего у Олеськи глаза на лоб полезли.

– Кушать хочу, – промычало «пугало» низким голосом, и Олеся почувствовала, как по спине пробежал холодок, – Кушать…

– Это… твоя родственница? Ты ничё не попутал? – прошептала она, ужасаясь.

– Да, моя, – мальчишка замялся, – Мне сказали, что они сюда переехали… Я искал и нашёл. Дед умер, а она… Теперь ты понимаешь, почему я не хочу, чтоб знали…. Меня никогда ей не отдадут.

– Алёш, а что вы едите? – Олеся скривилась, представляя, как эта женщина роется в мусорном баке.

– Обычно мне тётя Валя денег давала. За работу, но… – Алёша потупился, – Я что-нибудь придумаю.

– Стоп. Я виновата, мне и отвечать, – девушка приняла решение, – Диктуй адрес, я вам консервов принесу и… шмоток каких-нибудь. Это же ужас: так жить!

– Да не надо, Олесь.

– Надо.

– Только не рассказывай никому.

– Ты такой хороший, Алёша, знаешь?

Глава 14. Глянец и изнанка жизни

Наверное, сегодня был Алёшкин день, потому что родителей не было дома. Олеська быстро переоделась в тёплый комбинезон, накидала в продовольственную сумку несколько банок тушёнки и зелёного горошка, отсыпала картошки, засунула туда же шерстяной плед, свои старые варежки и вязаную шапку. Хотела, было, вилок капусты положить, но сумка стала неподъёмной.

– В другой раз, – решила она, отправила капусту обратно в холодильник и застегнула молнию на куртке.

– Ты куда, Олесь? – выглянула из своей комнаты Соня. Её глаза были зарёваны.

– По делам. А ты чё ревёшь?

– Мама с папой поругались. Мама… разводиться собралась, – она жалобно всхлипнула, – Я боюсь, Олесь, не уходи надолго.

– Разводиться? – Олеся задумалась. Вот это новости. Разводиться? С папой-начальником? – Не думаю. Наша мама не дура, куда она без папы? Она просто его припугнула, Сонь.

– Хорошо…

Идти с тяжёлой сумкой против ветра было затруднительно, и Олеся несколько раз пожалела о том, что отгрузила своему маленькому другу слишком много банок. Мелькнула мысль о том, что мать может заметить пропажу и наорать, но девушка быстро её от себя отогнала.

Дело-то хорошее? Хорошее.

И Алёшка хороший. Уже два раза ей помог.

Адрес она запомнила сразу: улица Стальная, дом 5, квартира 1. Раз первая квартира, значит первый этаж. В пятиэтажной хрущёвке конечно же нет лифта, но тащить сумку на первый, это всё же не на пятый – справится!

Олеся смело завернула за угол и оказалась на безветренной и уединённой Стальной. Странное место. Раньше она не замечала, как здесь тихо… Скорее всего, потому что дома стоят сплошной стеной. Кстати, почему на Стальной не сталинки, а хрущёвки?

Хаотичные мысли роились в Олеськиной голове, как пчёлы, когда она заходила в обшарпанный подъезд указанного Алёшкой дома. В нос сразу ударил запах въевшейся в стены сигаретной копоти. Стекло широкого окна между первым и вторым этажом было разбито, и на подоконнике лежали тонкие, покрытые инеем ветви не знавшего ухода дерева. Видимо, благоустройством двора жители этого дома не заморачивались. Хоть бы ветки спилили.

Олеська снисходительно хмыкнула. Дяди Паши на них нет! Или Алёшка и местного дворника зачморить успел? Ей стало смешно. Боевой у неё друг, не поспоришь.

Кнопки звонка в квартиру № 1 Олеся так и не нашла, поэтому просто постучала кулаком в дверь, отчего та заходила ходуном, как будто вот-вот слетит с петель.

Как тут жить можно? У Маргаритки Заяц тоже дверь на соплях держалась, потому что пьяный отчим регулярно её выбивал. И к чему подружку бывшую вспомнила? Век бы её не видать, дуру.

Для Олеси неустроенная жизнь Нинель и Маргаритки была чем-то вроде уголовной романтики, но возвращаться она всё-таки предпочитала в свою четырёхкомнатную квартиру со всеми удобствами и крепкими замками.

Здесь, на Стальной, тоже романтика: холод, голод и хаос.

Кстати, о Рите. Кто сказал Генке Хоботову, что Синицкие обращались в милицию? Если знает Гена, узнает и Рита…

Дверь открыл Алёшка.

– Проходи, только не разувайся, я прибраться не успел, – произнёс он скороговоркой и куда-то унёсся, – Баб Зой, ты ложись-ложись, отдохни, я щас, – услышала Олеська его приглушённый голос из комнаты.

Квартира была изолированной, но микроскопической, ещё и захламлённой всяким дерьмом. Из узенького коридорчика была видна часть обшарпанной кухни: кухонный стол, заваленный чумазыми кастрюлями и другой утварью, и сильно покосившийся шкаф со следами былого величия.

Видать, в своё время потерявшая рассудок баб Зоя жила неплохо: даже сквозь сегодняшнее убожество было заметно, что вещи подбирались со вкусом. На стене в прихожей висела картина: не репродукция, а работа настоящего художника – Олеся немного в этом разбиралась. Тогда почему бабка ребёнка в детдом сдала?

Прибраться Алёша действительно не успел. На давно не мытом полу валялась облупленная штукатурка и скомканные листы типографской бумаги. В углу стояли деревянные ящики с каким-то тряпьём. Пованивало канализационными водами. Видимо, сантехника находилась в плачевном состоянии.

– Баб Зоя книжки рвёт, когда нервничает, – объяснил Олесе смущённый Алёша. В комнату приглашать не стал, – У них с дедом неплохая библиотека была… когда-то.

– И штукатурку со стен соскребает? – предположила Олеся, – Я слышала такое: когда кальция не хватает, люди штукатурку жрут. Тебе нужно её кормить… разнообразнее, – она осеклась. Кормить? Чем? Очень в тему, – Извини.

– Кушать хочу! – заорали из комнаты, словно услышали её неосторожные слова. Олесе стало жутко.

– Я вообще не представляю, как она жила тут одна, до меня, – затараторил Алёша, словно пытался разрядить обстановку, – она и пенсию как-то получала, и в магазин ходила, а теперь стала со мной жить и превратилась… в ребёнка. Я плохо на неё повлиял.

– Когда была одна – держалась, а теперь расслабилась, – понятливо кивнула Олеся, – Я о таком слышала. На, я тебе тут еды принесла. Блин, хлеб забыла… Стоп, я тебе на хлеб денег дам, у меня есть немного.

– Спасибо, Олеся.

Они замолчали. Только из комнаты доносились какие-то странные звуки: как будто кто-то громко пукал. Олесе стало неловко

– У вас в подъезде дерево из окна торчит, знаешь? – произнесла она задумчиво.

– Ветка обледенела, было ветрено, она обломилась и стекло разбила, – грустно откликнулся Алёша, – Но мне хлопотать нельзя, соседи и так спрашивают, чей я и откуда тут взялся…

– Разве у вас ветер бывает? Хм. Ладно, пойду я. Потом ещё чего-нибудь принесу. Капусты, – ей безумно захотелось покинуть это скорбное место и больше никогда сюда не возвращаться. Да, Алёшку было жалко, но дышать запахами давно не мытого тела и сероводорода было неприятно, – Ещё варежки тебе, вот, и шапка, – она достала из сумки свои старые вещи.

– Они розовые, Олесь.

– Ну… баб Зое… – Олеська замялась, – Я потом приду как-нибудь. Не скучайте тут. Пока.

– Спасибо, что помогла, Олеся.

Даже в заплёванном подъезде дышать было легче, чем в пропахшей канализацией квартире городской сумасшедшей. Просто удивительно, что соседи ещё не выселили безумную бабку-грязнулю на свалку. Олеся не хотела никого судить, но почему-то была уверена, что Бог наказал бабу Зою за то, что она сдала Алёшу в детдом.

Неужели умный пацан ничего не понимает? Зачем бабку искал? Чтобы голодать? Жил бы на казённых харчах в своём ДД.

Обратный путь расстроенная Олеся преодолела намного быстрее. Не шла, а летела. Почему-то вспомнились Сонькины слова про развод родителей. У Заяц мать тоже развелась, и у Королько… И где они теперь? Нельзя папу бросать! НЕЛЬЗЯ! Жить, как они, как… баб Зоя с Алёшкой, Олеся категорически не хотела. Мама, конечно, заявляет, что всё, что у них есть, благодаря ей, но… все её хвалёные клиентки благодаря папе!

А если отец поступит с мамой так же, как с мамой Заяц? Выселит и найдёт себе новую жену. МАЧЕХУ. От одного слова Олесе стало дурно.

Впервые она посмотрела на частую ругань родителей другими глазами. Нужно поговорить с отцом, нужно убедить его, что мама не в себе. И с матерью поговорить! Неужели она настолько дура?

Мать оказалась дома. Она шумно гремела тарелками, активно хозяйничая на кухне. Не в меру активно хозяйничая.

– Нам надо поговорить, мам, – заявила Олеся с порога, решительно стаскивая с себя зимние ботинки.

– Куда тушёнка делась? – мамин голос прозвучал глухо и безжизненно.

– Я съела, – соврала Олеся, чувствуя, как жар заливает щёки.

– А…

Если мама не ругается, всё действительно хреново.

– Мама, тебе нельзя разводиться с папой! Никак нельзя, слышишь? – Олеся прикрыла дверь кухни, чтобы маленькая Соня не подслушивала, – Если папа выселит… нас, – она хотела сказать «тебя», но «нас» прозвучало драматичнее, – Мы не выплывем, понимаешь? Твои клиентки перестанут к тебе обращаться, нам придётся жить в коммуналке, мы погибнем, мам!

– Но у него баба другая! Любовница! – выкрикнула мать зло и швырнула тарелку в раковину. Послышался звон битой посуды.

– Мама, – Олеся ни на шутку испугалась, – Не отдавай ей его, мам! Не отдавай, пожалуйста! – что угодно, только не мачеха! – Надо бороться. Ты победишь, я верю.

– Да не хочу я за этого помойного пса бороться! Не хочу! – мать вскинула руками и присела на стул с резной спинкой, словно растеряла все силы.

– Тогда борись за квартиру нашу, за всё вот это, мам, – Олеся раскинула руки и обвела красноречивым взглядом красивый кухонный гарнитур, которым могла похвастаться не всякая советская семья, – Я видела, как живут ПРОСТЫЕ люди. Не надо, мам.

– Но гордость! Как же моя гордость? – голос матери стал совсем безжизненным.

– Ты сама говорила, что они все одинаковые, мам, – напомнила Олеся, – Или ты хочешь отдать ЕЙ нашу квартиру?

– Я знаю, что сделаю, – кажется, мать приняла решение, – Он будет на коленях прощения вымаливать!

– Что сделаешь, мам? – отчего-то Олеся испугалась.

– Я в партком пойду! Я на них пожалуюсь! Это же разврат, порок…

– Может, лучше ЕЁ припугнуть? Ты знаешь, кто она? – в голове Олеськи созрел коварный план. А что, если встретить папину любовницу в тёмном переулке? Подговорить Генку и его корешей? Генка всё равно уже на учёте…

– Припугнуть? – лицо матери оживилось, – Да я ей волосы повыдираю, овце!

– Не надо, мам. Зачем руки марать? – Олеська подмигнула, – Для этого есть дворовые хулиганы.

– Опять за своё, Олеська? – пожурила мать, но её глаза лихорадочно заблестели, – Тянет тебя к разному криминалу, плохо закончишь, дочь.

– Это лучше, чем в парткоме позориться, – Олеся загадочно улыбнулась.

– Хм… а и давай попробуем!

– Кто она? Как зовут? Где работает?

В тот вечер Олеська набрала Генку сама. Ответил его брат.

– Прошу вас передайте Гене, чтоб позвонил Олесе Синицкой. Это вопрос жизни и смерти, – заявила она в телефонную трубку, облизываясь в предвкушении азартного преследования, – Очень вас прошу.

Как же соскучилась она по настоящим приключениям! Ужас как!

Глава 15. Сделка

– Припугнуть? – серые Генкины глаза, обрамлённые бесцветными ресницами, смотрели на Олесю хмуро и недоверчиво, – А чё своего братика не попросила? Тебе же с ним интереснее, чем со мной.

– Обиделся, Ген? Ну, ты меня тоже пойми, от тебя бензином за три километра разило, я разозлилась. Думаешь, приятно…

– Ладно, понял я.

Они с Хоботовым встретились в подъезде её дома. На просторной лестничной площадке было тихо и тепло, на подоконнике стояли цветочные горшки с алоэ. Сегодня Гена оделся поприличнее, от него даже пахло чем-то приятным: то ли карамельной конфетой, то ли жвачкой.

– Ну так чё, поможешь? – Олеся слегка прикоснулась к Генкиному рукаву и тут же отдёрнула руку, будто испугалась.

– А чё мне за это будет? – Генка потянулся за цветочным листом, – Это алоэ? Прикольно. Можно к болячкам прикладывать, – Я оторву один?

– Отрывай, не жалко. А чё ты хочешь, Ген? – Олеся почувствовала, что во рту пересохло от волнения. Вдруг Генка соскочит? Или затребует такое, на что Олеся не решится.

– Ну, не знаю… Давай для начала поцелуй, а я потом подумаю, – Генка скосил на неё ставшие хитрыми глаза.

– Ты офигел? Как это «для начала»? То есть я с тобой целоваться должна, а ты ещё подумаешь? – принялась возмущаться Олеся, стараясь скрыть, что предложение очень её смутило. Всё-таки она никогда и ни с кем не целовалась, просто банально не умеет.

– Ты меня на криминал толкаешь, Олесь, я должен быть замотивированным.

– Замоти… чё?

Ну, и загнул Хоботов. А так-то и не скажешь, что умные слова знает.

– Так и скажи, что целоваться не умеешь, Синицкая, – парень широко улыбнулся, обнажая неплохие зубы. В этот раз он не краснел, а вот Олеська почувствовала, что заливается краской, – Чё покраснела? Не умеешь, да?

– Пошёл ты, дурак, – Олеська окончательно смутилась.

– Значит, я буду первым, – Хоботову её смущение явно нравилось.

– Иди ты, не будешь, – Олеська сделала шаг назад, но проворный Хоботов поймал её за руку и решительно притянул к себе, захватывая в плен крепких объятий. Его сильные руки оказались на её талии, а грудь упёрлась в его плечо. От их нечаянной близости у Олеськи голова пошла кругом. Ей не было неприятно, ей было и хорошо, и страшно.

– Отпусти, – промямлила она едва слышно и облизнула пересохшие от волнения губы. Щёки больше не горели, вся кровь оттекла от головы куда-то в живот.

Хоботов не собирался её отпускать. Он развернулся к ней всем корпусом и максимально приблизил своё лицо к её лицу. Их носы встретились, Олеська испуганно дёрнулась и тут же ощутила вкус солёных Генкиных губ.

Ой, мамочки! Чё делается-то?

Олеське хотелось заорать и вырваться, но она почему-то этого не сделала. Генка слегка провёл языком по её нервно стиснутым губам и выпустил из горячих объятий. Её коленки малодушно подкосились.

– Так противно? – Генка выглядел расстроенным.

– Н-нет, – Олеська не знала, что сказать.

– А чё тогда трясёшься, как будто я тебя изнасиловал?

– Я… это, – Олеська злилась на своё замешательство, но сделать ничего не могла. Она вдруг поняла, что её реально трясёт.

– Послушай, Олесь, ты мне правда очень нравишься, и я не сделаю тебе плохо. Если я тебе противен, я уйду и никогда не буду тебя доставать. Просто скажи мне: тебе… было неприятно? – Гена сделал шаг к ней навстречу, и Олеська машинально отступила, – Так я и знал. Я тебе не нравлюсь, – парень сдвинул белёсые брови и отвернулся, – Я никому не нравлюсь. Я страшный и стрёмный.

– Ген, ты чего? – удивлённая Генкиной сентиментальностью Олеся попыталась взять себя в руки, – Я просто испугалась, – принялась оправдываться она, злясь на себя, что трясётся, как дурочка, – Ты… такой сильный, я просто испугалась.

– Испугалась, что я тебя обижу, да? Разве я похож на урода, который обижает девчонок?

Олеська вдруг разозлилась: что с ним такое, стоит тут, сопли жуёт, как будто это она его в охапку хватала.

– Задолбал ты, Хоботов, ныть, – она резко выдохнула, пытаясь обрести прежнюю уверенность, – Твой ответ «нет»? Не будешь мне помогать? Ты же девчонок не обижаешь? Мог бы сразу сказать, а не лезть ко мне со своими слюнями. Брехун ты и… ссыкло!

– Чё? – Генка нахмурился и сжал кулаки, – Чё сказала?

– Чё слышал, – Олеська развернулась, собираясь уходить.

– А ну стой! – приказал Гена, снова хватая её за талию и прижимая к себе спиной, – Со слюнями? Ща будет тебе со слюнями, – он схватил Олеську за волосы, запрокинул ей голову и впился в покрывшуюся гусиной кожей шею зубами, отчего по её телу пробежало какое-то странное, но безумно приятное ощущение. Она не сразу поняла, что Генка больше не кусается, а целует её жадно, жарко, невежливо, втягивая кожу горячим ртом, чтобы оставить на ней следы засосов.

Наслаждение сменилось болью.

– Больно, ой! – Олеся попыталась вырваться.

– Я помогу тебе, Синицкая, но взамен ты подаришь мне свой первый раз, – прошептал он в её макушку, – Я буду твоим первым.

– Я не могу… я не знаю, не умею. Я не готова, – Олеська задыхалась. Страх перед Генкой достиг своего пика. Парень был настолько сильный, что мог сделать с ней всё, что угодно, не спросив разрешения. Зачем она связалась с ним, и… кто его научил вытворять такое? Его губы снова принялись терзать самое чувствительное место на её шее, отчего Олесю опять затрясло, – Гена…

– Ты сама решишь, когда это произойдёт, Олеся. Обещаю. Ладно, иди, не думал, что ты настолько трусиха, – произнёс Олеськин мучитель и рассмеялся… довольно, весело, издевательски. Не Генка Хоботов, а дьявол во плоти.

И отпустил её, подталкивая к лестнице.

– Придурок! – воскликнула освобождённая Олеська, порываясь бежать вверх по лестнице.

– До вечера, любимая, – услышала она за своей спиной, отчего сердце затрепыхалось, – Покажешь мне, где твоя краля нехорошая живёт. Надо обмозговать, чё и как.

***

Подкараулить «Нехорошую кралю» удалось только через неделю. Всё это время Олеська тщательно замазывала засосы на шее тональным кремом, мучаясь непонятным волнением и чувством дурацкой радости. С Геной они встречались регулярно, но с поцелуями парень больше не лез, никаких откровенных разговоров не заводил и вообще вёл себя по-дружески. Плохо это или хорошо Олеся пока не понимала, но по ночам ей всё чаще снилось, что она отвечает наглому Хоботову согласием и случается нечто прекрасное.

Папина любовница оказалась невысокой, русоволосой пышечкой, единственной привлекательной чертой которой была её молодость. Ничего особенно красивого в маминой сопернице Олеся так не увидела, зато Хоботов разглядел в жертве некий одному ему понятный потенциал для издевательств.

– Пацанам понравится, – улыбнулся он хищно, отчего в груди у Олеси похолодело.

– А чё вы с ней будете делать? – вопрос прозвучал глупо, и Генка весело хмыкнул.

– Стихи ей будем читать, Олесь, – ответил он кратко.

От мысли какие стихи Гена собирается прочитать некрасивой серой мышке Олесю сковал страх. Хоботов открывался ей с какой-то другой, порочной, стороны своей личности, и… это нехорошо возбуждало.

Хоботов родился в начале года, и на тот момент ему уже было семнадцать, но его опыт в некоторых вопросах сильно Олесю смущал. По её сведениям, рыжий никогда и ни с кем не из школы не встречался, но явно знал что-то такое, о чём невинная Синицкая лишь смутно догадывалась.

На «дело» Хоботов взял с собой двух своих корешей, которых Олеся не знала. Выглядели оба взрослыми, были крепко сбиты и немногословны. Один из мужиков явно Олеськой заинтересовался и попытался подкатить, но Хоботов сразу обозначил что к чему.

– Девчонка моя, – заявил он решительно, и красноречивые взгляды прекратились. Парни Гену уважали, и это подкупало.

В этом деле у каждого была своя роль. Олеся должна была заманить жертву в безлюдный переулок, Гена стоял на шухере, а двое взрослых головорезов растолковать нехорошей барышне, как сильно она не права.

В тот вечер их жертва возвращалась домой одна, на заснеженной улице не было ни души, а холод стоял собачий.

– Извините меня, пожалуйста, – бросилась Олеся девушке наперерез, отчаянно размахивая руками, – Вы не могли бы мне фонариком посветить, не могу серёжку в снегу найти. Золотая серёжка, жалко.

– Фонариком? У меня нет фонарика, – отрезала краля, явно не настроенная на беседу.

– Так я вам дам, – заверила Олеся.

– Сама и свети, – отшила Олеську невежливая краля, показывая характер, – Отвали от меня.

– Слышь ты, сука, – девчонка вспыхнула, собираясь вцепиться маминой сопернице в волосы, точнее в её огромную шапку из песца. Неужели папа подарил? – Я тебя вежливо попросила.

– Отойди, ссыкуха, – баба попалась сварливая.

– Ах ты! – замахнулась Олеська, и тут же получила подножку, поскользнулась и плюхнулась на задницу, как последняя лохушка, – Блять! – папина любовница была не из боязливых, и наверняка собиралась дожать неосторожного отца до развода. Такие бабы быстро не сдаются, – Тварь!

– Вы зачем девушку обидели, дама? – двое головорезов оказались рядом. Так бы и сразу. На фига весь этот театр, если на улице ни души, – А ну пройдём с нами.

– А вы кто такие? – на освещённым светом фонаря лице крали ни один мускул не дрогнул. Плохо.

– Дружинники, – ответил один из мужиков и схватил жертву за шею. Та захрипела, принялась усиленно барахтаться, вырвалась и… заверещала на всю округу, как сирена. Другой среагировал быстро. Удар в челюсть, и бездыханная мамина соперница улеглась рядом с перепуганной Олесей.

– Блять, – Олеся отползла в сторону, – Блять.

Всё пошло как-то не так. Над неподвижно лежащей кралей наклонился один из мужиков.

– Пульса нет. Блять, ты её грохнул на хуй, Серый. Валим.

Мужики испарились, и Олеся осталась наедине… с трупом? Что за херь? Почему? Она не хотела этого. Она не хотела ТАК. Она просто хотела её припугнуть.

– Олесь, вставай… Олеська, ну же! – Генка поставил её на ноги и потащил куда-то, – Да очнись уже. Бегом давай!

– Но я не хотела, Гена…

– Олеся, – Гена перестал её уговаривать, просто схватил и закинул на плечо, как мешок с картохой. Олеська отключилась.

Кажется, на её лицо капала вода, и струйки стекали за шиворот.

– Чё? Чё такое? – Олеська поморщилась и открыла глаза. Перед самым её лицом кто-то держал гранёный стакан с бесцветной жидкостью. В углу работала тепловая пушка, и в помещении было душно, – Где я?

– Очнулась? Фух, – заботливые Генкины руки погладили её по волосам, – Ты в нашем гараже. Не мог же я тащить тебя домой в таком состоянии. Наворотили мы с тобой делов, дорогая.

– Она… мёртвая, Ген? – Олеська даже это слово произнести боялась.

– Не знаю, но очень надеюсь, что просто отключилась. Ты чё не предупредила, что она борзая?

– Откуда я знала?

– Ничё не было, поняла? Если чё, мы с тобой тут в гараже весь вечер сидели, поняла? Выпивали и целовались. Всё. Поняла меня? – Гена слабо улыбнулся.

– Целовались? – Олеся полулежала в мягком кресле. Она облизнулась. Ей вдруг очень захотелось ощутить вкус Генкиного поцелуя, почувствовать его сильные руки на своей талии.

– Да, вот так… – он понял всё без слов.

И его губы снова впились в её с остервенелой жадностью… В голове помутилось.

– Вы тут чё делаете, а? – Генкин старший брат глядел на них с понятливой усмешкой, – От этого дети бывают. Ну, Генка, ну, молодец. Только отвернулся, а ты…

– А мы тут весь вечер сидим. Да. ВЕСЬ ВЕЧЕР. Да, Олесь? Ведь ты же подтвердишь, брат?

Глава 16. На нервяке

Вечером следующего дня мама ходила по дому радостная. Она даже напевала что-то себе под нос, чего не случалось уже давно. Олеся изо всех сил делала вид, что всё в порядке, но её сердце уходило в пятки от страха. В школе Хоботов вёл себя предельно сдержанно, даже равнодушно, и девушка не понимала, что это значит.

Папы дома не было.

– Мам, ты весёлая сегодня? – не выдержала Олеся, заглядывая в родительскую спальню, – Что-то случилось? То есть я хотела сказать: что-то хорошее? – она осеклась. Зачем только этот глупый разговор завела, чтоб спалиться? А если мать начнёт расспрашивать и догадается, – Ладно, не моё дело.

– А чё это ты любопытная такая? То сидишь в своей комнате, носа не показываешь, то сама пришла?

Блин, неужели мать что-то заподозрила? Дура Олеся форменная! Она уже сто раз пожалела, что на рожон полезла.

– Ну, просто… – девушка не знала, что отвечать.

– И я просто. Помоги мне с пододеяльником.

Получается, что всё хорошо? Никто никого не убил? В дверь позвонили.

– Открой, Олеська! Опять отец ключом в замок не попадёт, скоро в вытрезвитель загремит, позорник, – мама нехорошо хохотнула. Раньше мать никогда не комментировала увлечение папы спиртным. Да она сама пьяная, что ли? Или под таблетками? Слишком весёлая, слишком беззаботная. Олеся сглотнула слюну и мысленно перекрестилась; дурное предчувствие заполнило всё её худенькое тело от макушки до кончиков пальцев на ногах.

Она легко проскочила по коридору и прижалась к дверному глазку, замирая от страха. От увиденного её ноги подкосились.

Менты.

Словно в тумане Олеся открыла входную дверь и прижалась к косяку плечом, чтобы не упасть.

– Добрый день, Синицкий Сергей Петрович здесь проживает? – перед Олеськиными глазами всё расплывалось, – Девушка?

– Здесь, только его нет дома, – промямлила она, изо всех сил стараясь говорить чётко.

Главное помнить: вчерашний вечер она провела в гараже у Хоботова, они пили и целовались. Пили и целовались. Всё.

– А кем вы ему приходитесь?

Точно, убили они ту сварливую бабу. УБИЛИ!

– Дочь.

– Олеся, кто там? – подоспела мать, – Ой, здравствуйте, что ж ты гостей на пороге держишь, Олеся? – заверещала она тонким голоском, отчего у Олеси похолодело в груди. Какие, блин, гости? Разве мать не видит, что это менты? – Проходите, уважаемые. У меня от органов секретов нет.

Мама!

– Иди к себе, – шикнула мать на застывшую с глуповатым видом Олеську, приглашая ментов войти. Те стесняться не стали: завалились прямо в обуви, стряхивая на пол комья снега. Свиньи. Олеська мысленно выругалась.

Пила и целовалась. Главное, не проболтаться.

Разговаривали взрослые недолго: уже минут через десять Олеся услышала в прихожей топот и звук резко хлопнувшей двери.

А потом в Олеськину комнату влетела разъярённая мама. На ней не было лица.

– Ты где вчера вечером была, чёртова дочь?! – заорала она, как сумасшедшая, – Говори, ну!

– Мам, не ори, Соньку испугаешь, – в горле у Олеси пересохло. Главное помнить, что с Хоботовым, – С Хоботовым.

– С кем? – произнесла мать чуть тише, – Что вы натворили? – она присела на край Олеськиной кровати и схватилась за голову.

– Мы… мам, но я уже… мне уже… – как сказать матери, что она целовалась и пила? Лучше уж сразу признаться в убийстве, – Я просто хотела тебе помочь, мамочка, – не выдержала Олеся и разрыдалась громко, горько, безудержно.

– Но этого нельзя говорить, Олеся, – удивила её мать, – Эта информация органам ни к чему, – она нежно погладила Олеську по волосам, – Где ты была вчера вечером, Олеся? Подумай хорошенько.

– Мы весь вечер были в гараже у Хоботова. Мы… – Олеся замялась, – Пили и целовались.

– Последнее предложение лишнее, – перебила её мать, неодобрительно сверкнув глазами, – Кто-то может подтвердить, что ты там была?

– Да, Генин брат.

– Хорошо. Ты стала взрослой, Олеся, и мне просто необходимо познакомиться с этим твоим… как его?

– Гена Хоботов.

– Хороший мальчик. Ведь он хороший мальчик, Олеся? Из приличной семьи?

– Очень хороший. Правда, он на учёте…

– Олеся, твою мать! Я всегда говорила, что ты дурной дорогой идёшь. Что не друг, то уголовник, ты моя дочь или чья?

– Мы её не трогали. Просто… рядом стояли, честно. Даже не рядом, а в стороне. Очень далеко. Это не мы, мам. Это совсем другие люди были, я их даже не знаю.

– Не вы? Это хорошо. Очень хорошо. Вас кто-то видел?

– Не думаю. Всё так быстро случилось. Разве только из окна.

– Олеся, блин.

– Мам…

– Что?

– А она… мёртвая?

– Да. И, кажется, твой отец – первый подозреваемый. В отделе слышали, как они конфликтовали. Твой папенька одумался и хотел с ней расстаться, но стерва чем-то его шантажировала. Я сказала, что ничего не знаю. Слава богу, мне хватило ума сохранить лицо и не лезть в их постыдные отношения. Отец понял, с кем связался, а теперь ещё и ответит за всё.

– Блин…

– Вот именно «блин». И твой тугодумный папаша не придумал ничего лучше, как куда-то смыться, я всегда говорила, что он идиот! Ох, у нас почти наладилось, как же некстати это всё. Ты бы хоть со мной посоветовалась, Олеся.

– Но ты же сама согласилась.

– Ладно, проехали.

– И разве тебе неинтересно, что произошло?

– А что произошло? Ты весь вечер провела в гараже у Гены Хоботова. Я, конечно, не в восторге, но что я могу? У вас любовь. И избавь меня от своих мерзких подробностей.

– Но…

– Я ничего не хочу знать.

***

Олеськиного отца задержали. Мать заставила пригласить в гости Гену, и, кажется, тот даже ей понравился: рассказывал о спортивных секциях, о заграничных автомобилях, вежливо улыбался и не чавкал за столом.

Идеальный жених.

Только вот Олесю стало воротить от всего этого. Для её матери Гена Хоботов старался: надевал чистые рубахи, причёсывался и пользовался одеколоном, а с ней стал невыносимым: каждый раз подкалывал и напоминал, что она ему должна. Он мог запросто зажать её в собственном доме и укусить или ущипнуть, например. Не сильно, слегонца, но…

Олесе такое обращение не нравилось.

И то, что с папой происходило, не нравилось.

Очень скоро обнаружилось, что папа к убийству своей любовницы не причастен, так как провёл тот вечер в ресторане, где даже успел поскандалить. Уголовной статьи ему удалось избежать, а вот репутация была основательно подмочена. Его дальнейшая карьера в качестве партийного организатора вызывала всё больше сомнений. Об этом Олеся неоднократно слышала от него самого, когда подслушивала их вечерние, очень эмоциональные разговоры с матерью.

Олеся сильно нервничала, а Хоботов с его шокирующей грубостью лишь подкидывал ей переживаний. Гена не был мальчиком-одуванчиком, он был резок в словах, импульсивен в поступках и совсем не умел утешать. Кроме того, он старательно избегал касаться этой темы, засунув голову в песок, как страус. И как мать. Девушке хотелось хоть какой-то посильной поддержки, но поддержать её было некому.

Когда в отделение милиции пригласили её, Олеся Синицкая дошла до нервного истощения. Она была на грани того, чтобы расколоться. Слава богу, на допрос её позвали с мамой.

– Олесь, – Хоботов встретил её на углу здания милиции, и Олеськина мать вежливо отошла в сторонку. В отличие от Олеси выглядел Генка уверенно, как-то возмужал и стал похож на взрослого мужика. Даже морщинки на лбу появились. На его белой коже это было очень заметно, – Ты плохо выглядишь. Ты спала? Ела? – его неожиданная забота Олеську взбесила. Боится?

– Чё такой заботливый? Боишься, что сдам? – хохотнула она агрессивно, – Зассал?

– Синицкая, я хочу тебе напомнить, – Гена на её провокацию не повёлся и выглядел более-менее спокойно, – Я весь вечер провёл в гараже с братом. Он подтвердит, Олесь. Мне ни к чему связываться с той бабой, я её даже не знаю. Мотив был только у тебя.

– Ген… это ты сейчас… кидаешь меня? – Олеська испугалась, – Ты же на шухере стоял?

– Олесь, я был в гараже с братом. Весь вечер. Ты что-то путаешь, – Гена усмехнулся.

– А я? А я? – от ужаса её затрясло, – Я где была?

– Думаю, ты была с нами? Мы же с тобой пара? Или… нет? – Генка через силу улыбнулся, – Всё будет хорошо, если не будешь дурковать, поняла? Той бабе всё равно, а ты засрёшь себе жизнь.

На допросе Олеся долдонила лишь одно: гараж, Гена и его брат. У Олеси с Геной любовь, а отношения родителей ей до фонаря. Мама мило улыбалась.

***

В этом году они с Генкой заканчивали школу, но Олесе было совсем не до учёбы. Она никогда не была отличницей, но теперь и вовсе скатилась до двоек-троек. Учителя постоянно жаловались на неё матери, но та всё понимала и не прессовала.

И на том спасибо.

Поначалу время тянулось мучительно медленно: Олесе казалось, что вот-вот и за ней придут, появятся свидетели, какая-нибудь любопытная бабка, разглядевшая в темноте её лицо, или случайные прохожие, или ещё кто, но никто не приходил, и девушка потихоньку расслабилась.

Папина погибшая любовница оказалась той ещё сукой, и в деле появились новые фигуранты. Один из чудаков, попавших в поле зрения следствия, неожиданно написал чистосердечное признание, и жизнь семьи Синицких стала налаживаться. Кажется, Олеське подфартило. Понемногу у неё появился аппетит и даже желание наряжаться.

Только вот встречаться с Хоботовым категорически расхотелось. Она боялась оставаться с ним наедине, так как понимала, что в случае требования расплатиться, не отобьётся. Её одноклассник Генка Хоботов, высокий, плечистый и бессовестно рыжий, почему-то стал её пугать. Возможно, он напоминал ей о плохом поступке или просто никогда не нравился. Всё чаще она стала оставаться вечерами дома, ссылаясь на то, что готовится к выпускным экзаменам.

– Хочу нормально школу закончить, Ген, – объясняла она Хоботову по телефону, втайне надеясь, что тот заведёт себе новую девчонку и от неё отстанет.

– Какой-то ты занудой стала, Олесь, – разочарованно вздыхал Генка, но особо не настаивал. Может, тоже к экзаменам готовился или просто на неё забил?

Школу она закончила кое-как. Впереди маячил выпускной вечер и подготовка к вступительным экзаменам в какой-нибудь ВУЗ. Кем быть Олеся ещё не задумывалась: хотелось бы пойти в актрисы или манекенщицы, но папа очень настаивал на высшем образовании. Остановились на педагогическом.

– Там тебе Гена звонит, – заглянула мать в её комнату поздно вечером, – Ты бы с ним по-доброму поговорила, а то нос воротишь – нехорошо.

– Не нравится он мне, мам: рыжий, грубый, матерится через слово, – пожаловалась Олеся.

– Раньше надо было думать, – возразила мать, – Решай полюбовно и не истери, это не тот парень, об которого можно ноги вытирать.

Мать права. С Генкой грубо нельзя.

– Алло, – ответила Олеся, внутренне замирая от напряжения. Чего ему надо?

Мать погрозила кулаком, но в этот раз подслушивать не стала и вышла.

– У меня завтра хата свободна, родители уедут. Придёшь? – Генка сразу приступил к делу.

– З-зачем? – Олеська начала заикаться.

– Окончание школы отметим.

– А выпускной?

– Выпускной в субботу, одно другому не мешает. Да не буду я приставать, достала. Просто вина выпьем и кино посмотрим. Ну так чё? – Гена смолк, ожидая ответа.

– А какое кино? Боевик? – Олеся сглотнула. Может быть, просто заплатить ему этот долг и свалить? Убудет с неё? Терпеть ухаживания Хоботова до конца своих дней Синицкой ох как не хотелось. Из-за него на неё другие парни не глядят – все Генкиного кулака боятся.

– Чё скажешь, то и поставим. Хочешь ужастик? Брат новых кассет припёр – их там целый стеллаж, выберем. Не ссы, Олесь. Я не какой-то там урод, я девчонок не обижаю. Не веришь мне? Уродом считаешь? – Гена начал горячиться, – Разве я тебя обидел хоть раз?

– Ладно, – быстро согласилась Олеся, проклиная себя за то, что связалась с настырным Хоботовым.

– Завтра зайду за тобой.

Вот блин, не отвертеться!

Глава 17. Кино

На следующий день Генка зашёл за ней, как обещал, в районе половины пятого. Стоял удушливый июнь, но Олеся надела плотные джинсы-бананы и скромную блузку с воротником-стойкой, опасаясь нападения.

Весной ей исполнилось семнадцать. Её юная красота расцветала, неподвластная природным катаклизмам и людским сплетням, вызывая зависть у одноклассниц и горящие взгляды у одноклассников. Белокурая, голубоглазая, с фарфоровой кожей и точёной фигуркой, Олеся была рождена для того, чтобы сводить с ума. Её подростковая угловатость давно сменилась соблазнительными формами, и, где бы Олеся не появлялась, парни пялились на неё во все глаза. Она знала об этом и очень хорошо понимала, что Генка настроен решительно.

Хоботов не отпустит.

А вот сама Олеся его намерений уже не разделяла. Кратковременное очарование его физической силой и брутальной импульсивностью сменилось раздражением: Гена был душным, и этим всё сказано. Он не давал ей свободы. Нет, он не устраивал ревнивых сцен и провокаций, он просто заполнил своим тяжёлым контролем всю её жизнь. Даже, когда его не было рядом, Олеся ощущала его присутствие. Все в школе знали, что она – его девушка, и это запрет на любые попытки общения. Парни Генку боялись, а девушки опасались его корешей.

Сама не понимая как, Олеська стала одиночкой. И ей было плохо.

– Иди, за тобой Гена зашёл, – Дверь Хоботову открыла Олеськина мама. Девушка неохотно вышла из комнаты, бросая на своё отражение в зеркале трюмо мимолётный взгляд: скромная, скучная ботаничка с зализанными в хвост волосами… только вот очень хорошенькая. И радоваться бы этому, но…

Припёрся. И, как назло, родители не против. Олеську утешало одно: сегодня она напьётся.

– Ты не запаришься? – Генка отрешённо окинул её скучный прикид, но тут же сделал вид, что ему пофиг, – Пойдём быстрее, чё время терять, – он подошел к лестнице и вальяжно облокотился на перила.

– Я не тороплюсь, – Олеська хлопнула дверью и злобно выдохнула. Как же он её бесит!

– Чё происходит? – Генка остановился, развернулся и заглянул ей в глаза, – У тебя кто-то появился?

У неё? Ха! Очень смешно.

– У меня?! – Олеська чуть не матюкнулась, – Да я себе всю задницу за уроками просидела! Готовилась вечерами, училась, как дура, я сто лет не гуляла, я…

– Тебе нужно расслабиться, зуб даю, – Генка довольно рассмеялся и схватил Олеську за руку. Его ладонь была прохладной. Это не было противно, скорее интимно как-то, – Мы все на нервах: я, ты… Такое случается, когда происходит что-то неприятное: люди отдаляются, начинают друг другу не доверять. Я вообще тебя бросить хотел, когда ты меня в это дерьмо втянула.

