Рейн Карвик
Отражения: Последний осколок

Глава 1

Часы показывали 02:47, когда Елена поняла, что этой ночью сна не будет. Квартира утонула в полумраке – жалюзи закрыты, свет не включён, только монитор на столе время от времени оживал холодным прямоугольником, будто кто-то на том конце экрана пытался моргнуть. Ветер гнал по окну редкие капли, и они звучали, как отмеряющий что-то метроном.

Елена сидела на полу, скрестив ноги, спиной к стене. Перед ней – ноутбук, десятки снимков, открытые папки, распечатанные протоколы, и между ними – четыре прозрачных пакета с осколками зеркал. Каждый с белой этикеткой, подписанной аккуратным почерком: I, III, V, VII. Остальные три она так и не нашла. Возможно, их не существует. А может, они просто ждут, когда кто-то откроет нужную дверь.

Свет экрана отражался в стекле, делая каждый пакет похожим на глаз – неподвижный, но наблюдающий. В этом взгляде было что-то живое, как будто осколки помнили, к кому они принадлежали. Она провела пальцем по одному – прохлада, почти боль. От прикосновения на коже осталась тонкая вибрация, словно стекло дышало.

На мониторе – фотографии. Марина, Ирина, Кудрин, Соколов. Четыре тела. Четыре зеркала. И один повторяющийся след – римские цифры, выгравированные на рамах, как будто кто-то вел счёт, приближаясь к финалу.

"Осталось двое." Эти слова теперь горели внутри неё, не давая покоя.

Елена щёлкнула мышью, увеличивая снимок стены из дома Кравченко. Там, где рядом с окровавленной ладонью проступала надпись. Буквы были написаны дрожащей рукой, будто автор боролся с собственным телом, но всё равно закончил фразу. «Осталось трое». Тогда они ещё не знали, что одно из «трёх» – она.

Она открыла следующую папку. Архивные документы санатория «Сосновый мыс». Сотни листов, сканы пожелтевших журналов. Психотерапевтическая программа «Рефлексия». Автор – А.С. Соколов. Семь зеркал. Семь пациентов. Семь грехов, которые можно излечить, если «встретить взгляд своего отражения». В теории всё выглядело как эксперимент в области когнитивной терапии. На деле – что-то иное. Что-то, что вышло за рамки эксперимента.

Она прокручивала страницы, останавливаясь на протоколах, где почерк Соколова постепенно становился всё более неровным, отчаянным.

"Они видят не то, что есть. Они видят то, что должны были скрыть."

"Отражения начинают отвечать."

"Я должен остановить их до того, как они станут множеством."

Строки дрожали на экране, будто написаны рукой, уже не принадлежащей живому человеку.

Елена поднялась. В комнате пахло пылью и кофе. На подоконнике стояла чашка, давно остывшая. Она подошла к окну, отодвинула штору. Снаружи – пустая улица. Свет фонарей тонул в тумане, и ветер шевелил провода, будто кто-то невидимый играется с невидимой струной.

На стекле – отражение комнаты. В нём всё то же: стол, бумаги, стул. Но когда она наклонилась ближе, в глубине, за её плечом, мелькнула тень. Очень быстрая, но отчётливая – как человек, проходящий мимо. Она обернулась. Пусто. Только стол, и тихое гудение монитора.

Она вернулась к столу, включила лампу. Свет оказался слишком жёстким – цвета поблекли, тени стали густыми. На стене, прямо перед ней, висела старая фотография, пожелтевшая от времени. Она сама – двадцатилетняя, короткие волосы, в белом халате. Газетная статья: «Молодой психиатр о новой методике терапии памяти».

Кто-то приколол фотографию кнопкой поверх другой – обрывка, где виднелся заголовок: «Трагедия в “Сосновом мысе”». Она не помнила, чтобы делала это сама.

Пальцы сжались. Она села, снова уставившись в стол. В ноутбуке на панели мигнуло уведомление – новое письмо. Адресат – неизвестен. Тема отсутствует.

Открыла.

В письме – всего одна строка:

«Ты слишком близко. Не отражай его.»

Подписи не было.

Елена откинулась на спинку кресла. Пульс бился в висках, но мысли оставались ясными. Она знала – её наблюдают. Не первый день. Камера, найденная под плинтусом, была лишь одной из.

Она встала, прошла по комнате. В углу, между шкафом и стеной, стоял старый штатив. Она осмотрела его внимательнее. На металле – отпечатки пальцев, свежие, будто кто-то недавно брал его в руки. Оттуда вёл тонкий кабель, спрятанный под ковролином, в розетку. В сети он не отображался. Незарегистрированное устройство.

Елена села рядом, вытащила кабель, держа его кончиками пальцев.

– Значит, ты всё-таки решил, что я должна видеть, – сказала она тихо. – Посмотрим, кто кого.

Она вернулась к столу. Четыре пакета с осколками лежали в ряд, как нумерованные улики. Но теперь она смотрела на них не как следователь, а как человек, в чьей жизни эти вещи начали менять воздух. Каждый из них будто притягивал к себе память.

Первый – найден в санатории, под сценой.

Третий – на месте гибели Кудрина.

Пятый – у Лаврова.

Седьмой – на берегу, после шторма.

Они составляли узор. Цифры складывались в что-то большее, чем просто счёт.

Она подняла один пакет, поднесла к свету. Внутри – прозрачный треугольный кусок. На грани – маленькая отметина, почти незаметная, будто выжженная изнутри. Если смотреть под углом, в отражении проступала линия, похожая на отпечаток ладони.

Внезапно за окном снова мелькнул свет. Не автомобиль, не фонарь. Узкий луч, как от лазера, скользнул по её шторе и исчез. Она подошла к окну. Внизу – улица пуста. Только дождь, только ветер.

Вернувшись, она заметила, что на экране ноутбука открыто новое окно. Координаты. Побережье. Маленький участок земли у скал. Дом. Под ним – короткая фраза:

«Где всё началось, там и закончится. – А.С.»

Она не дышала.

Соколов. Его подпись. Его инициалы.

Елена долго смотрела на экран, потом взяла ручку и медленно обвела координаты на листе бумаги. Чёрные цифры легли ровно, будто она подписывала приговор.

Затем выключила свет, оставив гореть только монитор. В отражении стекла её лицо выглядело чужим – усталым, но спокойным. В глубине, за её спиной, на миг снова мелькнуло движение.

Она не обернулась. Просто сказала тихо:

– Я знаю, что ты там. Но если ты смотришь – смотри до конца.

И снова за окном ударил гром, и свет монитора дрогнул, словно кто-то на другом конце провода сделал вдох.

Елена не зажигала свет до самого утра. Ночь словно не хотела кончаться, и даже серый предрассветный свет не приносил облегчения – он только делал комнату ещё холоднее, а тени в углах – плотнее. На стенах блестели участки краски, где недавно скользнул её взгляд, будто сами стены пытались запомнить, куда она смотрит. Воздух был густым, насыщенным кофеином и пылью старых бумаг.

Она сидела за столом, подбородком опершись на руки, и снова пересматривала фотографии. Каждый снимок казался ей дверью. В каждом отражалась не просто улика – дыхание человека, который сделал этот кадр. Свет фонаря, тень, пойманная на стене, отпечаток пальца на объективе. Мелочи, но теперь они звучали громче слов.

На одной из фотографий – санаторий «Сосновый мыс» двадцать лет назад. Елена помнила это место иначе – детальнее, живее. Ей было тогда двадцать, и она верила в науку, в то, что разум можно исцелить, если дать человеку увидеть самого себя. Соколов говорил: «Каждый должен смотреть в зеркало, пока не узнает, кого на самом деле видит. Мы лечим не тело, а отражение». Тогда это звучало красиво. Почти гениально.

Она выключила экран, прикрыла глаза, но из памяти всё равно всплыло: зал санатория, белые халаты, семь зеркал в ряд. Семь детей, которым велели смотреть. Она не участвовала напрямую, только наблюдала, но эти взгляды – пустые, стеклянные – с тех пор не отпускали. С тех пор она не любила зеркала.

На столе лежала старая газета. Та самая, где было опубликовано интервью двадцатилетней Елены – «молодого психиатра». Она провела пальцем по фото. Наивная улыбка, уверенность во взгляде. Рядом заголовок: «Взгляд внутрь: новый метод терапии памяти». Под текстом – подпись редактора: А.С. Тогда она не придала значения.