– Бросить? – от удивления Олеська позволила увлечь себя вниз по лестнице, – Меня? – честно говоря, она и не думала, что Генка тоже может переживать и хотеть с ней расстаться.

– А чё? Думаешь, ты единственная? – Генкин смех прозвучал издевательски.

– Ты не охуел? – Олеське стало неприятно и… обидно.

– Ты единственная, – отчеканил он и прежде, чем Олеська успела среагировать, поймал её на лестничной площадке в крепкие объятья. Их губы встретились, но лишь на пару секунд, – Но такая дрянь, – Генка резко её отпустил, отчего Олеся пошатнулась.

– Хоботов, – возмутилась она, не понимая, что её сильнее разозлило: слово «дрянь» или то, что поцелуй был настолько лёгким, что она ничего не успела понять.

Как такое может быть: человек не нравится, а целоваться с ним… прикольно?

– Я не прикоснусь к тебе, пока не захочешь, но ты захочешь, поняла? – произнёс Генка загадочно и жестом приказал следовать за ним, – Пойдём.

– Не дождёшься, – буркнула Олеся, но слегка улыбнулась. Может, и правда расслабиться и прекратить к Генке придираться? Да, рыжий. Ну и что? Всем теперь патлы осветлять, как Игорю? Зато встретится им нахальный Хромой лось и от ревности сдохнет.

Эта мысль Олеське понравилась. Из подъезда она вышла совсем в другом настроении.

Желая казаться недоступнее и скромнее, она нанесла на губы немного бесцветного блеска и лишь слегка провела по ресницам тушью, но, судя по красноречивым взглядам, которые бросали на неё мимо проходящие лица мужского пола, выглядела всё равно на миллион.

Тем лучше. Пусть их с Генкой увидит Игорь и поймёт, что был не прав! Ну, пожалуйста-пожалуйста, пусть он их увидит! Он же ходит за мороженым на Стальную.

– Гена, купи мне мороженого, – попросила она, мило улыбаясь, – Очень жарко. Или у тебя денег нет? – Не могла не съязвить она.

– Я похож на человека, у которого чего-то нет?

Ох, ядрён батон! Круче только горы…

– Думаю, на пломбир наскребёшь.

Пусть сейчас Олеська в западне, но она не позволит наглому Хоботову доминировать.

– Стерва.

Возле ларька никого не было. Генка быстро рассчитался с продавщицей и протянул Олеське заветный пломбир. Никакого Игоря они, конечно, не встретили. Разочарованная Олеська пригубила мороженое и скривилась.

– Не хочу, – заявила она, желая потянуть время, – Слишком сладкое.

– А я буду, – Хоботов выхватил мороженое из её рук и откусил чуть ли не половину.

– Э… если тоже хочешь, чё себе не купил? – Олеська остановилась и капризно нахмурилась.

– Ты ещё зареви, Синицкая. Просто скажи, что ссышь ко мне идти. Боишься меня, да? – парень беззвучно рассмеялся, отчего вокруг его серых глаз собрались милые морщинки, – Это так смешно выглядит!

– Я ничего не боюсь, – замечание Генки сильно Олеську задело, – Смотри сам в штаны не наложи. Пойдём. Где ты там живёшь? – она толкнула Хоботова в плечо.

– А чё тогда время тянешь? – какой же он догадливый. Бесит!

– Ничё я не тяну.

– Ну так идём.

В глубине Стальной, на фоне неуклюжих и невзрачных хрущовок Олеся увидела пацана, сильно смахивающего на Алёшу. А капусту-то она им с бабой Зоей так и не принесла! Как-то не до них ей было. Олесе стало стыдно: что она за человек такой, который обещает, но не делает? Дрянь-человек. И с рыжим такая же песня. Хоботов даже на преступление пошёл, чтоб ей угодить.

Но с другой стороны – он же сам напросился, никто не заставлял? А теперь прилип, как банный лист к жопе.

На секунду мелькнула мысль догнать Алёшку и использовать его как громоотвод, но тот уже исчез из вида.

Да и некрасиво.

Олеся постаралась успокоиться. Ну не съесть же её Гена? Что такого ужасного он с ней сделает, чего с другими не происходит? Подумаешь, первый раз. Не всё ли равно, с кем с первым. Лет через пять это вообще будет неважно.

По крайней мере Гене она нравится. Возможно, он даже влюблён.

Если целоваться с ним прикольно, то можно и попробовать?

Страшно.

С такими мыслями Олеся очутилась на пороге Генкиного дома.

Квартиру у Хоботовым была трёхкомнатная, а обстановка не такая крутая, как у Синицких, но вполне достойная. Было заметно, что семья не бедствует. Гена пригласил её в зал и велел устраиваться на мягком диване. Напротив дивана располагался видеомагнитофон с телевизором, а в углу стоял стеллаж с видеокассетами, их и правда было много.

Парень щёлкнул кнопкой, и заиграла иностранная попса.

– Вино красное или белое? – спросил он между прочим, – Может шампанского?

Олеська слышала о коварном влиянии шампанского на женский организм и облизнулась. Хочет, чтоб она совершала глупости? Точно.

– А закусывать чем? – спросила она, разрываясь от желания попросить коньяка. Побыстрее бы опьянеть и будь, что будет.

– Апельсины есть и яблоки, – Генка пожал плечами.

– А ещё? – Олеська не знала, как намекнуть о коньяке. Стеснялась? Фиг знает. Девушка не должна любить крепкое.

– Ты голодная? Давай сосисок сварю, – Генка явно хотел угодить.

– Не голодная, не надо.

Хоботов быстро приволок журнальный столик, стаканы, тарелку с фруктами.

– Так что тащить? Белое?

– Ну давай белое, – Олеся замешкалась. Как попросить коньяка?

– Или красное?

– Давай красное, запарил.

– Олесь, говори прямо, – догадливый Хоботов откровенно её пугал.

– А… коньяк есть? – решилась наконец Олеся. Коньяк – напиток серьёзный, без игривых газиков и намёков на флирт. Выпьют коньяка, а там, как карта ляжет. Олеська вспомнила, что забыла погадать перед встречей. Может спросить у Генки карты? Не фиг делать, ещё подумает, что она хочет поиграть на раздевание.

– Коньяк? Есть. Удивила, – Генка ухмыльнулся.

– Мне на Новый год понравилось, – искренне ответила Олеся.

– Ну, ладно. Тогда ещё колбасы нарежу. А то без закуски нажрёмся.

А и почему бы не нажраться? Олесе было всё равно.

– Семечки будешь? – Генка высыпал на столик горсть подсолнечных семечек.

Для просмотра выбрали фильм «Кошмар на улице Вязов», ужастик – самое то для того, что сейчас происходит. Гостеприимный Гена наполнил бокалы коньяком, угостил Олеську конфетами и колбасой, и она слегка поплыла. Потом совсем уехала. Никто ни к кому не приставал. Голова медленно кружилась. Было хорошо и странно.

А потом Генка поставил ещё что-то. Поначалу Олеся не поняла: мужик с бабой, нерусские, о чём-то пиздят, потом приходит другой мужик, гладит бабу по ляжке. Чё за хуйня?

Смотрели и пили. Пили и смотрели. Кажется, баба осталась без платья.

А Олеська вырубилась.

Глава 18. Хулиганьё

Олеська проснулась от дикой головной боли и чьего-то визгливого голоса за стеной. Кажется, орала мать.

– Это ты во всём виноват! Твои проклятые гены, пьяница!

– Заткнись, Зинка, закрой свой поганый рот, женщина, или я за себя не ручаюсь! – низкий папин голос прозвучал угрожающе. Отец явно был подшофе.

– Она не просто пьяная была, её приволокли, Сергей, а тебе хоть бы хны, шляешься по своим кабакам, а на поведение дочери плевать! Одному чёрту известно, чё с ней этот мальчик делал! – мать снизила тон и жалостливо всхлипнула, – Наплевать тебе на семью, Серёжа…

– К-какой мальчик? Чё з-за мальчик? – папин язык заплетался.

– Известно какой: Хоботов. Он уже несколько месяцев за ней волочится. Думаю, надо их женить.

Женить? Олеська вздрогнула. Стать женой Хоботова? Лучше сдохнуть! Она слегка пошевелилась и застонала от боли в спине. Видимо, её не просто тащили, ещё и роняли по дороге. Олеся провела рукой по бедру. Джинсов не было. Трусы на месте. Кто её раздевал? Мать?

Какой сегодня день? Утро? Вечер? Чё было-то? Вспомнились дикие стоны и расплывающаяся картинка на экране телика.

Они с Хоботовым того? Нет! Только не это. Генка не просто так поставил эту гадость: хотел добиться своего? Наверняка добился.

Как же херово!

А хуже всего было то, что она ничего не помнила.

– Проснулась, дрянь? – злющее лицо матери нависло над ней, как проклятие, – Одевайся, к гинекологу пойдём. За что мне такое наказание: потаскуху родить? Собирайся. Бегом, я сказала!

– Никуда я не… – Олеська слегка приподнялась, её дико замутило и тут же вывернуло в приступе неукротимой рвоты.

– Ах, блин, ладно. – мать заметно остыла, – Лежи. Я сейчас рассола принесу. Горе ты моё. Как же тебе не стыдно!

Олеське стыдно не было. Ей было плохо, ужасно плохо, но не стыдно. Грёбаный коньяк!

В себя она пришла только к вечеру. Идти к врачу было уже поздно, и мать отстала. Зазвонил телефон.

– Иди, тебе твой хахаль звонит, бесстыдница, – заглянула мать в комнату и тут же выскочила, – Бессовестные!

Олеся доползла до телефона и огляделась. Вроде никто не подслушивал.

– Алло, – ответила она, шмыгая носом.

– Ну, и как это называется? – довольным голос Хоботова не был, – Мне пришлось тащить тебя на руках через весь район.

– Как называется?! – Олеся вспыхнула, – Да ты сам меня напоил, ещё и перед родителями шлюхой выставил! Меня из-за тебя к гинекологу поведут и замуж выходить заставят!

– За кого?

– За тебя, конечно, – выкрикнула Олеська, захлёбываясь от злости. В трубке повисло молчание, – Чё молчишь?

– Ну… – кажется, Генка растерялся, – Я как-то не планировал жениться.

– Конечно, не планировал. Ты планировал взять своё, а потом перед пацанами хвастаться. Ну, иди, хвастайся, козёл! Мне по фиг, – Олеська выдохлась.

– Чем хвастаться? – не понял Генка.

– Тем, что Синицкую совратил. Хвастайся, иди. Только срать я на тебя хотела, понял? Не нужен ты мне никакой. Отдала долг и иди в жопу, – Олеся почувствовала желание разреветься. Теперь Генка будет ходить павлином, а её к гинекологу позориться потащат. Вот урод! Все пацаны уроды.

– В смысле? – Генка прыснул, – Ты думаешь, что я тебя бездыханную… – он громко заржал, – Если б мне было всё равно, я б тебя уже сто раз того. Я же говорил, что мне важно., чтоб ты сама захотела, – его голос погрустнел, – Но ты не хочешь… Ладно, понял я всё. Удачи тебе, Синицкая. Желаю поступить, куда хочешь, и найти богатого жениха. Больше звонить не буду.

– Ген?

В трубке послышались короткие гудки. Чё?! Это он её бросил сейчас? Как-то обидно, блин.

А долг?

Она быстро набрала Генкин номер, замирая от обиды.

– Да, – ответил Гена незаинтересованно, в его голосе послышался металл.

– Хоботов, это я, Олеся. А как же долг? – в груди Олеси что-то сжалось.

– Я прощаю тебе твой долг, пока.

Он снова бросил трубку.

Ну, ни хрена себе! Олеське стало одиноко. Всё-таки она уже привыкла, что Хоботов в неё влюблён. А теперь получается, что не больно-то и нужна была? Козлина!

– Пообщались? – мать тут как тут, – Чё сказал?

– Сказал, что не было ничего и понял, что нам с ним не по пути, – совершенно честно ответила Олеся.

– Он тебя бросил?!

– Мама, блин!

Всё против неё! Уродство!

– Завтра к гинекологу. Если что, я его своими руками придушу.

– Мама!

На следующий день знакомый мамин гинеколог подтвердил, что с Олеськой всё в порядке. Задыхаясь от унижения, она закрылась в своей комнате до самой субботы. Никого не хотелось видеть. Сердце болело.

На выпускной Гена Хоботов не пришёл.

Рыжий реально её бросил. И от этого знания Олесе почему-то стало очень плохо. Видимо, привыкла она к Хоботову, прикипела. Ведь он всегда был где-то рядом: неуклюжий, но своими принципами, грубый, но верный. Гена всегда приходил на помощь, а теперь… больше никогда не придёт.

***

Всю неделю Олеся Синицкая просидела дома за учебниками, а потом вышла, наконец, на улицу. Гулять ей было не с кем: подруг не осталось, друзей тоже. Она была одна на целом свете. Красивая до умопомрачения, но одинокая и никому не нужная. На секунду мелькнула мысль встретиться с Галькой, но той точно не до неё, поговаривали, что бывшая подружка собирается в столицу. Возможно, уже укатила. Ну и пофиг.

Ноги сами понесли Олесю в сторону Крапивинского рынка. Там рядом частный сектор и… Хромые лоси. Пусть неподалёку окажется Игорь. Ну, пожалуйста! Она не станет гулять по частному сектору, просто пройдёт мимо…

Нужен ей этот Игорь? Чё с ним делать? Хотел бы, сам её нашёл! От обиды захотелось плакать. Если даже некрасивый Генка с крючка сорвался…

Генка.

Плечистый, мускулистый, хорошо сложенный, с тонкой морщинкой поперёк лба. Он для неё даже сосиски был согласен варить, даже на преступление пошёл и прикрыл её в ментовке. А как он целуется! От тоски защемило сердце.

В районе городского парка послышались тревожные крики. Женский голос звал на помощь. Вместо того, чтобы испугаться, Олеська смело устремилась на голоса. Такова уж её натура: влезь в самое пекло.

Увиденное поразило Олесю до глубины души: стайка подростков-хулиганов бессовестно атаковали безуспешно пытавшуюся отбиться бабу Зою. Ту самую безумную бабу Зою, Алёшкину родственницу. Пацаны тыкали в неё грязными палками и издевательски улюлюкали – пожилая женщина неуклюже отбивалась и мычала что-то нечленораздельное. От страха её отёкшее лицо дрожало.

– Отойдите от неё! Вас Бог накажет, слабаки! – через дорогу на помощь бабке уже нёсся храбрый Алёша с монтировкой в руках, – Уйди, Олеся! Покалечат! – бросил он Олеське и врезался в толпу хулиганья, охаживая их головы и плечи своим жестоким орудием.

Олеся остановилась. В пацанячью драку ей точно лезть не надо.

Силы были не равны. Хулиганы быстро оттеснили Алёшку к газону. Худенький мальчишка поскользнулся и упал на спину, выронив монтировку из рук. Бабка Зоя взвыла, жутко, протяжно, низко, и бросилась в сторону своего дома. В воздухе сверкнул нож. Кто-то из пацанов полоснул поверженного Алёшу по лицу.

– А ну пошли отсюда, гады! Я милицию вызвала! – закричала Олеся что было мочи. Её сильный и звонкий голос напугал борзых мальчишек, и те бросились врассыпную.

Из щеки Алёшки хлестала кровь.

– Алёша, Алёша, – принялась причитать девушка, не понимая, что ей делать.

– Олесь, всё хорошо? Эх, ни хрена, малой, да тебе в больницу надо, – прозвучало над самым её ухом.

Словно в бреду Олеся разглядела покрытое задорными веснушками лицо бросившего её полторы недели назад Гены Хоботова. Откуда он здесь? Не помня себя от радости, она бросилась ему на шею.

– Гена-Гена, Алёше нужна помощь!

– Беги, звони 03, я попробую кровь остановить. Ну, ни хрена себе фонтан. Не ссы, малой, спасём.

Олеська метнулась к телефонной будке, чувствуя, что пульс учащается. Генка. Пришёл. Не смог мимо пройти. Не смог не прийти на помощь.

Её Генка.

Глава 19. Перемирие

Они с Хоботовым стояли посреди больничного коридора и избегали смотреть друг на друга. Вокруг стояла суета: санитарки возили туда-сюда каталки, ковыляли пациенты с загипсованными конечностями, бегали медсёстры. Было шумно и тревожно.

– Швы наложили, прививку от столбняка сделали. Оставим вашего братишку до среды, – отчитался о проделанной работе молодой доктор, – Документы давайте.

– Документы? – Олеся замялась, – Хорошо, только документы дома. Я их вам завтра принесу.

– Завтра? Мне документы сегодня нужны.

– Ладно, сбегаем, – вмешался в разговор Хоботов, – Лечите брата хорошо.

– А у него большой шрам будет? – Олеське было жалко Алёшу до жути: мало того, что сирота, так ещё и со шрамом теперь.

– Не думаю. Порез неглубокий, нервы не задеты, возраст молодой. Так что заживёт быстро. Шрамы мужчин украшают, – доктор улыбнулся, – Жду документы, – и ушёл в ординаторскую.

– Чё делать будем? Документов-то нет у него, – Олеся почесала затылок.

– Ничё не будем делать. Помощь ему оказали, на улицу не выкинут. Пойдём, – приказал Гена, отводя взгляд в сторону.

– Куда пойдём? – Олеся напряглась.

– По домам, – отрезал Гена.

– Ты… бросил меня, получается? – обида накрыла Олесю с новой силой, и девушка не могла молчать, – Козёл ты, Хоботов, вот кто. И… это я тебя бросаю, – мимо сновали медсёстры в белым колпаках, и Олеся понизила голос до шёпота.

– Нашла, где отношения выяснять, на улицу пойдём, – Хоботов рассерженно нахмурился.

Они спустились по лестнице и вышли в больничный двор. Здесь было немноголюдно. Воздух пах сыростью, накрапывал дождик. Олесе стало зябко. То ли похолодало, то ли нервы.

– Чё сказать хотела? Говори, – серые глаза Хоботова мазнули по ней равнодушным взглядом. Неужели всё у него к ней прошло? Разве так бывает? Олеська расчувствовалась.

– Посмотри на меня и скажи мне в лицо, что я тебе больше не нравлюсь, – произнесла она, еле сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, – По телефону все смелые, а ты в глаза мне посмотри и скажи. Ты слышишь меня, Хоботов? – Генка отвернулся, – Скажи: Синицкая, я тебя бросаю. Ну? Чё? Это сложно?

– Синицкая, я тебя бросаю, – Гена так и стоял, отвернувшись от неё и избегая зрительного контакта. Только руки на груди скрестил. В ветвях невысокого клёна истошно зачирикали воробьи – кажется, они дрались.

– Но почему, Ген? – из Олеськиных глаз сами собой потекли горькие слёзы, и она громко всхлипнула.

– Ты чё? Плачешь? – Гена наконец-то посмотрел на неё, но не с презрением, а с испугом и удивлением, – Ты же сама сказала, что я тебе никакой не нужен. Ну, ты чё? Хватит реветь. Найдёшь другого, который будет нужен, – он расцепил руки и неловко развёл их в стороны, словно не знал, куда теперь девать. Выглядел парень растерянным. От его слов Олеська разревелась пуще прежнего. Другого? Как он сказал? Другого?

– Но я не хочу, – прошептала она сквозь безудержные слёзы

– Чего не хочешь, Олесь?

Он и правда дурак? Или прикидывается? Олеся разозлилась. Всё-таки сложный Генка человек, и никак она его под себя подмять не может.

– Ничего не хочу. Всё, я пошла. Пока, – она резко перестала плакать и развернулась к больничным воротам. Пусть Хоботов идёт к чёрту, признаваться в том, что она по нему скучала, Олеся не будет. Не будет и точка! – Запарил ты меня, понял? Не понимает он! Стоит тут, мнётся, как девочка. Да и пошёл ты! Пошёл, понял? Другого найти? – передразнила она его, язвительно цыкнув, – Другого… Я сама разберусь, кого мне искать! А я, может, не хочу… – запал закончился, и Олеська снова захныкала, – Не хочу… И не твоё дело, чего я не хочу, – она дёрнулась и побежала прочь.

– Стой! – Генка ловко схватил её за руку, разворачивая к себе зарёванным лицом и прижимая к груди, – Ты, Синицкая, конечно, буря! – он провёл по её волосам рукой, – Мне тоже без тебя плохо.

– Тоже? Мне хорошо без тебя, отпусти, – Олеся принялась вырываться, – Отпусти, говорю.

– Так хорошо, что уже минут десять ревёшь? – к её удивлению, Генка смеяться не стал, а лишь прижал к себе ещё крепче, – Ты что-то странное со мной делаешь, Олеся. Я не могу без тебя. Совсем не могу. Всю неделю о тебе думал. Понимаю, что я тебе не очень… я рыжий и стрёмный, а ты… ты такая красивая, – он зарылся носом в её волосы, втягивая в себя их запах. Вырываться Олеся прекратила, прислушиваясь к своим ощущениям, – Я никогда не сделаю тебе ничего плохого, не обижу. Почему ты меня боишься? – от его слов по телу пробежала приятная волна. Всё-таки влюблён он. Олеся расслабилась. А она сама? Тоже влюбилась?

Не-е-ет…

– Я не боюсь, – она подняла к нему лицо. Наверное, тушь потекла. Да и пофиг, – Правда не боюсь.

– Я не хочу тебя бросать, – Генка улыбнулся, но его серые глаза отчего-то были грустными, – Только вот… – он замолчал.

– Что, Ген? – Олеська замерла. Опять какой-то подвох? С хитрожопым Хоботовым всегда всё двусмысленно.

– Я знаю, что когда-нибудь меня бросишь ты…

Всё-таки подмяла она его под себя! Подмяла, да! От радости Олеська чуть не завизжала.

– Тебе бы в театре играть, Хоботов, – рассмеялась она задорно, – Такой талант пропадает!

Но Гена Хоботов смеяться не стал. В нём что-то поменялось. Или надломилось.

Пошёл дождь.

***

Прошёл год. Олеся закончила первый курс педагогического, её друг Гена Хоботов учился в ПТУ на автослесаря, а судьбой сироты Алёши они не интересовались. По выходным Гена катал её на своей «шахе», иногда приглашал в гости на просмотр фильмов, но вёл себя сдержанно и прилично.

Поначалу их накрыло что-то, вроде гормональной бури, и они целовались вечера напролёт, но потом Олеся остыла. Ей хотелось, чтобы Генка был понапористее, но тот постоянно боялся её обидеть и жевал сопли. До близости дело так и дошло. Олеся вовсю Генкой командовала и считала его тюфяком. Самый сильный и смелый пацан школы стал её домашним питомцем – это сексуальному желанию не способствовало.

Появились новые подружки. Некоторые из них откровенно посмеивались над Олеськиным выбором: рыжий птушник красавице с высшим образованием не пара. Олеся всё чаще задумывалась о расставании, но боялась, что снова будет тосковать.

Тот июльский вечер они с Геной решили провести в кафе. Обычное летнее кафе с мороженым в креманке, без алкоголя и излишеств. Раскалённый на солнце асфальт пах смолой, было ещё светло и удушливо-жарко, и Олеся чувствовала себя уставшей. По заданию матери они полдня шатались по магазинам в поисках нужной ткани. Ноги гудели. Хотелось просто съесть чего-то холодного и снять босоножки.

Но всё сразу пошло через жопу.

Круглые белые столики с разноцветными зонтиками закружились перед её глазами в сумасшедшем танце, потому что всего в двух метрах от неё сидел… Игорь. Нереально прекрасный, стильный, вальяжный и крутой Игорь с металлическим браслетом на запястье. Рядом с ним устроилась юная спутница, но Олеська сразу отметила, что конкуренции та не выдержит: сутулая, с тёмными кругами под глазами, миловидная, но измождённая и тощая, и это не красило.

Будто в подтверждение Олеськиных мыслей, блестящие карие глаза Игоря встретились с её глазами, парень приветливо ей улыбнулся и… подмигнул. Девушка поспешно отвела взгляд. Надо же, он стал ещё красивее! Словно актёр какой. А плечи-то плечи! Шире только у Генки.

Генка.

Тот уже протягивал ей бутылку газировки.

– Ты какое будешь, Олесь? – как же он её бесит! Рыжий, услужливый, в веснушках. Застиранная футболка на нём, штаны дурацкие.

– Ой, ну купи уже чё-нибудь.

И зачем ей сейчас Генка? Хотя Игорь тоже не один. Блин.

Задумавшаяся Олеся не сразу поняла, что произошло, когда кто-то довольно сильно ударил по её стулу.

– Смотри, какая киса. Пойдём с нами, лапа? – двое не совсем трезвых амбалов оглядывали её сальными взглядами, плотоядно облизываясь, – Пойдём, говорю, – один из мужиков нагло потянулся к ней руками. Олеська закричала.

– Отвали!

– Не верещи, пизда, – мужик грубо схватил Олеську за запястье и дёрнул. Девушка упала к его ногам, свозя колено.

Чей-то крепкий кулак врезался в ухо Олеськиного обидчика. Тот покачнулся и рухнул вниз с высоты своего роста, задевая рукой соседний столик. Зазвенела падающая посуда, полетели в разные стороны брызги мороженого. Немногочисленные посетители кафе стали разбегаться.

Это Гена подоспел Олесе на помощь.

– Ах ты выблядок! – выругался другой мужик, принимая боевую стойку.

Всё произошло очень быстро: Хоботов ударил амбала носом ботинка в голень. Тот охнул, неловко согнулся, и тут же получил по башке.

Всего три удара, и оба хулигана улеглись между столиков без признаков жизни. Хоботов склонился вначале над одним, потом над другим телом, пытаясь нащупать пульс.

– Живые, – вытер он пот со лба.

Зазвучали аплодисменты. Олеся испуганно оглянулась, пытаясь залезть на свой стул, и чуть снова не упала. Рядом стоял Игорь. Это он восхищённо хлопал в ладоши.

– Браво, – произнёс Игорь чистым, звонким голосом, – Просто браво. Ты сильный, а я как раз набираю таких ребят к себе в команду. Приходи, – он протянул Хоботову визитку, – И девчонку свою возьми. Моё предложение точно тебе понравится, поднимешься, – Генка взял протянутую визитку с обескураженным видом. Игорь ушел. За ним молча поплелась его бледная пассия.

– Чё там написано, Ген? Дай посмотреть! – от возбуждения и любопытства Олеську затрясло. Неужели свезло? Сам Игорь приглашает их в своё королевство.

– Херня какая-то, – Генка собрался выкинуть визитку в урну.

– Ты чё делаешь? Не смей! Дай сюда! – Олеська вскочила и выхватила визитку из Генкиных рук. По её ноге потекла струйка крови, – Это нельзя выкидывать. Это твой билет в лучшую жизнь! Наш билет!

«Белозёрский Игорь Константинович. Спортивный клуб «Спарта» – прочитала она с замиранием сердца. А почему не «Хромые лоси»? Какая разница? Далее был нацарапан телефон и адрес. Действительно частный дом за Крапивинским.

Ого!

– Ого-го, Генка, живём! – воскликнула она вслух. Гена кисло улыбнулся. Приехала милиция.

Глава 20. Закрытый "спортивный" клуб "Спарта"

Кажется, после конфликта с оборзевшими хулиганами у Гены случились проблемы с ментами, но Олеське было пофиг. Хоботов всегда выходил сухим из воды, и она была уверена, что недавнее ЧП вряд ли станет исключением. Единственное, что занимало сейчас её мысли – это поход в закрытый клуб «Спарта».

Она в который раз прочитала надпись на визитке: «Белозёрский Игорь Константинович» и облизнулась. Звучало изысканно и очень заманчиво. Сразу понятно, человек породистый и серьёзный. Может быть, даже аристократического происхождения – не то, что Гена Хоботов из семьи потомственных работяг. Генка проигрывал Игорю во всём: не умел одеваться, не умел себя преподнести, пах машинным маслом и был конопатым.

Конечно, Галька рассказывала про какого-то злого хромого боксёра, имени которого Олеся не запомнила, но стильный и уверенный в себе Игорь точно не он. А уж изнасилования и вовсе выдумки впечатлительных девочек. Как и странное название «Хромые лоси».

Нельзя позволить Генке отказаться от выгодного предложения! Нельзя разрешить ему просрать этот шанс. Шанс познакомиться с парнем Олеськиной мечты. А если говорить поточнее: познакомить с этим самым парнем мечты ЕЁ, Олесю.

Неужели это случится? Боже мой! Олеся ещё никогда так сильно не волновалась: только бы Генка в отказ не пошёл. Последнее время он был какой-то напряжённый. Более того, стал понемногу от неё отстраняться, даже игнорировать: то ли надоели Олеськины заскоки, то ли реально был занят.

Мама говорила, что Олеся дура, и всё у них с Геной через жопу. Возможно, она была права. Олеся «любила» Хоботова лишь тогда, когда он становился чуть прохладнее к ней, в остальные дни он её раздражал.

Но теперь Генка снова ей нужен! Позарез как нужен!

И вот однажды, когда ухажёр снова сказался занятым, Олеся набрала ему сама. Домашний телефон Хоботовых никто не взял, и ей пришлось позвонить в автомастерскую. Генка частенько подрабатывал там вечерами.

– Гена, а что происходит? – произнесла она занудным голосом «училки», – Ты меня избегаешь?

– Олесь, задрала, – на фоне происходящего к Генке вернулась прежняя манера общения: немного развязная и грубоватая, – Мне статья грозит, а ты тут со своими бабскими разборками.

– Статья? Я же сказала, что они ко мне приставали, – Олеся обиделась. Бабские разборки? Он охуел? Что за слова такие? – Ну хочешь, я папе скажу, он тебе поможет? – но ссориться нельзя.

– Как он мне поможет? Из дома их выселит или из школы турнёт? – недовольно буркнул Гена. Это он о чём сейчас? О Ритке и Нинке? Но откуда? Его осведомлённость о Королько и Заяц уже давно Олесю настораживала, но расспрашивать было некогда.

– Это ты сейчас о чём? Если что-то имеешь против, говори, – Олеся пошла в наступление, – Быстро говори!

– Против кого? – казалось, Гену эта беседа раздражала.

– Ты про Королько с Маргариткой, да? Да ты хоть знаешь, как дело было? Ты вообще ничего не знаешь! – она стала горячиться. Воспоминания двухлетней давности встали перед её глазами, причиняя боль и унижение.

– У меня из без твоего папы всё на мази, – неохотно отозвался Генка, – Только бабки нужны. Слушай, Олесь, тебе чё надо-то? Быстро говори, некогда впустую пиздеть.

– Откуда ты знаешь, про Королько и Заяц? – Олеся не отставала.

– Твой отец регулярно посещал ресторан «Космос» и очень много там пиздел. Видимо, ты в него, тоже болтаешь без умолку, – ответил Генка, – Всё, допрос закончился?

– А ты-то откуда знаешь? Ты в «Космосе» бываешь? По-моему, это ты пиздишь, у тебя на «Космос» бабок не хватит, – Олеська злобно усмехнулась. Даже несмотря на свою любовь к ресторанам, её папа был на голову выше автослесаря Хоботова. Её папа – начальник. Её папа – большой человек. Напивается, правда, каждые выходные до лиловых соплей, но начальник же…

Как же Генка её злил! А эти его дешёвые выпады начёт отца? Пиздел? Олеськин папа? От злости Олеська сжала челюсти. Да что он себе позволяет? Неужели нельзя просто собраться и съездить в «Спарту»? Если б она могла, она и сама бы это сделала, но…

– У меня там мать работает…

Мать? Надо же. Олеся до сих пор не знала, кем работают Генкины родители. Ну и по фиг! В голове родился план. Еле-еле сдерживаясь, чтоб не послать наглого рыжего в пизду, Олеся выдохнула и подобралась, как хищная кошка перед прыжком. Это всё ради Игоря. И Игорь того стоит!

– Тебя же в «Спарту» позвали, Ген, давай сходим, заодно и себе поможешь, – Тот… – она замялась, – из кафе, ну… сказал, что ты поднимешься. Он что-то дельное предложит, я чувствую. Заодно и проблемы с бабками решишь, – она вдохнула воздуха и решила убить Хоботова наповал, – Ты так много работаешь последнее время, я совсем тебя не вижу. Скучаю по тебе, – Олесю передёрнуло. «Скучаю» – это уже слишком.

– Понравился он тебе? – Гена убит не был.

Олеся почувствовала, что к щекам приливает кровь. Как он догадался? Иногда Хоботов её пугал. Ясновидящий, бляха. Как же хорошо, что догадливый Генка не видит её сейчас – она наверняка красная, как помидор.

– Кто? Чё несёшь? Я для тебя, дурака, стараюсь. Мне вообще пофиг на него, – соврала она, стараясь звучать обиженно.

– Таких щеглов девочки любят, а мне он неинтересен. Чё он дельного предложит? В настольный теннис играть или фигурным катанием заниматься? – парировал Хоботов.

– А если это настоящее деловое предложение, а ты всё просрёшь? Ты же сам себя не простишь, – выдохнула Олеся.

– Олесь, – голос Хоботова звучал раздражённо.

– Как знаешь.

– Ладно, давай завтра сходим. Всё. Пока. Некогда, – Гена бросил трубку.

И что это? Да или нет?

– Как же ты меня достал, Хоботов! Глупый козёл! – Олеська плюнула со злости прямо на пол и тут же в этом раскаялась, – Ух, блять, – она поспешила в ванную за тряпкой, – Не отвертишься, дурак! Как миленький пойдёшь…

***

«Завтра» наступило в субботу вечером. Игорю Константиновичу позвонил сам Гена, встретиться договорились на девять вечера. «Миленький» созрел. Олеся не знала, куда деваться от волнения. Несколько часов она выбирала наряды и никак не могла решить, что надеть. День был пасмурный и прохладный, а возвращаться им придётся уже ночью, так что нужно было что-то более-менее тёплое.

Остановилась на белой рубашке с длинными рукавами и бледно-голубых джинсах-бананах. Чтобы придать образу кокетства выбрала переливающийся блёстками ремень и длинные, блестящие серьги с широким браслетом. Волосы просто распустила по плечам. Отражение в зеркале ей понравилось. Кукла Барби отдыхает.

С красками на лицо Олеся решила не жмотиться: агрессивные чёрные стрелки, тушь, голубые тени, матирующая пудра, румяны на скулы, ещё чуть-чуть и будет вульгарно, поэтому губную помаду заменила на розовый блеск. Игорь должен оценить. По моде, но без перебора.

Хоботов заехал за ней без десяти девять.

– Отпад, – похвалил он, оглядывая Олеськин прикид, но по взгляду Олеся поняла, что тот скорее недоволен. Похер! Сам виноват, что выбрал самую красивую девушку города.

Ведь она самая красивая? Олеся ухмыльнулась. Да! Главное, выглядеть уверенной в себе.

Не чувствуя ног, она запрыгнула на пассажирское сиденье Генкиной «шахи» и поняла, что вся трясётся. Блять!

– Ген, а у тебя выпить есть? – на Олесю частенько нападала дурацкая трясучка, когда она сильно нервничала. Это бесило. Кто обратит внимание на девчонку, которая колотится, как мелкая собачонка? Это жалко и стрёмно.

– Воды? – Гена уже устроился за рулём и провернул ключ в замке зажигания. Заработал мотор. Теперь тряслась не только Олеся, но и машина.

– Блять, Ген, выпить. Какая на хуй вода? Выпить есть чё? У тебя всегда есть, ну, – Олеська стиснула зубы, еле сдерживаясь, чтоб на Генку не наорать. Тревожное ожидание встречи с парнем мечты превратило её в истеричку.

– Ща… – Слава богу, расспрашивать Гена не стал, а просто вышел из автомобиля и пошёл к багажнику. Пара минут, и он вернулся с бутылкой из-под портвейна, – Грузинский коньяк. Из закуски только конфета, – он протянул ей не особо любимый Олеськой «Кара-кум».

– Сойдёт, – Олеся была согласна на всё. Главное, не трястись, как дура. Она выхватила бутылку из Генкиных рук, отвинтила крышку и приложилась губами к горлышку. Отхлебнула приличную порцию. Горько…

– Смотри не нажрись, – усмехнулся Генка.

– Езжай уже! Бесишь.

К частному сектору за Крапивинским Олеся подъехала уже в нужной кондиции: уверенная в себе и готовая к подвигам.

– Жвачка есть? – толкнула она Генку в плечо, – Наверняка несёт от меня за километр.

– А ты целоваться что ль собралась? Рот не раззевай, да и всё, – буркнул Генка.

– Там всё-таки спортсмены, Ген, ну… неудобно.

– Неудобно на потолке срать, а эти потерпят. Ублажать никого и не собираюсь.

– Гена!

Возле ворот нужного дома была припаркована новенькая иномарка.

– Это «мерс» что ли, Ген? – восхитилась Олеська, изо всех сил приглядываясь, чтобы разглядеть эмблемку на автомобиле.

– Олесь, ты вроде на колхоз не похожа. Ну, «мерс» и чё? Ты «мерса» никогда не видела? Держи себя в руках, не раболепствуй, – приказал Гена уверенным тоном. Ну, ни хуя себе, важный тип! Олеся нахмурилась.

– Я не раболепствую, – она почти обиделась, но коньяк победил, – Восхищаться красивыми машинами не преступление.

– Все эти дорогие тачки – дерьмо на лопате. Главное – быть сильным, – Гена аккуратно припарковался возле забора. Забор был самый обычный: из деревянного штакетника, оплетённый снизу цветущим вьюнком. За забором был виден дом: двухэтажный, без архитектурных наворотов, но внушающий уважение. Во всех окнах первого этажа горел свет. Гену ждали.

– Ты не прав, Ген. Деньги – это власть. Чего стоит твоя сила без денег? Сам недавно плакался, – возразила Олеся, дёргая ручку дверцы, – Когда-нибудь у тебя тоже будет «мерс», – она хотела сказать «у меня», но в последнюю секунду передумала.

Интересно, это машина Игоря? Она прищурилась, оглядывая рядом стоящую тачку с нескрываемым интересом. Хороша. Вот в таких тачкх должна ездить Олеся Синицкая, а не в убогой «шахе».

– Ну, да. Машина серьёзная, – неожиданно согласился Гена.

Они подошли к воротам, и Олеся взвизгнула от ужаса: через дыру в досках вылезла страшная собачья морда с огромной пастью.

– Ваф, – лениво гавкнул зверь, с любопытством разглядывая Олеськино лицо.

– Гена, что это? Убери его! – девушка испуганно спряталась за Генку, – Он на меня смотрит, блин.

– Немецкая овчарка, – Генка улыбнулся, – Они пьяных не любят, сейчас укусит тебя за жопу.

– Гена, блять!

– Адольф, сидеть. Сидеть, я сказал, – от звонкого мужского голоса по Олеськиной спине побежали мурашки. ОН, Игорь, – Давай сюда. Не бойтесь, детвора. Адольф добрый, хороших людей не трогает, – кажется, Игорь рассмеялся. Перед Олеськиными глазами всё помутилось.

– Пойдём, – Гена взял её за руку.

Обстановка в доме была неуютная. Скорее, рабочая. И Олеся сразу поняла, что запах алкоголя от неё никого не возмутит.

– Разуваться не надо, – бросил им Игорь, жестом приглашая идти за собой.

Огромный зал был заставлен силовыми тренажёрами, висело несколько боксёрских груш, а в углу валялась штанга с рассыпанными по полу «блинами». Пол был грязный. Двое голых по пояс мужиков вяло боксировали. Но когда Генка с Олесей зашли, повернулись к ним со злым любопытством в голодных, каких-то звериных глазах.

– Классная тёлка, – выдавил из себя один из них, и Генка дёрнулся. У Олеси душа ушла в пятки.

– Это девушка гостя, Зюзя, веди себя прилично, – вмешался Игорь, предотвращая конфликт, – Пойдёмте, детвора. Зюзя любит трахаться, он тупой, как животное. Ебёт всё, что даётся и не даётся, – он брезгливо хмыкнул.

Олеся почувствовала, что краснеет. Нужно было выпить больше. Ей было не просто страшно, ей было дико страшно. Кажется, про изнасилования Галька не пиздела. Похотливый взгляд Зюзи выжигал на Олеськиной заднице звезду.

– Пойдём в кабинет, выпьем, побеседуем, – Игорь пригласил их в небольшую комнату с диванчиками и столом. Здесь было куда приятнее, чем в «тренажёрке». На тумбочке стояла лампа в красивом абажуре, на стене наклеены фотообои с водопадом, – Садитесь, – он кивнул головой в сторону одного из диванчиков, – Королева, твою мать, тащи выпить! – гаркнул он кому-то.

Олеся устроилась на удобном диванчике, пытаясь расслабиться, но тут произошло то, что заставило её глаза округлиться.

В «кабинет» зашла её бывшая подружка Нинель Королько с подносом в руках. Но испугало Олесю не это, а то, что Нинка была абсолютно голая. Совершенно голая, ни нитки.

Олеська сглотнула и повернулась к сидевшему рядышком Хоботову, тот уронил от потрясения челюсть.

– Спасибо, Королева, – Игорь шлёпнул Нинель по голой заднице. Королько кисло улыбнулась и поставила на стол бутылку дорогого коньяка и тарелку с клубникой. Её тяжёлая грудь со следами засосов покачнулась. Олеська зажмурилась, – Иди, Зюзю успокой.

Глава 21. Деловое предложение

Игорь достал из шкафа коньячные бокалы, открыл холодильник и вынул оттуда тарелку с тонко порезанной колбасой, куриные рулеты и бутеры с красной икрой. Поставил перед гостями на стол. Выглядело всё, как еда из хорошего ресторана. В другой день Олеся оценила бы, но сейчас ей было не до жратвы.

Что это за место? Спортивный клуб? Но уголовные рожи там, за стеной, на спортсменов похожи не были. Скорее, какой-то притон, а не спортивный клуб. Даже боксёрские груши не спасали.

Мужики о чём-то трещали, а Олеська никак не могла прийти в себя. Она с жадностью налегала на коньяк, а закусывать забывала. Голова уже опасно кружилась. Нинель здесь? Почему она голая? Чем она тут занимается?

А, ну да… Чем могла заниматься обнажённая девушка в компании голодных, агрессивных мужиков? Выглядело это мерзко.

Дверь открылась.

– Горе, это и есть твой супер-богатырь? Здорово, парень, – перед пьяными Олеськиными глазами выросла фигура коренастого мужчины лет пятидесяти, – Константин Геннадьевич, для своих Костян. Добро пожаловать в «Хромые лоси», – мужик протянул Генке здоровенную лапу. Тот уважительно её пожал, – Красивая у тебя кукла.

– Это не кукла, это девушка моя, – кажется, Генка оскорбился.

Олеська подняла голову и встретилась с Костяном взглядом. Его глубоко посаженные глаза цвета стали почти не мигали и смотрели на неё холодно и недружелюбно. Олеська испуганно потупилась. Симпатичным Костяна не назовёшь, добродушным тоже. Он походил на главаря банды из советских фильмов про войну. С такими людьми лучше никогда не связываться: пережуёт и выплюнет.

Зачем они с Геной здесь? Олеся запоздало раскаялась.

Да, она очень хотела познакомиться с Игорем поближе, а вот с Костянами, Зюзями и прочими персонажами лучше бы и не встречаться никогда. Они её пугали.

– Если девушка, это хорошо. А я всё больше по клячам. Брезгую, но ебу, – Костян похабно заржал.

Всё-таки Хромые лоси? Костян? Олеся вспомнила. Галька называла именно это имя. Значит, все её слова – правда. Пиздец. Ну, конечно, Костян. А Нинель теперь кляча? Вот, жуть-то!

Олеська почувствовала вдруг, что хочет в туалет. Выпитое неистово просилось наружу. Очень вовремя, блять! Позывы были настойчивыми. Где здесь туалет? И как об этом спрашивать при мужиках? При Игоре?

– Мне в ресторан нужны нормальные парни: интеллигентные, понятливые, без излишней борзоты и глупости, – начал Костян, устраиваясь на диванчике напротив, – Зюзю с Быком ты уже видел: они тупые… Только ебаться и быковать годны

– А чё делать надо? – Генка облизнулся. По всем признакам, он был очень предложением увлечён. Олеська съёжилась – терпеть стало невозможно.

– Охранять покой больших людей.

– Типа вышибалы?

– Не люблю это грубое слово, но ты мыслишь в верном направлении. Люблю умных пацанов.

– Ген, – Олеська робко потянула Хоботова за рукав.

– Чё? – обратил на неё внимание тот, и все трое уставились на Олесю с любопытством.

– Да ничё, – Олеська смутилась, – Просто…

– Говори, красавица, мы хороших девчонок не обижаем, – Игорь приветливо улыбнулся, и его карие глаза заблестели, – Девушка нашего гостя для нас как сестра. Никто тебя не тронет.

Ну что ж теперь? Обоссаться?

– А где у вас… туалет? – пискнула она чуть слышно.

– Какая у тебя девушка, Хобот, красивая, ещё и скромная? Ты береги её. Такие бабы в наш век шлюх на вес золота, – похвалил Олеську Костян. Хобот? Ну ничего себе? Уже и погоняло Генке дали? Лихо, – Налево дверь, там биллиардный зал, проходишь через него и чешешь прямо по коридору. Мой сортир ни с чем не спутаешь, – он заржал, – Он у меня роскошный.

– А как же… эти? – Олеся кивнула в сторону двери, – Зюзя…

– Они своё место знают. Да и заняты сейчас, – Костян растянул тонкие губы в болезненной улыбке, больше похожей на ухмылку. Видимо, улыбаться его грубая физиономия не привыкла.

– Угу, – Олеська вскочила и юркнула из комнаты прочь, задыхаясь от смущения и волнения. В тренажёрке, слава богу, никого не было. Она подалась левее, как и напутствовали.

Биллиардный зал был просторным и гулким. Раздались приглушённые стоны, и Олеська замерла на входе. От открывшейся картины её покоробило: тот, кого называли Зюзей, увлечённо пёр бесстыдно разложенную на биллиардом столе Нинель, а другой, видимо Бык, яростно мастурбировал, трогая ту за сиську. Нинель корчилась и сладко стонала. Олеська забыла, куда шла.

Что делать? От полных сладострастия стонов Нинель внизу живота стало тяжело и горячо. Она сейчас обоссытся прямо здесь, если не решится пройти!

Олеся набрала побольше воздуха в лёгкие и шмыгнула мимо совокупляющихся в узкий коридорчик.

Роскошество сортира выражалось в его максимальной убитости. Дверь держалась на соплях, а унитаз был замызган чем-то коричневым, как будто его обосрали. Олеська заткнула нос и принялась искать туалетную бумагу. Нашла, вытерла ободок, села.

Стоны в биллиардной сделались ещё громче. Олеся почувствовала, что возбуждается и заткнула уши. Она сделала свои дела и вышла из кабинки, тут же вскрикнув от прекрасной неожиданности: с той стороны двери её поджидал Игорь собственной персоной.

– Хорошая, – просто сказал он и потянулся к пуговицам её рубашки, – Иди сюда! – он расстегнул её одежду и проник горячей ладонью под лифчик. Олеськино тело задрожало от его прикосновений, соски затвердели, а без того пьяная голова закружилась, – Игорь вытащил свою руку из лифчика и привлёк размякшую Олеську к себе, жадно впиваясь властным ртом в её полуоткрытые губы. Внизу живота всё сжалось от предвкушения чего-то прекрасного.

Всё происходило так быстро, что она не успевала думать.

Его вкусный язык нагло проник в её рот, и коленки предательски согнулись. Игорь не дал ей упасть и забрался пальцами под пояс джинсов, ловко расстегнул ремень. Его крепкая, горячая, как раскалённая сковорода, ладонь до боли сжала её ягодицу. Олеся почувствовала, что лоно стало влажным и податливым. Хотелось большего.

– Олесь! – крикнул откуда-то Хоботов, и Игорь оттолкнул готовую на всё Олеську от себя.

– Иди, запакуйся, – шепнул он, съедая её глазами. От возбуждения его зрачки заполнили собой всю радужку, – Позвони мне завтра, – он еле успел запихнуть её обратно в кабинку, – Сейчас выйдет твоя красавица, – услышала она по ту сторону, пытаясь успокоить сбившееся с ритма сердце, – Повезло тебе, парень, такую красотку имеешь.

Имеет? Он думает, что они с Хоботовым того?

Она быстро привела себя в порядок и вышла, избегая смотреть Генке в глаза. Виноватой она себя не чувствовала, нет. Но… то, что произошло было как-то неправильно по отношению к нему. Вроде измены.

– Завтра приступаю к работе, – заявил Хоботов.

Воодушевлённый принятым решением он схватил ни живую ни мёртвую Олесю и потащил за собой через блядскую биллиардную. Там до сих пор нещадно драли несчастную Нинель: Бык давал ей в рот, а Зюзя пристроился сзади. Олеся снова зажмурилась. Ужаснее всего, что от увиденного, её тело распалилось.

Видимо, Хоботов тоже возбудился, потому что проехал всего несколько метров до поворота и накинулся на Олеську с такой жадностью, что девчонка перепугалась. Он откинул её кресло и принялся стягивать с неё джинсы, но никак не мог с ними справится, потому что мешал ремень. Всё было неловко, поспешно, глупо.

– Не надо, нет! – с перепуга прижатая спиной к сиденью Олеська с силой оттолкнула Хоботова от себя, но тот не слушался. Он уже расстегнул её ремень, ширинку и неаккуратно стаскивал злосчастные штаны с её покрывшимися гусиной кожей бёдер, – Не надо! Не надо!

Генкины руки скользнули под резинку её трусиков, а пальцы раздвинули предательски влажную плоть, подло заползая внутрь. Больно не было, но и приятно почему-то не было тоже. Не таких прикосновений она ждала, не тех пальцев!

– Не-ет! – заорала Олеська, отпихивая Хоботова от себя и принимаясь так яростно драться, что возбуждённый парень, наконец, пришёл в себя.

– Почему нет-то? – он неохотно отодвинулся от неё, часто и тяжело дыша, – Ты вся мокрая. Больно не будет, – и посмотрел на неё хмуро, зло, обиженно, – Не готова?

– Не готова, – всхлипнула Олеська, начиная плакать. Как объяснить-то ему? Что сказать? – Я не хочу ТАК.

– А КАК? Как, блять? – Хоботов рухнул на своё сиденье, психуя и матерясь, – Как ты хочешь? В постели не хочешь, в машине не хочешь! Может, в кустах тебя выебать? Или… в сортире?!

Откуда он знает? Как догадался? Олеся принялась натягивать на себя джинсы, отчаянно шмыгая носом. По её щекам потекли слёзы, и губам стало солоно.

Хоботов выскочил из машины, со всей дури хлопнув дверью. Олеся расплакалась ещё пуще. Не любит она Хоботова, просто не любит и всё. Что ж тут сделать? Сейчас выкинет её, дурочку, из своей машины и оставит здесь на радость Зюзе и Быку.

Уж они-то не растеряются: выебут и в кустах, и в постели, и на биллиардном столе. От страха и непонятного возбуждения Олеську затошнило.

– Знаешь что, Олеся, – Хоботов снова залез на водительское кресло и положил руки на рулевое колесо, – А катись-ка ты ко всем чертям, поняла? Не нужно мне твоих одолжений. Я уже давно всё понял. И… у меня другая баба есть, которая даёт по-всякому. А ты береги свою целку до старости лет.

– Тут меня бросишь? – Олеськины слёзы высохли. У Гены другая девчонка? Но как же так?

– И не мечтай. Домой отвезу. Больше никогда тебя сюда с собой не возьму, думаешь я слепой, да? Это же ты из-за Игоряна потекла, сука? Ненавижу тебя, Синицкая, – он завёл мотор. Олеська вцепилась в ручку двери, собираясь выскочить, – Сиди, я сказал! – Генка больно вцепился пальцами в её запястье, – Одного не пойму, зачем ты мучила меня столько месяцев? За что, Олесь, а? Чем я хуже него? – Генкин голос дрогнул, – Я же предлагал расстаться. За что, Олесь?

Опять он со своими нюнями!

– Отвези меня домой, – приказала Олеся твёрдо.

В тот вечер они больше не разговаривали.

А на следующий день Олеся набрала на своём домашнем телефоне заветные цифры, замирая от предвкушения. Её больше не волновали ни Зюзя, ни Бык, ни Костян, ни обида обманутого Генки. Только Белозёрский и его вкусные губы. Только ОН.

Глава 22. Первый раз

– Алло, – Голос Игоря прозвучал равнодушно и скучающе.

– Это я, Олеся, – представилась она, чувствуя, что во рту пересохло.

– Какая Олеся? – на той стороне провода явно её не узнавали. Да и откуда Игорян знает, что она Олеся? А… ну да… Хоботов вроде говорил. Ей стало неудобно.

– Ну, Олеся. Мы вчера к вам приходили, – муркнула она тихо и робко. Быть уверенной в себе категорически не выходило.

Зачем только позвонила? Лучше бы не звонила никогда. Подумаешь, поцеловал её по-взрослому, разве это что-то значит? А она, Олеська, растеклась угодливой лужей: согласная на всё, лишь бы ещё раз его увидеть. Дура. Дала бы Генке, а там срослось бы у них как-нибудь. Стерпелось бы. Генка привык для неё стараться, не обидел бы.

Подумаешь, не любит Генку. Да откуда ей, девственнице, знать, что такое любовь?

Вспомнились сладострастные стоны Нинель. По всему выходило, что трахаться приятно. Даже вот так: по животному, без любви. И ведь наверняка бывшая подружка их с Генкой узнала, но виду не подала. Неужели Игорь тоже её… того…

От ревности в груди у Олеси запекло.

– А, это ты, киса, ну привет, – Игорь её вспомнил, – Чё хотела?

А чё она, собственно, хотела-то? А?

– Ну, ты же сказал позвонить, – Олеся растерялась. Всё-таки дура она, полная дура!

– Сказал, да? А ну классно, – он замолчал. И? Что говорить-то?

Блять! Блять! Блять!

– Ладно, я случайно набрала, – Олесе стало стыдно. Королева лохинь Так глупо подставиться способна только совсем недалёкая дурёха, – Извини… те, – ну всё. Абзац.

– Диктуй номер. Я позвоню как-нибудь. Сейчас занят, – приказал Игорян равнодушным тоном. Словно в тумане Олеся продиктовала ему свой домашний номер.

Вот и поговорили. Не такого разговора Олеся ожидала. Не такого. Ещё вчера она была принцессой, а сегодня рухнула со своего трона, ну или на чём там принцессы сидят. И пажа своего верного проебала.

Олеся выругалась, ушла в комнату, укуталась в тёплое одеяло и расплакалась грустно, горько, взахлёб.

Игорь-Игорь, такой модный и красивый, уверенный в себе и мужественный. Теперь, когда Олеся узнала, настолько сладко с ним целоваться, её не волновало ничто. Зюзя с Быком – это быдло, Костян – тупой боксёр, Нинель – жалкая шлюшка, а Игорь… он выше их всех на целую голову, он –лидер, он – герой. В Олеськиных мечтах Белозёрский был сверхчеловеком. Он подчинял себе весь «притон» одним взглядом. От одной мысли, что Игорь может приблизить её к себе, сделать частью большой силы, Олесе становилось жарко.

Ей до смерти хотелось увидеть Игоря ещё раз, прикоснуться к его миру, жестокому и опасному, испытать адреналиновую бурю.

Он позвонил ей где-то через неделю.

– Приходи в «Крапиву» в восемь, – приказал скучающим тоном и тут же повесил трубку. Лаконично, чётко, по существу. Олеськино сердце остановилось.

«Крапива» – это кафешка на окраине, рядом с частным сектором. Там постоянно случался мордобой и прочие казусы. Совсем рядом находился тот самый загадочный «клуб» с неопределённым названием. Клуб Белозёрского.

Пиздец. Теперь ей точно полный пиздец. В этот раз точно. Ведь она не сможет не пойти. Страшно, но просрать свой звёздный час нельзя!

В тот день Олеся чувствовала себя тупой овцой.

Полдня она собиралась на свидание, не понимая, рада ли она предстоящей встрече или боится. Тревога сделала её бестолковой и некрасивой. Из зеркала на неё смотрело глуповатое лицо с пылающими, словно в лихорадке, щеками. Что она ни надевала, всё казалось уродским.

Наконец, она остановилась на приталенном синем платье, которая мама сшила ей на день рождения. Просто платье до колена с молнией на спине, минимум косметики и волосы, собранные в пучок. Выглядела Олеся, как училка. Пусть Игорь не думает, что она шлюха, как Королько. Олеся приличная девушка, и на первом свидании ничего лишнего себе не позволит.

То, что всё пойдёт не так, как она себе нарисовала, Олеся поняла, когда Игоря увидела. Вальяжный и уверенный в себе он сидел за столиком, лениво потягивая пиво. Он увидел её издалека и приветливо помахал рукой, отчего часы на его запястье блеснули. Кажется, один из солнечных зайчиков попал Олеське в глаз, потому что с той минуты она больше ничего разглядеть не могла, как ни старалась. Только осколки солнца. Рыжие, как шевелюра её недавнего друга Гены.

– Да расслабься ты. Чё, как целка? – наглые руки Игоря сминали её беззащитно обнажённую грудь, растирая соски между пальцами, – Не напрягайся.

Голая по пояс Олеська испуганно дёргала головой. Там, за стеной, нещадно колотили грушу Зюзя с Быком. Мужики не могли не видеть, как по-хозяйски оглаживал Олеськину задницу Игорян, когда они сюда вошли. Дверь на ключ не закрывалась, и в любой момент в комнату мог кто-то зайти, и от этого её было не по себе. Игорь потянул её синее платье, и оно упало на пол, к её покрывшимся гусиной кожей ногам. Олеся осталась в одних трусиках, растерянная, взволнованная, перепуганная.

– Я… я стесняюсь. Они же могут сюда зайти, – проблеяла она, пытаясь подхватить упавшее платье. Овца, глупая овца. Он приказал идти, и она пошла. Сама. Своими ногами. Сюда, где совсем недавно те двое, которые в тренажёрке, трахали «клячу» Нинель.

– Не зайдут, – заверил Игорь, растягивая губы в довольной ухмылке, – Дай мне на тебя посмотреть, – он откинулся на спинку дивана, оставляя её стоящей посереди комнаты, – Хорошая. Сними трусики. Ну давай, только медленней.

В отличие от Олеси Игорь раздеваться не спешил. Он как будто издевался над ней, но Олеся… всё равно возбудилась. Тонкая ткань трусиков насквозь промокла, и от этого ей было особенно неудобно.

– Я… ещё… – она не знала, как сказать, что ещё никогда и ни с кем не была, – Я…

– Чё мямлишь, как девственница? Скидывай трусы и потанцуй для меня, – Игорь окинул её почти полностью обнажённое тело пылающим взглядом.

– Но… я и есть, – Олеся сглотнула, – Девственница.

Дверь распахнулась, Олеся взвизгнула, кидаясь за платьем, а наглая рожа Зюзи протиснулась через щель, принюхиваясь, как собака. Игорь вскочил, прикрывая обнажённую Олесю широкой спиной.

– Пахнет сексом. Горе, так нечестно. С братанами делись, – прошипел Зюзя, похотливо облизываясь.

– На хуй иди, – выплюнул Игорян брезгливо, – Своих кляч дешёвых дери, а это сокровище моё.

Голова Зюзи исчезла.

– Чё сказала? Девственница? – Игорь выглядел удивлённым, – Ты сейчас серьёзно? Твой рыжий –монах или импотент?

– Так получилось… – Олеся натянула на себя платье и вспомнила, что забыла надеть лифчик.

– А чё сразу не сказала? Я б тебя сюда не тащил, – Игорь озадаченно почесал затылок, – Одевайся, поедем в гостиницу. Нельзя свой первый раз в хлеву проебать. Первый раз должен запомниться! Давай-давай, всё будет, как надо, не боись. И шампанского надо выпить. Целка, надо же. Я лет пять целок не видал, – он ухмыльнулся.

В гостиницу Олеся ехала, как и мечтала, на «Мерседесе», но осознать своего счастья у неё никак не получалось. Игорь купил ей по дороге шампанского, от него кружилась голова и хотелось писять, но ещё больше хотелось сбежать. Да, это был парень её мечты, но…

Но что-то было не так. Как-то не так она себе представляла свой первый раз.

Они торжественно прошли в номер под осуждающими взглядами администратора, и уединились в красивых покоях. Белозёрский Игорь Константинович не скупился – он явно любил жить на широкую ногу.

Правда начал всё равно в вонючем «клубе». Зачем он повёл её туда? Эту сильно Олесю смущало.

Взволнованная, она присела на край огромной кровати и тихонько вздохнула.

– Иди помойся. Запах «клуба» смой, а то воняешь ширпотребом, и платье сразу снимай, – приказал Игорь, хватая её за руку и отправляя в душ, – Трусы тоже не понадобятся, – он улыбнулся, – Ну, иди, – он подтолкнул её в сторону санузла, небрежно шлёпнув по заднице, как и Королько совсем недавно. Олесе стало неприятно. Сбежать? Сказаться больной? Дура она, дура!

Олеся сходила в туалет, зашла в душ, попыталась отыскать задвижку, но не нашла, скинула платье, нижнее бельё и… разревелась вдруг, как идиотка.

Вроде бы Игорь с ней, но он чужой, отрешённый, равнодушный. Вроде бы делает всё для неё, но как на автомате, без чувств. Всё было не так, как она об этом мечтала, даже шампанское не помогало.

– Ну ты чё, хорошая? – Игорь услышал её плач и открыл дверь, ловя рыдающую девушку в горячие объятия, – Хватит, дурочка, испугалась? Какая же ты… какая красивая, – он принялся нежно целовать её ключицы, грудь, спускаясь всё ниже. По обнажённой Олеськиной спине пробежала горячая волна, а волоски на теле встали дыбом. Слёзы высохли.

Ну какой же он чужой? Какой равнодушный? Он рядом, он добр с ней, безупречно нежен. Ей ещё никогда не было так хорошо. Конечно, всё происходит как-то быстро, но зачем тянуть? С Генкой вон сколько тянули, и толку? Если хочется, надо пробовать.

Олеся расслабилась, замирая от наслаждения. Его губы были ласковыми, тёплыми, скользили по чувствительной коже живота, оставляя после себя приятное покалывание, Он целовал её бёдра, тёрся носом о лобок, а потом вдруг скользнул пальцами в самое нежное место, поглаживая и наминая самый отзывчивый бугорок девичьей плоти.

От новых, бесконечно приятных ощущений Олеська охнула, бессознательно сжимая ноги.

– Не сжимайся, – прошептал Игорь прямо в то место, где сосредоточились сладостные ощущения, обжигая его своим дыханием и щекоча щетиной. Его язык игриво скользнул между складочек, отчего Олеся застонала. Её голова пошла кругом. Мужские пальцы пробежали вдоль её тела, сжимая грудь, как будто балуясь. Игорь встал, продолжая одной рукой ласкать её снизу, а другой мять сосок, – Раздвинь ноги, – Олеся послушалась и вскрикнула от ощущения, что несколько пальцев вошли в её влажное лоно, – Пора, – прошептал Игорь ей в висок и схватил Олеську на руки.

А потом он просто швырнул её на кровать, придвинул к себе за ноги, расстегнул брюки и вошёл одним привычным рывком, не особо заботясь о нежности. Олеська вскрикнула от боли и сжалась в судорожный комок. Волшебство испарилось.

– Ну, извини, не сдержался, ты такая красивая девка. С вами, целками, одна морока. Потерпи сегодня, зато потом будет приятно, – заявил он, вдалбливаясь в неё, как будто забивал гвозди.

Больно уже не было. Всё как будто онемело. И тело онемело. И душа.

Олеся стала женщиной.

Через несколько минут пытка закончилась.

– Ты вся зарёванная, умойся, а то убого выглядишь, – приказал её первый мужчина, швыряя на постель несколько крупных купюр, – Тебе на такси. Ты пореви тут полчасика, всё оплачено, а у меня дела. Давай, киса, не скучай, позвоню. Кстати, платье – отстой, больше его не надевай, – и вышел.

Дверь отрывисто хлопнула, и Олеся осталась одна. Кипенно-белый потолок давил на её обнажённое, крюченное недавним унижением тело, а одеяло воняло чем-то неприятно-казённым. Запах одиночества.

Или она дура, и не ценит хорошего отношения? Почему она считает, что обижена?

Игорь дал ей денег на такси, сказал, что она красивая… Просто торопился – некогда было её уламывать и обхаживать, что ж теперь? Разве он виноват, что в первый раз всем девушкам больно? Ещё и на новую встречу надежду дал.

Олеся поднялась с кровати и попыталась настроиться на позитивный лад, но что-то мешало. Взгляд выхватил алые пятна на белом пододеяльнике… пятна крови… ЕЁ крови.

А если… она залетит? Он даже не подумал, что надо предохраняться.

От ужаса произошедшего её затошнило.

Олеська бросилась в душ, глотая слёзы злости и обиды. Нет, не прав Игорь! Это было грубо, жёстко, бесчувственно. Так нельзя! Нельзя. Он же её первый…

Или он думал, что Олеська шлюха, вроде Королько. Точно! Тогда всё встало на свои места.

Блять! Олеся включила воду и завыла…

Через пять минут в дверь номера настойчиво постучали – видимо, полчаса вышли.

Глава 23. Второй раз

Всю неделю Олеся ходила сама не своя, а на восьмой день у неё пошли месячные. Радости не было предела. И даже известие о том, что отец попал в больницу с инфарктом, не могло омрачить её девичьего счастья.

– Обширный инфаркт, – причитала мать с самого утра, – Кошмар-кошмар! А всё его начальник виноват, сволочь! Хотел выгнать папку вашего из парткома за пьянку и дебоши! Позорище! За что мне такое наказание? Мой Серёжа такой тихий был, такой почтительный, развратила его руководящая должность, убила власть! Лишь бы выжил мой обалдуй, я с двумя детьми не вытяну! Ох, горе какое…

– Да всё нормально будет, мам, – отозвалась Олеся, пытаясь мать поддержать. Честно говоря, здоровье отца было ей в тот момент до фонаря. Как-нибудь шрам на его сердце заживёт, он же ещё молодой, – Ты ж с ним вообще разводиться хотела.

По всему выходило, что Олеська фартовая: из переделки с Заяц и Королько вышла сухой, мамину соперницу убила, но даже не замаралась, с парнем мечты переспала и не залетела. И папу-начальника не потеряет!

– Тебе меня не понять, Олеська! Я же всю жизнь с ним живу, привязалась, – мать захныкала, – Жалко мне его.

– Надо врачам денег дать, пусть хорошо работают, – Олеська улыбнулась. Умная она всё-таки, догадалась, что взятку надо дать. Взятка – это дело нужное.

– Как у тебя всё просто, дочь. А Богу ты тоже взятку дашь, если соберётся отца прибрать? – не согласилась мать, расстраиваясь всё больше.

Зазвонил телефон. Сердце в Олеськиной груди забилось с перебоями. Неужели…

– Иди, тебя, – фыркнула мать, – Я тут волосы на башке рву, а ей мужики названивают, шаболде! Смотри, не залети. Из дома выгоню, если обрюхатят тебя! Я не семижильная тебя с дитём содержать, пойдёшь к хахалю своему жить, поняла?

– Мам… – Олеська съёжилась под разгневанным маминым взглядом, – Чё говоришь-то?

– Чё думаю, то и говорю. Я загадками разговаривать не собираюсь. От мужиков дети бывают, помни.

Олеська взяла в руки телефонную трубку.

– Так и будешь здесь стоять? Дай поговорить? – буркнула она матери.

– Ой, болтай уже, вырастила на свою голову, – мать скрылась в комнате.

– Алло, – Олеськин голосок задрожал от волнения. Кто это? Неужели Игорь?

– Это же твой отец Синицкий Сергей Петрович? – проговорила трубка будоражащим кровь баритоном Белозёрского.

– Д-да, – Олеся начала заикаться. Игорь знает её папу? Это же чудесно!

– Так ты нужный человек? – Игорь рассмеялся, – Красивая, скромная, ещё и нужная, – он явно развлекался, – Чё ты там отошла от своей трагедии?

– От к-какой? – Олеся икнула. Вроде бы смелая она и дерзкая, но при Игоре смущается, как малолетка. Что ж за херня? Даже по телефону его стесняется.

– Целку свою оплакала, говорю? – он заржал.

– З…з… – Олеся совсем онемела.

– Да не смущайся ты, вы, бабы, носите со своими щёлками, как ненормальные, а по всему выходит, что лучше траханной быть: жить вкуснее, понимаешь, киса? – тон Игоря стал серьёзным, – Теперь тебе будет не больно, а приятно. Приходи в «Крапиву» в девять.

Но у неё же месячные? Олеся стушевалась.

– Ну… я… это… – она не знала, как сказать, что ей нельзя.

– Чё? Ты мне не рада, не пойму? – голос Игоря стал злым. Как это не рада? Рада до соплей.

– Просто мне нельзя, – выпалила Олеся на выдохе, чувствуя, как жар заливает щёки.

– Менты? – Игорь всё понял, и его голос потеплел, – Значит, не беременная, это ж хорошо. Не боись, приставать не буду, просто попиздим, о папе о твоём, о жизни. Надо друг друга узнавать, раз уж мы встречаемся.

Встречаемся? Они с Игорем встречаются? О Божечки! Олеся чуть не захлебнулась собственной слюной.

– Чё молчишь? Придёшь? – спросил Игорь, так и не дождавшись вразумительного ответа.

– А-а-га, – выдавила она из себя, и Игорь бросил трубку.

Во дела!

Она, Олеся Синицкая, встречается с самым крутым парнем города!

***

– Чё говоришь, из дома может выселить? Прям вот без палева, без беспредела? – карие глаза Игоря смотрели на неё со снисходительной насмешкой, – Не папа, а золото, – Игорь задорно рассмеялся.

– Ну, я не знаю точно, как… – Олеся уставилась на металлический браслет его часов с овечьей покорностью.

– По всему выходит он у тебя криминальный авторитет, – до неприличие весёлый Игорь как будто насмехался над ней, – Тот то я смотрю цацки на тебе заграничные, и штаны по моде.

– Это мама… – Олеся совсем засмущалась, – Шьёт и…

– О, и мама криминальная? Огонь, а не семья! – Игорь заржал на всё кафе, – Эй, милая, тащи нам шампанского, у нас праздник! – крикнул он официантке, – Я с дочерью криминального авторитета затусил. Давай-давай, шевелись!

– Может, лучше коньяка? – выпалила вдруг Олеся и тут же застенчиво потупилась. Толку от того шампанского? Час-два и выветрилось.

– Ни хуя себе! Коньяк дорого, но и мы не дешёвки, – похвалил Белозёрский, – А ты озорная!

***

В «клуб» в этот раз Игорь её не повёл, а просто вызвал такси и повёз в ту же гостиницу, где они были неделю назад. Опьяневшая Олеся с обожанием смотрела на своего кумира, ловя каждое его слово.

– Менты – не помеха для отношений, всегда есть альтернатива, – объяснял он с загадочной улыбкой, – И чем раньше ты этому научишься, тем больше кайфа начнёшь получать от жизни. Ты согласна, киса?

– Угу, – Олеся угодливо закивала головой. Как с ним спорить? Как противостоять этой обворожительной улыбке, обволакивающему карему взгляду, горячим ладоням на своей пятой точке?

– Будешь вертеть мужиками, как захочешь, – убеждал Игорь, нежно поглаживая её по спине, – Ты же не против вертеть мужиками?

– Не-а, – Олеся была на седьмом небе. Они неспеша поднимались по мраморной лестнице к своим покоям, и от предвкушения счастья её тело звенело. Даже живот не болел.

– Умница, – кажется, Игорь тоже был доволен, – А чтоб расслабить тебя, мы закажем в номер ещё коньяка. Будешь коньяк?

– Угу.

В этот раз номер был не просто роскошный, он был вопиюще восхитительный: со свисающими аккуратными волнами бархатными шторами, огромной кроватью в пастельных тонах, настоящей медвежьей шкурой на дорогом паркете. По углам стояли напольные вазы с пальмами, хитросплетённые светильники красиво обрамляли изголовье этого поистине королевского ложа.

Игорь включил приглушённый свет, заставил Олесю раздеться до пояса и с нескрываемым наслаждением любовался её обнажённой грудью. Сам остался в одежде, как и в прошлый раз. Почему он не раздевается? Стесняется? Вряд ли! Он же настоящий красавчик.

Её страх и стыд почти испарились.

– На, выпей, – приказал он, пожирая её голодным взглядом, и протянул бокал с коньяком и кусочек лимона. Олеся послушно выпила, чувствуя, как растекается по телу тепло, – Сядь на шкуру, лицом к зеркалу, – Он устроился сзади и наклонил её голову, – Классно пахнешь, – он поцеловал Олесю в шею и обхватил её грудь ладонями, сжимая её и слегка оттягивая за соски, – Перед зеркалом всегда прикольно.

Олеся смотрела, как играют с её грудью мужские руки и тихо млела. Ей было беспредельно хорошо, хотелось раздеться догола и бесстыдно отдаться Игорю прямо на этой тёплой шкуре.

Игорь отнял одну руку и потянулся к Олеськиным губам, раздвигая их и проникая в рот двумя пальцами. Олеся испуганно дёрнулась.

– Пососи их, разве тебе не вкусно? – он с силой сжал её сосок, и Олеська охнула от боли, сжимая пальцы у себя во рту зубами, – Я сказал сосать, а не кусаться, – его тон снова стал сердитым, и Олеся стала послушно обхватила пальцы губами, чтобы Игоря не злить. Ощущения были странными, не сказать, чтоб неприятными, скорее тревожными. Что он задумал? Он сделал несколько медленных движений вперёд-назад, имитируя фрикции, и, кажется, Олеся всё поняла.

– Не-е, – попыталась сопротивляться она, но пальцы Игоря не давали ей говорить.

– Теперь то же самое, только с другой игрушкой. Стань на колени, – он стремительно развернул девушку к себе, и быстро вставил ей в рот то, что уже предупредительно оголил. Возразить Олеська не успела. По ей пылающим щекам потекли слёзы, а в горле что-то заклокотало, – Я быстро, потерпи, – заверил её Игорь, и она почувствовала, как плоть внутри её рта задрожала и толкнулась в самое горло, отчего Олеська поперхнулась, – Глотай, не ссы, не просрочка, – от ужаса Олеся сделала несколько глотательных движений и по пищеводу потекло что-то терпкое, – Завела меня, сучка… не сдержался.

Игорь счастливо отвалился.

– Кхе… – всё проглоченное Олеськой устремилось из неё обратно.

– Э, нет, шкуру попортишь, запей, – Игорь сунул ей прямо в лицо обжигающий коньяк.

Что ж это за удовольствие-то такое, блять?! Олеся чувствовала себя обманутой, использованной, неудовлетворённой, совсем, как в первый раз. Что ж это за херь? А когда будет хорошо? Это мерзко, невкусно и не по-человечески.

Видимо, в её глазах отразилась вся боль и обида, потому что Игорь скривился и махнул на неё рукой.

– Хоть бы вид сделала, что понравилось, – обиженно заявил он, застёгивая ширинку, – Мужику важно знать, что его ценят, понимаешь? А ты вытянулась, как швабра. С таким отношением тебя никто больше двух раз чпокать не будет.

Не будет чпокать? Это значит всё? Их отношениям с Игорем конец? Он, конечно, классный и всё такое, но она тоже не дерьмо, цену себе знает. Пьяная Олеся неожиданно разозлилась.

– Я не шлюха, понял? – дерзко выпалила она, потянувшись за брошенным на пол лифчиком, – Я не обязана уметь ТАКОЕ, как… как твоя Королько!

– Чё? – Игорь выдернул лифчик из её рук и схватил Олеську за руку, – Ща прям так выставлю, и посмотрим шлюха ты или нет, на весь город ославлю.

Видимо, Олеська была совсем пьяная, потому что его выпад лишь ещё больше её взбесил.

– Смелый, да? С бабой силами мериться? Ну, выставляй давай, а я срать на тебя хотела, понял? Я не шлюха, не шлюха! – у Олеськи началась истерика.

Игорь удивлённо выронил её руку из своей.

– Ну, ты волчица, – похвалил он, протягивая ей лифчик, – Я уж думал, ты совсем не рыба-не мясо. А ща гляжу, толк из тебя будет. Мне партнёрша нужна для выхода в свет, так сказать… Красивая, модная, с характером. Пару раз возьму тебя с собой, покажешь себя в деле. Да хватит ныть, задрала, не обижу я тебя, – Игорь толкнула Олеську в плечо, – Прекрати, а то передумаю брать. Пойдёшь со мной на дело?

– А чё делать? – Олеся кое-как успокоилась. Дело? Какое такое дело? Уголовное?

– Я всё сам сделаю, а ты должна сидеть, улыбаться и ублюдков, которые захотят с тебя трусы снять, на хуй посылать. Ну так чё? Попробуем? – Игорь миролюбиво протянул ей руку для рукопожатия.

– А чё мне с этого?

– Для начала моё покровительство, а это, поверь, большой козырь.

– Ну, давай, – и девушка торжественно пожала протянутую ей ладонь.

Их странная сделка состоялась.

Глава 24. Королева

Папа шёл на поправку, мама хлопотала по дому, а вечерами трещала швейной машинкой, Сонька ходила в школу, а Олеся стала спутницей одного из самых крутых бандитов района. Да что там района, всего города!

Её учёба в педагогическом пошла по пизде.

То, что Горе – бандит, она поняла по тому страху в глазах людей, с которыми он имел дело. Многие откровенно лебезили перед ним, кто-то просто угрюмо молчал, но факт оставался фактом: его боялись. Горе занимался чем-то криминальным.

Он мог выдернуть Олесю из повседневной жизни в любой момент и таскал её с собой на встречи то в рестораны, то в вонючие кабаки, щедро угощал выпивкой и жратвой, а потом жарил в гостинице до самого утра, не давая продыху. Олеся чувствовала постоянную усталость и катастрофически не высыпалась. Подумать о том, нравится ей с Белозёрским или нет, ей было некогда. Она покорно раздвигала ноги, делала всё, что он приказывал, даже брать в рот почти научилась. Удовольствие ей приносил лишь тот миг, когда утомлённый Игорян отвалился и забывался глубоким сном.

Олеся подозревала, что он что-то употребляет. Не мог человек быть таким сексуально активным сутки напролёт.

О чём Горе договаривался с мужиками, Олеся не знала. При ней те говорили лишь об алкоголе и жопах официанток, а потом отправляли её в туалет попудрить носик. Иногда пудрить нос приходилось часами, поэтому Олеся научилась курить. Так и проходили её дни: в неведении, в скукотище и в диком, не приносящем радости трахе.

Поначалу мать ругала её за то, что не приходит домой ночевать, но потом смирилась: шмотками Олеську снабжал богатый хахаль, а еда из ресторанов у них в доме не переводилась. Экономию мать приветствовала. Дела у родителей последнее время шли не очень.

Пару раз Горе обращался к Олеськиному отцу, и после этих встреч папа совсем онемел. Единственный раз, когда он позволил себе дочь критиковать, Олеся не забудет никогда.

– Ты не туда влезла, и спрыгнуть уже не получится, – заявил он, когда Олеся вернулась из своего очередного путешествия, – В этот раз отмазать я тебя не смогу, это дорога в один конец, Олеся, – вздохнул и ушёл к себе.

С этого момента в Олесе стала разрастаться тревога. В глубине души она считала, что может уйти от Игоря в любой момент, и перспектива стать заложницей «клуба» здорово её испугала.