Теперь всё складывалось. Соколов был рядом с ней ещё тогда. Он знал, что она будет читать это интервью через двадцать лет. Он всё спланировал заранее – как будто эксперимент никогда не заканчивался, просто перешёл в другую фазу.

Она взяла первый пакет с осколками – тот, где была римская единица. Поднесла к лампе, и на стекле проступил её собственный глаз. Он казался живым, как будто наблюдал за ней. В отражении мелькнула комната, угол окна, полоска света на стене – и тень. Быстрая, тонкая, как вспышка. Она обернулась.

На подоконнике, среди бумаг, стояла маленькая чёрная точка. Едва заметная. Она подошла ближе – камера. Крохотная, спрятанная в корпусе розетки. Елена вытащила вилку, поддела пластик ногтем. Внутри – объектив, микроскопическая линза, направленная прямо на стол.

– Вот ты где, – сказала она почти спокойно.

Пальцы дрожали, но голос звучал ровно. Она достала из ящика отвёртку, выкрутила корпус. Камера упала на ладонь. Лёгкая, теплая. Значит, недавно работала.

Она положила её рядом с осколками. И теперь они лежали как набор глаз: стеклянные, наблюдающие.

Ветер усилился. Сквозняк качнул занавеску, и в окне снова что-то мелькнуло. На мгновение показалось, что на улице стоит человек. Силуэт – высокий, неподвижный. Но когда она подбежала – никого. Только фонарь и дождь.

Елена опустилась обратно в кресло, сжимая камеру в ладони. Она понимала: кто-то следит за ней. Возможно, с самого начала. И теперь этот кто-то хочет, чтобы она знала. В этом была логика – изощрённая, но логика. Когда жертва знает, что за ней наблюдают, она начинает вести себя по-другому. Больше не человек, а часть эксперимента.

Она открыла ноутбук снова, вернулась к письму с координатами. Цифры вбиты не случайно: северное побережье, недалеко от старого пирса. Там, где, по словам местных, давно стоит полуразрушенный дом – бывшая дача директора санатория. Никто туда не ходит. Даже подростки обходят стороной.

Она набрала координаты в поисковике. На экране всплыла карта, мутная, сероватая. Точка на краю скалы. Короткая дорога через лес. Внизу – море. Елена приблизила изображение. Дом действительно существовал: серый, с покосившейся крышей, одиноко стоящий у обрыва.

"Где всё началось, там и закончится."

Слова вспыхнули перед глазами. Она закрыла ноутбук. Тишина снова захлопнулась, как крышка.

На столе остались лежать четыре пакета. И камера. Елена посмотрела на них, потом на окно. Тень снова мелькнула – или это уже отражение самой себя.

Она подошла к зеркалу в прихожей. На секунду замерла – будто впервые увидела собственное лицо. Усталое, измождённое, но всё ещё живое. Она провела пальцами по стеклу, и на нём остался след.

В отражении за её плечом снова что-то шевельнулось. Только теперь она не повернулась. Просто смотрела, сколько могла. Смотрела, пока глаза не начали слезиться, пока свет фонаря за окном не растянулся в длинные полосы.

– Если ты ждёшь, – тихо произнесла она, – я тоже жду.

Экран ноутбука мигнул. Почтовая программа обновилась автоматически. Новое письмо. Отправитель: неизвестен. Тема: «Дом у скал».

Внутри – одна фотография. Дом. Тот самый, с карты. Только теперь – ночью. В окнах горит свет. И на пороге стоит человек.

Она увеличила снимок. Качество было плохим, но в размытом пятне света можно было различить контуры. Высокий силуэт. Пальто. И – очки. Те самые круглые, в металлической оправе, какие носил Соколов.

Внизу под фото – короткая надпись: «Я жду. – А.С.»

Елена долго сидела, не двигаясь.

В голове медленно складывался пазл: зеркала, осколки, письма, координаты, наблюдение. Всё вело в одно место – туда, где двадцать лет назад началась история, которую все считали закрытой.

Она выключила свет и вышла на кухню. Открыла окно. Морской воздух влетел внутрь, холодный, резкий. Слышался шум прибоя – глухой, но отчётливый. До скал отсюда было километров двадцать, но ветер приносил этот звук так, будто волны били прямо под окном.

На стекле, запотевшем от перепада температур, проступила надпись. Сначала – смутный контур, потом всё яснее. Слова, написанные изнутри, будто паром дыхания:

«Не приходи одна.»

Елена сделала шаг назад. Сердце сжалось.

Потом, медленно, словно проверяя, что мир ещё подчиняется законам логики, она провела рукой по стеклу. Надпись исчезла.

Но в глубине, за её отражением, всё ещё стояла тень. Неясная, без лица. И чем дольше она смотрела, тем отчётливее понимала: тень движется не вместе с ней.

Утро пришло не как начало, а как продолжение той же ночи. Небо было цвета несвежего свинца, воздух – густой, почти неподвижный. Казалось, даже время застыло, дожидаясь, что Елена решит сделать дальше. Она не спала вовсе. Только сидела у окна, наблюдая, как свет медленно расползается по комнате, превращая знакомые вещи в нечто чужое. На подоконнике стояла чашка, остывшая до металлического вкуса. Рядом – диктофон с последней записью, камера, выкрученная из стены, и четыре пакета с осколками. Всё это напоминало ей алтарь, собранный из улик и памяти.

Она встала и прошла к столу. Пальцы нащупали жетон с выцветшей буквой «V». Холодный металл казался тяжелее, чем раньше. В нём будто пульсировало что-то живое, как слабое сердцебиение. Елена вспомнила Соколова – его голос, его фразы, ту бесстрастную манеру говорить, словно он разговаривал не с людьми, а с записями. «Зеркало не лжёт, если смотреть дольше трёх минут». Эти слова она слышала теперь повсюду – в шуме вентиляции, в тиканье часов, в гудении проводов.

Но сегодня фраза звучала иначе. Не как предупреждение, а как приглашение.

Она включила ноутбук и открыла фото, присланное ночью. Дом на скале. Серый, облупившийся, будто вытесанный из камня. Окна пустые, но на одном – отражение света, как если бы кто-то стоял внутри с фонарём. Елена увеличила изображение, пока экран не зашумел пикселями. Там, в размытом пятне света, проступил силуэт – плечи, голова, что-то в руках. И вновь эти очки, круглые, старомодные.

«Если это ловушка, – подумала она, – она идеальна. Если приглашение – слишком личное, чтобы отказаться».

Она прошла к шкафу, достала плащ. В карман – жетон, в другой – диктофон, на пояс – кобура. Движения были механическими, но внутри – гул. Не страх и не решимость, а нечто среднее, то, что возникает перед входом в неизвестность.

На выходе она остановилась, выключила свет и на мгновение задержала взгляд на зеркале в коридоре. Там, где ещё вчера мелькала тень, теперь было только её лицо. Но отражение всё равно казалось чуть чужим – словно за стеклом осталась та, кто не выйдет за порог.

Снаружи город был неподвижен. Улицы мокрые после ночного дождя, воздух пах солью и ржавчиной. Она шла к машине, стараясь не смотреть по сторонам. Каждый звук – шаг, вздох, порыв ветра – казался слишком громким. На парковке никого. Только старый голубой «Рено» соседа и её собственная чёрная «Октавия».

Села за руль, включила зажигание. Радио ожило фоном помех и глухих голосов. Елена не слушала. В зеркале заднего вида отразилась улица – пуста. Она смотрела дольше, чем нужно, пока в глубине зеркала не показалось движение. Мелькнул человек или просто игра света – она не стала проверять.

Дорога к побережью шла через сосновый бор. Узкая, извилистая, как след от шрама. Колёса ловили гравий, и каждая мелкая кочка отзывалась в позвоночнике. За окном мелькали деревья, похожие на мачты затонувших кораблей. Чем дальше от города, тем гуще становился туман, и казалось, будто машина плывёт по воде.

Она ловила себя на мысли, что не чувствует времени. То ли ехала десять минут, то ли час. Мотор гудел ровно, как нарочно, чтобы не дать сознанию провалиться в воспоминания.

Когда показалось море, сердце сжалось. Не от страха – от узнавания. Всё это уже было: те же скалы, та же дорога, тот же воздух, густой, как йод. Здесь, в этих местах, двадцать лет назад стоял «Сосновый мыс». Здесь впервые прозвучала фраза о семи зеркалах. Здесь Соколов улыбался своим ученикам, а дети смотрели в стекло и плакали.

Теперь всё снова начиналось.