Утешало её лишь одно: Горе её не обижал. Особо не слушал, конечно, но не обижал. И другим обижать не позволял. Олеся запросто могла прийти в «клуб», и никто не позволял себе ни единого грязного намёка в её сторону. Для всех она была чем-то, вроде личного имущества Белозёрского.

В тот день Горе велел ей дожидаться его в кабинете и уехал куда-то, вместе с Зюзей и Быком.

– Бери всё, что найдёшь, хорошенько подкрепись, а то бледная чё-то. Тебе нужно витамины попить, – бросил он «заботливо» на прощанье.

Как ни странно, Игорь частенько говорил ей правильные вещи, заставляя заботится о состоянии своего тела. Он был помешан на физической привлекательности.

Олеся осталась в «клубе» одна.

В окно уже заглядывала луна, было тихо и грустно, и это неожиданное одиночество посреди полумрака немного Олесю напрягало. Чтобы не бояться, она открыла холодильник и уставилась на его содержимое с нескрываемым разочарованием. Она нашла там мясную нарезку и даже остатки запечённого гуся, но из алкоголя оставалось лишь немного перцовой настойки на донышке бутылки.

Олеся вздохнула, вынула бутылку, тарелки с мясными деликатесами и поставила их перед собой на стол. Открутила крышку, собираясь выпить всё одним махом и… замерла от ужаса. В тренажёрке кто-то был! Сомнений не оставалось: кто-то шарился там, за стеной, довольно громко покашливая. Такое впечатление, что этот кто-то что-то переставлял. Звуки приближались.

Олеся одним махом влила в себя горькую настойку, чувствуя, как она безбожно обжигает глотку, и едва успела скукожиться за диваном, как дверь распахнулась.

– Всё заплевали, суки, – произнёс прокуренный женский голос, и Олеська вздрогнула. Нинель. Ну, конечно, Нинель, кто ещё? – А мне теперь оттирать. Как же я вас ненавижу твари. Шеи бы посворачивала, если б могла, – она с чувством выругалась матом. Олеся почувствовала, что кто-то хлопнулся на диван, отчего протяжно заскрипели его пружины, – Гуся жрали, – послышалось чавканье, – Ой, кто тут? – девчонка взвизгнула, – Кто тут? Кто?!

Олеся подняла голову и увидела, что перекошенное от ужаса лицо Нинель смотрит на неё сверху вниз из-за подлокотника.

– Привет, – произнесла Олеся, стараясь выглядеть дружелюбной и медленно поднялась, отступая к подоконнику. Кто знает, что теперь с психикой Королько, которая и по детству стабильностью не отличалась? Кинется драться, а Олеська к такому повороту не готова.

– А, это ты? – голос Нинель стал скучным, – Ну, привет, подруга.

– Как ты тут? – спросила Олеся, понимая, что вопрос звучит глупо.

– Как я? – Нинель заржала вдруг надрывисто, хрипло и совсем не весело, – Как я?!

Олеся виновато улыбнулась.

– Ну… – она не знала, что сказать.

В этот раз гладко причёсанная Королько была одета: серая водолазка под горло, джинсовый сарафан с крылышками, капроновые колготки и домашние тапочки. Выглядела она как целомудренная горничная, и лишь глаза, дикие, злобные, преждевременно потерявшие свой цвет выдавали в ней сильно покорёженное жизнью существо.

– Да ладно, Синицкая, чё тут непонятного, – Нинель резко прекратила смеяться и жестом пригласила Олесю на диванчик напротив, – Садись, выпить хочешь? Я тут вроде бармена, спиртное у меня никогда не заканчивается, насухую я бы… не смогла я бы ТАК насухую. Садись, Олесь, расскажу, как я тут, – она аккуратно, как будто каждое движение причиняло боль повернулась и ушла куда-то. Видимо, за бутылкой.

Олеся присела на диван и снова тяжело вздохнула. Хотя бы нажрётся сегодня. Жить без спиртного действительно трудно.

Нинель вернулась быстро. Поставила на стол литруху самогона.

– Самогон? – Олеся сглотнула.

– А ты против? – усмехнулась Королько, и Олеська увидела, что у той не хватает пары передних зубов. Да уж. Здесь точно не мёд, – Они когда уезжают в ночь, до следующего вечера бывает не возвращаются. Ещё протрезвеешь раз десять.

– Не возвращаются? – Олеся подумала про свои занятия в институте. Опять прогуляет, пиздец просто. Но Игорь сказал ждать, значит надо ждать, – А чё там так долго делать?

– Известно чё. Прессуют лохов, бабки из них выколачивают, а потом едут веселиться. Примета такая: часть лихих денег надо весело потратить: наркота, бухло, девочки. Для меня хоть передышка, а то каждый день дерут, у меня дырки заживать не успевают, – Королько облизнулась, откупоривая самогон, – Вот моё обезболивающее и моя ранозаживляющая мазь.

– Девочки? – Олеся почувствовала, что краснеет. Её Игорь тоже там? С девочками?

– Проститутки, – Нинель деловито разлила самогон по стаканам, – Давай бухнём, у меня редко компания бывает, меня за общий стол не приглашают. Я ж тут вроде чушка или опущенного.

– Шлюхи? – неужели её брезгливый Игорь тоже не гнушается трахать шлюх? От ревности в груди запекло. Честно говоря, Олеся думала, что она у Белозёрского единственная. Да и зачем иметь кого-то ещё, если она всегда под рукой?

– Костян ебёт только элитных, Зюзе с Быком похер, они быдло, – Нинель Олеську не дождалась и хлопнула стакан, не закусывая, – Ой, хорошая. К Костяну иногда его брат приезжает, он мне вроде папеньки, – она глумливо хихикнула, – У него не стоит, так я приноровилась ему отсасывать, а он очень благодарный человек: нужные подарки приносит, зубную пасту, косметику, алкашку, лекарства. Приятный дядечка. Никогда меня не обижает. Самогон вот подогнал.

Олеське было на брата Костяна плевать. А Горе? Горе кого, кроме неё, ебёт?

– А Горе? – не сдержалась она, – Горе тоже с ними?

– Не, Горе не такой, – У Олеськи немного отлегло, – Конечно, он с ними, чё, как дура?! – заржала Королько похабно, наслаждаясь Олеськиным замешательством, – Думаешь, он тебе верность хранит? Ахаха! Очень смешно.

– Рот закрой! – выкрикнула Олеська, хлопнув кулаком по столу. Королько перестала смеяться и посмотрела на неё с удивлением.

– Ты чё? – спросила она тихо, – Ты его реально… любишь? – в её бесцветных глазах появилось что-то, вроде сочувствия.

– Я не знаю, – Олеся всхлипнула и выпила самогон залпом. Закашлялась.

– Походу ты ещё большая дура, чем я, – Нинель не смеялась, – Им всё равно кого драть, Олесь. Они же баб за людей не считают. Ты просто его новая дырка. Ты в «ресторане» была?

– В каком ресторане? – Олеся чуть пришла в себя, – Я во многих ресторанах бываю.

– Видно, не была, овца наивная. У Костяна есть своё заведение, так там такое блядство, что ты охуеешь. Меня же туда звали, золотые горы обещали, пиздели, что буду дорогих гостей обслуживать. Всего-то нужно раздеться и в одном переднике по заведению рассекать, – Королько грустно усмехнулась, – Только я туда по конкурсу не прошла, сказали надо потренироваться. Прямо здесь и откупорили меня все четверо по кругу, а потом уму-разуму научили. Оказывается, там не ресторан, а публичный дом. Может, когда-нибудь и перееду туда, но пока здесь прижилась.

– Нина, но как же так?! Разве тебе ЭТО нравится? – Олеся почувствовала, что опьянела.

– Что ЭТО? Я то же самое делаю, что и ты. Ты ещё не поняла ничё? – Королько хмыкнула, – Ты с ним одним спишь только потому, что пока ему не надоела. Повезёт, если он тебя кому-то стоящему передаст. Ты красивая. Может, и выйдет у тебя сливки собрать, – она замолчала, – Только рот на замке держи. Открывай только для того, чтоб его член обработать, – она хихикнула, – Если налажаешь, тебя прямо здесь пустят по рукам, ещё и отпиздят до синяков, они это любят.

– Нин, чё ты такое говоришь? Скажи, что врёшь мне, потому что… завидуешь! – Олеся не хотела верить, – Игорь моего папу уважает, и он… не обижал меня никогда, – она снова всхлипнула. Рассказ Нинель слишком походил на правду, – В СССР не бывает публичных домов!

– Олесь, – Нинка прыснула, – Страной правят криминальные группировки, а не КПСС, хотя партийные иной раз хуже бандитов, у папы спроси, он у тебя вроде не дурак. Мой тебе совет: ищи себе подходящего покровителя, желательно старичка, они к красивым девочкам хорошо относятся. Горе красавчик, а у таких сердца нет. Если кто-то стоящий попросит «твоей руки» он с удовольствием тебя отдаст во имя мира. Это твой шанс на счастливую жизнь. Только так ты сможешь остаться чистой.

– Я не верю, это же какое-то рабство. Я не вещь, – Олеська потянулась за бутылкой, – Я девушка, я человек. У меня папа…

– Попроси его сводить тебя в «Любашу», – Королько снисходительно улыбнулась. За окном радостно взвизгнул Адольф, – Припёрлись, суки. Кончилась лафа. – она схватила бутылку и молча метнулась на выход.

На некоторое время Олеся осталась одна, оглушённая, взволнованная, перепуганная, а потом послышались мужские голоса. По их тону Олеся поняла, что всё пошло не по плану. Случилось что-то плохое.

– Королева, где ты, тупая кляча?! – заорал Костян грубо, – Тащи бухло в кабинет. Отъебись, Бык, тупая ты псина, я тебе чё сказал? На стрёме стоять? А ты… скотина, – раздался звук оплеухи. Кто-то за стеной болезненно охнул, – Суки тупые!

Дверь в кабинет распахнулась. На пороге стоял Костян в окровавленной рубахе. Он уставился на Олеськины сиськи с самым понятным желанием. Девчонка сглотнула и съёжилась под его мрачным взглядом. Игоря с Костяном не было.

– Пошла отсюда. Домой вали, тупая кукла, – Костян неохотно оторвал свой взгляд от её груди и зло облизнулся, – Сука! – Олеська вскочила и юркнула мимо Костяна, стараясь не смотреть ему в глаза. Тяжёлая мужская ладонь легла ей на задницу, сжимая ягодицу до боли, – Выебать бы тебя, сладкая, да не до этого сейчас или… выебать? Как думаешь? – он развернул её к себе и вцепился в её подбородок, заставляя поднять голову, на Олесю пахнуло запахом недельного перегара. От ужаса коленки задрожали, – Горе не соврал, чистенькая, аж трясёт тебя всю, маленькую… – он плотоядно осклабился и… лизнул Олеськин нос своим мерзким языком. От отвращения её ещё больше затрясло, и она начала вырываться.

– Я самогона принесла и коньяка. Чтоб выбор был, – в кабинет шмыгнула исполнительная Королева.

– Выбор? Выбор – это правильно, – Костян отпустил Олеську, и та кинулась бежать, не разбирая дороги, молясь только об одном, чтоб её не остановили.

Глава 25. Статус

Горе Олеське не звонил, и у неё появилось время. Время поразмышлять, куда ввязалась, надо ли ей это и как дальше быть. Рассказ Нинель Королько пугал своими подробностями, но был слишком правдоподобным, чтобы сомневаться. Олеся исправно ходила на занятия в институт, вечерами сидела за учебниками, а ночами мучилась бессонницей. Несколько раз подруги звали Олесю на дискотеку, но та упрямо отказывалась, потому что боялась.

Вдруг Горе позвонит, а она на танцульках? Он ведь и разозлиться может.

– За ум взялась? – отец зашёл к ней в комнату и тихо присел на краешек кровати. Сегодня вечером он был трезв, собран и странно спокоен, – Это правильно.

– Пап, – Олеся решилась поговорить. Если и разговаривать, то только с отцом. Он любит её, он поймёт и, возможно, даст добрый совет, – Что делать-то мне? – её вопрос прозвучал наивно и как-то по-детски, но это именно то, что заботило её сейчас.

Что делать? В глубине души Олеся не хотела расставаться с Игорем, она хотела верить, что он её любит, а Нинель наверняка завидует и на него наговаривает – всё-таки Королько не подруга, а скорее враг.

– Быть благоразумной, – ответил отец кратко. Его ответ показался Олесе очень мудрым, но не содержал ничего конкретного.

– Почему он не звонит? – Олеська тихо всхлипнула. В отличие от папы Игорь всегда знал, что ей делать, и сейчас, когда его не было рядом, вокруг Олеси образовался вакуум.

На её вопрос отец не ответил.

– Ты должна съехать отсюда, – его голос стал жёстким, и Олеся вздрогнула.

– П-почему? – к такому повороту событий она была не готова.

– Ты подаёшь дурной пример Сонечке, и… – отец замялся, – Я не хочу постыдных слухов, я не хочу знать, чем ты занимаешься в том… заведении, я порядочный человек…

Порядочный человек? Тот самый, который каждые выходные напивается в зюзю? Олеся вспыхнула.

– Какие постыдные слухи? Какое заведение? Папа?! – вскрикнула она истерически.

– Не надо делать вид, что не понимаешь! – отец поднялся и посмотрел на неё сверху вниз тяжёлым, чужим взглядом, – Я… был в том… ресторане. Я не хочу видеть в своём доме…. – он снова замялся, – Девицу лёгкого поведения.

– Папа, какую девицу? Какой ресторан? Какой? – Олеся и правда ничего не понимала, – Ты про «Любашу»? – осенило её, – Так я даже не знаю, где она находится! Папа! Я просто встречаюсь с Белозёрским… Я… – она набрала воздух в лёгкие, – Я его люблю! – выпалила на выдохе, ужасаясь звучанию сказанных слов, – Я просто его люблю!

– Любишь? – отец снова сел, он выглядел растерянным, – И ничего не знаешь?

– Да что я должна знать? Что? – произнесла Олеся совершенно искренне, – Почему он мне не звонит? Что происходит, папа? Что? Если ты что-то знаешь, расскажи мне!

– Пусть он позаботится о тебе, если у вас любовь, – отец отвернулся, – Прости, Олесь, но ты должна съехать, не тяни с этим, – он встал и собрался уходить.

– Да какого чёрта?! – Олеська тоже вскочила и схватила отца за руку, – Я требую ответа! Чё за дела?! Какого чёрта?! Я – твоя дочь, я имею право знать! Белозёрский мой первый и единственный. Я не шлюха, и никогда… не опущусь до такого, слышишь ты?! Говори!

– А твой друг… Гена Хоботов тоже не в теме? – кажется, броня отца дала трещину, – Невинные вы детки…

– Так это Генка тебе напел, да? Да, папа? – Олеська треснула себя по лбу, – Вот говнюк! Да он просто бесится, что я не с ним, вот и всё!

Отец сверкнул в её сторону полным бешенства взглядом. Было заметно, что он едва сдерживается, чтобы на неё не наорать. Видимо, то, что произошло, поменяло его отношение к Олесе навсегда. Но ЧТО, блин, произошло? Побывал в загадочной «Любаше»? Олеся понятия не имеет, что это за заведение и с чем его едят. Она-то тут причём?

– Белозёрский – бандит, а у них свой кодекс чести. Если бы он хотел с тобой настоящих отношений, то взял бы в жёны. Вот пусть и возьмёт, Олеся. Сейчас ты его шалава, а это бросает тень на всю нашу семью… – произнёс папа более-менее спокойно, – Ты должна женить его на себе, только так ты сможешь спасти своё доброе имя.

– Да как я женю его на себе?! Папа! Он же не звонит мне! Чё случилось-то, не пойму, раньше ты таким не был. Ты же даже познакомился с ним! Чё не так?! – Олесю затрясло от возбуждения. Съехать их родительского дома? Это казалось катастрофой, но… если Игорь возьмёт её в жёны? От мысли о замужестве по телу пробежала приятная волна. Ведь он возьмёт её?

Но где ОН? Где?

– Я не знаю, как ты это сделаешь и знать не хочу, – отрезал отец, – Я был уверен, что у них нормальный ресторан, а это… блядство – уже слишком! Моя дочь таскается по городу с сутенёром, а я должен терпеть? Ну уж нет.

– Это Генка тебе напел, да? – от злости Олеська прикусила язык, – Скажи, папа?!

– Сейчас сложное время, и молодые люди, вроде твоего Игоря, берут власть в свои руки. Отчасти я их понимаю – всем хочется жить, а не прозябать. Я бы понял всё: беспредел, хулиганство, даже мокруху, но… публичный дом – это слишком даже для меня. Гена просто пригласил меня посетить то самое заведение, и я благодарен ему за это, – отец брезгливо фыркнул и скривился, – Он открыл мне глаза…

– Он дурак, он завидует, он… – Олеся была вне себя, – Причём здесь я? Я там никогда не была? Я даже не знаю, где это!

– Белозёрский предложил тебе работу, так? Ты таскаешься с ним в качестве его куклы. Так? – отец снова отвернулся и сжал кулаки, – Ты… путанка, да?

– Пу.. кто? Это не работа…

– А что? Хобби? Невест и жён берегут, Олеся, а те… девки… Я видел, что они делают с такими, как ты. Меня чуть не вырвало.

– Но я никогда там не была, папа, честно!

– Тем лучше, значит у тебя ещё есть шанс. Слушай, Олесь, пошевели мозгами, бери своего Белозёрского, пока тёплый, потом будет поздно. Ты хорошенькая, пользуйся природными данными. Конечно, если ты мне не врёшь насчёт… первого. Он обязан на тебе жениться, ты вправе этого требовать, – отец вышел из Олеськиной комнаты.

Требовать? Он ебанутый? Как можно требовать от жёсткого, привыкшего командовать мужика, чтоб он женился? Или это возможно? Отец жизнь прожил, он знает.

А Генка-то Генка! Ах, тварь! Ну, тварь! Она ему глаза выцарапает, когда встретит!

Олеська бросилась из комнаты, чтобы позвонить предателю Генке. Гена Хоботов! Вот, кто знает всё, и она прижмёт его к стенке прямо сегодня. Телефон Хоботовых не отвечал. Ну ничего, Олеся не гордая, заявится к бывшему домой.

Олеська кинулась к шкафу выбирать наряд. Теперь у неё появилась цель: выйти замуж за Игоря. Это решило бы все проблемы. Идея отца взбудоражила мозг. Ни один Костян не посмеет облизываться на жену Белозёрского, ни один Зюзя не позволит себе на неё пялиться. Какая разница, чем Игорь занимается, она разберётся с этим как-нибудь потом. Главное, поменять статус.

Как папа сказал? Путанка? Олеся Синицкая не путанка!

Оставалась лишь одна проблема: найти самого Игоря.

Олеся выбрала скромное трикотажное платье, чтобы Генка не подумал, что она собирается его клеить, накинула поверх длинное пальто, ядовито зелёный шарф ручной вязки, бросила в зеркало мимолётный взгляд. Хороша, Хоботов не устоит, и всё расскажет!

Что ж там такое творится, в той «Любаше»? Если папу чуть не стошнило, то Олесю тем более впечатлит.

На улице было безлюдно, темно и холодно. Поздняя осень в этом году выдалась хмурая, всё небо заволокло тучами, и пахло сыростью. Олесе почему-то показалось, что из тёмных кустов соседнего дома за ней кто-то следит, и от этого стало страшно. Она поёжилась и ускорила шаг. Её каблучки слишком звонко цокали по асфальту, и девушка старалась идти на цыпочках. От натуги свело икры.

– Блять, – выругалась Олеся, проклиная себя за трусость.

Но погони вроде не было. Она быстро дошла до Стальной и остановилась отдышаться. Выдыхаемый ею воздух парил и дрожал в свете бледных придорожных фонарей. Хрущёвки тонули в загадочном тумане, который тут же обступил Олеськины ноги, намереваясь потереться о них, как ласковый котёнок. Потусторонний мир, пугающий до жути.

Интересно, что стало с Алёшей и его родственницей? Они с Хоботовым бросили его в больнице и даже не узнали, как у пацана дела…

Впрочем, не до сирот ей сейчас. Совсем скоро она сама станет сиротой, если не подсуетится. Олеся разозлилась. Мир жесток, и ситуация требует решительных действий. Для начала прижать к стене Гену. Он не может не знать, где находится Игорь!

– Он здесь больше не живёт, – равнодушно заявила Генкина мать, когда Олеська добралась, наконец, до квартиры Хоботовых.

– А где живёт? – Олеська расстроенно сглотнула. Несколько минут страха, холода и темноты, и всё зря? Ну уж нет!

– Не докладывает, – мать семейства явно не была настроена на полноценный диалог.

– А брат его?

– Понятия не имею. Самостоятельные оба.

– А можно от вас позвонить? – Олеся вспомнила о папе. Если тот был в «Любаше», то знает адрес.

– Ну позвони… – женщина сделала шаг назад, пропуская настырную Олесю в пахнущий выпечкой дом. На девушку накатили воспоминания из той далёкой прошлой жизни, когда она думала, что Гена ей нравится. Здесь ей было уютно. Жаль, что недолго.

Олеська бросилась к стоявшему на уродливой тумбе телефону, стараясь отогнать от себя сентиментальное настроение.

– Пап, а где находится… тот ресторан? – спросила она, замирая от волнения, – Да-да, а можно поподробней?

Уже через пару минут она знала, что ей делать дальше. «Любаша» – вот ответ на все её вопросы. Главное, застать там Гену.

Глава 26. Предложение

«Любаша» находилась чёрт знает где: в пригороде, и Олеся смело направилась в сторону стоянки такси. Игорь щедро снабжал её деньгами, и последнее время она почти их не тратила, так что тех, которые предусмотрительно таскала в сумочке, должно было хватить на проезд туда и обратно. Олеся решила, что быстро выяснит отношения с Генкой и вернётся.

Ну и одним глазком глянет, что там за блядство. Любопытство уже давно съедало её изнутри.

Мелькнула мысль о покупке алкоголя, но Олеся была слишком маленькой, бухло продавали по паспорту, с 21 года. Конечно, можно было попробовать договориться с продавщицей, но времени и так было в обрез. Одинокая девушка поздним вечером привлекала ненужное внимание, в том числе и со стороны ментов.

Стоянка была пустая. Под пальто проник холодный ветер.

Олеська выругалась и топнула ногой, злясь на отца. Как так можно? Выгонять собственную дочь? Отправить в ночь в блядский пригород и спокойно готовиться ко сну? Ей всего восемнадцать, ей даже бухло не продают, она ещё дитё!

Резко взвизгнули тормоза и перед распсиховавшейся Олесей остановилась жёлтая «Волга» с шашечками. Явился, не запылился.

– Куда едем, красавица? – из окошка высунулся усатый водитель с улыбчивым лицом. Пижон!

– Кузьминская, 16. Ресторан «Любаша». Туда и обратно. За простой доплачу, – решительно отчеканила Олеся, чувствуя, как бурлит в её теле кровь.

– Кузьминская? – голос таксиста заметно поскучнел, – Это далеко и не по пути.

– По какому «по пути», ты таксист! – Олеська пришла в бешенство, – Я тебе денег дам. Чё, бабки не нужны?! – она вспомнила, как разговаривает с людьми Игорь, и сменила тактику, – Ладно, я других подожду, которые посмелее, – она брезгливо задрала нос, всем видом показывая, что испытывает презрение, – Так и останешься рядовым, водила, – она эффектно поправила волосы, блеснув, совсем как Игорь, широким металлическим браслетом и неспеша прошлась по тротуару. Её каблучки вызывающе застучали.

– Красавица? – таксист угодливо поехал вслед за Олесей, высовываясь из окошка почти по пояс, – Туда простые люди не ездят.

– А я простая по-твоему? – Олеся высокомерно отвернулась.

– Не серчай, садись, довезу по тарифу, – мужской голос стал заискивающим. Хитрый лис! Как бы не наколол.

– Я другого подожду, – неожиданно для самой себя заупрямилась Олеся.

– Да кого другого? – мужичок всё меньше Олеське нравился, – Нет никого и не будет.

Словно в ответ на его замечание блеснули в темноте яркие фары, и в нескольких метрах остановилось другое такси. Олеся приняла решение и направилась в сторону другой машины.

– Добрый вечер, – произнесла она чарующе спокойным голосом, – Кузьминская, 16, туда и обратно.

– Садитесь, – этот водитель был посерьёзней, и Олеся смело дёрнула ручку задней двери.

Ехали они какими-то тайными тропами, почти в кромешной темноте, и девушке вдруг стало страшно. Водитель молчал. Адреналин из её организма совсем выветрился, и оставалась лишь одна простая мысль: «На хуя?». Какого хуя она прётся туда ночью и что хочет там найти? Поговорить с Геной? Да ладно! Олеся могла встретиться с Геной и его братом в их гараже. Она могла найти его через общих знакомых.

Какого хуя она мчится сейчас, на ночь глядя, в долбаную «Любашу»? Она же думает, что Игорь ТАМ, с другими бабами!

Ревность.

Олеся с ума сходила от ревности!

Но если она увидит Игоря ТАМ, с другими бабами? ЧТО ей тогда делать?

Почему отец её не остановил? Почему папа перестал её любить? Почему так быстро сдался? Происходящее всё меньше Олесе нравилось. Зачем Гена позвал папу в тот ресторан? Хотел отомстить? Отомстил.

Как ей быть? Что делать? Может быть, вернуться, пока не поздно?

– Приехали, – доложил водила голосом робота, – Счётчик не выключаю. Жду здесь.

– Спасибо, – у Олеськи душа ушла в пятки. Поздно. В висках загудело от напряжения. Что будет? Генка там? А вдруг её туда не пустят?

Папа считает её путанкой, а Гена ненавидит за то, что променяла на другого, Королько верить нельзя, а Игорь… Игорь всегда немного чужой, далёкий, даже когда они вместе.

Олеся осталась совсем одна без поддержки, без информации. Нужно как-то выживать!

Она вывались из машины на ватных ногах и уставилась на переливающиеся красным буквы: «ЛЮБАША». Перед глазами всё поплыло, а уши заложило. Невысокое здание с зашторенными окнами посреди пустыря. Минимум света, минимум архитектуры, «ресторан» был больше похож на заводскую столовую, чем на солидное заведение. Единственное, что украшало это место – кованая изгородь, настолько изящная, что Олеся не сразу её разглядела. Изгородь огораживала здание сзади и с торца и выглядела так, как будто с фасада её по какой-то причине снесли.

В глубине дворика были запаркованы несколько машин, людей видно не было.

Ресторан Костяна не произвёл на Олесю положительного впечатления. Впрочем, она приехала сюда не для того, чтоб очаровываться. Олеся остановилась возле такси, переминаясь в нерешительности.

Нужно глянуть стоит ли там Генкина «шаха» и принимать решение, исходя из этого. На Олеську напала её обычная трясучка, и, чтобы взять себя в руки, она сделала несколько шагов по направлению к фасаду. Из-за туч вышла луна, и Олеся разглядела низкорослые ёлки, видимо совсем недавно посаженные. Словно во сне она сделала ещё несколько нерешительных шагов и чуть не заорала от ужаса: дорогу ей перегородила чья-то мощная фигура.

– Стой, куда? – прошипела «фигура» до боли знакомым голосом. Хоботов? О господи, Хоботов! Олеся почувствовала, как к горлу подкатывает нервный ком, – Олеська, ты? Ты чё здесь делаешь, дура?

Крепкая Генкина рука схватила её за плечо и потащила к ёлкам.

– Гена, – Олеська всхлипнула, – Ты зачем папу сюда приводил, козёл? – она не нашла ничего лучшего, как сразу предъявить Генке то, с чем пришла.

– А чё я должен был делать, если он сам захотел? Ты чё припёрлась-то? По мне соскучилась? – Гена невесело хмыкнул, – Или Игорька своего ищешь? Бросил он тебя? Помолись, что снова пронесло, Синицкая.

– Бросил? – Олеське вся кровь ударила в лицо. Что за дела? Как это бросил? – Как это бросил?!

– О-о, тут всё сложно, ты не ори, а то пойдёшь к Костяну объясняться, а у него с бабами разговор короткий, особенно с красивыми, – Генка нехорошо усмехнулся, – Но тебе-то не привыкать, Олеся, да?

– Ах ты козлина, – Олеся бросилась на Генку драться, – Я не шлюха! Не путанка! Какого хуя папу против меня настроил, ненавижу! – она не выдержала и разревелась, оседая, – Чё делать-то мне теперь? Он меня из дома выгоняет, и это всё из-за тебя!

– Не реви, слушай, – Генка дёрнул её за рукав и прижал к себе, – Хватит-хватит. Как это выгоняет? Почему?

– По кочану! Он меня шлюхой считает, и всё из-за тебя! Зачем его сюда привёл? Я даже не знаю, чё тут такое. Я вообще не в курсе, мне вообще на это всё по барабану! Как я жить-то теперь буду? Где? – Олеська забилась в истерике, – Отомстил мне, да?

– Да тише ты, не ори, – Генка провёл по её волосам ладонью, – Пойдём с чёрного хода. Выпить принесу, обмозгуем. Пойдём.

Олеся послушно поплелась за Хоботовым.

Неприметную дверь на глухой стене Генка нашёл, казалось, на ощупь. Они вошли в узкий и низкий проём, больше похожий на лаз и, пригибаясь, спустились по пологим ступенькам в отделанную алым бархатом комнату. Здесь можно было выпрямиться в полный рост.

– Безвкусица какая, – буркнула Олеся, понемногу успокаиваясь и с любопытством оглядывая интерьер, – Как будто всё в крови.

– Не твоё дело. Станешь хозяйкой, тогда и будешь рулить, а пока тут Костян хозяин. Садись, – Генка кивнул в сторону удобного диванчика, – Ща бухлишка принесу, никуда не уходи.

– Козлина, – снова разозлилась Олеся, – Всю жизнь мне испортил.

– Я? – Генка искренне рассмеялся, – Будешь обзываться, я тебя выгоню.

– Козлина…

– Коза! – Генка куда-то вышел.

Олеська прислушалась. Где-то неподалёку громко играла музыка, Тыц-тыц-тыц, стены ощутимо вибрировали. Совсем рядом раздались мужские голоса, и Олеська вздрогнула. А вдруг обиженный Гена отдаст её в бордель? Какого чёрта она сюда припёрлась? Сейчас прямо здесь и разделают её, дурёху, по ГОСТу как телятину.

– Коньяк, ты ж его любишь? – Гена зашёл один, в его руках была внушительная бутылка конины, – Ну давай за встречу. Как ты, рассказывай, – он бухнулся рядом с ней на диван, отчего Олеська подпрыгнула, – Чем я тебя расстроил? – деловито откупорил бутылку, собираясь наполнить появившиеся словно по волшебству бокалы.

Видимо, не первый раз Генка здесь. Небось, баб своих сюда водит. Или с проститутками, как… Игорь? Олесе стало неприятно. Неужели им всё равно с кем? А как же… любовь, симпатия?

– Баб сюда водишь, да? – смолчать не получилось, – Как же быстро твоя любовь закончилась.

– Чё? Олесь, ты не охуела? – Генка недружелюбно нахмурился, – Может, ты на хуй отсюда пойдёшь? Я тебя как человека хотел выслушать, а ты опять за своё?

– Как человека? Да меня отец из-за тебя из дома выгнал! – она бахнула весь налитый в бокал коньяк одним глотком и зажмурилась. Глотку жёстко обожгло.

– Чё заладила? Выгнал-выгнал… Выгнал, переезжай ко мне и живи, хоть всю жизнь, меня там всё равно не бывает.

– К тебе? А, вон оно как, далеко идущие планы? – Олеська прекратила морщиться и присвистнула, – Значит, решил меня к себе привязать? Ну, ты молодец!

– Синицкая, ты совсем тупая? Ты думаешь, я тебя всю жизнь буду ждать? Пуп Земли ты, а не Синицкая. Я тебя по дружбе приглашаю, как бывшую одноклассницу, а как баба ты мне давно неинтересна. После Игоря у меня на тебя не встанет. Брезгую, знаешь? – Генка издевательски подмигнул, – Ты бы к венерологу сходила, анализы сдала, Олесь.

– Сука! – Олеська со всей дури пнула Хоботова кулаком в плечо, – Заткнись! Ты просто завидуешь.

– Завидую? Чему? Кому? У меня таких как ты пачками, сами вешаются, отбиваться не успеваю, – Генка закатил глаза, – Зачем ты мне одна, если я могу каждую ночь иметь разных? Не, Олесь, твой поезд ушёл.

– А я и не претендую, – Олеся опьянела и решилась, – Ген, а Игорь уже приехал? Я вообще-то к нему пришла, а не к тебе, – начала она издалека, стараясь казаться спокойной.

– А чё он тебе сам не сказал? Бросил тебя, да? Всё-таки бросил? – Хоботов развеселился, – А я-то думаю, чё он сюда зачастил, а оказывается, ты ему надоела. Как забавно. Всё-таки опять тебе, Синицкая, подфартило, даже по рукам не пустили. Или…?

– Никто меня не бросал, – в груди у Олеси заныло. Игорь зачастил? Так вот где он пропадал всё это время? Но почему? Что она ему сделала? Разве она не заслуживает хотя бы объяснений? – Не бросал.

– А он в курсе что ты сюда припёрлась? Ещё и ночью? Охотишься на него? – Хоботов взял Олеську за руку и посмотрел в глаза, – Ты и правда хочешь это увидеть?

– Что увидеть? – Олеся облизнула пересохшие губы.

– Всё, Олесь. Увидеть ВСЁ, – в серых глазах Гены Олеся увидела грусть, – Мой тебе совет: не лезь на рожон. Скажи папе, что вы с Игорем расстались, а я подтвержу, что ты чиста и невинна. Такие люди, как Горе, никого просто так не отпускают. Может, он тебя пожалел? Бывает же такое, человеческое проснулось… Езжай домой и забудь его как страшный сон.

– Я хочу увидеть ВСЁ, – Олесю снова затрясло.

Забыть Игоря? Забыть его игривый взгляд и очаровательную улыбку? Забыть своего бубнового короля, который останавливает время одним жестом? Да, секс с ним не приносил Олесе удовлетворения, но это лишь потому, что она неопытна. Но Игорь обещал ей, что очень скоро она начнёт получать оргазмы, и она в это верила.

– Ты его любишь? – простой вопрос Хоботова застиг Олесю врасплох.

А что такое любовь?

Олесе хотелось быть рядом с Игорем, потому что он всегда знал, что надо делать. Он не жевал сопли, как Генка, он отдавал приказы, и Олесе нравилось подчиняться, нравилось, как закатываются его глаза на пике удовольствия, как он постанывает в её полуоткрытые губы, как расслабляются под её ладонями его напряжённые мышцы. Для Игоря не существовало слова «нет», он просто брал её, и Олеся не могла этому противиться. Она больше не принадлежала себе.

Но… любила ли?

– Я… не знаю, – она растерялась. Но без него, без Игоря, ей было плохо, – Наверное, люблю.

– Выпей ещё. Я отведу тебя к нему, но сразу не светись, – взгляд Хоботова стал стальным, – Ты дура, Синицкая. Я тебя предупреждал.

***

Олеся глядела на своего невъебенно прекрасного Аполлона из-за шторки и тихо ревела. Его искажённое наслаждением лицо тихо подрагивало, а длинные пальцы запутались в белокурых волосах красиво сложенной, гибкой шлюхи, которая с увлечением ему отсасывала. Это было долго, очень долго, но девица не останавливалась, двигалась ритмично и выверенно, не зная усталости. Казалось, и Игорь, и проститутка были под какими-то препаратами.

Олеся впервые увидела своего любовника обнажённым. Уродливый шрам на левой стороне груди, шрам чуть поменьше возле ключицы. Так вот почему он прятал от неё своё тело? Стеснялся, что неидеальный? Его левая нога была по колено загипсована. Ранение?

Наконец, Игорь подался вперёд, резко запрокинул голову, и Олеська отпрянула в глубину своего нечаянного укрытия. На мгновенье ей показалось, что она услышала мужские стоны. В ушах зазвенело от обиды и боли.

Её подрагивающие от рыданий плечи обняли чьи-то горячие руки.

– Уведи меня отсюда, Гена.

– Олеся, прости меня, пожалуйста. Я не должен был…

Олеська первая его поцеловала. В губы. Властно. Крепко. Решительно. Между ними снова вспыхнула сумасшедшая искра. Олесе всегда нравилось целоваться с Хоботовым. Он делал это так искренне, так смело… Его губы скользнули вниз к её шее, принимаясь терзать самое чувствительное место, а руки потащили трикотаж платья вверх, обнажая ноги в зябком капроне. Бёдра свело сладкой судорогой, а внизу живота разгорелся пожар, погасить который было уже невозможно. Олеська бесстыдно запрыгнула на Хоботова, обнимая его ногами и сжимая что есть силы.

– Мой, только мой, – прошептала она ему прямо в губы и безжалостно втянула их ртом, оставляя засосы.

Они очутились в блядском алом бархате, разбрасывая одежду по полу. Их обнажённые тела переплелись, и Олеська закричала от запредельного наслаждения, ощущая, как ложится на её рот тяжёлая ладонь.

Всё тело звенело и пылало, а Олеську разрывало на части от страсти. Несколько яростных толчков, и мир вокруг исказился, рассыпался на миллион ярких осколков. Это было настолько прекрасно, настолько ярко, что сознание помутилось.

– Олеся-Олесь, одевайся, здесь опасно, – Хоботов уже поспешно натягивал рубашку, – Олесь, за такое убивают… Он тебя не простит, если нас накроют.

Олеська молча подчинилась. Хоботов вывел её на улицу. Такси уехало.

– Блять, – Хоботов выглядел озадаченным, – Подожди тут. Я сейчас… Я тебя сам отвезу, – он скрылся в темноте.

Олеся осталась одна, под её пальто проник ядрёный холод. Убивают? За такое? За какое «такое»? Кажется, она переспала с Геной?

– Один/один, уважаемый козлина Белозёрский, и срать я на тебя хотела! – Олеська брезгливо сплюнула в траву, но тут же завыла от боли, как раненое животное. Игорь-Игорь! За что он с ней так? Почему ничего не объяснил? Почему бросил?

Кто-то осветил ревущую Олеську карманным фонариком.

– Это твоё важное дело, Хобот? – злые глаза Костяна смотрели на неё сверху вниз с нескрываемым презрением, – Шалите под носом раненого Горюшка? Хуёво.

Гена! Зачем? Зачем он сдал её этому страшиле?

– Мне нужно срочно видеть Игоря! – Олеся приняла решение, – А он, – она кивнула на Хоботова, – Не пускает! – соврала и не поперхнулась, – Я соскучилась, – а это уже сказала от чистого сердца.

– Зачем, Олеся? – Хоботов отступил в темноту, – Уходи, пока он тебя отпускает. Давай уедем отсюда, слышишь! Олеська, не разрушай свою жизнь!

– Так ты не к Хоботу припёрлась? – Костян недоумённо перевёл взгляд на взъерошенного Генку, – А чё потрёпанные оба, как будто чпокались?

– Подрались, – буркнула Олеська. Врать так врать. Помирать она не планировала. Ей ещё замуж выходить. Да, за Игоря. Станет его женой, ни одну шлюху за километр не подпустит! Не будь она Олеся Синицкая.

– Пусть сам Горе решает. Ты, Хобот, вроде нормальный парень, мой тебе совет: чужих кукол без спроса не трогай. Кто знает, может у Горя чувства? Он ведь и обидится может. Пойдём, киса. А ты, Хобот, не ходи. У тебя губы синие и шея в засосах. Подрались, хе, – Костян похабно хмыкнул, и у Олеси запекло под ложечкой. Догадался, блять! – По всему выходит, ты девка горячая. Бери Горя в оборот, он тебя выделил. Хотя по мне ты сука: пришла с Хоботом, легла под другого, – он нехорошо усмехнулся, но Олеся услышала лишь одно слово «выделил». Игорь её выделил! У него, возможно, чувства?