Она остановила машину на обочине. Внизу, за полосой тумана, угадывался силуэт дома. С моря дул сильный ветер, гоняющий солёную пыль по камням. Дом действительно стоял на краю скалы, будто нарочно поставлен там, где земля вот-вот оборвётся. Крыша провалилась, окна зияли. Но одно из них светилось.

Елена выдохнула.

– Значит, ты и правда там, – сказала она вслух, и голос прозвучал чужим.

Она взяла фонарь, достала жетон. На обратной стороне, где раньше не было ничего, проступила еле заметная надпись: «Входи. Не стучи.» Металл был тёплым, как будто кто-то только что держал его в руке.

Она вышла из машины. Воздух пах солью, водорослями и ржавчиной старых конструкций. Под ногами хрустели камешки. С каждым шагом ветер усиливался, гудел в ушах, как море под сводами пещеры.

Дорога к дому шла вдоль обрыва. Местами её размывало дождями, и приходилось идти боком, держась за ветви сосен. Она видела, как под ногами внизу пенится море. Несколько раз казалось, что из тумана на неё кто-то смотрит – не человек, скорее сама тьма. Но всякий раз, когда она поворачивала голову, там не было ничего.

Перед домом она остановилась. Краска облупилась, дверь перекошена. Но над ней висела свежая табличка: «Директор Соколов А.» Буквы – выжженные, как новые.

Она подняла руку, собираясь постучать, но вспомнила надпись на жетоне. Не стучи.

Повернула ручку. Дверь открылась без звука.

Внутри пахло сыростью, книгами, плесенью и морем. На полу – следы. Не старые, не запылённые. Мужские ботинки. Размер сорок третий. Вели вглубь, туда, где на стене дрожал тусклый свет лампы.

Она шагнула внутрь.

В гостиной – стол, на нём стопка папок, старый проектор, на стене – выцветшая карта санатория. Она подошла ближе. В углу карты – семь точек, соединённых линиями. Схема зеркал. Каждая точка подписана именем. Пять зачёркнуты. Две остались.

Под самой нижней строчкой – её имя.

На столе – конверт. Белый, плотный, без адреса. Только короткая надпись: «Елена. Смотреть одному.»

Она раскрыла. Внутри – фотография. Чёрно-белая, старая. Семь подростков у зеркал. И доктор Соколов за ними. Все стоят, держась за руки. В центре – девочка лет десяти. Смотрит прямо в объектив.

Елена почувствовала, как холод обхватывает горло. Она знала это лицо. Слишком хорошо.

На обороте снимка аккуратным почерком было написано:

«Ты была восьмой.»

Ветер за дверью усилился. Где-то хлопнула ставня. Свет лампы дрогнул.

Елена стояла неподвижно, сжимая фотографию. Мысли путались, дыхание стало тяжёлым. Она медленно подняла взгляд на окно.

В отражении стекла, среди бликов света, стоял силуэт. Высокий, тонкий. И когда молния осветила комнату, ей показалось, что на мгновение очки вспыхнули красным.

Глава 2

Дом стоял на краю бухты, как застывшая тень. С высоты он казался обычным – серый, с покосившейся крышей, заросшими ступенями, но стоило подойти ближе, и возникало ощущение, что дом смотрит. Не окна – именно дом. Каждая доска, каждая щель пропитана вниманием. Здесь не просто жили – здесь что-то жило.

Елена остановилась у ворот. Сухая трава, перемешанная с морской солью, шуршала под сапогами. Воздух был густым, пах водорослями и железом. С моря тянуло туманом, он стелился по земле, обвивая кусты, будто небо опустилось на колени. Дом Соколова выглядел так, будто его построили для наблюдения за людьми, а не для жизни. Узкие окна, как глазницы прибора, вытянутый фасад, напоминающий лабораторный корпус, и тишина – мёртвая, но внимательная.

Елена достала ключ, найденный в старом деле, – простой, бронзовый, с выбитым номером «13». Замок поддался сразу, будто только и ждал этого поворота. Скрип двери прозвучал глухо, не как старость, а как вздох. Внутри было холодно. Воздух не стоял, он двигался, будто здание дышало.

Первое, что она увидела, – стол. Длинный, массивный, заваленный бумагами, конвертами, засохшими чернилами. Всё словно жило в режиме ожидания: чернильница наполовину полна, ручка лежит открытая, будто кто-то только что писал и прервался. На стене – старая доска, испещрённая формулами, стрелками, фразами, непонятными сочетаниями слов: «фаза наблюдения», «реакция на собственное отражение», «порог узнавания».