Значит, есть шанс?

Проститутки это не всерьёз, ревновать к проституткам глупо. А Гена?

А Гена поймёт.

Она прошла вслед за Костяном в освещённый разноцветными огнями холл, затем в прокуренный полумрак зала. Игорь, уже одетый, сидел за столиком в одиночестве, равнодушно потягивая пивко, будто ничего и не случилось.

– Тут к нам твоя киса приблудилась. Стояла, ревела, к тебе просилась, – Костян подтолкнул зарёванную Олеську к столику Горя, – Хобот её пускать не хотел, но девка сильно соскучилась, – он развернулся и куда-то ушёл. Олеся осталась наедине с Белозёрским. Всё так же хорош, так же шикарен, только немножко лицо побледнело и осунулось.

– Херово выглядишь, – Игорь окинул её разочарованным взглядом.

– Ты тоже не очень, – парировала Олеська.

– Какого хера? Я ж тебя отпустил, – Игорь посмотрел на ней исподлобья, – Чё тебе надо от меня?

Отпустил? Ей и Хоботов о том же.

– Как это «отпустил»? – Олеся робко присела на стульчик напротив Белозёрского.

– Так. Без отработки. Живи, учись, становись женой и матерью, нормальной жизнью живи. Чё тебе у нас делать? – он поправил волосы привычным жестом, блеснув браслетом от часов, – Меня вот ранило, – он кивнул на свою загипсованную ногу, – Завтра вообще убьёт. Я ж не урод хорошую девчонку подставлять, поиграла в бандитку и хватит. Думаешь, у таких, как я, принципов нет? У меня тоже мать есть… была. Уходи.

Так вот значит, как он её выделил? Отпустил? Хорошей считает? А она, между прочим, с Хоботовым того, прям здесь! Вот какая она хорошая! На глаза навернулись слёзы.

Не права Королько. Игорь нормальный, человечный!

Сейчас или никогда.

– Я… я… – она набрала в грудь побольше воздуха, – Я тебя люблю. Возьми меня в жёны, – выдохнула одним махом и потупилась в ожидании его ответа.

Глава 27. Западня

Под Новый год Олеська с Игорем переехали в новую кооперативную квартиру, с приобретением которой им помог её отец, только вот счастья ей это не принесло. Склонности решать бытовые вопросы новоиспечённый сожитель не проявлял, поэтому их «уютное гнёздышко» больше походило на казарму.

Всего пара месяцев прошло с того злополучного вечера, когда в порыве отчаяния она переспала с Хоботовым, а потом призналась Белозёрскому в любви, но всё поменялось настолько круто, что кружилась голова.

И тошнило. Сильно.

Олеся давно догадалась почему и понимала, что виновником её плохого самочувствия вполне мог быть и Гена, ведь именно с ним всё произошло стихийно.

Гена. Олеся почему-то тосковала по нему: его широким плечам, мускулистому торсу и запаху. Рыжий пах беззаботной юностью, дружеской заботой и теплом уютного дома, а от Игоря тянуло равнодушием за километр. Нет, Олеся не хотела быть с Геной, она хотела, чтобы Игорь был с ней таким же нежным и влюблённым, как Хоботов.

И… ещё ни разу не произошло у них с Игорем то, что подарила ей короткая и яркая, как вспышка, близость с Геной.

Олеся тосковала по любви.

И по Хоботову, будь он неладен!

В тот уже далёкий вечер Игорь ответил ей кратко и уверенно: «Давай», но с предложением руки и сердца не торопился. Олеся даже не поняла рад он её признанию или нет. Да, он великодушно разрешил Олесе жить с ним и равнодушно отвалил энную сумму Олеськиному отцу, но настолько отдалился, что Олеся не понимала, что ей думать. На «дело» он больше её не брал, задерживался допоздна, а иногда пропадал сутками, приходил замотанный, с запахом перегара и… чужих женских духов.

Олеся бесилась. Секс стал редким и быстрым, хотя это можно было посчитать плюсом, так как ей было херово. Но ревность уже давно и плотно обосновалась в её сердце, не давая спокойно дышать. Мужчина её мечты был совсем рядом, но она не чувствовала, что он ей принадлежит. Это ранило.

Игорь жил мимо неё, в своём циничном и грубом мирке, где мужчинам позволено всё, а женщинам оставалось только терпеть и благоразумно помалкивать, чтобы не нарваться на грубость.

Зато в её жизни стало очень много Костяна, настолько много, что ни одного дня без него не проходило – Костян как будто пристально следил за их парой и явно имел на них какие-то свои виды.

В тот вечер он заявился к ним вместе с Игорем, оба были слегка навеселе и, кажется, планировали продолжать.

– Иди спать, у нас мужской разговор, – бросил Игорь встретившей их Олесе, но Костян тут же остановил его повелительным жестом.

– Пусть твоя невеста останется, – заявил он властно, отчего Олеся поперхнулась.

Невеста? С каких пор в лексиконе Костяна появилось это слово? «Куклы» и «клячи» из его уст были намного привычнее. Олеся уже научилась понимать, чем отличаются одна от другой: куклу имеет один, а клячу многие. Баб Костян рассматривал исключительно в контексте секс-услуг, для серьёзных дел они в его понимании не годились.

– Невеста? – видимо Игоря тоже зацепило, – Чё за невеста?

– Ну как же? Олеся Сергеевна Синицкая, невеста твоя, – Колян почти дружелюбно Олеське подмигнул. Добрый дядя, бля, – Живёте вместе, когда свадьба?

– Бля, Костян, задрал подкалывать, – Игорь угрюмо фыркнул, – Пусть спать идёт, ей завтра в институт. Иди отсюда, сказал, – он развернул Олеську в сторону спальни и шлёпнул по заднице, как будто хотел показать, что она ему принадлежит.

– Я сказал: пусть останется, – голос Костяна приобрёл металлические оттенки. Олеся напряглась от страха. Неужели Игорь позволит Костяну разговаривать с собой подобным тоном? Ответит? Будет скандал? Драка? – Красивая, скромная, ещё и умная, повезло тебе, завидую. Настопиздели дешёвые рожи тупых продажных сосок, хочу на нормальную бабу поглядеть. Пойми меня, Горюшко, и не серчай, – Олеся повернулась и увидела, что всегда злое лицо Костяна подобрело, а взгляд стал пьяным и масляным.

– Ладно, пусть с нами посидит, – сдался Игорь, – На стол накрой, – приказал ей.

Легко сказать: накрой. Я чё накрывать-то? Сама Олеся почти ничего не ела, потому что её сильно мутило, а приготовить не догадалась.

Поначалу она для «жениха» старалась, готовила борщи, котлеты, но он целыми днями пропадал в ресторанах и никогда её стряпню не ценил.

– А я… – она не знала, что сказать.

– На, – Игорь всучил ей в руки огромный пакет, который та не сразу разглядела, – Давай шустрее.

Жратва и выпивка. Слава богу. Хоть в чём-то ей повезло. Олеся выдохнула и потащила тяжёлый пакет на кухню.

– Не обижай будущую жену, она у тебя послушная, золото, а не девка, – Костян издевается или умом поехал? Откуда в нём такая забота об Олеське?

Игорь не выдержал.

– Ты меня за племенного жеребца держишь? Запарил, Костян, – буркнул он недовольно, – Без тебя разберусь.

– Слушай, чё старшие говорят и без самодеятельности, – услышала Олеся за своей спиной и почувствовала, как по бёдрам пробежал холодок. О чём это Костян? Странный.

А ведь он и ей приказывал не теряться, так и сказал: бери, мол, мужика в оборот. Получается, сосватал? Подозревал, что Олеська с Хоботом согрешили, но Игорю не выдал. В чём его выгода?

Олеся быстро накрыла на стол, достала рюмки.

– Сядь, хорош суетиться, – Игорь дёрнул её за руку и усадил к себе на колени. Обалдеть просто! Он никогда так не делал, – Выпей.

– Я… нет, не буду, – Олеся никак не могла расслабиться. Чем дольше она жила с Игорем, тем больше его боялась, – Не буду, спасибо.

– Чё-то ты последнее время трезвенницей стала, раньше никогда не отказывалась, – Игорь дунул ей в затылок, отчего по Олеськиному телу пробежали мурашки, – Закодировалась?

– Ого! Вас поздравить можно? – Костян резко хлопнул в ладоши, и Олеся подпрыгнула, – Какой срок, девонька? – от ужаса у неё онемели колени. Пиздец.

– Киса, чё он говорит? – Игорь намотал её волосы на кулак и повернул её голову, заглядывая в лицо, – Ты чё, залетела?

– Я.. не… – Олеся стала заикаться, – Не знаю…

– Совет да любовь, – прогремел Костян и залпом осушил рюмку водки, – Сергей Петрович зятя не обидит, вон какую хату подогнал, а вы ещё не расписаны, – он подцепил на вилку маринованную лисичку, – Заживём, Горюшко, заживём, родный. А ты её отпустить хотел. Таких баб подле своего елдака держат – это ж золото, а не баба! Умно девка сделала: сама к тебе пришла. Хвалю.

Олеську осенила неприятная догадка.

– А откуда вы моего папу знаете, Константин Геннадьевич? – Олесины глаза заслезились. Отчего-то Костян хочет женить Игоря на ней, породнится с Олеськиным отцом. Кстати, Белозёрский Игорь Константинович? Константинович, блин? Костянович? Именно поэтому Горе у него что-то, вроде правой руки? Да нет… Нет, конечно, нет. У Костяна уголовное рыло, отвратительное и страшное, а Игорь красавчик.

– Твой папа – удивительный человек, войти в круг удивительных людей дорогого стоит! – Костян снова ей подмигнул, и Олеся съёжилась, – Ему будет выгоден наш союз. Не бойся, Олеся Сергеевна, мы твоего папу не обидим. Да, Горюшко?

– Это вы попросили папу вмешаться, да? – Олеся сглотнула. Так вот почему папа будто взбесился – не просто так он стал интересоваться Белозёрскими и их рестораном. Конечно Белозёрские. Отец и сын. Поэтому и на визитке закрытого клуба, который принадлежал Костяну, красовалось имя Игоря. Всё встало на свои места. Кто-то «подсказал» Олеськиному отцу, что скомпрометированная Олеся вправе требовать от Игоря особого положения.

– Догадливая какая. Умница, сокровище, – Костян усмехнулся, а ноги Игоря под Олеськой разъехались, отчего она чуть не свалилась на пол, – Не психуй, Горе. Если б не я, ты бы просрал свой билет в лучшую жизнь. Вы созданы друг для друга, дети.

Дети? Мысль о том, что у таких, как Костян, тоже бывают жёны и дети, Олеську шокировала. Они попыталась соскочить с колен Игоря, но тот её удержал.

– На хуй эти танцы, Костян? «Спарты» тебе мало? – буркнул он в Олеськину макушку, – Не лежит у меня душа…

– Душа у него не лежит. А у тебя душа есть, елдарь? Олеся Сергеевна, – неожиданно обратился Костян к Олесе, – Вот скажи мне, умная баба, что лучше: дерзкий, но легальный бизнес с миллионным оборотом или по подворотням шелупониться? Ну, говори давай, чё такая зашуганная? – он снова опрокинул в себя рюмку и зло оскалился, – Говори, кукла!

– Легальный… наверное, – пискнула Олеся и тревожно сжалась.

– Вот! – Костян треснул кулаком по столу, отчего рюмка Игоря опрокинулась и на дрожащие от страха коленки Олеси потекла водка, – У меня будет свой кооператив при поддержке твоего, блять, папеньки и его, сука, партийных товарищей. А этот тупой выблядок жениться не хочет, сука! Как елду в кукле пачкать, так первый, а по закону ответить очко заиграло.

Кажется, назревал конфликт. Олеська замерла от ужаса, ожидая реакции Игоря, но тот психовать не торопился и лишь прижал её к себе крепче. Проглотил оскорбление?

– У тебя уже ресторан… – начал, было, Горе, но Костян остановил.

– Ресторан? – передразнил он, скорчив страшную морду, – Блядский дом, за который меня чуть не прикрыли? Ты, блять, реально не догоняешь? Тебе ногу прострелили или башку? Я открою кооперативное брачное агентство, всё будет чистенько и красиво. Как тебе, Олеся Сергеевна, а? Нехуёво я придумал, а? – он довольно заржал, – Мальчики, девочки, все хотят познакомиться. Мечта, а не затея!

– Спорт лучше, – не унимался Игорь.

– А жрать ты чё будешь? Блин для штанги? – Костян явно был горд своей остроумной шуткой, – Короче, вам двоим задание: подготовить Сергея Петровича к ответственной роли: у него язык подвешенный, он мне рекламу будет делать. Разумеется, не бесплатно, Олеся Сергеевна. Вам в ближайшее время нужно будет подать заявление в ЗАГС. Гулять свадьбу будем в «Любаше», пригласим всю их партийную шайку – пусть видят, что я серьёзный бизнесмен. Банкет я оплачу… Кооперативное брачное агентство «Олеся», как вам, а? И помни, Горе, ты мне жизнью обязан, – он налил себе водки, снова жахнул и, не закусывая, встал, – Совет да любовь, дети, – и вышел вон.

Хлопнула входная дверь.

– Сука, – выругался Игорь, сталкивая с себя Олеську. Она испуганно вскочила и повернулась к нему, не зная, что ей делать, – Со стола прибери. Чё вылупилась? – приказал «будущий муж». Будто по лицу ударил.

– Ты… не хочешь на мне жениться? – от обиды Олеська стала смелой, – Грубишь, отталкиваешь? Ты… меня не любишь? – помимо своей воли она всхлипнула, последнее время её постоянно пробивало на слезу. Видимо, гормоны.

– Пошла в пизду! – бросил ей Игорь, резко смахивая тарелки и рюмки на пол. Послышался звон битой посуды, а на Олеськин светлый подол брызнул томатный соус.

Игорь медленно поднялся, сжал кулаки, бросил на застывшую Олесю полный злобы взгляд и вышел в коридор. Послышалась довольно громкая возня – «жених» куда-то собрался. К Олеськиному горлу подступил комок – опять ночевать одной. Хлопнула дверь. Стало тихо.

Получалось, что Игорь живёт с ней по требованию Костяна, а тот хочет мутить легальный брачный бизнес при поддержке папы?

Всё стало предельно ясно.

Игорь никуда её не отпускал, он просто хотел слезть, не хотел с ней связываться. Олеся Синицкая была не просто очередной шлюхой, она была дочерью своего отца, который обладал определёнными связями. Её нельзя было просто так пустить по кругу, отдать в публичный дом, сделать проституткой, потому что… у Костяна были планы на её счёт.

А Горе банально трахался.

Мысль о том, что всем заправляет Костян, разрушила последнюю Олеськину иллюзию, что Горе что-то решает. И она, и он, и даже её папа-начальник были фигурками в незамысловатой многоходовке бывшего боксёра Константина Геннадьевича.

Горе никогда её не любил. Он просто развлекался.

Олеся – полная дура. Она принялась прибираться, размазывая по щекам слёзы. Игорь не любит её. Не любит и никогда не любил. А теперь, когда она стала свидетелем его ничтожества, ещё и возненавидит. От тревоги за своё будущее у неё разболелся живот.

Зачем Костян открыл ей глаза на происходящее? Зачем? Это было слишком жестоко и больно.

***

На следующий день Олеся твёрдо решила поговорить с папой. Нужно было всё ему объяснить и отговорить связываться с опасным человеком. Игоря всё ещё не было дома – где-то гулял. В институт Олеся не пошла, а отправилась прямиком к отцу на работу. Ехала на трамвае, но её всё равно укачало.

– Пропуск, – огорошила её дородная тётка на входе в здание.

– Пропуск? – об этом Олеся не подумала.

– Да, пропуск, – повторила тётка ещё более недружелюбно.

– Я дочь Сергея Петровича Синицкого, – произнесла Олеся как могла уверенно, борясь с приступом тошноты, – Он меня ждёт.

– Вы тут все дочери. Иди в отдел пропусков, выпиши разовый, – буркнула тётка, отворачиваясь.

– А где это бюро находится? – Ответом была тишина. Вот сука! Олеся взбесилась, – Синицкому позвони, я сказала! – заорала она звучно, отчего недружелюбная тётка вздрогнула.

– Чё визжишь, ща милицию вызову, здесь тебе не опера, – её голос прозвучал не слишком уверенно, и Олеся воспряла духом.

– Быстро. Позвони. Синицкому. Или я на тебя нажалуюсь, – заявила она твёрдо, – Он тебя накажет, – добавила угрожающе, и тёткина рука потянулась к телефонной трубке.

– Люсь, соедини с Синицким. Срочно. Важно, – пролепетала тётка в трубку, неприветливо поглядывая на надерзившую ей Олесю, – Сергей Петрович, извините за беспокойство, но здесь какая-то девушка. Говорит, что ваша дочь, – её голос стал высоким и заискивающим, – Как выглядит? Ну, блондинка, очень симпатичная, в пальто таком… модном, импортном. Пропустить? – её лицо вытянулось, – Проходите, пожалуйста, – она поглядела на Олесю с испугом, – Второй этаж, кабинет 2.13.

Олеся гордо прошла через турникет.

– Так бы и сразу.

Папа был Олесе не рад. Его хмурое лицо говорило само за себя.

– Что случилось? – спросил он строго, увлекая в свой кабинет, прочь от любопытных глаз молодой секретарши, – Что у тебя ОПЯТЬ случилось? Выглядишь больной.

– Папа, помоги мне, – Олеся не стала лукавить и перешла сразу к делу, – Ты не должен связываться с Белозёрскими, не должен, папа!

– Это ещё почему? – отец жестом указал ей на стул, взял графин с водой, – Сядь и выпей воды, ты несёшь чушь.

– Это страшный человек! – Олеся покорно приняла из рук отца стакан с водой. А что, собственно, она имеет против Белозёрского? Папа и сам всё видел. В «Любаше».

– Твой любимый Игорь? Поругались? Ты же души в нём не чаяла, – отец хмыкнул, – Дешёвая женская месть. Ради этого ты меня побеспокоила посреди рабочего дня?

– Не Игорь, а другой, хотя и Игорь тоже… Они же бандиты, папа, – Олеся растерялась. Зачем она сюда припёрлась? Хочет, чтоб отец забрал её от Игоря? А что дальше? Что?! Она всеми силами стремилась быть с Игорем, даже слегка беременна, возможно от него. К чему её сегодняшние телодвижения?

– Тише, – шикнул на неё отец, – Это легальный бизнес, твоему Игорю давно нужно было придать верное направление. Кооператив – отличная идея, а брачное агентство – это ещё и смело, в ногу со временем. Одинокие люди – несчастные люди, мы дадим им возможность познакомиться, создать полноценную семью, это гуманно.

Мы? Он уже считает это блядское агентство своим?

– Мы? Ты тоже в доле? – Олеся упала духом, её запал иссяк, – Ты же сам говорил, что я совершила ошибку, связавшись с ними.

– Какую ошибку? Это я ошибался. Твой Игорь исправляется, это ли не прекрасно? Любовь к тебе его исправила, – отец глупо хихикнул, – Я рад.

– Но Игорь не любит меня, – от осознания этого факта Олесе стало совсем плохо, и она почувствовала, что её вот-вот вырвет, – Папа, где тут… туалет?

– Тебе плохо, дочь? Что такое? – тон Сергея Петровича стал обеспокоенным, – Ты… не беременна?

Да что ж они все такие догадливые?

– Нет-нет, просто что-то съела.

– О женщины. Прекрати сомневаться, Игорь достигнет больших высот, и вы не будете нуждаться ни в чём. А любовь? Чего стоит ваша хвалёная любовь без удобств и денег? Ничего. Тебе и мама скажет, она у тебя женщина мудрая. Пойдём провожу.

В приёмной Олеська неожиданно столкнулась с Геной Хоботовым, который тащил несколько толстых папок. Их взгляды встретились, и Олеся почувствовала, что поплыла. Гена ещё больше возмужал со времени их последней встречи, стал настоящим мужиком, даже бесившие её веснушки заметно побледнели.

А она наверняка выглядит, как чмо. На пару секунд тошнота отступила, но потом накрыла её с новой силой.

– Гена! Положи бумаги ко мне на стол, сегодня буду плотно изучать проект Константина Геннадьевича, но я уже в предвкушении чего-то грандиозного и заочно на всё согласен, – воскликнул Олеськин папа, потирая руки. Лихо они его обработали! – И отвези Олесю домой, пожалуйста.

– Но я должен вернуться к одиннадцати, Константин Геннадьевич будет недоволен, – возразил Генка, отводя взгляд от мучавшейся тошнотой Олеси.

– Папа, где здесь… туалет? – Олеся находилась на пределе – ещё чуть-чуть, и её стошнит прямо на пол.

– Гена, проводи Олесю в туалет и отвези её домой. Это приказ, а с Костей я договорюсь.

Костя? Они с отцом уже на короткой ноге? Полный пиздец. Олеся всхлипнула и согнулась пополам в приступе рвоты. Её пустой желудок изверг несколько сгустков тёмной желчи.

– О… Олеся. Люся, воды! Быстрее!

Глава 28. Роковая ошибка

После рвоты Олеське стало заметно легче: тошнота прошла, появились силы думать. Она молча вышла вслед за Хоботовым, с тоской разглядывая его широкую спину. Генка. Её Генка. Как же ей хотелось прижаться к нему, такому сильному и надёжному, обнять до хруста в костях, рассказать обо всём, выплакаться, но делать этого было нельзя, слишком много любопытных глаз, да и сам Гена вряд ли поймёт её после того, что она сделала.

Вместо шахи на улице их ждала новая тонированная восьмёрка.

– Новая машина? – спросила Олеся, чтобы нарушить, наконец, напряжённое молчание.

– Тачка Константина Геннадьевича, – ответил Генка кратко, избегая смотреть ей в глаза.

Олеся поникла: Генка на неё обижается, не хочет общаться. Она молча открыла дверцу, села на переднее сидение и уставилась в окно. Генка садиться в авто не спешил, он скрылся под капотом в одному ему понятных хлопотах.

Зима. Олеся не заметила, когда она наступила. Когда выпал снег? Когда пейзаж за окном поменялся? Ещё вчера было лето, совсем недавно – школа, а теперь ни школы, ни лета, ни влюблённого в неё рыжего мальчика, только унылая взрослая жизнь и необходимость принимать решение.

Припорошенные снежком пушистые ёлки у парадного фасада атаковала стайка юрких синичек, птички прыгали с ветки на ветку и о чём-то щебетали. Красивые. И Синицкая красивая, только полная дура.

Машина ощутимо закачалась, и задумавшаяся Олеська вздрогнула. Что такое? Всего лишь Хоботов, который устроился рядом с ней, вцепился в руль и провернул ключ в замке зажигания. Мотор ожил, и автомобиль тронулся. Гена повёз глупую Олесю в её добровольную тюрьму, в их с Белозёрским квартиру, неуютную, прокуренную, ненавистную.

В дом, где Олеся несчастна уже сейчас.

А что случится дальше? Мужчины будут делать деньги, а она останется пешкой в их жестокой игре, красивой вывеской, безмозглой куклой. Как к этому привыкнуть? Как принять?

Странно, но Хоботов вёз её в верном направлении.

– Откуда ты знаешь, где я живу? – удивилась Олеся.

– Знаю, – Хоботов опять ответил односложно, и она заёрзала от желания высказаться. Между ними столько всего накопилось, а он играет в молчанку? Так ему проще? Откреститься и забыть обо всём, что было? Ну уж нет!

– Как жизнь вообще? Как работа? – начала она издалека, всё ещё опасаясь его реакции. Если на неё наорёт ещё и Гена, она не выдержит.

– Нормально, – рука Хоботова легла на рычаг переключения передач, и Олеся увидела, что она забинтована.

– Ранение? – она еле сдержалась, чтобы не провести по бинту пальчиком.

– Кот поцарапал, – ответил Гена без тени насмешки.

– Ты завёл кота? – Олеся повернулась к Генке всем корпусом, но тот и бровью не повёл: сидел прямо, всматриваясь в дорогу и вцепившись обеими руками в рулевое колесо.

– Уличный, – Гена не сдавался.

– Надо прививку от бешенства сделать, – Олеся не сдавалась тоже.

– Само пройдёт, – отмахнулся Хоботов.

– А я беременна, – выпалила Олеся на выдохе. Машина резко затормозила, завизжали тормоза, и Олеську кинуло вперёд.

– Блять, куда прёшь, мудак? – выругался Хоботов на перебегавшего через дорогу пешехода, – Не ушиблась? – он повернулся, наконец, к Олеське, и их глаза встретились. Её с ног до головы окатило жаром, как будто она находилась возле тепловой пушки.

– Да ничего, всё нормально, – произнесла она тихо, сглатывая слюну. Хоботов отвернулся и нажал на педаль газа.

– Поздравляю, – отозвался нейтральным тоном. Ну, конечно, он знает, что Олеся выходит замуж за Игоря думает, что она беременна от своего жениха. Только вот жених ли тому виной?

– Я думаю, что это ты, – вовремя заткнуться не получилось.

– Что я? – Хоботов ничего не понял.

– Я думаю, что беременна от тебя, – Олеся снова отвернулась к окну, опасаясь, что Генка начнёт истерить. Но тот молчал. Минута, две, три… Гена молчал, – Чё молчишь?

– А чё говорить? – радостным голос Гены не был.

– Ну наори на меня, скажи, что я дура, – Олеске вдруг стало всё равно. Пусть Генка накричит на неё, пусть скажет, что не нужна, что терпеть её не может, но Гена упрямо молчал, – Гена, скажи хоть что-то… Мне плохо. Мне очень плохо, – она всхлипнула.

– Чё делать собираешься?

Обычный вопрос застал Олесю врасплох. А что она делать-то собирается? Даже в женскую консультацию не сходила, даже срок не знает. Пиздец полный.

– Не знаю. А чё мне делать?

Пусть Хоботов скажет, что ей делать. Пусть он примет решение, пусть позаботится о ней, и всё разрулит, ведь это он – мужчина.

– А я-то откуда знаю? Ты – женщина, тебе решение принимать. Скажи, чего ты сама хочешь? – Хоботов свернул в незнакомый проулок и припарковался возле здания, похожего на детский сад, – Я не жилетка, Олеся, не твоя подружка и не плюшевый медведь, которого можно потискать и выкинуть. Ты хоть понимаешь, что у меня на душе после твоей выходки? – он повернулся к Олесе, и она ужаснулась его взгляду, стальному, звериному, полному боли.

– Прости, – она вжалась в сиденье, опуская глаза.

– Ты из меня сердце вытрясла, всё, что у меня к тебе было, поломала, – голос Хоботова стал раздражённым, – Я же любил тебя, а ты, как садистка, растоптала меня…

Опять сопли жуёт? Он мужик или кто?

– Да задрал ты сопли жевать! Чё ты вечно сопли жуёшь?! – завопила Олеська яростно и вцепилась в дверную ручку, чтобы выскочить, соскочить, уйти в свою боль и несчастье, но Хоботов схватил её за ворот пальто, не давая убежать, – Отпусти, отпусти, дурак!

– Сопли жую? – взревел Гена, задыхаясь от ярости, – Сука ты, Синицкая, маленькая вредная сука! Ща трахну тебя прямо здесь и на мороз голую выкину, вот и посмотрим, кто из нас будет сопли жевать!

– Отпусти, идиот! – от ужаса Олеся разревелась и принялась беспомощно барахтаться, пытаясь вырваться из цепких лап, – Мне нельзя, я беременная, я в положении, – её отчаянно затрясло, – Отпусти, Гена, пожалуйста. Пожалуйста, Гена.

Его рука скользнула под её шапку, срывая её и наматывая на кулак волосы.

– Красивая… – бархатистый, низкий тембр Генкиного голоса странно возбуждал, заставлял подчиняться, – Захлопни дверь, на меня посмотри, – смесь ужаса и сексуального возбуждения сделали Олеську покладистой. Она покорно повернулась и утонула в его огромных, заполнивших всю радужку зрачках. Крепкие Генкины губы встретились с её солёными от слёз губами, и всё тело объял невыносимый огонь желания. Олеся хотела Хоботова, боялась и хотела. Он прервал поцелуй, и Олеськино дыхание сбилось, голова стала пустой и лёгкой, – Скажи, что хочешь меня, – приказал Гена хрипло.

– Хочу, – Олеся не врала, её всю било от желания наброситься на Генку прямо здесь.

– Громче, – Хоботов явно наслаждался её состоянием.

– Хочу. Хочу, Гена!

– В дом пойдём, здесь холодно. Вылазь.

– А?

– Я здесь живу.

Вот Хоботов, вот хитрожопый лис, заманил её в свою берлогу и не стесняется!

Олеська покорно поднялась с Генкой на второй этаж, зашла в его квартиру. В нос ударил запах сырой штукатурки и одиночества. Сексуальное желание немного притупилось, но остался страх. А вдруг Генка приведёт свою угрозу в исполнение? Трахнет и выкинет?

– Чай будешь? – кажется, ничего плохого Гена делать не собирался, и Олеся потихоньку расслабилась.

– Ну, давай, – согласилась она, оглядывая Генкино убежище. Прихожая была так себе: обшарпанные обои в мелкий цветочек, разбросанная по полу мужская обувь, какие-то ящики в углу.

– Иди в комнату, раздевайся.

Олеся стеснительно сглотнула. Раздеваться? Ага, щас. Она прошла в комнату и стащила с себя верхнюю одежду, присела на продавленный диван.

– Так себе у тебя тут, – объявила хлопотавшему по хозяйству Гене, – Неуютно.

– Зато сам себе хозяин, – он поставил на стол стакан с чаем, достал вазочку с конфетами. Дамский, угодник, блин, в этом весь Генка, даже суровая преступная жизнь его не поменяла.

– Это да.

Хоботов уселся рядом, и оба замолчали.

– Я мог бы предложить тебе сбежать, но боюсь, что это не поможет, Олесь, – заявил Генка, наконец, – Ты чай-то пей, а то остынет.

– Не хочу я никакого чая! – по щекам Олеськи потекли слёзы, – И домой я не хочу. Игорь… он грубый, он… – она окончательно расстроилась и разревелась, – Я его боюсь, Гена.

– Иди сюда, не реви, – Генка притянул её к себе, прижимая к груди и зарываясь носом в волосы, – Как же ты вкусно пахнешь, Олеська, я так по тебе скучаю… – его губы скользнули по её виску, прижались к векам, вытирая слёзы.

Олеся сама его поцеловала. Повалила на диван, забираясь сверху. Раздевала и целовала, наслаждаясь каждым миллиметром его кожи. Целовала мускулистую грудь, ключицы, широкие мужественные плечи, забинтованную кисть, проработанный пресс и неожиданно тёмную для рыжего полоску волос на его упругом животе. Её губы без устали исследовали его тело, и ей хотелось целовать его ещё и ещё, хотелось, чтоб он стонал от удовольствия и просил не останавливаться.

Она решилась на самую интимную ласку без тени сомнений. Всё казалось настолько естественным и логичным, что Олесе не было за себя стыдно.

Генка. Её Генка. Только её и ничей больше. Пусть запомнит её такой, нежной и бесстыдной. Пусть никогда её не забывает. Олеся не позволит Гене себя разлюбить, не позволит себя бросить.

Ей хотелось отдать хотя бы малую часть того, что она у него отобрала, компенсировать все убытки, поблагодарить за бесконечное терпение. От запаха его возбуждения её тело стало отзывчивым на прикосновения, а лоно наполнилось влагой.

Почему она так долго его мурыжила? Почему не разрешала делать с собой всё, чего ему хотелось? Почему не отдалась первому? Дура, полная дура!

– Остановись, я сейчас не сдержусь, – он мягко её от себя отстранил и принялся торопливо раздевать – на разгорячённой Олеське всё еще была целая куча одежды, – Не бойся, я буду нежным.

Хоботов не обманул, их близость была чем-то бесконечно волшебным. Олеся почувствовала, как внутри всё сжимается от наслаждения, с её губ сорвался тихий стон, перед глазами всё поплыло. Сладострастные судороги накатывали на неё снова и снова, и от напряжения тело выгнулось гибкой дугой.

– Я люблю тебя, Олеська, – услышала она его горячий шёпот над самым ухом и заплакала от радости.

Пробуждение от страсти было тяжёлым. Гена ничего не говорил, а Олеся боялась поднять свою голову, лежавшую на его плече, и увидеть в глазах парня равнодушие или что-то похуже. Он обнимал её обнажённое тело и молчал.

Потом погладил по волосам. Олеся решилась.

– Я не хочу быть с Игорем, он… плохой человек. Не хочу, Гена, что мне делать? – она доверчиво уткнулась Гене носом в подмышку, – Я была дурой, полной дурой. Гена, прости меня. Мне кажется, что я тебя…

– Успокойся, – Генка резко её прервал. Видимо, не желал слушать её сбивчивые признания, – Просто уйти не выйдет. Ты должна вернуться к Горю. Сбежать от него не получится, не сейчас, Костян нас из-под земли достанет, а ты в положении. Не суетись, Олесь, переждём.

– Но он требует, чтоб я вышла за Игоря замуж.

– Выходи замуж, – Гена заворочался, – Сделай вид, что всё хорошо, не провоцируй его. Одевайся, Олесь, я и так слишком задержался. Костян может что-то заподозрить, поехали.

– Но я не хочу жить с Игорем! Он… груб со мной, – Олеся неохотно привстала, потянулась за бельём.

– Он всего лишь человек, а люди смертны. Если надо будет, я… его грохну. Вставай, поехали, у меня плохое предчувствие, – Генка поднялся и принялся быстро одеваться, – Давай-давай! Я что-нибудь придумаю, обещаю.

Уже через пять минут Олеська сидела в Генкиной машине. Они молча преодолели расстояние до её дома, и она покорно вышла из автомобиля, не проронив ни слова.

– Надо потерпеть, – бросил ей Генка вслед и тут же тронулся с места. Олеся осталась одна.

Она неспеша поднялась на свой этаж и… застыла от ужаса. Из дверного проёма их квартиры на неё смотрел Игорь. От его взгляда, полного животной злобы, ей стало нехорошо. Она поняла, что Игорь знает ВСЁ.

– С кем ты была? – произнёс он перекошенным от презрения ртом, – Кто тебя подвозил, сука?

От его голоса, сиплого, угрожающего, у Олеси подогнулись коленки.

– Я…

– Чё мямлишь, тварь? – одним коротким рывком Игорь схватил её за руку, втаскивая в квартиру. За Олеськиной спиной хлопнула со всей дури дверь, на голову посыпалась штукатурка, – Ты чё, шалава, с Хоботом ебёшься?

Глава 29. Наказание

Тяжёлая оплеуха обожгла левую Олеськину щёку, а сама она отлетела в сторону, больно ударившись бедром о трюмо.

– Говори, сука, с Хоботом еблась? – когда-то красивое лицо Игоря стало безобразным, а его стеклянные глаза не оставляли сомнений в том, что он под наркотой. Олеся бросилась, спотыкаясь и постанывая, в комнату, – А ну стой, тварь!

– Нет-нет, Игорь, он просто меня подвёз! Его мой папа попросил, позвони и сам у папы спроси, – принялась оправдываться она, потирая горевшую щёку, – Если б я хотела быть с Хоботовым, я бы не стала с тобой знакомиться. Я верна тебе, честно.

– Честно-пречестно? – Игорь улыбнулся, снова принимая свой обычный щегольской вид, – Ну, тогда ладно. Я ревную тебя, киса. Пойдём в спальню, детка.

Он догнал Олеську и вцепился в её пальто, резко его дёргая. По полу покатились пуговицы, послышался треск рвущейся ткани.

– Игорь, не надо, я сама разденусь, пальто порвётся, – запричитала Олеся, задыхаясь от ужаса. Меньше всего ей хотелось сейчас «любви» со взбесившимся, явно неадекватным Горюшко.

– Я тебе новое куплю, от ревности у меня бешеный стояк. Завела, сучка, – отозвался тот, продолжая рвать на Олеське одежду, – Моя сладкая, моя… невеста, – он скривился, будто съел лимон и больно ущипнул её за пострадавшую щёку.

– Ай, – не сдержалась Олеся, вздрогнув от пронзившей всё тело боли.

– Терпи. Ты должна быть терпеливой, если хочешь быть моей женой. Твоя тугая дырочка очень мне дорога, киса, и, если ты откупоришь её с другим, я отдам тебя братве. Тебя будут иметь все, у кого есть член, пихать его тебе в жопу, а потом в рот. Поняла меня? Поняла, лживая тварь? – лицо Горя снова перекосило, и он со всей дури врезал Олесе кулаком по голове. Олеся отлетела к стене и сползла по ней, чуть не потеряв сознание, – Ушиблась, киса? Какая же ты неловкая. Иди ко мне, детка, иди к своему жениху, я тебя пожалею.

Игорь быстро расправился с её одеждой и потащил голую и беззащитную Олесю в спальню, бросил оглушённую и дезориентированную на кровать, повернул к себе задницей. Пара секунд, и Олеська взвыла от дикой, нечеловеческой боли, ощущая, как рвутся от грубого натиска нежные ткани.

– Не надо, Игорь, я в положении. Пожалуйста, не надо! Ребёнок. НАШ ребёнок! – заорала Олеська что есть силы, и снова получила кулаком по голове, захлебнулась своим криком, захрипела.

– Залетела? Кто разрешал? – Игорь безжалостно толкался в неё, продалбливая в её теле бездонную противоестественную дыру, – Ты – моя кукла, поняла? Ты принадлежишь мне, и я сам решу, когда тебе рожать.

Зазвонил телефон. Игорь резко из неё вышел, и от боли перед Олеськиными глазами поплыли жёлтые круги.

– Бля, чё за спешка, Костян? – услышала она недовольное, я тут сучку воспитываю, а ты отвлекаешь. Чё? Чё сказал? Я сам решу, это моя баба…

Олеся скорчилась от боли в животе, кое-как сползла на пол. Надо убегать, но как? Куда? Она поползла в сторону балкона.

– Стой, куда? Мы ещё не закончили, киса, иди сюда, – «жених» снова поймал Олесю и грубо закинул её на кровать. В этот раз он изгаляться не стал и просто отымел по обычной скучной схеме, – Иди умойся, к нам этот говнюк припрётся. Будет спрашивать чё зарёванная, скажешь токсикоз. И смотри мне. Если узнаю, что ты с Хоботом мутишь, Костян тебе не поможет. Усекла, кукла? – он показал ей кулак, – Ладно, не реви. Я просто вышел из себя. Как подумаю, что ты с другим, сразу башню рвёт. Не обижайся, киса, – добавил миролюбиво и… мило улыбнулся, – С ума ты меня свела, красивая.

Вечером того же дня выйти к Костяну Олеся не смогла: её постоянно мутило и кружилась голова, поэтому Костян пришёл посмотреть на неё сам. Окинул придирчивым взглядом.

– Токсикоз, говоришь? А чё глаз заплыл и руки синие? Ты её отпиздил, мудило? Я чё отцу её скажу? Ты, вонючий уёбок! – Костян со всей дури влепил Горю под дых, отчего тот болезненно скорчился.

– Не трогал, Костян, ты чё? – попытался оправдаться он, – Она с Хоботом приехала, я их из окна увидел, разозлился, – вдруг неожиданно признался, – От одной оплеухи не испортится.

– Какого хуя тебя переклинило? Отелло, блять. Чё за хуйня? Я думал, что она тебе надоела, сам же пиздел: пусть валит. Втюрился? Чё за ревнивые истерики? – Костян выглядел озадаченным, – Ты с Хоботом ебёшься, Олеся Сергеевна? – обратился он к Олесе.

– Нет, – пискнула та.

– Не ебётся, а ты, Горе, конченый мудак. Ты ж сам языком молол, что она по уши влюблённое в тебя дитё, сопли пускал, хорошей называл, на вольные хлеба отпускал… Горе мне с тобой, Горюшко. Горе ты и есть, ебанат. Собирайся, Олеся Сергеевна, поедем лечиться, – уголовное рыло Костяна озарилось приветливой улыбкой. Выглядело это странно и жутко, – А на мудака своего не обижайся. Бьёт, значит любит. Выделил он тебя. Обычно наш Горе баб не бьёт, только ебёт, – Костян неприятно хохотнул.

– Зачем лечиться? Чё за… – начал, было, Игорь, но тут же получил хлёсткого леща.

– Будешь мандеть, тоже лечиться поедешь, фраер.

Поздно вечером в атмосфере строжайшей секретности избитую Олесю привезли в городскую больницу, Костян оплатил ей одноместную палату и приставил в качестве охраны незнакомого паренька.

– Горячая ты баба, Олеся Сергеевна, даже Горюшко с ума свела, у которого елдак вместо сердца, – Шепнул ей Костян на ушко, – Мне всё больше хочется тебя попробовать. Ты же ебёшься с Хоботом, да? Сладко тебе с ним? Горе – долбоёб, тебя не достоин. Может я тебя сам в жёны возьму, а? Каждую ночь тебя ебать буду, – он плотоядно осклабился, обнажая плохие зубы. Олесю передёрнуло, – Ну давай, лечись, поправляйся. Скоро свадьба ваша, ты должна стать самой счастливой невестой. И без глупостей, поняла? Грязным бельм перед врачихами не тряси. Ревность – дело семейное.

Добрый дядя, бля! Олеся зажмурилась.

Через пару минут к ней пришла лечащий врач в белоснежном халате.

– Я беременна. И меня избили и изнасиловали, – заявила Олеся дрожащим голосом, – Его зовут…

– Мне неинтересно, как его зовут, – прервала её строгая доктор, – Мне приказано поставить вас на ноги. Вы своего мужчину простите, а мне потом жизнь жить. Пройдёмте, я вас на кресле посмотрю.

– Но вы же должны в милицию позвонить…

– Ничего я вам не должна, уважаемая, кроме внимательного осмотра и эффективного лечения.

Костян и докторицу купил. Олеська попала в дерьмо.

***

На поправку Олеся шла очень медленно. Оказалось, что у неё сотрясение головного мозга и перелом ребра. С плодом всё было в порядке, но весь нижний этаж невыносимо ныл. Было больно ходить в туалет, а по ночам снились кошмары. Предполагаемый срок беременности подтвердился: вероятнее всего Олеся залетела от Гены.

Первые дни она тщетно пыталась найти телефон и связаться с кем-нибудь из приятелей Хоботова, чтобы сообщить ему, что находится в больнице, но приставленный к Олесе паренёк упорно за ней следил.

– Не положено выходить, – выплёвывал он всякий раз, когда она пыталась выйти из палаты, зыркая на неё исподлобья.

– Мне тут скучно! – упрямствовала Олеся, но «охранник» не сдавался.

– Я тебе книжки подогнал, читай, – возражал он, – Выходить не положено.

Докторица тоже на контакт не шла: отвечала односложно и после осмотра быстро убегала, словно опасалась за своё благополучие. Запугали.

Олеся не знала, как быть, и совсем потеряла надежду, но однажды всё изменилось: когда синяки сошли, её перевели в другой корпус, в отделение патологии беременных, в изолированный бокс со всеми удобствами.

По утру её пришёл навестить папа.

– Как же я рад, дочь, я стану дедушкой! Мама тоже хотела прийти, но простыла. Я не стал её брать, чтобы не заразить тебя, – затараторил он радостно с самого порога, – Как же нам повезло с Константином Геннадьевичем, он всё организовал, оплатил твоё лечение, как же повезло! А Игорь как о тебе беспокоится, в газете даже статья о вас вышла, он очень переживает, что пришлось отложить свадьбу.

– Какая статья? – Олеся устало откинулась на подушку.

Да уж, повезло. Обработали отца по полной программе.

– В «Аргументах и фактах», выйдешь прочитаешь. Как же это здорово, в духе «Перестройки». Кооператив «Олеся» Шикарно, дочь, шикарно! Люди будут знакомиться, становиться счастливыми, не отвлекаясь от производства. Семья – ячейка здорового общества. Ты не рада, Олеся, я что-то не пойму? – отец покосился на Олесю с неодобрением, – Статья называется: любовь меняет всё. Она ВСЁ меняет. ВСЁ, понимаешь ты это?

Папа пьяный?

– Я рада, пап. Слушай, я у Генки Хоботова в машине заколку свою оставила, ты не можешь попросить его со мной связаться? – произнесла она, стараясь выглядеть равнодушной.

– Какую заколку? Я тебе о любви, о новых возможностях, – папа посмотрел на неё как на дуру.

– Нормальная такая заколка, серебряная с золотым напылением, только Игорю не говори, а то он разозлится – это… его подарок, а я потеряла, – кажется, вышло правдоподобно.

– Константин Геннадьевич отправил Гену в командировку, в Ростов, набираться опыта, – Какое гадство! Хитёр Костян, очень хитёр. В груди Олеси заныло, – Но я могу спросить у самого Кости.

– Не надо, папа, Константин Геннадьевич расскажет Игорю. Игорь… он немного ревнует меня к Хоботову, он знает, что раньше мы с Геной встречались, – Олеся робко улыбнулась. Папа должен ей поверить.

– Хорошо. Я скажу Гене, когда он вернётся.

– А когда он вернётся?

– Ну а я-то откуда знаю, дочь?

– Блин, папа, я не хочу ссориться с Игорем, найди Гену, пока я здесь, свяжись с ним, пожалуйста.

– Ну ладно.

Через пару минут папа ушёл. Олесе оставалось только ждать. Если Гена не поможет, ей придётся умереть. Возвращение к Игорю было равносильно смертному приговору.

На следующий день заявилась мама. Выглядела она вполне здоровой.

– Папа сказал, что ты приболела… – начала, было, Олеся, но мама её остановила.

– Папа не хотел брать меня с собой, потому что боялся, что я увижу то, чего мне видеть не надо. Зная твою склонность лезть во всякое дерьмо, я ничему не удивлюсь. У тебя точно всё хорошо? – она оглядела Олеську с тревогой. Материнское сердце подсказало? Олеся никогда не была близка с мамой, но сейчас ей захотелось с ней поделиться.

– Не очень, – честно призналась она, пряча глаза, – Только не говори никому, даже папе.

– Так я и знала! Этот жуткий Константин Геннадьевич пугает меня, он так на меня смотрит… так смотрит, не знаю, как это объяснить. Но Серёжа словно помешался, твердит о больших деньгах, о возможностях… А твой жених, – мама замялась, – Красивый, как с картинки, но у него ненормальные зрачки. Я, конечно, ни в чём таком не разбираюсь, но он… что-то курит?

– Мне кажется, что да, но точно сказать не могу. Последнее время он стал грубым, несдержанным, – Олеся всхлипнула, снова вспоминая огромной кулак Игоря перед своим носом.

– Он тебя побил?

Можно ли говорить об этом с мамой?

– Да, – обронила Олеся едва слышно.

– Серёжа одержим идеей породниться с Белозёрским, он считает его хорошей партией для тебя. Серёжа – умный человек, он знает, что делает, – мама выглядела задумчивой, – Ты же сама выбрала Игоря, хотя мне очень нравился твой рыженький… Папа лишь согласился с твоим решением, и я это приняла. Да, я побаиваюсь Костю, но приняла же… из-за тебя, из-за Серёжи. Почему ты опять всё портишь? Ты спровоцировала Игоря, скажи?

Блять! Даже если спровоцировала! Разве можно избивать беременную женщину? Да даже просто женщину…

– Н-нет, – Олеся отвернулась.

– Такие люди не прощают измен. Ты изменила Игорю? – как мама догадалась? – Или что-то около? Может быть, надерзила? – её голос стал вкрадчивым, – Ты всегда была непослушной, Олеся, а с Игорем так нельзя. Не думаю, что он накинулся на тебя просто так. Что случилось?

– Ничего, – Олеся прикрыла глаза. Мама ей не помощник.

– Игорь – не Гена, вертеть им не получится. Ты слишком импульсивная, я всегда говорила, что ты нарвёшься на грубость. У тебя отвратительный характер, как только тебя этот бедный мальчик терпел! – мать схватилась за голову, – На месте Гены я бы давно тебя проучила.

– Мама! – Олеся и сама понимала, что отчасти мама права. С Генкой Олеся поступила жёстко.

– Послушай меня: ты беременна, и этот ребёнок должен родиться в полноценной семье. Ты не должна была вступать в половые отношения до брака, мужчины не прощают такого поведения. Я сто раз тебе об этом говорила, Олеся! – мамин тон стал покровительственным и строгим, как у секретаря парткома, – Сейчас ты для него подстилка, а у подстилок нет права голоса…

– Да задрала ты мне нотации читать! – выкрикнула взбешённая Олеся прямо матери в лицо, – Подстилка, не подстилка, я – человек! И пошла ты к чёрту!

– Чё? – мать выглядела ошарашенной.

– Чё? Хуй через плечо! – Олесю понесло, – Теперь и ты подстилка Константина Геннадьевича, и даже папа! Ты чё, ещё не поняла, с кем мы связались?! Он возьмёт у нас всё, что ему нужно, и закатает всех в асфальт. И меня, и тебя, и отца, даже Горюшко своё не пожалеет. Он – бандит, беспринципный, хитрый и циничный, а ты – дырка для него, а я – кукла. Знаешь, почему он ТАК на тебя смотрит?

– Почему? – кажется, мать испугалась.

– Оценивает, куда тебя определить: на свой вонючий хер или в бордель, – Олеся поперхнулась и закашлялась.

– В какой бордель? – мамины глаза округлились.

– Свой бордель «Любаша», который он переименует в брачное агентство имени меня. Мальчики, девочки, все хотят познакомиться. Любовь менять всё. Отличная идея, мама, – Олеся вдруг испугалась. Зачем она всё это вывалила? – Ладно, не обращай внимания.

– У тебя истерика, – Олеся почувствовала, что мама всё поняла, – Это гормоны, дочка, береги себя, – она собралась уходить.

– Необязательно говорить об этом папе.

– Разумеется.

На секунду озадаченная мать задержалась в дверях и повернулась к дочери, внимательно её разглядывая. По всему было видно, что Олеськин рассказ сильно её поразил – она даже забыла обидеться на грубость.

– Ведь ты же пошутила сейчас, насчёт борделя?

– Разумеется, – ответила Олеся её словами.

– Вот дерьмо, – тихо выругалась мама и вышла.

Глава 30. Начало 90-х. Побег

Олеся шла на поправку и с ужасом думала о том моменте, когда Игорь приедет забирать её из больницы. Пасущего Олеську паренька убрали, но крепкие больничные замки охраняли её ещё надёжнее. Костян любезно разрешал родителям навещать её, но эти кратковременные, лишённые откровенности встречи Олесю не радовали. Папа выглядел так, как будто о её просьбе забыл, мама и вовсе угрюмо помалкивала.

Олеся была уверена, что мама закатила папе скандал, но тот умело заткнул ей рот. Папа убеждать умел. Как бы мама не хорохорилась, лидером в их семье был именно отец. Он умудрялся сохранять свой авторитет даже несмотря на регулярные пьянки.

Гена, конечно же, так и не объявился. Находился ли он в Ростове или просто на неё забил Олеся не знала. Слова матери о «проучить» всё чаще всплывали в её голове, и предположение о том, что Хоботов не станет её спасать, казалось до боли логичным.

Олеся кидала Гену несколько раз. Всякий раз возвращалась и снова кидала. Он будет последним дураком, если опять ей поверит и подпишется из-за неё на опасное дело. Правильнее было бы положить на легкомысленную Олеську болт: взял своё и до свидос.

Нападение Игоря тоже выглядело понятным: приревновал, вышел из себя. У таких людей, как Горе и Костян, свой кодекс чести, и женскую измену они не прощают. А Олеся изменила. Изменила и не раскаивается. И ещё бы изменяла, хоть всю жизнь. С Хоботовым ей было хорошо. Любовь это или что-то ещё Олеся не понимала, просто тянуло к рыжему и всё. Может быть, из вредности, наперекор циничной грубости красавчика Игоря?

Или всё-таки влюбилась?

Мысли о предстоящем браке вселяли в неё животный страх: если Игорь снова захочет её жестоко изнасиловать, ему никто не помешает. В статусе жены она станет ещё более беззащитной. От воспоминаний о невыносимой боли сводило низ живота.

В то утро Игорь заявился к ней с огромным белым плюшевым медведем подмышкой и с пакетом в руках. Как всегда модный, с зачёсанными назад осветлёнными волосами, яркими карими глазами, часами с металлическим браслетом… только вот совсем чужой и ненавистный.

– С Новым годом, киса! Собирайся, пора домой, – он торжественно вручил ей медведя, швырнул пакет на кровать, – У нас в субботу свадьба.

– В субботу? – во рту у Олеси разом пересохло, – Уже?

– А чё тянуть? Ты брюхатая вон, – он улыбнулся и вдруг притянул её к себе, выдыхая ей в лицо морозный воздух, – Ну, прости меня, киса. Я ревнивый дурак. Я ревную, потому что… очень тебя люблю, – Игорь посмотрел на неё ТАК, что Олеська поняла: НЕ любит, – Как подумаю, что ты с кем-то… киса, – он потянулся к ней губами, Олеся в ужасе отшатнулась, – Собирайся, пять минут даю, жду у входа, – он резко её отпустил, злобно сверкнув чайными глазами, – На улице нас ждут журналисты, ресницы подкрась, на урода похожа, – швырнул в неё косметичку и вышел.

Так вот почему медведь… Для журналистов.

Да пошёл он. Не будет Олеська краситься! Она заглянула в пакет: новая шубка из каракуля. Предусмотрительно. После его «любви» её модное пальто похоже не неопрятные лоскуты ткани.

– Мудак, – выругалась Олеся, – Мудак…

Дверь распахнулась, и Олеся вздрогнула. На пороге стоял Костян. В стильном чёрном пальто, побритый и надушенный, но Костян.

– Опять глаза на мокром месте. Чё вы как малые дети, не можете договориться. Ну, вспылил мужик, но раскаивается же… ты женщина и должна быть мудрее, – он заботливо наклонился и вытащил из пакета шубу, – Послушай меня, уважаемая Олеся Сергеевна, – Я этого мудака лично придушу, если он тебя обидит. Поняла? Штаны-то надень, там мороз, – он уставился на её ножки с самым понятным интересом, – Хороша ты, сладкая. Как бы я тебя трахал… Любишь рачком? – он мечтательно причмокнул, – Но не сегодня. Одевайся, я отвернусь, давай-давай, нам ещё интервью давать. Не ссы, золотце, всё будет по закону.

Добрый дядя, бля! Но его защита – единственный козырь, который у неё сейчас есть. Нужно выживать. Олеся опустила голову и начала покорно собираться.

Словно в тумане она вышла, вслед за мужчинами, в больничный двор и зажмурилась от фотовспышек. Действительно, журналисты. Костян что-то говорил, Игорь счастливо улыбался, Олеська почувствовала, что голова закружилась.

– Стоп-стоп, нам нехорошо, все вопросы потом. МЫ в положении, – Костян подхватил Олеську под локоть, провожая к её к чёрному «Мерседесу», – Увози её, потом возвращайся, – приказал Игорю.

– А если она смоется? – Горе бросил в сторону Олеси хмурый взгляд.

– Ну куда она смоется, Горюшко? Олеся Сергеевна умная девочка, Константина Геннадьевича не подведёт. Ты же не подведёшь меня, сладкая? Да не бойся, отвечай, я Горю хер отрублю, если он тебя обидит, – Костян улыбнулся. Даже зубы его теперь выглядели по-другому – переобулся в серьёзные люди? – Надо было мне самому на ней жениться, от тебя один геморрой, уёбок, – но суть осталась та же. Игорь зло сплюнул.

– Это моя баба, – буркнул он сквозь зубы.

– Да и староват я для юной красавицы, – Костян мило Олеське подмигнул, отчего та вжала голову в плечи, – Поезжайте домой, дети, не ссорьтесь. Сентиментальным я становлюсь, старею…

Всю дорогу Горе молчал и хмурился, но Олеся была этому только рада. Разговаривать с «женихом" ей было не о чем. Что ей теперь делать Олеся не понимала, и утешало её лишь странное покровительство Костяна: пугало, но вселяло надежду, что её не тронут хотя бы сегодня. А завтра будет завтра.

– Не смей на Костяна облизываться, я вас обоих порешу, – заявил Горе, паркуясь возле подъезда их дома. Он совсем ёбнулся? На какого Костяна? От напряжения и страха Олеська не удержалась и хихикнула, тут же замерев в ожидании оплеухи, – Чё ржёшь? Думаешь обделаюсь перед ним? – он уставился на неё тяжёлым взглядом.

– Ему лет пятьдесят, он старше моего папы, – поспешила Олеся оправдаться, – Зачем мне старик?

– Недооценил я тебя, а ты у нас роковая, да? Вон как мужиками вертишь налево-направо, даже Костян слюни пускает, – Игорь усмехнулся, – Чё не свалила, когда позволял? Ты думаешь, я дебил и не понял, что вы с папой своим затеяли? Решили наше братство под себя подмять? Изнутри нас развалить, между собой поссорить? – что он несёт? Олеся испуганно вжалась в сидение, – А я лох по-твоему? – голос Игоря угрожающе зазвенел.

– Не лох, – Олеся не знала, что ей думать. Разве вся эта муть с брачным агентством – папина затея? Зачем ему это?

– Мы собирались спортом заниматься, пацанов тренировать, мужиков из них воспитывать, а тут ты явилась, прЫнцесса ёбаная, и всё по пизде пошло. Подложили тебя под меня, да? Чё молчишь? – Игорь явно имел что-то против неё, – А я думаю, чё это ты Хобота опрокинула, а он сглотнул и не пикнул, а вы в сговоре? Не просто так вы с ним к нам в клуб припёрлись. Знали, что поведусь на тебя: чистенькая, модная, вкусная целка. Задурила мне мозги своими стоячими сиськами? Лихо вы обставили. Костяну с папенькой твоим доход, даже Хоботу ебучему подфартило – он у него теперь вроде приближённого, а мне чё?! Пизду твою нюхать? Быком племенным сделали?

Кажется, Олеся всё поняла: после знакомства с ней и с Сергеем Петровичем планы Костяна круто поменялись, и Горе оказался в пролёте.

– Разве Константин Геннадьевич «Спарту» закрыл? Вы же до сих пор там тренируетесь.

– Не твоего ума дело.

Игорь больше не правая рука, а уёбок?

– Я… просто хотела с тобой познакомиться, очень давно хотела, ещё, когда ты меня от Ашота спас, – призналась Олеся честно.

– Какого Ашота? – Игорь отвернулся.

– С рынка.

– Дурой прикинулась?

– Нет, я сама по себе дура, – Олеся грустно улыбнулась. Всё так и есть. Дура. Придуманная любовь к красивому парню сделала из неё овцу.

– Вылазь, домой пойдём, – Горе вышел из машины, недовольно хлопнув дверью, но вроде поостыл.

Так вот почему он точит зуб на неё и Хоботова. Думает, что они с Генкой его подвинули? Ну и дела. В глубине души Олесе было приятно, что Игорь думает, что она умнее, чем есть на самом деле. И очень стыдно за то, что это не так. Она была обычной романтичной дурой.

В их подъезде воняло кошачьми ссаками, было мрачно и тревожно. Лифт не работал. Тёмные, казавшиеся низкими потолки давили на Олеськину макушку, вызывая панику. Олеся испуганно пригнулась, бесшумно поднялась по лестнице, обвела лестничную площадку настороженным взглядом, поднялась ещё выше. Никого. Предчувствие чего-то страшного стало невыносимым. Нервы? Клаустрофобия?

После того ужаса, что с ней произошёл, не мудрено совсем свихнуться.

Она еле-еле заставила себя подняться на нужный этаж.

Следом двигался Белозёрский. Наверняка, вальяжным шагом, иначе он не умел.

Она оглянулась, собираясь пропустить Игоря вперёд, чтобы он открыл входную дверь в их квартиру, и тут же жалобно вскрикнула. Сзади Игоря материализовалась огромная зловещая тень. Олеся не успела ничего понять, как на голову её «жениха» опустилось что-то продолговатое, типа приклада. Игорь упал плашмя, лицом вниз, и тут же получил несколько сокрушительных ударов в затылок. Его тело забилось в кратковременных конвульсиях и обмякло.

У Олеськиных ног в новых зимних сапожках стремительно растеклась лужа чего-то багрового. Что это? Кровь?

– Ой, – Олеся прижалась спиной к косяку, прощаясь с жизнью. Её коленки подкосились.

– У тебя ровно две минуты, чтобы принять решение: либо мы убегаем вместе, либо ты вызываешь ментов и сдаёшь меня Костяну, – приглушённо произнёс откуда-то сверху мужской голос, от которого объятое ужасом Олеськино тело радостно затрепетало.

– Гена, – прошептала она одними губами и почувствовала, что вот-вот хлопнется в обморок. Сильные руки не дали ей упасть.

– Я жду ответа, Олеся.

Олеська подняла на Хоботова полные слёз глаза, ощущая на кончике носа сладковатый и тяжёлый запах того, что осталось от «парня её мечты». Она никак не могла фокусироваться на Генкином лице, всё плыло и качалось.

Игорь мёртв? Его больше нет? Выходить за него замуж не нужно?

Гена предал Костяна. Ради неё. Ради того, чтобы её спасти. От этого факта ей было и жутко, и хорошо. По всему выходило, что Гена действительно любит её, и это сводило с ума.

Генка. Её Генка и ничей больше!

– Ты его убил, Гена? – да какая разница? Игоря больше нет! Нет и не надо!

– Ты со мной или остаёшься здесь, Олеся? – Гена склонился над ней в напряжённом ожидании.

– Я с тобой…

Глава 31. Рождение Синицы

Стояла глубокая ночь. Они с Геной уже пару часов нежились в кровати, но Олеське хотелось ещё и ещё. Её обнажённое, покрытое испариной тело пылало, извивалось, само стремилось навстречу наслаждению, и Гена, наконец, аккуратно отстранил её от себя, посмотрел в глаза.

– Олесь, ты беременна, мы слишком увлеклись, – произнёс он, утыкаясь носом в её волосы и снова задевая чувствительное место на шее. Счастливая Олеся застонала.

– Так и скажи, что больше не можешь, – толкнула она его в бок, капризно оттопыривая нижнюю губу.

– Не могу? – он поймал её руку, увлекая её за собой и заставляя себя потрогать, – По-твоему я не могу? Я просто боюсь навредить.

– Ты просто сам по себе вредный, – Олеська принялась яростно тереться об него бедром, – Нытик.

– Ещё одно слово, и я за себя не ручаюсь!

– Нытик-нытик! – она со всей силы пнула Гену ногой.

– Маленькая дрянь! – Хоботов легко приподнял Олеську над собой, усаживая на себя сверху, – Тогда давай сама. Ну, давай-давай, старайся, раз выпросила.

Олесю заштормило от удовольствия, голова полностью отключилась, несколько нехитрых движений, и она поплыла в запредельные дали.

– Ладно, отдохнём, – Олеська почувствовала, наконец, усталость, и буквально бухнулась в постель, удобно устраиваясь на Генкином плече, – Ты нравишься моей маме, представляешь? – сказала она, потираясь о него щекой.

– Да уж, – отозвался Гена, потянувшись за одеялом, – Мы весь номер разгромили, давай порядок наведём.

– А и пофиг, Ген, – довольная Олеся перекатилась на спину, задирая ноги и любуясь своими идеальными коленями, гладкой кожей. Все следы ярости бывшего жениха сошли, не оставив ни единой отметины. И сам Горе ушёл. Пусть в аду горит, садист, – Мы теперь свободные, можем делать всё, чё захотим! – ляпнула она, не подумав.

– Я правую руку самого опасного бандита нашего города грохнул, если ты не забыла, – Гена неспеша встал с кровати и подобрал с пола подушку, – За нами наверняка объявлена охота, и пока мы здесь валяемся, они могут быть уже совсем близко.

– Блин, – Олеся мигом вскочила, натягивая на себя одежду. Мысль о том, что Костян может застать её здесь, обнажённую и разгорячённую после сумасшедшей близости с Геной, очень ей не понравилась.

– Испугалась? – Хоботов весело хмыкнул, явно забавляясь её смятением.

– А вот и нет, мы километров четыреста отмахали, откуда он узнает, что мы здесь? – Олеська тоже усмехнулась, – Он же не ясновидящий.

– Не хочу тебя пугать, но, скорее всего, ориентировки на нас давно разосланы по всем близлежащим городам. Нас найдут либо люди Костяна, либо менты, – Генка улыбнулся и швырнул подушку на кровать, – Мы слишком приметная пара.

– Менты? – какая же Олеся дура. Конечно, менты. Убийство даже такой твари как Игорь – это преступление, но они фартовые, им с Геной всегда везло, – А чё теперь делать?

– Сочинять убедительную версию событий на ходу, – смешливый тон Хоботова не вязался с его словами, и понятливая Олеся поняла, что никакого заранее заготовленного плана у Гены нет, и он просто не хочет её пугать, – Для начала нам нужно избавиться от тачки, до утра побудем в другом мотеле, поскромнее, тебе нужно поспать, а дальше поедем на попутках. Здесь, в области, у меня дед живёт, он нам поможет, а потом я что-нибудь придумаю.

– Дед? – Олеся настороженно вгляделась в бесстрастное Генкино лицо. Он тоже почти оделся, – А не думаешь, что Костян будет искать нас у родственников?

– Думаю, но моего деда сможет отыскать только чёрт и я. Дед у меня отшельник, – Гена загадочно подмигнул, – И у него есть ружьё.

– Ген, а откуда ты узнал, что… у меня всё плохо? – задала она вопрос, который мучил её уже давно, – Тебе мой папа сказал, что я тебя искала?

– Никто мне не говорил, я сам всё понял, когда к Костяну вернулся, он весь день бешеный ходил, а на следующий день отправил меня в беспонтовую командировку. Я и сейчас типа в командировке, – Гена улыбнулся, – Навёл справки, расспросил пацанов, узнал, что ты попала в больницу… Они же целый проект запустили с твоей беременностью, журналистов привлекли. Кооператив «Олеся». Любовь меняет всё. Зюзя проговорился, что Горе тебя ко мне приревновал. Прости, что не вызволил тебя сразу, Олесь, я не думал… Он тебя… избил?

– А мой папа ничего тебе не говорил? – ответила Олеся вопросом на вопрос. Рассказывать про то, что произошло между ней и Игорем, было слишком стыдно и больно. А ещё она не хотела верить, что папа отказался ей помогать. Неужели он настолько под влиянием Константина Геннадьевича? Получается, никому нельзя верить?

– У твоего папы свои обязанности, мы не пересекались.

– Твой дед – отшельник? Даже твои родители не знают, где он живёт? И брат? – тревога снова заползла к Олеське в сердце. Костян – не плюшевый мишка, он окучивает родственников по полной программе, наверняка начнёт допрашивать всех, кого найдёт. Возможно, даже пытать.

– Там тепло, есть еда, вода и оружие. Это всё, что тебе нужно знать, – отрезал Гена, обхватывая её за талию и притягивая к себе, – И нам нужно поторопиться.

Уже через полчаса их автомобиль стоял на кромке хвойного леса. Поднялась метель, всё вокруг выло и гудело, а за тускло освещённой фарами полосой дороги стояла непролазная темень. Олесю передёрнуло. У неё уже сейчас безбожно замёрзли ноги, а если выйти из машины она даст дуба.

– Подождёшь меня здесь у куста, поняла? Я быстро, только машину отгоню, – он вручил ей карманный фонарик, – Будешь светить. И стой, давай шарф повяжу, а то там дубак, – он снял с себя шерстяной шарф, бережно обмотал его вокруг её шеи, накинул на плечи.

– Может, поедем и дальше на машине, Ген? Если нас до сих пор не догнали…

– Не догнали, потому что непогода. Это машина брата, и я здорово накосячил, засветился возле гостиницы, – отмахнулся Гена, – Всё будет хорошо, я столкну её в овраг, к утру тут всё заметёт, пока найдут, мы будем в безопасности. Верь мне, Олесь, – он наклонился над её коленями, приоткрыл пассажирскую дверь и в салон проник пронизывающий ветер, – Так надо, иди.

Олеся покорно вышла, и уже через пару секунд осталась совершенно одна, в полной темноте, посреди заунывного воя беснующейся стихии. Под новую каракулевую шубу медленно заползали холод и беспокойство, и Олеся включила фонарик.

Какой дед-отшельник? В лесу? Снег всё пребывал и пребывал. В своих коротеньких зимних сапожках она не сможет преодолеть лесные сугробы даже, если захочет. Олеся почувствовала, что к горлу подкатывает ком. Но у Хоботова наверняка есть какой-то секрет: тайная тропа, лопата или вообще снегоход. Она заставила себя улыбнуться. Гена сильно накосячил? А ведь и правда они поступили легкомысленно, остановились в придорожной гостинице, возле крупного населённого пункта, и во всём виновата Олеська: полезла целоваться, гладить по колену, провоцировать.

Какая же Олеся дура! А вдруг их кто-то приметил?

Но Гена умный и сильный. Он обязательно что-нибудь придумает.

Фонарик заморгал и погас.

Пальцы на руках перестали шевелиться, а ног она уже давно не чувствовала.

Хоботова всё ещё не было.

Ветер над макушками деревьев выл так, что сотрясалась душа. В лицо Олеськи прилетело что-то хлёсткое, типа обледеневшей ветки, и она задрожала всем телом, падая на одно колено. Темнота, одиночество, весь ужас произошедшего вытряхнули из неё последние остатки воли.

Отчаянье накрыло Олеську с головой. Она рухнула в сугроб и завопила, что есть силы:

– Гена-Гена! Я здесь!

Раздался звук выстрела. Где-то совсем рядом. Олеся прекратила орать и прислушалась. Только вой ветра, но ей точно не почудилось. Яркий столб света мазнул по ней вскользь и остановился несколько метров правее.

– Гена, это ты? – робко позвала она и зажмурилась, ослеплённая.

– Баба здесь, Костян, – чьи-то грубые руки резко дёрнули её за ворот шубы, потащили на дорогу.

– Какой ты невежливый, Бык, прекрати издеваться над дамой, – Из темноты, сквозь снежную бурю на Олеську смотрело исчерченное глубокими морщинами лицо Константина Геннадьевича, но сил бояться у неё уже не было, – Наказывать её имею право только я. Поднимайся, сладкая, поднимайся. На твоём месте я бы подумал, как ты будешь оправдывать своё блядское поведение. А говорила, что честная.

Стало ощутимо светлее. Подъехала буханка. Точно такую же Олеся видела вчера вечером на заправке, а сегодня ночью у мотеля. Получается, их пасли уже оттуда? Почему она не сказала о буханке Гене?

– А с этим чё? – Зюзя вёл впереди себя Гену, щека которого было обильно залита кровью. Олеся едва слышно охнула.

– Без Хобота моё представление будет неинтересным. Сгинь, Зюзя, – одним быстрым движением он вскинул оружие и выстрелил Гене в колено. Тот скрючился, воя от боли, и оглушённая Олеся рухнула рядом с Костяном, потеряв сознание.

Очнулась она от запаха нашатыря.

– Ну, слава Богу, девочка с нами, – чьи-то шершавые, пахнущие порохом руки погладили её по щеке, – Без девочки мне будет неинтересно мучить мальчика. Вам почти повезло, детки, вы чуть от нас не ушли. Блядская непогода.

Олеся распахнула глаза и увидела склонённого над собой «доброго дядю» Костяна. Она лежала на жёсткой вонючей койке, и тут же испуганно вскочила, отползая к стене, будто надеялась таким образом спастись. В углу лежало что-то объёмное. Мешок? «Мешок» болезненно застонал и слегка зашевелился. Человек.

От жуткой догадки Олесю затошнило.

Но предаваться размышлениям Костян ей не позволил.

– Бык, Зюзя, Падла, сюда, уёбки! – гаркнул он, растягивая губы в зловещей ухмылке. В дверь ввались трое коренастых мужиков, толкая друг друга, как долбоёбы. Отборный генофонд «Хромых лосей». Олесю сковало от ужаса.

Сейчас начнётся то, чем ей угрожал покойный Игорь? Её пустят по рукам? Олеся захныкала.

– Ну, что ты, сладкая? – Костян ласково потрепал её по коленке, – Не надо плакать. Не надо плакать, шалава! Бык и Падла, держите нашего Ромео. А ты, Зюзя, можешь пока подрочить, уёбок. Это у тебя получается лучше всего.

Словно во сне Олеся увидела, как двое крепких ребят поднимают с пола раненого. Зюзя потянулся рукой к причинному месту. Действительно, уёбок.

Стоны сделались невыносимыми. Генка. Её Генка. Весь переломанный, избитый, перепачканный собственной кровью. Генка, предавший ради неё хозяина. От него остались только глаза. Точнее один глаз, мутный, незрячий, остекленевший. Заплывшие багрово-фиолетовой гематомой веки другого сомкнулись.

– Зюзя, погоди дрочить, водички нам принеси. Не видишь, Хоботу херово? А он наш спектакль видеть должен. Ну, давай-давай, шевели жопой. Ты же хочешь, чтоб нам всем интересно было? И Хобот хочет.

Зюзя перестал теребить ширинку и поспешно метнулся на выход.

– Не надо, Константин Геннадьевич! Пожалуйста, – Олеся не знала, что ей предложить Костяну, чтобы всё прекратилось, – Не нужно…

– Так-так-так… Наша Джульетта хочет мне угодить. Зюзя, ты там сдох, борзота, ты где? – злое лицо Костяна озарилось улыбкой, – Погоди, дочка, мы все хотим послушать твои оправдания, и Хобот очень хочет. Да, Хобот? Зюзя, ну ты где, кусок телка? – Зюзя вломился в комнату с огромным ковшом воды, – Плесни ему в лицо, – Зюзя подчинился. От холодной воды Хоботов поморщился, даже принялся вырываться, а его взгляд стал осмысленным, – Ну говори, Олеся Сергеевна. Мы все внимательно тебя слушаем.

– Я… я… – Олеся растерялась.

– Растерялась? С вами, бабами, такое бывает, – догадался Костян, – Тогда я начну. Знаешь, за что я презираю баб и никогда не позволяю своему елдаку мной рулить, Хобот? – он надменно поглядел на притихшего Хоботова и по-хозяйски погладил Олесю по колену, – Из-за её пизды ты потерял голову, Хобот. Ты забыл, что я за тобой слежу, парень, что знаю про ваши шашни. Горе – один из моих ублюдков, единственный, кому я дал свою фамилию. Я думал, что он продолжит моё дело, но он тоже потерял голову. Странно, да? Нехорошо. И виной всему, кто? Конечно, она, наша неуважаемая Олеся Сергеевна. Ты виновата, Олеся Сергеевна? – он слегка толкнул Олеську в плечо.

– Н-нет, – пискнула она, чем вызвала у Костяна приступ гомерического хохота.

– Слыхал? ОНА не виновата! – он резко перестал смеяться и приложил указательный палец к Олеськиной голове, – Эта маленькая пизда гуляла с тобой, но легко легла под Горя, жила с ним, но давала тебе, почему? По кочану. Потому что ей так ХОРОШО. Может, хер у тебя больше, может сосёшься лучше. Эта дрянь поссорила вас с Горюшкой, заставила тебя предать меня, но, по её мнению… она НЕ ВИНОВАТА. Во всём виноват ТЫ! Ты и только ТЫ, пацан. А теперь внимание, вопрос, – Костян усмехнулся и потрепал Олесю по щеке, – Ты знаешь, что бывает с куклами, которые предают своего хозяина, сладкая?

– Да, – Олеся сжалась, обхватывая колени руками и прижимаясь к ним подбородком. Сейчас начнётся?

– У тебя есть шанс этого избежать, – голос Костяна стал вкрадчивым и загадочным, – Тебе интересно, как?

– Да, – ответила Олеся хрипло.

– Вместо тебя мы отдадим пацанам Хобота. Как тебе, а? – он заржал.

– Ты чё, Костян, на хуй? – Бык вскинул на Костяна налитые кровью глаза, – Я Хобота ебать не буду…

– А я бы попробовал, – Зюзя похотливо загоготал.

– А ну пасть завалили, пока я с Олесей Сергеевной беседую! – приказал Костян, хищно ощерясь, – Ну, говори, сладкая. Либо тебя будут толпой ебать, либо Хобота. Зюзя, покажи ей свой болт, а то дама не может решиться, – довольный Зюзя туту же расстегнул ширинку, вываливая своё заросшее густыми волосами хозяйство. Олеся зажмурилась, дёрнула головой.

– Не надо, пожалуйста, – она хотела заплакать, но от ужаса даже плакать не могла.

– Ты будешь ебаться с пацанами? Да или нет? – Костян наклонился над ней и обхватил её подбородок безжалостными руками. Слёзы, наконец, хлынули из её глаз бесконечным потоком.

– Нет-нет-нет! – заорала Олеся, содрогаясь в рыданиях.

– Ты отдаёшь Хобота вместо себя? – Костян вцепился в её подбородок грубыми пальцами, не давая отвернуться, – Говори, маленькая вкусная сука, говори!

– Не надо… нет, – Олеся завыла.

– Ебите её, пацаны, – Костян резко её отпустил, и Олеся завалилась назад, ударившись затылком. Зюзя живо метнулся в сторону кровати, похабно причмокивая пухлыми, обветренными губами.

– Я не хочу! Не хочу! Я отдам… отдам… – она никак не могла произнести то самое слово.

Костян остановил облизывающегося, уже готового к ебле Зюзю рукой.

– Стой, животное. Чё ты там бормочешь, сладкая? Погромче. Мы не расслышали, – он снова улыбнулся, наклоняя голову. Добрый дядя, бля.

– Я отдам вместо себя… – Олеся взвизгнула, забилась на кровати, отчаянно молотя по вонючему матрацу кулачками.

– Кого? Кого, Олеся Сергеевна?

– Гену, – она обмякла, ужасаясь собственному предательству, и замолкла, переставая плакать.

– Скажи, что мы все услышали, чтобы Хобот слышал. Громко и чётко скажи, – продолжал издеваться Костян.

– Я отдам вместо себя Гену, – Олеськино сердце остановилось.

– Вот, почему я презираю баб, Хобот, – развёл руками Костян и равнодушно потянулся за обрезом, – А ты – мужик. Ты бы никогда её не отдал. Жаль, что я тебя потерял, – он резко поднял оружие и выстрелил Хоботову в лицо. Ошарашенные Бык с Падлой разбежались в разные стороны, пытаясь увернуться от брызг крови. Навсегда обездвиженное тело Гены рухнуло на пол с гулким звуком.

– Ну, на хуя, Костян? Я уже настроился, – захныкал Зюзя.

– Какой же ты уёбок, Зюзя, – грубое лицо Костяна скривилось в брезгливой гримасе, – Приберите тут, тело в мешок, похороним по-человечески. Хобот был смелым пацаном, но проявил слабость. Синица – теперь моя собственность, она моего наследника носит. Кто её тронет без моего разрешения, казню, – произнёс он покровительственно, – Со мной пойдём, – бросил впавшей в ступор Олесе, – Чё сидишь? Ты теперь моя баба, Синица, будешь ласковой – одарю, будешь быковать… но ты быковать не будешь. Я думал в тебе хоть какой характер есть, ошибся… – он презрительно сплюнул прямо на давно не мытый пол… пол, забрызганный кровью Гены. Её Гены.

Обезумевшая от горя Синица заорала так, что зазвенели стёкла, а у мужиков вытянулись лица, она кинулась на Костяна, собираясь расцарапать ему морду, но тот легко её остановил, схватил за горло, притянул к себе.

– Орать подо мной будешь, – произнёс желчно, – А сегодня не шуми. Ты всё больше мне нравишься, сладкая. Поедем к доктору, я не хочу, чтоб у тебя случился выкидыш. Мы тут все немного голову потеряли. Из-за тебя. Всё из-за тебя.

Глава 32. Покровитель

Несколько дней Олеська металась в горячке, воя, как избитая собака, и кидаясь с кулаками на врачей. «Заботливый» Костян определил её в одноместную палату, приказал медсёстрам строго следить, чтобы ничего с собой не сделала, но сам её не навещал.

– У тебя пневмония, девонька, а ты в положении, ребёночка пожалей, не чуди, – уговаривала Олесю, привязанную ремнями к кровати, пожилая санитарочка, – Ребёночек чем виноват? Поешь кашку, не глупи, тебе надо хорошо кушать.

– Ребёночка, – произнесла Олеська заунывным голосом, – Это Генки Хоботова сын. Наш с Генкой, – улыбнулась она горделиво, – Только нет больше Генки. Убили его, убили, – она снова завыла, отворачиваясь от протянутой ложки.

– Гена будет рад, если ты сохранишь вашему сыну жизнь. Не надо упрямиться. Сделай это ради Гены. Ты же любила его?

Олеся задумалась. Любила ли она Гену? Любила ли Игоря? Кого она любила, чьи чувства берегла? Прав Костян, шалава она последняя, легла под одного, потом под другого. Добровольно. Никто не принуждал.

– Я не знаю, – ответила она честно, – Он хороший был, так целовал меня, так любил… Знаешь, какие у него плечи? У-ух. Он меня одной рукой мог поднять. Генка, мой Генка… Только мой и ничей больше.

– Значит, ваш сын будет сильным. Он тебя защитит, в обиду не даст…

– Защитит? – Олеся встрепенулась.

– Обязательно защитит, но только, если ты сама сейчас о нём позаботишься, его защитишь. Не позволяй никому убивать своего ребёнка: ни людям, ни обстоятельствам. Борись, будь сильной, прояви характер.

Олеське вспомнились обидные, но правдивые слова Костяна о том, что у неё нет характера.

– У меня есть характер, – произнесла уверенно и открыла рот, позволяя санитарочке себя покормить.

С того момента Олеся приняла решение бороться. Бороться за жизнь их с Геной сына. В том, что это будет мальчик, она уже не сомневалась.

***

Через три недели Олеся выздоровела. Костян лично забрал её из больницы и отвёз в свою квартиру. Даже при блатном папе Олеся никогда таких квартир не видела: огромная, шикарная, вся в красивых коврах, с прихожей, похожей размерами на футбольное поле. Возле дальней стены Олеся увидела лестницу с узорными перилами. Вход на второй этаж? Да ладно. Екатерина вторая-Великая нервно поглядывает из кустов.

Сам Костян выглядел как преуспевающий человек: коротко стриженный, гладко выбритый, хорошо упакованный и подтянутый. Даже слегка помолодел. Прекратил бухать? Занялся здоровьем? На его запястье красовались часы с металлическим браслетом. С Горюшка снял?

– Подфартило на старости лет, прикинь? – заметил Костян с нескрываемой гордостью, приглашая Олесю войти, – Сам охуеваю от своей хаты, не могу… адаптироваться, – он довольно заржал, радуясь, что нашёл подходящее слово, – Ещё толком не развернулся, а уже прёт. И это всё ради тебя, ради моего будущего внука, – он зловеще Олеське подмигнул, – Разувайся, в спальню иди. Буду тебе инструкции давать, – он кивнул в сторону дальней комнаты.

– В спальню? – Олеся сглотнула.

– Ну, да, – Костян скинул с себя пальто, швырнул его как попало на комод, – Туша, ёбаная коза, где ты шляешься? Помоги Олесе Сергеевне.

Туша? Какая ещё Туша? Олеся впала в ступор. На неё налетела совсем молоденькая юркая девка в коротком платьице и принялась стягивать с Олеськи шубку, наклонилась, чтобы помочь снять сапоги.

– Молоко кипятила, Константин Геннадьевич, не могла отлучиться, – принялась оправдываться она тоненьким голоском.

– Так и скажи, что порнушку смотрела, блядища, знаю я тебя, – рассмеялся Костян. К удивлению Олеси, девка не обиделась, а лишь похотливо улыбнулась и прыснула, – Туша – нимфоманка, ебётся, как швейная машинка, – объяснил Олесе, – По хозяйству шуршит по всем направлениям. Только вот гандоном не пользуется, шалава, – Костян хлёстко шлёпнул девку по мягкому месту, отчего та счастливо взвизгнула, – Я её к себе на службу забрал, пока лечится. Триппер поймала, прикинь?

Кто-то с удовольствием обслуживает ужасного вонючего Костяна? Олесю это удивило. Хотя внешне он определённо изменился в лучшую сторону и… не вонял.

– Приятно познакомиться, – Олеся жалко Туше улыбнулась.

– Брось, Олеся Сергеевна. С клячами дружбу водить необязательно. Командуй, ты здесь хозяйка. Пока я так хочу, – Костян глубокомысленно подмигнул, – В спальню иди, не задерживай.

Олеся покорно прошла в спальню и боязливо огляделась. Относительно небольшая комната в розово-голубых тонах была похожа на домик куклы Барби. На стенах, шкафе и даже на потолке висели многочисленные зеркала, отчего пространство выглядело бесконечным. На кровати валялся тот самый плюшевый медведь, которого Горе ей подарил. Большие, светлые окна были занавешены тонкой ажурной тюлью, огораживая уютную нишу многогранного эркера. Рамы на окнах были из настоящей древесины, Олеся в этом разбиралась.

– Нравится? Спальня для принцессы, – Костян бесцеремонно подтолкнул Олесю вперёд, по-хозяйски оглаживая её попу, – Насчёт Туши не переживай, я её не ебу, я только твой, – Олеська с ужасом увидела его хищное отражение в зеркале и поспешила отвернуться.

– Я не против, я ни на что не претендую, – зачем-то произнесла она, чувствуя, что во рту пересохло. Всё-таки придётся лечь под Костяна? От одной мысли об этом ей стало дурно.

– Попробуешь со мной, ещё ревновать будешь, сладкая, – он потянулся губами к её уху, и Олеся испуганно отстранилась, – Чё такая зашуганная? Я ласковый, – тон его голоса стал низким, пробирающим на самого нутра. Олесю затрясло, – Какая ты нежная, как оленёнок.

– И поэтому вы меня братве отдать хотели? – не сдержалась Олеся, яростно взглянув на отражение Костяна в зеркале.

– Я бы никогда тебя не отдал. Разве ты ещё не поняла? Я как пацан гнался за тобой, чтоб эти тупые ублюдки тебя не обидели, – серые, глядящие прямо в душу глаза Костяна заволокло чем-то, вроде мечтательного тумана, – Не только Хобот голову потерял.

– Так вы… вы просто издевались?! Над Геной издевались?! – Олеська была близка к истерике. Одним движением Костян повернул её к себе лицом и заглянул в глаза, будто хотел загипнотизировать.

– Я всегда получаю то, чего хочу. Вот и всё, – произнёс он чуть слышно.

– Вы и Игоря… Вы же следили за Геной… Знали… – Олеся осеклась.

– Горе – мой сын, чё хуйню несёшь? – Костян резко её отпустил, – Хотя, зная ваш блядский народ, ни в чём нельзя быть уверенным. Горе был ссыкливый и тупой, не в меня. Бабы – это зло. Присядь, – он жестом велел ей сесть на кровать, а сам устроился в кресле напротив, – Короче так. Для народа ты Олеся Сергеевна Синицкая, мать моего будущего внука. Для братвы – просто Синица, баба, которая исполняет все мои желания. Скажу лечь с приличным человеком – ляжешь, скажу раздвинуть ноги для уважаемого гостя – раздвинешь, скажу послать фраера на хер – пошлёшь слово в слово и без самодеятельности. Себя ты должна держать в хорошей форме, не обжираться, не реветь, на докторов не скупиться, одеваться согласно мероприятию.

– Но я беременна, – от сказанного у Олеси помутилось в голове. Раздвигать ноги? Только не это!

– Беременность – не болезнь, – парировал Константин Геннадьевич, – Кроме того, время у нас есть: я планирую кое в чём тебя поднатаскать. Учёбу в институте продолжишь, тупых шлюх у меня и так хоть жопой ешь, а вот интеллигентные – на вес золота.

– В чём поднатаскать? – Олеся сглотнула.

– Сегодня ночью покажу, – Костян победоносно усмехнулся, – И… ты меня перебила, не делай так, а то не узнаешь самого главного. Для меня ты – моя сладенькая слабость. И только от тебя зависит, как долго ты будешь находиться в этом статусе. Братве необязательно знать, что ты мне нравишься, пусть думают, что ты просто дорогая шлюха. По рукам? – он вытянул губы в самой благожелательной улыбке.

– У меня есть альтернатива?

– Обожаю умненьких девочек. Я не тупой боксёр, я без пяти минут заслуженный мастер спорта. Вот из-за этих «пяти минут» я такой, какой есть, – Костян стёр с лица улыбку, встал и вышел прочь, – Осваивайся, – кинул ей на прощание.

Олеся осталась одна посреди голубо-розового ада. Она открыла дверцу шкафа и обнаружила там всю свою одежду и даже кое-что новое: ворох чистого, очень красивого нижнего белья. Всё подозрительно подходило ей по размеру. Костян готовился. Но на хрена ему это, если он каждую ночь может иметь разных? Вон и Туша не против.

– Олеся Сергеевна, мне приказано вас накормить, – раздался по ту сторону двери тонкий девичий голосок.

Пиздец.

Дорогая шлюха. Звучит почётно. Олеся опустилась на пол и вцепилась себе в волосы, стараясь на заорать.

***

Всю ночь Олеся не могла заснуть, ожидая, что пьяный или накуренный Костян ввалится в её спальню. Но никто так и не пришёл. Утром бодрая и свеженька Туша позвала её завтракать.

– Константин Геннадьевич посоветовал предложить вам погулять, съездить к родителям. Наш водитель Глеб вас отвезёт, куда скажете, – заявила она, улыбаясь до ушей.

– Чё ты заладила «вы» да «вы», мы с тобой ровесницы, – буркнула Олеська, на зная, что ей думать, – Давай познакомимся.

– Не положено, – бойкая девчонка отступила, не переставая улыбаться, – Вы – хозяйка, я – прислуга.

– В СССР нет слуг, – ответ девчонки очень Олесе не понравился.

– Константин Геннадьевич забрал меня из детдома, где меня обижали, он дал мне работу, вставил зубы. Таких, как я, никто не любит, все обманывают, а он не позволяет поступать со мной нечестно. Он – мой Бог, – ответила Туша совершенно искренне, – Я готова служить ему вечно.

– ДД? – на секунду Олеся задумалась, – А у тебя капуста есть? – она приняла решение, – И тушёнка, и хлеб?

– Есть, – Туша всё так же глупо улыбалась, и даже не спросила, зачем это всё Олесе. Действительно прислуга, исполнительная глуповатая прислуга.

– Накидай в пакет, будем протеины поднимать, – хохотнула Олеся, радуясь своей тупой шутке, как дитя. Туша радостно сделала всё, что от неё требовалось, – Где твой Глеб?

– Минуточку. Вы можете сами его вызывать, когда нужно, – Туша протянула Олесе записную книжку, – Там все необходимые номера телефонов. По алфавиту, – она снова глупо улыбнулась. Похоже, девчонка не прикидывалась – она и правда была небольшого ума.

– Слушай, а чё Константин Геннадьевич вчера вечером не вернулся? – спросила Олеся, в тайне надеясь, что с Костяном что-то случилось.

– Вы всегда можете позвонить ему и спросить лично. Там есть и его номер телефон тоже, – просияла Туша и удалилась. Только что реверанс не сделала.

Уже через десять минут Олеся сидела в тёплом салоне иномарки.

– Стальная, 5, – продиктовала она адрес, молясь, чтобы Алёша оказался дома.

Глава 33. Новый Костян

Олеся изо всех сил пыталась унять сердцебиение, стоя перед входной дверью квартиры номер один. Сейчас, когда она не могла положиться даже на родителей, Алёша – единственный человек, который связывал её с беззаботным детством. Да, она вела себя, как эгоистка, но их встреча с детдомовским пацаном была неслучайна. Судьба? Может быть. Олеся свято верила, что мудрый не по годам мальчик ей поможет.

Хотя бы советом, хотя бы словом… поможет.

Ей просто хотелось поддержки.

Сколько Алёшке сейчас? Пятнадцать? Шестнадцать? Наверняка вырос, возмужал, стал ещё мудрее и решительнее. А сама она не справится. Не хватит в ней пороха. Не хватил сил.

Нет в ней характера. Просто красивая кукла. Костян знает об этом, поэтому и не стал запирать в своей вызывающе богатой хате: он зажал Олесю в угол, никуда Олеся не денется. Теперь она баба Костяна, и только от него зависит, сколько ей жить на этом свете чистой и честной.

Она несмело постучала костяшками пальцев в дверь. Никто не вышел. Олеся занесла кулак.

Дверь открылась.

На пороге стояла приятная женщина в длинном халате, с бигудями в волосах и с половником в руке.

– Здравствуйте, а Алёша дома? – спросила Олеся, стараясь улыбаться как можно приветливее.

– Какой Алёша? – женщина удивлённо оглядела её с ног до головы и тоже улыбнулась, – Здравствуйте.

Олеся догадалась, что её модная одежда в стенах хрущёвки выглядит подозрительно.

– А баба Зоя? – она растянула губы ещё шире, но лицо открывшей ей женщины стало вдруг хмурым и злым.

– О и родственница нашлась, да ладно?! – всплеснула она руками, – Как старуху хоронить, так соседи, а как хату делить, так припёрлась? – и воинственно погрозила Олеське половником, – У меня ордер, всё по закону, иди отсюда, а то мужа позову.

– Да вы не поняли, – Олеся поспешила оправдаться, – Я бабы Зои родственника ищу. Мальчика Алёшу! Он с ней жил, по хозяйству помогал. А квартира мне ваша без надобности, – она пожала плечами, мол, ни при делах.

– Не знаю никакого Алёши, до свидания, – женщина перестала размахивать половником, почесала затылок и хлопнула перед её носом дверью.

– Сука, – Олеся выругалась.

Ехать в детдом? На Твардовского… Нет, на Маяковского! Или всё-таки на Твардовского? Судя по тому, какой свободолюбивый был Алёшка в детстве, она вряд ли его там застанет.

Да и не хотелось ей больше никого и ничего. Её запал иссяк.

Олеся вышла из подъезда, отдышалась и медленно пошла вдоль дороги по тротуару.

Иномарка Константина Геннадьевича следовала за ней по пятам, но водитель Глеб Олесю не окликал. Относился с уважением. Прислуга.

Костян знал, что Олеська не убежит. Некуда ей бежать, больше некуда. И не с кем.

Теперь у Олеси есть прислуга, двухэтажная хата, машина с личным водителем, только вот на хуй её это всё не нужно! Она поскользнулась и грохнулась об лёд, роняя тяжёлый пакет и неловко заваливаясь на спину.

Именно здесь, на этом самом месте, два года назад они с Хоботовым шли с танцев домой и упали. Тогда Гена поймал её, а сейчас… Гена, как же он целовался, как старался угодить, как пытался уберечь от опрометчивого шага! Гена всегда был рядом, даже когда она предавала его. И перед смертью она предала. Сука-сука, трусливая мямля!

Она неслабо приложилась об лёд копчиком, но накатившая душевная боль была ещё сильнее.

– Гена-Геночка, прости меня! – завыла Олеська глухо и страшно, испугав сидящих на крыше ларька «Мороженое» ворон, – Прости меня, суку, прости!

Чьи-то сильные руки бережно помогли ей подняться и подобрали рассыпавшиеся банки тушёнки, собрали их в пакет.

– Не ушиблись? Вставайте, вы замёрзнете, Олеся Сергеевна, – произнёс Глеб над самым её ухом, – В вашем положении это опасно. Поедемте домой.

В положении? Конечно, ведь скоро у неё родится сын. Их с Геной сын. Единственное, ради чего ей стоит хотя бы попытаться жить.

Олеся позволила Глебу отвести себя к автомобилю, не переставая плакать.

Съездить к родителям в тот день она так себя и не заставила.

По приезде «домой» Олеся нашла в прихожей газету. Две мужских фотографии сразу бросились ей в глаза, и по спине пробежал холодок странного предчувствия. Игорь и… Гена. Её Гена.

Она схватила газету в руки и поплыла.

«На беременную невестку председателя кооператива Белозёрского Константина Геннадьевича было совершено покушение. Её жених Белозёрский И.К. и его верный помощник Хоботов Г.Г. погибли, спасая девушку»

А ниже… ниже была фотография того, кто якобы пришёл Олесю убивать. Незнакомый дядька, похожий на толстого борова.

«Злоумышленник мёртв»

«Об Олесе Сергеевне позаботится Константин Геннадьевич»

«Любовь победит»

Подстава! Всё, как ему удобно! Ни грамма правды. Костян делал себя имя даже не смертях людей. Олесю затрясло от отвращения.

– Ну, где ты ходишь, пойдём обедать, – вышел он ей навстречу, – А, увидела? Одним выстрелом –трёх зайцев. Я умею, – Костян осклабился, буравя её пристальным взглядом, – Ждала меня сегодня ночью? Хотела? – он вдруг похабно подмигнул.

– Но это же враньё! Ложь! – Олеся почувствовала, что по щекам текут слёзы.

– Слушай ты, маленькая сука, я тебе не Хобот! Тебя научить со мной разговаривать? Научить? – Костян навис над вмиг сжавшейся в комочек Олеськой и грубо схватил её за подбородок.

– Извините, Константин Геннадьевич, – промямлила она, становясь шёлковой, – Я не подумала.

– Не подумала? Чтобы думать, мозги нужны, – Костян вцепился в Олеськину шубу, неаккуратно её стаскивая. Похоже, рвать на женщинах одежду это у них семейное.

Олеся глупо и невпопад хихикнула. От переживаний её накрыла необъяснимая придурь.

– Ты чё ржёшь? – Костян оторопел, отступая и глядя на неё, как на дуру.

– Насиловать будете? – кажется, Олеська совсем повредилась головой, – А и насилуйте. Только знайте, я это не по любви, а потому что вы сильнее. Даже раздеться сама могу, чтобы вы не утруждались. Насилуйте на здоровье, – она принялась стаскивать с себя шубу, потом джемпер, осталась в одном лифчике.

– Ты чё со мной играть вздумала? Думаешь, я баб только силой беру? – в его глазах Олеся заметила что-то похожее на злой азарт.

– Да, я думаю, что они ложатся с вами только, потому что боятся, – Олеська вскинула подбородок и расстегнула брюки, подумала и щёлкнула застёжкой лифчика, бросила его к ногам Костяна.

Костян низко и хрипло заржал, мазнул по её обнажённому телу равнодушным взглядом.

– Есть пойдём, актриса, – произнёс с ухмылкой, развернулся и ушёл на кухню.

Блять. Олесе снова пришла в себя и почувствовала, что краснеет. Ей стало стыдно. Она быстро собрала с пола одежду, принялась торопливо одеваться, пока Туша не увидела. Дура, полная дура. Она робко зашла на кухню и обнаружила, что хозяин там один. Его служанка куда-то делась.

– Садись сюда, – Костян указал ей на стул напротив, – Вечером готовой будь. Побольше красок на рожу и чё-нибудь легкомысленное надень. Будет дело, – он положил на стол крупную купюру, – Купишь, чё надо: капрон, бусики, хуйню всякую бабскую. Чем больше украшений, тем лучше. Глеб отвезёт, куда скажешь. Выглядеть должна так, чтоб у фраеров хуй вставал, поняла?

– Вставал? – Олеся испуганно сглотнула.

– Чё зассала, ты ж смелая, под любого, кто сильнее, лечь готовая? – Костян отправил в рот огромный ломоть хлеба, поднял ложку, чтобы зачерпнуть наваристый борщ.

– Но я… – от страха перед её глазами побежали волны.

– Не ссы. Деловой ужин. Приличные люди будут, со мной должна быть приличная баба. Ебать тебя не будут.

– Но… у меня траур.

– Какой траур? Не смеши. Там не будет журналистов, только свои.

– А много краски зачем? – Олеся задержала дыхание, – И украшений? Это же… вульгарно.

– Дань моде, – отрезал Костян, – Жри борщ, и больше мне свои сиськи не показывай. Я могу не сдержаться и до вечера с тебя не слезть, а у меня регламент, – Костян довольно усмехнулся, – Блять, как подумаю, что я теперь приличный человек, сразу бычить начинает. Охуенно. Может, даже начну театр посещать, – он снова заржал и отправил ложку в рот.

Олеся уставилась на свою тарелку с удивлением.

– А кто мне борщ в тарелку налил, Константин Геннадьевич?

– А тебя ебёт? Жри.

Олеся посмотрела на Костяна другими глазами. Перед ней сидел человек, просто человек, чем-то похожий на папу: гордый собой, величественный, уверенный в своих словах и силах… Да, грубоватый, да, матершинник, но человек. Этот новый образ Костяна не вязался с тем бесчеловечным уголовником, который совсем недавно нажал на спусковой крючок и убил её Гену.

Костян даже ей борща в тарелку налил. Он, кто ж ещё? Ей, Олесе, бабе, кукле…

Сбитая с толку она взяла со стола ложку и покорно зачерпнула густой ароматной жижи.

– Сметаны положи, так вкуснее, – посоветовал хозяин.

Олеся поперхнулась и закашлялась.

Костян молча доехал свой борщ, встал из-за стола, швырнул грязную тарелку в раковину.

– Посуду не мой, береги руки, – приказал Олеське, – Туша на процедурах, вечером приберётся… У тебя очень красивая грудь, Олеся, – последнюю фразу он произнёс ТАК, что по Олеськиным ногам поползли мурашки. Олеся? Костян назвал её Олесей, просто Олесей! И ей впервые не было страшно, – В восемь будь готова, – Костян вышел.

Через несколько минут хлопнула входная дверь. Даже чая не выпил. Странный.

Олеся почувствовала, что улыбается.

– Блять-блять-блять! – завопила она и стирая с лица глуповатую улыбку, – Ненавижу! Нет!

Но внутри неё было подозрительно спокойно. Костян как-то изменился, и это… очень Олесе не нравилось.

***

Деловой ужин должен был состояться в ресторане «Любаша». Костян сдержал своё слово и пригласил туда все партийные сливки.

С того времени как Олеся была здесь последний раз «Любаша» сильно изменилась: теперь ресторан был огорожен высокой кованой изгородью, фасад обновлён и даже пушистые ёлочки вдоль дорожки заметно выросли. Всё было украшено гирляндами, хотя Новый год остался далеко позади.

Броско одетая Олеся зашла в зал, освещённый многочисленными бра, под ручку с новым, помолодевшим и пижонистым, Костяном. Оба выглядели неприлично живыми, и ей стало неудобно. Траур был бы уместнее.

– Доченька, ты невероятно хороша, – Я так рад, что ты нашла в себе силы жить дальше, – подскочил к ним уже пьяненький папа, – Олеся очень любила твоего сына. Я боялся, что она напялит на себя чёрный балахон, но ты, Костя, волшебник!

Костян бесцеремонно отодвинул Олеськиного отца в сторону, обозначая границы.

– Сопли потом, сначала дела, – бросил он ему, слегка поморщившись.

– Да-да, конечно, – папа всё понял и метнулся к своему столику. Олесе стало за отца неудобно: по всему было видно, что он ничего не решает, и очень скоро Константин Геннадьевич окончательно подомнёт этот город под себя.

– Добрый вечер, господа, ведь вы позволите вас так называть? – рокочущий, пробирающий до костей баритон Костяна перекрыл гул голосов, и повисло напряжённое молчание. Несколько десятков пар глаз устремились навстречу говорившему, оценивая каждый его жест, – Новая жизнь уже началась. В мир приходят новые люди, полноценные хозяева жизни. И эти люди мы с вами, господа!

Олеся с удивлением отметила, что в зале нет, кроме неё, ни одной женщины. Это было странно и тревожно. Костян ещё долго что-то говорил: о любви, о коммунизме, о вере в себя и даже спорте, все хлопали и восторгались, а она судорожно искала куда бы ей присесть. Ноги на высоких каблуках уже вовсю гудели и, кажется, отекли.

– Чё подол теребишь? – шепнул ей Костян на ухо, заметив её суетливые переминания.

– Ноги болят, – честно ответила Олеся.

А дальше произошло нечто потрясающее, отчего у Олеськи отвалилась челюсть: Костян схватил её на руки и потащил к свободному, самому красивому столику, бережно усадил на стул и встал перед ней на одно колено.

– А какого хуя сапоги на каблуках напялила? – он вцепился в замок и легко расстегнул оба сапога, аккуратно стащил их с Олеси, – Будущей маме нужна просторная обувь, товарищи! Есть ли в зале настоящие мужчины? – несколько дядек вскочили со своих мест, – Нужно приобрести Олесе Сергеевне удобную обувь… Какой у тебя размер? – обратился он к Олеське, приближаясь к её лицу опасно близко. Пахло от Костяна мужским одеколоном и табаком. Непривычно, и не сказать, чтоб неприятно.

– Тридцать шестой, – Олеся сглотнула от волнения.

– Тридцать шестой, – Несколько мужиков живо метнулись к выходу. Один неспешно подозвал охранника. Они собрались где-то доставать Олеське новую обувь? Серьёзно? От осознания этого факта у потрясённой Олеси закружилась голова.

Костян резко поднялся и хлопнул в ладоши.

В зал стройной шеренгой вошли красивые девушки. Они были одеты, но по их порочным лицам Олеся поняла, что это проститутки. Каждая держала в руках по большому подносу с закусками и алкоголем. Девушки эффектно расходились в разные стороны, как на Олимпиаде, и расставляли тарелки на столы.

Откуда у Костяна столько красивых проституток? Одну из девушек она узнала: Нинель Королько! Модно постриженная, осветлённая, с выщипанными тонкой ниточкой бровями, но Нинель. Та задорно Олеське подмигнула. Сбылась мечта Нинель? Олеся кисло улыбнулась. Да уж, повезло.

Видимо, Костян на своих девочек не скупился.

– Чё такая кислая? Жри давай, – приказал ей Костян, усевшийся в кресло напротив, – Можешь красного вина выпить, для гемоглобина, давай, разрешаю.

Уже через полчаса партийные сливки превратились в обычное пьяное быдло. Кто-то притащил Олеське вполне сносные унты, кто-то вообще валенки. Она выбрала новые белые «дутики», и сморщенный худой дед за соседним столиком послал ей воздушный поцелуй. Видимо, эти «дутики» – его идея. Олеся смущённо отвернулась.

Пьянствовали партийцы на славу. Очень скоро не осталось ни одного трезвого. Костян снова щёлкнул пальцами, и красивые девушки вернулись. Теперь из одежды на них были только прозрачные, почти ничего не скрывающие передники, и зал восторженно загудел. Кто-то не стал стесняться и хлопнул одну из официанток по голой заднице, девица звонко засмеялась. Олеся не знала, куда деваться от стыда. И папа, как назло, здесь.

– Выпей вина, – Костян потрогал под столом её коленку, отчего смущённая Олеся испуганно дёрнулась, – Я же должен их потом чем-то шантажировать, Олесь, – он похабно облизнулся и подмигнул. Снова назвал её Олесей, просто Олесей.

Она залпом опрокинула в себя бокал красного вина и через пару минут почувствовала, что опьянела.

– Мне нужно в туалет, – пискнула, оттягивая ворот платья.

– Пойдём провожу, – Костян взял её под локоть, – Ну давай, не капризничай. Я тебя не съем.

Обижать её никто не собирался.

Олеся сходила в туалет и застыла перед зеркалом, пытаясь разглядеть своё лицо. Перед глазами всё качалось, но не от опьянения, а от потрясения. Что происходит? Почему с ней? В чём она виновата?

Где-то здесь совсем рядом находилась та самая алая комната, в которой они были с Геной в первый раз. Генка, бедный Генка, это она его убила, она уговорила встать на скользкий путь. И сама покатилась.

Безумно захотелось напиться, напиться вхлам, напиться до беспамятства.

– Блять, сколько можно? Ты там руки на себя наложить решила? – Костян выбил дверь ногой и бесцеремонно ввалился в туалетную комнату, ощупывая Олеськины руки, – Живая? Целая? Ну ты чё? – Олеся с удивлением увидела в его стальных глазах что-то похожее на беспокойство.

– Отпустите меня, Константин Геннадьевич, ну зачем я вам? – прошептала она, пристально глядя Костяну в глазу, – Под вами скоро весь город будет. Вы вон какой… сильный, предприимчивый, умный. А я… я просто кукла глупая, просто овца, – Олеся замолкла.

Секунда, две, три. Их зрительный контакт затянулся.

– А зачем мне весь город без тебя? – Костян резко притянул Олеську к себе, внимательно её разглядывая, – Я ТЕБЯ хочу, – он слегка наклонил Олеськину голову и поцеловал в шею, коротко, едва касаясь, даже как-то стеснительно… в то самое место, куда её целовал только Гена. По телу Олеси пробежала приятная дрожь…

Какой ужас: тело собиралось предать её сейчас, стремительно возбуждаясь. Она была готова лечь под этого страшного человека, врага, который безжалостно расправился с её Геной…

Но Гена его предал, и Костян не мог иначе: его перестали бы уважать.

Да, Костян Гену убил.

Но он не стал его унижать, не стал осквернять его тело.

Он похоронил его по-человечески.

Это жизнь суровая, жестокая, а Костян… он просто соблюдал правила.

Охваченная сомнениями Олеська не сопротивлялась, и Костян понял это по-своему. Он дёрнул молнию на её спине, освободил её покрытое гусиной кожей плечо от платья, провёл пальцем по тому самому чувствительному месту и склонился, чтобы снова поцеловать… теперь в губы.

Олеська взвизгнула и принялась сопротивляться, отталкивая Костяна что есть силы.

– Ну и ладно, – тот бросил её лапать и отступил, разглядывая с усмешкой во взгляде, – Застегнись, домой тебя отправлю. Ты мне тут весь разврат портишь.

Ошарашенная Олеся застыла. То есть она сказала: «нет», и он просто её отпустит? Ей стало обидно. Так сильно хотел, что даже побороться за своё не хочет? Ну, конечно, у него же тут толпа на всё согласных баб.

– Вы тут… с этими проститутками, – заткнуться она не сумела, – Будете?

Костян заржал.

– Ты не охуела, нет? Твоё дело – наследника моего вынашивать. Или ты… ревнуешь? – Костян стал серьёзным и снова заглянул ей в глаза.

– Нет, конечно, – Олеся попыталась застегнуть застёжку, но от волнения никак не могла этого сделать.

– Давай помогу.

Уже через несколько минут она была в своей спальне. Одна. Злая на себя, опьяневшая от произошедшего, странно возбуждённая и… изо всех сил желавшая, чтобы у Костяна не встал ни на одну из его красивых кобыл.

В этом вся Олеська: Ей хотелось, чтобы её любили. Её и только её. Пусть даже и Костян.

Уснула она уже на заре. Ей снился алый, блядский бархат и мужчина. Только вот, что за мужчина, разглядеть никак не удавалось.

Глава 34. Грех

Олеся восстановилась в институте: помогли деньги Костяна, вжилась в роль хозяйки дома и даже научилась командовать прислугой. По выходным она навещала родителей, ежедневно общалась с подругами, регулярно посещала женскую консультацию и следила за собой.

Никто ни в чём её не ограничивал.

Изредка дома появлялся Костян, всегда набегом, всегда неожиданно, отдавал указания и куда-то уезжал. Судя по газетным заголовкам, дела у него шли не просто хорошо, а охрененно: брачное агентство «Олеся» было не единственным его проектом, он занялся изготовлением колбасных изделий и открыл в городе несколько магазинов. Ресторан «Любаша» тоже процветал.

Журналисты брали у Костяна интервью, обыватели с завистью называли «предпринимателем», а бабы наверняка вешались на шею.

Последнее странно Олесю бесило.

И то, что дома Костян не ночевал, бесило.

О том, что она «его сладенькая слабость» Костян больше не упоминал, и она не знала, означает ли это, что он к ней остыл, или нет.

По крайней мере, ни под кого не подкладывал, и на том спасибо.

В ту ночь Олесе не спалось. Она в очередной раз переворачивалась с боку на бок, и никак не могла расслабиться. В окно заглядывала полная луна, и Олеся встала, чтобы задёрнуть шторы, снова легла в постель. Предчувствие чего-то неотвратимого стало невыносимым.

Она отвернулась к окну и прикрыла глаза, и вдруг, о ужас, поняла, что в комнате не одна. Всё тело затрепетало от волнения, и она постаралась затаиться, притворившись, что спит. Кровать прогнулась под тяжестью чьего-го тела. Кто-то поднял одеяло и аккуратно устроился позади неё, его дыхание щекотало Олеськин затылок. По её ногам поползли мурашки, но… не от страха.

Горячая ладонь скользнула под тонкую ткань ночной сорочки, едва касаясь кожи, нырнула под резинку трусиков, а к шее прижались шершавые губы. Пахнуло лёгким запахом алкоголя, и Олеся укусила подушку, чтобы не застонать. Изо всех сил она старалась не показать, насколько возбуждена, но бесстыдные пальцы уже исследовали её намокшее лоно, доводя до исступления. Не в силах сопротивляться желанию, она позволила стащить с себя трусики, и глухо застонала, ощущая, как торопливо врывается в неё мужчина, яростно притягивая к себе и выдыхая в её волосы горячий воздух.

Мгновение, и Олеська оказалась на четвереньках и упёрлась лицом в подушку, жадно кусая наволочку. Тело само прогибалось и приспосабливалось, открываясь навстречу яростному натиску. Но это не было грубо, это было так сладко, настолько приятно, что перед глазами замелькали мушки. Олеся была близка к обмороку.

Мужчина, чьего лица Олеся до сих пор не видела, разорвал на ней сорочку и заставил подняться, не прекращая насаживать на себя, обхватил набухшую из-за беременности грудь горячими, неожиданно ласковыми руками. Сладострастный спазм сотряс Олеськино тело, всё внутри запылало, содрогаясь снова и снова, и она заорала громко, низко, утробно, совершенно себя не контролируя.

Ещё один яростный толчок, и он впился в её шею зубами, прижимая к себе со всей силы. Олеся задохнулась, захлебнулась и вдруг упала в мокрую постель, расслабленная и обессиленная.

Больше никто её не держал.

Комната опустела.

Обнажённая Олеся натянула на себя одеяло и почувствовала, что того, что сейчас произошло, ей мало.

Кто это был? Олеся не хотела знать. Ей так было проще.

Весь день Олеся провела дома. Костян появился к обеду, грубо отругал Тушу за пересоленные котлеты, буркнул что-то недовольное Олесе и снова куда-то уехал. О том, что случилось ночью, они не говорили, и, если бы не разорванная сорочка, вполне могло бы показаться, что это всё ей приснилось.

Или это был не Костян, но тогда кто?

Олеся знать не хотела. Она просто ждала следующей ночи. Она уже знала, что остановиться он не сможет.

***

Дни тянулись унылой чередой, а ночью происходило нечто безумное. Ночью к Олесе приходил ОН, источник её душевных мук, палач, обрекавший на ежедневные ломки ожидания, мужчина, от одного прикосновения которого у Олеськи сносило крышу.

Каждая их последующая близость становилась всё яростнее и жёстче предыдущей. Они предавались страсти до самого рассвета, наслаждаясь друг другом, как одержимые. Отдыхали лишь мгновенье и снова бросались в бой. Разглядеть его лицо в темноте было почти невозможно, и Олеся радовалась этому. Меньше всего ей хотелось считать себя предательницей по отношению к погибшему Гене.

Опытный мужик почти полностью перечеркнул то короткое волшебство, что произошло между ней и рыжим. Полуночный гость имел её так, как будто завтра наступит конец света.

Весь день проходил в ожидании ночи. Учёба, подружки, родители – всё казалось Олесе бесцветным и невкусным по сравнению с тем, что происходило с ней в кромешной темноте, в «домике куклы Барби».

Но Олеся была беременна. И однажды ей стало больно.

– Ой, – вскрикнула она в процессе акта «любви», хватаясь за живот.

– Блять, – ответила темнота колосом Константина Геннадьевича, – Вставай, поехали к врачу.

Вспыхнул свет, и все маски были сорваны.

Всё это время Олеся предавала память Гены с его убийцей.

Врач придирчиво её осмотрела и предложила госпитализацию, с сексуальной жизнью она порекомендовала завязывать. Потерянная Олеся с радостью согласилась полежать в больнице, чувствовала она себя дерьмово.

***

Когда Олесю выписали, она обнаружила, что у неё вырос живот. И что весна давно наступила. И… что Костян совсем к ней остыл.

И это была катастрофа.

Теперь все мероприятия Костян посещал в сопровождении другой блондинки, Олеся всё чаще натыкалась на их фото в газетах, а однажды увидела по телевизору. Его спутница была стройна, хороша собой и уверена в себе. Она эффектно облизывала накрашенные губы и улыбалась так хищно и зловеще, что любой понимал, что дама настроена решительно.

Большие деньги привлекали опасных стерв.

Олеся сходила с ума от неопределённости и… горя.

Глупая кукла, нежный «оленёнок», брюхатая, с глазами на мокром месте, она не могла конкурировать с вкусной, дерзкой, беспринципной тёлкой.

В тот день Костян почему-то решил поужинать дома.

– Константин Геннадьевич просит вас к нему присоединиться, – объявила Туша официально. Интересно, вылечила она свой триппер? Прям прописалась тут, у них.

У них? Олеся грустно усмехнулась. Нет никаких «их». Это дом Костяна, а она здесь никто, приживалка, временная игрушка.

– Скажи, что я сейчас буду, только переоденусь, – Олеся вздохнула. Что ни надень, она всё равно толстая, как бочонок.

– Константин Геннадьевич попросил, чтоб вы быстро пришли, – Туша глупо улыбнулась, – Он ждать не любит.

– Он точно «попросил»? Скорее уж «приказал», – взбеленилась Олеся. Туша глуповато заморгала, – Сейчас иду.

К столу Олеся подошла, уже будучи на взводе. Хозяин мирно поглощал рассольник, плюя на этикет и облокотившись на столешницу как невоспитанный мужлан. Такой точно никого не просит.

– Чё такая бешеная? – недовольно буркнул он, вглядываясь в Олеськино лицо, – Спала плохо? Садись, жри. Туша, налей Олесе Сергеевне рассольника.

– Я не голодна, – тихо ответила Олеся, но Костян её ответ проигнорировал.

– Папку твоего разжаловали, – сообщил он с улыбкой и положил в рот пару кусков тонко порезанного сала.

– Как? – Олеся ужаснулась.

– Так. Охуел в конец, стал права качать. Выперли его с руководящей должности, – казалось, Олеськино смятение Костяна забавляет.

– Но… а что же теперь…

– Хуй его знает. Я его в больницу определил, с инфарктом, – Костян налил себе в рюмку водки и хлопнул её одним глотком.

– Инфаркт? Опять? – Олеся задрожала. Папу разжаловали? А как же мама? Как Сонька?

– Пусть подлечится. Хотя… если честно, он мне надоел: вечно пьяный, на шею кидается, лобызается как баба. Синицкий мне больше не нужен, – сказал как отрезал.

Внутри Олеси похолодело. А она? Она тоже надоела?

– А я? – смолчать не получилось, – Я тоже вам надоела?

Костян внимательно на неё посмотрел.

– Родишь, а там посмотрим, на чё сгодишься, – ответил он равнодушно.

Олеська взбесилась.

– Бабу другую нашёл? – заорала она так, что прислуживающая им вышколенная Туша испуганно вздрогнула и поспешно выбежала вон, чтобы не становиться свидетелем их ссоры, – Сладко тебе с ней, да? Ебёшь её… рачком?! – Олеську понесло, и она треснула кулачком об стол, отчего рука Костяна подпрыгнула, и он пронёс ложку мимо рта, проливая рассольник на брюки.

– Ах ты, сука! – Костян вскочил и одним движением припечатал взбешённую Олеську спиной к стене, вцепился пальцами в её подбородок, – Я тебе ща рожу разукрашу. Забыла, кто ты есть, тупая шалава? Охуела, Синица?

– Ну и разукрась! Разукрась! – выкрикнула Олеська, задыхаясь от злости и ревности, – Она-то красивая, без живота, даёт, небось, по-всякому. Да чтоб ты хуй стесал об эту свою блядищу! Чтоб никогда и ни на кого твой хуй не встал! Чтоб…

Костян громко и весело заржал, а Олеська поперхнулась своей ненавистью и закашлялась.

– Чё, втюрилась в меня, сладкая? – спросил он сквозь смех, наслаждаясь её беспомощностью.

– Не дождёшься! – яростно выплюнула она, всхлипывая.

– Втюрилась, – Костян провёл по её губам пальцем, склонился над ней низко-низко, стал подозрительно серьёзным, – Это ты зря, сладкая, – он поцеловал её в висок, скользнул губами по щеке, слегка прикоснулся губами к её задрожавшим от его прикосновений губам, – Тот, кто теряет голову, всегда проигрывает, – шепнул, обжигая дыханием, – Запомни это. – Он резко её отпустил, а Олеся покачнулась. – Садись поешь, ты плохо выглядишь. Я не прихожу к тебе, потому что тебе скоро рожать… И брось ревновать. Любовь не для таких, как мы.

– Не для таких, как ты, – поправила его Олеся, – А я… нормальная, – она присела на краешек стула, стараясь унять бешено стучавшее сердце.

– Очень смешно, – Костян беззлобно улыбнулся, – Помнишь, ты говорила, что я баб только силой беру? Ну и как? Брал я тебя хоть раз силой? Сама давала, и ещё не раз дашь. Мне понравилось с тобой играть, мне ОЧЕНЬ с тобой понравилось, Олеся. Ты такая глупенькая, такая слабенькая на передок…

– А мне не понравилось, – фыркнула Олеся, задетая его оскорблениями, – Вы, Константин Геннадьевич, всегда быстро заканчиваете, а я настроиться не успеваю.

Костян треснул ладонью по столу, отчего тарелки подпрыгнули, Олеськин рассольник разлился и потёк ей на подол.

– Мало тебе меня, сладкая сучка? А вот возьму и пацанов приглашу, они тебя так отымеют, что ходить не сможешь, – в стальных глазах Костяна вспыхнул огонёк азарта.

– Не отдадите, – Олеся взяла ложку и зачерпнула ею суп.

– Это ещё почему? – Костян недобро усмехнулся.

– Вы после них брезговать будете, – она отправила ложку в рот.

– Да и хуй на тебя, – он налил себе ещё водки.

– Не-а, у вас штаны топорщатся, когда вы на меня смотрите. Вы ещё сами не наигрались, – Олеська приподняла брови и причмокнула губами.

– Ты смотри, какая дрянь, – Костян отправил рюмку в рот и скривился, – Пытаешься отыскать во мне человеческое? – догадался он, – Ты хоть знаешь, скольких таких, как ты, я проститутками сделал, глупая девка? Я вас, баб, ненавижу.

– Почему, Константин Геннадьевич? Разве вы никого и никогда не любили? – Олеся замерла от своей перешедшей все границы наглости – ей и правда было интересно, но она не знала, можно ли об этом спрашивать.

– Ты – принцесска, папина дочка, а я безотцовщина, тебе никогда не понять, что такое быть отребьем, бороться за жизнь. Я сам себя сделал, я пришёл в спорт за победами, я был сильный и принципиальный, но без блата и связей. Мне сказали лечь под папенькиного сынка, а я… не лёг. Вся моя карьера пошла по пизде. Невеста. Да, у меня тоже когда-то была невеста… сказала, что я дерьмо и ушла к моему другу. Я стал тренером, женился, но… всё снова пошло по пизде. А знаешь почему?

– Почему? – шокированная его откровением Олеся уставилась на него с испугом.

– Потому что моей прожорливой жене захотелось молодого мяса. Она загуляла с моим учеником, которому едва исполнилось восемнадцать. Знаешь, как я наказал свою жену, глупенькая Олеся Сергеевна?

– Как? – Олеся сглотнула.

– Ни одна баба не сделала для меня в жизни ничего хорошего. Даже моя мамочка. Мать променяла меня не елду своего сожителя, на огромную тушу, который пиздил нас каждую пятницу. Синяки не сходили с меня годами… Он издевался надо мной до той поры, пока я не научился давать сдачи. Единственное, чему мать меня научила: это молиться. Молиться, блять! Хоть кому-то в жизни помогла молитва, а, глупая ты дура? Бабы шантажируют нас любовью, а сами ложатся под тех, кому на них насрать. – Олесе нечего было сказать Костяну в ответ. Она и сама легла под равнодушного к ней Игоря. – И мне насрать на тебя и на твою блядскую любовь. А ну пошла отсюда, тупая кукла! И не смей реветь!

Костян стукнул кулаком по столу, и Олеся кинулась к себе, опасаясь его гнева.

В глубине души она была рада, что он ей открылся.

Но теперь ей стало по-настоящему страшно. Даже после того, что у них было, Костян её не пожалеет.

Глава 35. Обещание

Наступило лето. Беременная Олеся кое-как сдала сессию и вовсю готовилась к родам. Неповоротливая из-за огромного живота, с отёкшими ногами она изнывала от жары, вяло раскачиваясь в кресле-качалке. Услужливая Туша прикладывала к её вискам холодные компрессы и махала передником как опахалом.

Именно такую картину застал вернувшийся засветло Костян.

– Туша, брысь отсюда, – приказал он, шлёпнув девку по жопе. Туша ойкнула и смылась.

– Тебе самой не надоело на моей шее сидеть? – он сразу перешёл с места в карьер, и Олеся напряглась.

– Но я… – она стала заикаться.

– Всё ты правильно поняла, Синица. Есть работа, – Костян заговорщицки подмигнул.

– Но я… в положении, – от предположения, какую работу Костян ей нашёл, ей стало плохо.

– Идеально, – он вытянул губы в улыбке, от которой кровь стыла в жилах, – Извращенцев на свете много.

– Константин Геннадьевич, пожалуйста, не надо, не надо! Хотите я на колени встану? – Олеська вцепилась себе в волосы от страха.

– Встанешь, конечно, но не сегодня, – Костян весело подмигнул.

– Чем я разозлила вас… тебя? Ребёнок может пострадать… – Олеся захныкала.

– Прекрати ныть или я тебя ударю. Ты забыла на каких условиях я тебя взял? Ты – моя баба, моя вещь. Я забочусь о твоём неудачнике-отце, о… твоей маменьке…

– Ты… ты таскаешься к моей матери?! – Олеся вцепилась в подлокотники и попыталась приподняться на отёкших ногах, – Не смей трогать мою мать! Не смей трогать Соньку!

– Ты ревнуешь или переживаешь, я чё-то не пойму? – Костян издевательски заржал, – Твоя мать приятная баба, я б её…

– Заткнись! – Олеська дёрнулась.

– Эгоистичная маленькая сука, ты думаешь только о себе и своём удовольствии, – Костян явно был доволен её реакцией, – Но сегодня ночью ты позаботишься об удовольствии бедного одинокого старичка. Это благородно.

– Я не буду трахаться! Я не буду ни с кем трахаться! – Олеся кинулась на Костяна, намереваясь его ударить. Тот легко поймал её руку и вздохнул.

– Черепаха, – хмыкнул он, – Тебе не нужно с ним трахаться. Он заплатил мне за то, что я разрешил ему поцеловать твои ноги.

– Поцеловать мои… ноги? – Олеся оторопела.

– Ну, да. А ты думала, что я отдам свою сладенькую Олесю… всю? – Костян погладил её по волосам, – Тебе понравится, обещаю.

– Кто он?

– Тебе какая разница? Всего полчаса твоего времени.

– Полчаса? А если он захочет большего?

– Рядом будет охрана, рядом буду я. Тебе нужно будет просто меня позвать. Не капризничай. Будь готова в десять, ноги должны быть голые. А трусики надень. И побольше косметики, ты выглядишь бледной.

– Я выгляжу беременной, – Олеся нахмурилась, – Константин Геннадьевич, у меня есть хотя бы маленький шанс вылезти из этого дерьма? – она посмотрела на Костяна с надеждой.

– Ты убила моего сына, ты убила моего самого перспективного пацана, а ещё ты красивая. У тебя нет шансов, Синица. И чем раньше ты это поймёшь, тем лучше.

– Но хотя бы маленький, Константин Геннадьевич… Костя…

– Не называй меня так. Прими правила игры, иначе ты сдохнешь. Это всего лишь игра, не относись к этому серьёзно, – Костян вышел.

Игра. В пизду такие игры, и Костяна с его ненавистью к бабам туда же.

Вечером грузную, мучавшуюся одышкой Олесю доставили в «Любашу». Незнакомый парень отвёл её в маленькую комнатку, похожую на ту, в которой они согрешили с Геной, усадил в кресло, предложил снять обувь и ушёл.

Олеся посмотрела на свои налитые свинцом лодыжки. Нужно быть очень странным мужиком, чтобы целовать похожие на колодки ноги незнакомой беременной бабы. Даже самой Олесе было противно на них смотреть. Ещё и вспотела, наверняка.

В комнату юркнул сухонький старичок. Кажется, Олеся узнал его: тот самый, который приобрёл для неё «дутики». Он не стал медлить и молча бросился перед Олеськой на колени, торопливо склоняясь к её ногам и начиная буквально вылизывать их, как собака.

Олеське стало настолько противно, что она пнула старика ногой в плечо, отчего тот завалился на спину и… застонал. Его морщинистое лицо исказила сладострастная судорога.

– Блять, как же это мерзко! – Олеська слишком резко вскочила и не сразу поняла, что произошло: по бёдрам что-то потекло. Отошли воды? В ушах зашумело, – Константин… Костя, я рожаю! Рожаю! – похотливый старичок перестал постанывать и испуганно отполз в угол.

Вернулся парень, который её сюда привёл, посмотрел на лужу и позвал людей. Ревущую в три ручья Олесю погрузили в автомобиль и отвезли в роддом. Костян так к ней и не вышел.

Уже к обеду следующего дня Олеся родила мальчика. Роды были тяжёлыми.

Где-то через пару дней её навестила заплаканная мама и сообщила, что отца не стало. У Сергея Петровича случился обширный инфаркт, и в этот раз спасти его не удалось.

– Костя обязан о тебе позаботиться, просто обязан, – твердила мать, как заведённая, – После того, что твой папа сделал для него…

Олеся и сама была бы не против заботы Константина Геннадьевича, но заботиться о ней тот точно не собирался. Он собирался делать на ней деньги, сделать дорогой шлюхой, и от этого ей было настолько стрёмно, что хотелось выкинуться из окна. Олесе хватило и первого клиента, с лихвой хватило тех пяти минут своего позора.

Новость о смерти отца почти её не тронула. Всё казалось просто сном, нелепой шуткой. Возможно, ей что-то кололи или она и правда была эгоисткой, как называл её Костян? Олеся не хотела думать ни о ком, даже маленький комочек жизни, которого ей приносили на кормление, не вызывал в ней ничего, похожего на любовь. Просто ребёнок.

Всё изменилось, когда её, наконец, навестил Константин Геннадьевич.

– Крепкий пацан, настоящим мужиком будет, – похвалил он новорожденного, – А ты как-то странно выглядишь, – он потрепал Олеську по щеке, – Эй, – он щёлкнул перед её лицом пальцами, – Ты тут?

В тот же вечер Олеську осмотрел психиатр. Сложные роды и пережитое в «Любаше» потрясение вызвали у неё послеродовую депрессию.

– Какая же ты неженка, – недовольно буркнул Костян, покидая её палату.

***

Олеся почти восстановилась после родов, похудела и выглядела даже лучше, чем до беременности. Малыш рос, и уже сейчас было заметно, что он рыжий. Костян этот факт не комментировал никак. Он вообще в их жизни не участвовал. Пропадал где-то сутками и появлялся чаще в телевизоре, чем дома.

Новорожденный был спокойный, а молока было много, и потихоньку в Олеське всколыхнулось материнское чувство. Она с удовольствием возилась с ребёнком, щедро одаривая его лаской и заботой. Мальчика она назвала Алексеем. Да, Алёшка, почему бы и нет? В графе «отец» вписали имя покойного Игоря, но что она могла? Здесь рулил Костян.

Олеся приняла правила игры, почти приняла.

Деньги у неё не переводились. Благодаря им она не брала академ, и легко расправлялась с зачётами в педе, помогала маме и сестрёнке, а кое-что откладывала про запас: поумнела.

Каждый вечер она выключала свет и долго ворочалась в постели в надежде, что кровать снова прогнётся под тяжестью мужского тела, но ничего не происходило.

Каждое утро её сердце замирало от ужаса, какой сюрприз этот новый день может ей преподнести, но день приносил лишь повседневные хлопоты.

Костян Олеськой не интересовался.

И это бесило.

Олеся хотела любви и приключений.

В то утро Олеся решила прогуляться без Алёшки, оставила его с Тушей, надела модное пальто, распустила волосы по плечам. Стояла поздняя осень, но день был тёплым и солнечным. Олеся решила взять видеокассет на прокат, посмотреть фильм, отвлечься.

В салоне никого не было. Охваченная юношеским азартом, она быстро схватила одну из кассет и засунула её под пальто. Как в детстве. Адреналин, бешеные эмоции, страх погони. Она улыбнулась и огляделась.

И… улыбка вдруг сползла с её лица, а рот приоткрылся от потрясения: за стеллажом, спиной к ней стоял… Гена. Её Гена. Его широкие плечи, его мужественная спина, его коротко стриженный затылок, отливающий тёмной медью.

– Гена! – кинулась Олеся к нему навстречу, а парень вдруг повернулся… и удивлённо вылупился на неё своими прозрачно-голубыми глазами. Богатырь лет двадцати пяти, высокий, плечистый, конопатый, белокожий, но незнакомый. Обозналась.

– Чего тебе, красавица? – он нахально оглядел Олеську с ног до головы и причмокнул, – Тебе новые кассеты показать или… чё другое?

– Кассеты, – Олеьска хмыкнула, ей захотелось пококетничать, – У вас все тут такие наглые и… рыжие?

– Только я, – парень широко улыбнулся. Неплохие зубы. Самоуверенный, наверняка… целуется хорошо. Она потрясла головой, отгоняя наваждение. У неё так давно никого не было, что все мысли только об этом, – Какое кино любишь? Боевичок, ужастик, порнушку? – он подмигнул, – Или про любовь?

– Порнушку давай, – Олеся хитро усмехнулась. Захотел её смутить? А вот шиш ему.

– Отличный выбор, – парень подошёл к ней близко-близко, и Олесю окатило жаром его здорового тела. Он даже крупнее Гены. Настоящий самец. Она облизнула губы, – Может, вместе посмотрим? Как ты?

Олеся отступила.

– Муж тебя убьёт, пацан, – произнесла она кокетливо.

– А я не боюсь, – парень ещё чуть-чуть к ней придвинулся, окончательно прижимая её к стене. Олеся дёрнулась, спасаясь от его напора, и ворованная кассета упала из-под её пальто на пол с характерным звуком.

– Упс, – смущённая Олеся пожала плечами, – Я заплачу.

– Конечно, заплатишь, – парень довольно рассмеялся и отступил, – А ты хулиганка. Меня Кириллом зовут, а тебя?

– Олеся. Давай свою порнушку и пойду я, – спохватилась она. Если кто-то увидит её здесь, будут проблемы.

– Как знаешь, но ты подумай. Приходи в любое время, у меня тут в подсобке видак и… кровать широкая.

– Я не такая, – Олеська рассмеялась.

Дома её ждал Костян, и на секунду ей показалось, что он всё знает. Но откуда? Глеба она не вызывала, гуляла пешком.

– Где была? – спросил он подозрительным тоном.

– В видеопрокате, кассет взяла посмотреть, – она вымученно улыбнулась.

– Чё за кассеты? – Костян выхватил из её рук сумку, бесцеремонно её расстегнул, вытащил одну из кассет, – «Белоснежка»?

– Угу.

Сказать, что под «Белоснежкой» скрывается взрослое кино, у неё не хватило духа. А если попросит поставить?

Да и пофиг. Сам виноват. Она молодая, горячая, ей уже крышу рвёт от недотраха.

– Мультиками интересуешься, мамочка? – Костян цыкнул с таким презрением, что Олеся взбесилась.

– А хоть бы и мамочка. И чё? – взбрыкнула она.

– Рот закрой и в спальню иди. Инструкции давать буду.

Олеся сглотнула. Началось? Опять клиент? Она молча разделась, прошла в свою комнату и присела на краешек кровати. Только не клиент!

Костян вошёл к ней через некоторое время, опустился в кресло напротив.

– От родов ты уже отошла, выглядишь свежей и энергичной. Это охуенно. Сегодня будешь меня сопровождать. Надень платье с вырезом, пусть все видят твои сиськи. Они у тебя вроде больше стали… – он выглядел таким чужим и равнодушным, что Олесе стало обидно.

– Да, моя грудь стала больше. А сам не хочешь в этом убедиться или ты… – спросила она и смущённо потупилась, – Не хочешь меня больше? – она почти не играла. Равнодушие Костяна ранило её, заставляло страдать, а сегодняшнее происшествие придало уверенности.

– Блять, не начинай, а? – он закатил глаза, давая понять, что ему неинтересно.

Олеся решилась.

– Посмотри на меня и скажи, что не хочешь, – произнесла она, кусая губы.

– Не хочу, – ответил Костян, пристально глядя ей в глаза.

– А сейчас? – Олеся поднялась во весь рост и стянула с себя платье.

– Купи себе лифчик для кормящих, этот никуда не годится, – Костян вздохнул, – Я столько бабок на тебя трачу, а ты не можешь выбрать правильное бельё? У Туши спроси, она посообразительнее.

– Ах ты мудак! – Олеська кинулась на Костяна с кулаками, но тот легко её поймал и швырнул на кровать. Олеся упала на спину, вцепилась в простыню пальцами, завизжала, – Старый импотент, ненавижу тебя!

– Хочешь, чтоб я тебя отымел, встань на колени и попроси, – в глазах Костяна заплясали злые огоньки, – Раньше ты была нежным «оленёнком», а сейчас всё больше становишься похожей на истеричную шлюху.

Олеся притихла. А ведь он прав: нервы сдают. Хочет с ней поиграть? Она не против.

– Простите меня, Константин Геннадьевич, больше подобного не повторится, – произнесла она тихо, пряча глаза, – Это всё, потому что я очень по вам скучаю, – Олеся почувствовала, что её подбородок трясётся, – Я каждую ночь жду, что вы придёте ко мне, но вы не приходите. Я с ума по вам схожу. Я… я в вас втюрилась, – выдавила она из себя, и сама вдруг поверила в то, что сказала, – Я не хочу, чтоб вы отдавали меня кому-то, не хочу ни с кем, кроме вас. Я вас… люблю.

Костян молчал.

Олеся боялась посмотреть ему в лицо и увидеть в нём презрение. Она не стала ждать его ответа, потянулась за платьем.

ОН вырвал платье из её рук, напал, срывая лифчик, который так ему не понравился, повалил затрепетавшую, охваченную пламенем желания в бело-розовое месиво текстиля, прижимая к себе, как в последний раз.

– Я тебя с землёй сравняю, если наврала мне сейчас, – прохрипел в её приоткрытые губы, и Олеся с ужасом поняла, что этот злой, безжалостный человек поверил ей.

– Обещай мне, что не сделаешь меня проституткой, – решилась она, сходя с ума от своей смелости, – Я не хочу быть проституткой, не хочу, не могу, – Олеся застонала от наслаждения. Между ней и Костяном что-то изменилось, и ей хотелось орать от счастья, – Обещай, что никому не отдашь!

– Обещаю, – прорычал он, накрывая её рот ладонью, чтобы не отвлекала болтовнёй. Олеся увидела в зеркальном потолке свои безумные, бесконечно радостные глаза и заплакала.

Кажется, ей удалось подмять Костяна под себя?

Глава 36. Провал

Олеся наслаждалась своим новым положением со всей эмоциональностью увлекающейся натуры. В её походке появилась уверенность, в глазах – дерзость, а в словах – хлёсткость, граничащая с высокомерием. Она больше не пыталась ладить с людьми Костяна и относилась к ним как к домашним животным: не здоровалась, смотрела свысока, желания общаться не проявляла. «Брысь» и «Пошла вон» прочно вошли в её обиход по отношению к исполнительной и глуповатой Туше.

Мать и Соньку Олеся взяла под свою опеку: регулярно давала им денег, не позволяла расслабляться и ныть, требовала от матери брать работу на дом, а от Соньки хорошо учиться.

– Вы же не собираетесь сидеть на моей шее вечно, – заявляла она, копируя строгий тон своего мужчины. Да, теперь она считала Костяна своим мужчиной.

Он везде таскал её с собой, и у Олеси появилась надежда, что он не против взять её в официальные жёны. Нет, уверенности в этом не было, но их с Костяном называли парой, и он никого в этом не переубеждал.

Никаких особых нежностей на людях он к ней не проявлял, но ей с лихвой хватало того, что творилось между ними, когда они оставались наедине. Предаваться страсти они могли часами, где угодно и как угодно, и по всему выходило, что Костян Олесей увлечён. Это радовало.

Фактически Олеся и Костян жили как муж и жена. Разве что иногда он уезжал по непонятным делам, не ставя её в известность зачем и куда. После своих «командировок» он возвращался голодным и подолгу не отпускал Олесю из кровати. Она была на седьмом небе и удивлялась, почему когда-то считала этого мужчину неприятным.

За то, что происходило между ними в постели она прощала ему и грубость, и морщины на лице, и загадочные, наверняка криминальные, делишки.

Сынишка рос крепким и спокойным и обещал стать настоящим богатырём. Даже несмотря на то, что ребёнок был рыжим, Костян очень хорошо к нему относился. Иногда это Олесю удивляло. Она вполне могла бы родить Костяну родного, но по какой-то своей причине тот привязался именно к Алёше.

Костян открылся ей с другой стороны. Озлобленный и беспощадный с посторонними, с Алёшкой он проявлял терпение и что-то похожее на душевное тепло.

Недели летели, сами собой складывались в месяцы, и постепенно новое Олесино положение стало привычным. Радость притупилась.

Олеся старалась. Она очень старалась соответствовать роли невесты предприимчивого и решительного Белозёрского, но ощущение, что она на своём месте, постоянно от неё ускользало. Олеся чувствовала себя глупышкой, слишком юной, слишком неопытной, чтобы находиться рядом с этим человеком. Это раздражало.

Костян был для неё староват, а его взрослый суровый мир с его многоходовыми схемами – сложноват.

Прошло около полутора лет. Всё это время Олеся жила как в тумане. Распался СССР, страну сотрясал экономический кризис, но кричащие заголовки газет и скучные телевизионные новости казались ей чем-то далёким и нереальным. Она всё так же хорошо питалась, модно одевалась, не знала нужды ни в чём, и единственным минусом своего бытия считала постоянную скуку.

Страстные мужские объятия стали редкими: сказывался возраст Костяна и привычка, преподы в институте лебезили, выпрашивая взятки, и требований к качеству её знаний почти не предъявляли, бывшие подружки отдалились, сетуя на Олеськино высокомерие и изнывая от зависти.

Заниматься подрастающим малышом Олеське, в принципе, нравилось, но быть матерью все двадцать четыре час в сутках было напряжно. Ей хотелось блистать, менять поклонников и кружить мужчинам головы.

Почему бы и нет?

А Костян? Костян и сам был не против покрасоваться своей привлекательной женщиной. Только вот в его окружении были сплошь страшные и старые дядьки, ещё и до безобразия нудные. Слушать их разговоры было неинтересно. Обвал рубля, рынок сбыта, либеризация цен, товарный коридор, гиперинфляция… Скука.

Олесю интересовало другое: поездка в Турцию или Болгарию, на крайний случай в Алушту, новый комплект золотых серёг, джинсовый костюм от Levi's и разговоры о последних тенденциях моды. В этом она хотя бы разбиралась.

Когда Олеська оставалась дома одна, она частенько раскладывала карты и радовалась новым карточным королям, как ребёнок. Король – это здорово, а бубновый или крестовый – без разницы. Даже червовый сойдёт, лишь бы спас от тоски.

Нет, изменять Костяну она не собиралась, ведь мечты о любви – это не измена. Никто не виноват в том, что сердце красивой женщины склонно к переменам. Это жизнь.

В то воскресное утро Костян уехал на рассвете, объявив, что вернётся в лучшем случае через неделю. Означало это одно: семь дней скуки. Чтобы хоть как-то развеяться, Олеся решила разобрать шкаф, который уже давно ломился от ненужных тряпок.

Наведение порядка почти сразу «осложнилось» интересным открытием: в ящике с нижним бельём она обнаружила две видеокассеты. «Белоснежка» и «Сборник мультфильмов».

Фильмы для взрослых. Ну, конечно. Взяла на прокат и не вернула. Олеська глупо хихикнула и задумалась: так и не посмотрела. Самое время глянуть сейчас!

Она схватила одну из кассет и нырнула в соседнюю комнату, где стоял видеомагнитофон.

– Не смейте ко мне заходить! – крикнула хлопотавшей с Алёшей Туше, – Лучше идите погуляйте, нечего ребёнка в четырёх стенах морить.

– Да, Олеся Сергеевна, – отозвалась послушная Туша.

Уже через несколько минут хлопнула входная дверь. Ушли.

Вот и прекрасно. Можно было не опасаться, что кто-то войдёт, и расслабиться. Подрагивающими от волнения руками Олеся вставила видеокассету в слот и уселась на диван, собираясь насладиться кинематографическим чудом.

Фильм Олеся не поняла. Несколько минут двое мало привлекательных мужиков гонялись за вертлявой, крутобёдрой бабой, наконец поймали, очень долго раздевали, а потом совершали недвусмысленные движения, но из-за плохого качества съёмки и неверно выбранного ракурса разглядеть самое интригующее Олесе не удалось. Она уже готова была остановить глупое кино, когда картинка резко поменялась.

Крупный, неплохо сложенный мужчина сидел на кровати и удовлетворял себя. Лицо в кадр не попадало, но оно и не было нужно. Всё самое интересное можно было разглядеть и так. От размера его детородного органа у Олеси пересохло во рту. Любительская съёмка сносного качества. Камера не тряслась, мужчина старался, и возбуждённая Олеся оглянулась в испуге: никто не видит, чем она тут занимается?

На секунду промелькнула странная мысль: а не тот ли это наглый рыжий парнишка? Как он представился? Кирилл? Чёрно-белая съёмка, догадаться сложно, но…

Олеся была уверена, что это он! Прикольное у него хобби, ничего не скажешь.

Она не стала глядеть дальше, вытащила кассету и облизнула пересохшие губы.

Почему-то ей захотелось вернуть видеокассеты… точнее, посмотреть работает ли в прокате тот рыжий парень. Олеся и сама не поняла, чего ей захотелось. Может быть, просто пококетничать?

Она быстро оделась, подкрасила ресницы, наложила перламутровые тени, розовые румяна, собрала волосы в высокий хвост, окинула себя в зеркале придирчивым взглядом. Хороша. На точёной Олеськиной фигуре и мешок бы сидел, как королевский наряд, а уж в костюме от «Адидас» от неё глаз не отвести. Спортивный стиль, немного агрессивный, но женственный.

Глеба она вызывать не стала: лишние глаза ей ни к чему.

Уже через несколько минут она стояла перед прокатом, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. Такого адреналина она не испытывала уже давно. Кокетничать за спиной Костяна было опасно, и это сильно возбуждало.

Олеся смело вошла в павильон, нацепив на себя маску хозяйки жизни. Только бы Кирилл был там, без него будет скучно.

Как и в прошлый раз в прокате не было ни души. С того момента здесь кое-что поменялось: прибавилось видеокассет и ярких красок, на стене висел огромный плакат с Сильвестром Сталлоне, в углу висела боксёрская груша. Все крутые мужики любят боксировать. Олеся повела плечами и покашляла.

Никто не выходил. Хоть весь павильон обчищай, растяпа, а не хозяин.

– Это настоящая фирма? – произнёс приятный мужской голос прямо ей в затылок, и Олеська вздрогнула, ощущая, как от чужого дыхания зашевелились волосы.

– Чё? – она резко обернулась и отпрянула, опасаясь неприлично тесного контакта.

– Костюм, говорю, настоящий «Адидас»? – прозрачно-голубые глаза рыжего парня смотрели на неё сверху вниз с насмешливой ухмылкой.

– Поддельных мне не надо. Конечно, настоящий, – Олеська вскинула подбородок и пристально посмотрела на парня, принимая показательно равнодушный вид, – На, кассеты свои забери.

– Круто. Здравствуй, Олеся, а я думал, что ты их никогда не вернёшь, – Кирилл дружелюбно рассмеялся. Со дня их первой встречи он стал заметно грузнее, но это его не портило. Мужик-мужик: плечистый, мощный, уверенный в себе, как скала.

Запомнил, как её зовут? Вот это да!

– Здравствуй… Кирилл, – Олеся снисходительно улыбнулась, – Мне чужого не надо. Своё девать некуда.

– Понравились тебе мои фильмы? – Кирилл перестал смеяться и придвинулся к Олеське чуть ближе.

– Э, полегче, – она упёрлась ладонью в его грудь, отчего по руке пробежала горячая волна. На ощупь его мышцы были рельефными и упругими, – Ты меня раздавить хочешь, слон?

– Нет, я просто хочу, – Кирилл беззастенчиво подмигнул, не собираясь отступать и теряться.

– Охренел? – Олеся слегка его пихнула, – Отойди, – Кирилл усмехнулся и отступил.

– Шучу – не хочу. Так ты не ответила… Как тебе мои фильмы? – спросил он, облизывая губы.

– Дерьмо. Качество стрёмное, не видно ничего, – совершенно искренне ответила Олеся.

– Стрёмное? – Кирилл задумался. Странно, но он выглядел расстроенным, – Наверное, это из старого. Я неспециально, честно. Порнушка нелегально идёт, я уже не помню, где какая, прости, готов исправиться. У меня новое поступление, но надо глянуть. У тебя время есть? – он перестал флиртовать и принялся суетиться.

– Ну, есть, – Олеся слегка расслабилась.

– Я тебе бесплатно подгоню, в нормальном качестве, только надо выбрать, – он полез куда-то под прилавок, – Там крутая запрещёнка есть, прям очень классная. Но она вперемежку со всяким старым дерьмом. Предлагаю глянуть, у меня видак тут за стеной. Сама выберешь.

– Нашёл дуру, не пойду я никуда, – Олеська щёлкнула языком и закатила глаза, – Я не такая.

– Я не трахаться предлагаю, а товар смотреть, – Кирилл нахмурился, – Ты думаешь, я не могу себя контролировать? Я не животное, – он явно оскорбился, – Ты меня боишься, я не пойму?

– Ничего я не боюсь, – Олеська хмыкнула.

– Я здесь работаю, баб я в других местах снимаю. Хотел как лучше, чтоб ты сама глянула, чё понравится. Ну, как знаешь, – улыбка с его лица сползла окончательно, – Но как-то обидно.

– Да ты уже второй раз ко мне пристаёшь, как тебе верить? – Олеся попыталась заглянуть Кириллу в глаза, но тот отвернулся. Он достал несколько видеокассет и куда-то засобирался.

– Боишься – тут стой, я сам, – ответил, как отрезал, – Ты для меня клиент, и ты недовольна. Я пытаюсь исправиться, вот и всё. Для меня это вопрос чести. Я своих клиентов уважаю.

– Ты думаешь я буду смотреть с тобой порнуху? С мужиком? Ты нормальный, не? – обиженный тон Кирилла сбивал её с толку. Обиделся? Может, и правда самой посмотреть? Что там у него за супер-запрещёнка?

– Ой, блин, ты меня не поняла. Ты сама посмотришь, без меня, – Кирилл хлопнул себя по лбу, – Вот я дебил, девчонку напугал. А ты думала, что я с тобой буду торчать? Я ж не гомосек, с красивой бабой порнуху смотреть. Сама выберешь, чё зацепит.

– Сама? – Олеся всё ещё сомневалась, но ей очень хотелось рискнуть. Тащить домой все кассеты – бессмысленно, а парочку классных – нормально, – Тогда пообещай, что не зайдёшь.

– Обещаю, – Кирилл просиял, – Всё, что найду, я на столе оставлю и выйду, а ты одна зайдешь, раз меня боишься.

– Я не боюсь, – Олеська фыркнула.

– Можешь перематывать, выбирать хоть весь день, а у меня других дел полно, – он набрал кассет и бодро нырнул за разноцветную ширму, – Ща приготовлю всё, – выкрикнул оттуда.

Олеся сглотнула. Посмотрит краешком глаза, чё там у него за запрещёнка, и уйдёт.

Кирилл вернулся.

– Иди, там заблудиться не получится, – кивнул он в сторону ширмы, – Одна дверь.

– Ты мне обещал!

– Обещаю-обещаю, не зайду, пиздоболом никогда не был.

– Ладно, я быстро.

Олеся юркнула в узкий проход и оказалась в тёмном помещении. Широкие и пологие ступеньки вели вниз, откуда проглядывал тонкой полосой свет. Полуподвальное помещение? На секунду Олеська замешкалась. За спиной послышались голоса: пришли покупатели, и она решилась. На дворе день, воскресенье, прокат работает, и наверняка по выходным сюда приходит много народу. Она сделает это быстро, пока Кирилл занят с клиентами.

Олеся спустилась и оказалась в просторной комнате. Спинкой ко входу стояло внушительное кресло, напротив которого располагался большой телек и видеомагнитофон. На круглом столе лежала целая гора видеокассет, к стене было придвинуто несколько кресел поменьше. Кинозал, блин.

Кровати не было, и Олеся окончательно расслабилась, взяла одну из кассет, вставила в слот, нажала перемотку, собираясь просмотреть середину картины.

Фильм был настолько горячим и откровенным, что Олеся оторопела. Всё было натуралистично и бесконечно пошло, а от стонов героини ей свело низ живота. Олеся испугалась и хотела, было, подняться, чтобы вытащить кассету, но на плечи ей легли тяжёлые и горячие руки.

– Нравится? – спросил Кирилл и принялся массировать её ставшие напряжёнными мышцы, – Это моё самое любимое кино. Не напрягайся, расслабься, я не буду к тебе приставать.

– Ты обещал! – вскрикнула Олеся, снова пытаясь подняться, но наглая мужская рука лихо расстегнула её куртку и оттянула ворот футболки, проникая под лифчик. Ткань затрещала, – Не трогай меня, скотина! – его пальцы нащупали её сосок, и Олеську пронзило настолько дикое желание, что она сжала ноги, чтобы не застонать. Актриса на экране принялась жадно ласкать себя, наслаждаясь соитием, как кошка.

– Я больше не буду, – зашептал ей Кирилл в макушку, отнимая руку от груди и стаскивая с Олеськи куртку, потом футболку, лифчик. Она уже не сопротивлялась, – Я больше не буду, – шептал он, бесстыдно ощупывая её обнажённое тело и принимаясь жарко целовать в шею.

Она уже ничего не соображала, когда оказалась совсем голой. Теперь в кресле сидел Кирилл, он действительно был большой во всех смыслах, и она сама уселась на него сверху, принимаясь тереться и насаживаться, как одержимая. Её взмокшее тело сотряс мощный оргазм, потом ещё один.

– Блять, тут есть кто? – грубый голос Костяна заставил Олеську остановиться. Охваченная настолько диким ужасом, что в ушах застучало, она спрыгнула с Кирилла, собирая с пола свою одежду, второпях натягивая бельё.

Костян застал их, когда она застёгивала лифчик, мазнул по её почти обнажённому телу равнодушным взглядом.

– Ебётесь? – произнёс обыденно.

– Костя, – Олеська всхлипнула.

– Она сама пришла, сама, – залепетал Кирилл, чьё лицо побледнело, как мел, когда он увидел КТО стоит в дверях, – Я не виноват, нет.

– Ты кто? – спросил его Костян бесцветным голосом.

– Я – Кирилл Моржов, предприниматель, – ответил тот, сжимаясь, как нашкодивший подросток.

– Охуенно, – ответил Костян, развернулся и… просто вышел.

– Скотина! – Олеська схватила Кирилла за грудки, – Это ты во всём виноват! Ты! Он не простит, он убъёт меня, он… – она затряслась в рыданиях.

– Да пошла ты, – Кирилл отцепил от себя её руки и толкнул на пол, – Ты сама пришла поебаться, я-то причём? Собирайся и уходи!

– Сука-сука! – Олеська завыла.

– Сама ты сука. По тебе сразу видно, что слабая на передок., а я-то чё, я просто тебя выручил. Получила своё и иди отсюда, сказал! Я ни в чём не виноват, я не знал, что ты его баба.

Выходя на улицу, зарёванная Олеся ожидала чего угодно: выстрела в голову, озабоченных Зюзю с Быком и Падлой, унижения и побоев, но ничего не происходило. Простил? Нет, не может быть. Сама не своя она бросилась домой, не разбирая дороги.

Дверь открыла жизнерадостная Туша.

– Константин Геннадьевич велел сказать вам, что вы здесь больше не живёте, – проговорила она с глуповатой улыбкой.

– Сын! Где мой сын? – Олеся ввалилась в квартиру, отпихивая преградившую дорогу служанку.

– Константин Геннадьевич велел вам сказать, что у вас больше нет сына, – Туша снова улыбнулась.

– Чё несёшь, дура?! Где мой ребёнок? Куда он дел ребёнка? – она принялась носиться по комнатам, пытаясь отыскать Алёшу, – Алёша! Алёша! Он убил моего ребёнка?! – от страха за пацана у Олеськи началась истерика.

– Константин Геннадьевич увёз Алёшу с собой, – объявила Туша торжественно.

– Чтобы убить? – у Олеськи остановилось сердце.

– В Москву, – ответила Туша, – Вы бы уходили, Олеся Сергеевна, а то могут быть проблемы.

– Мои вещи! Мои… платья… – Олеська бросилась в свою спальню, – Мои драгоценности!

– Там больше нет ничего вашего, Олеся Сергеевна, – Туша кинулась вслед за ней, – Уходите.

Но Олеся уже распахивала дверцы платяного шкафа. Пустые полки… Вся её одежда исчезла.

– Константин Геннадьевич велел сказать, что выполнит своё обещание и делать вас проституткой не будет. Но это не значит, что проституткой вы не станете. Вы уже шлюха, Олеся Сергеевна, сама по себе.

– Ты охуела, сука? – Олеся набросилась на Тушу, пытаясь её ударить, но проворная девка увернулась.

– Это слова Константина Геннадьевича, а я лишь передаю их вам.

– Это ты меня сдала, Туша? Откуда он узнал, что я там? Ты сдала, говори?!

– Константин Геннадьевич вернулся неожиданно, спросил, куда вы ушли, а я сказала, что видела, как вы держали «Белоснежку»…

– Будьте прокляты! Прокляты!

Олеся выскочила из шикарной квартиры, которую считала своей, вне себя от горя.

В тот вечер она вернулась в родительский дом, а на следующий день узнала, что вся страна живёт по талонам, мать потеряла работу и перебивается случайными заработками, а у неё самой в институте куча долгов по всем предметам.

Но самое большое потрясение Олеся испытала через пару месяцев, когда смотрела телевизор. Белозёрский Константин Геннадьевич собирался жениться на дочери самого крупного предпринимателя Москвы. Олеся узнала в симпатичной девушке ту самую блондинку, к которой ревновала Костяна два года назад. Костян выполнил своё обещание, но при этом наказал глупую, легкомысленную Олесю с самой изощрённой жестокостью.

Теперь её единственным желанием было желание сдохнуть.