Елена провела пальцем по доске, мел остался на коже. Слово «порог» было подчёркнуто дважды.

Она включила фонарь. Луч скользил по комнате, выхватывая из темноты мебель, лабораторные колбы, приборы, какие-то металлические рамы. В углу стояло зеркало – огромное, в рост человека, покрытое брезентом. Края брезента были подшиты неровно, как будто их торопливо зашивали вручную. На полу рядом с ним – следы. Слишком чёткие, чтобы быть старыми.

Елена медленно подняла брезент.

Зеркало было старое, с потемневшей амальгамой, но гладь – чистая, почти идеальная. Она увидела своё отражение – уставшее, с тенью под глазами, с фонарём в руке. Но в отражении свет дрожал чуть иначе. Как будто задержка – доля секунды, не больше, но ощутимая. Она подняла руку – отражение повторило, но позже. Подумала, что устала, что это нервная дрожь, но что-то в зеркале шевельнулось. Тонко, незаметно, словно между слоями стекла кто-то моргнул.

Елена опустила брезент обратно. Плотная ткань с глухим шорохом закрыла отражение. И сразу стало легче дышать.

В соседней комнате пахло пеплом. На столе – стопки старых бумаг, перемешанных с фотографиями. Она взяла верхнюю – групповое фото: семеро подростков, стоящих перед зеркалом. И мужчина в белом халате рядом. Соколов. Он улыбается, но глаза – как будто сквозь. На обороте – надпись выцветшими чернилами: «Сеанс №3. Контакт достигнут. Отражения реагируют синхронно.»

Она поставила фотографию под свет. На заднем плане, в зеркале, едва различимы другие лица. Не детей. Взрослые, расплывшиеся, будто смотрящие с обратной стороны стекла. Она на мгновение зажмурилась.

Елена достала диктофон, включила. Голос Соколова, старый, шипящий:

– Испытуемый номер четыре. Время – три минуты двадцать. Появилось второе отражение. Не стабильно. Ребёнок видит его, пугается, просит остановить. Я прошу продолжить. Паническая реакция – задержка дыхания.

Пауза. Потом тот же голос, тише:

– Отражение наблюдает нас.

Елена выключила запись.

В углу стояла урна, переполненная смятыми страницами. Она достала одну. Отчёт: «Терапия зеркал. Этап второй. Группа “Семь”. Цель: освобождение от чувства вины через самовосприятие. Результаты: нестабильны. Некоторые испытуемые сообщают о “другом Я” за стеклом. Рекомендуется прекратить эксперимент.”

Подпись – А.С.

Она провела пальцем по инициалам. Холод прошёл по спине. В каждом отчёте эти буквы появлялись снова – будто отпечаток руки, которую нельзя смыть.

Снаружи ударил ветер. Дом застонал, рама дрогнула. Где-то вдалеке, в стороне от моря, вспыхнула молния. На мгновение тень в зеркале снова ожила – будто брезент сдвинулся сам.

Елена подняла голову. Где-то наверху глухо скрипнули доски. Шаг. Второй. Она вслушалась. Нет, не эхо, не ветер. Кто-то есть. Движется медленно, осторожно. Не прячется, но и не идёт навстречу.

Она выключила фонарь, дала глазам привыкнуть. Тьма проявляла очертания – стены, лестницу, контуры мебели. В свете вспышки за окном мелькнул силуэт на втором этаже. Короткое движение – как будто человек остановился у перил и смотрел вниз.

Елена стояла, не дыша. Тишина снова легла на дом, как покрывало.

Она взяла фото, спрятала в карман. Всё происходящее казалось повторением старого сна: знакомые коридоры, запах известки, шаги, которые не принадлежат живым.

Она вошла в кабинет. Вдоль стен – стеллажи. На полках лежали коробки с подписями: «Фазы I–III», «Реакции», «Контрольные наблюдения». Одна коробка стояла отдельно. Без надписи. Она была покрыта пылью, но крышка сдвинута.

Елена сняла её.

Внутри – стопки чёрно-белых плёнок, аккуратно перемотанных. На первой ленте написано: «Группа “Семь”. День 12.” Она вставила катушку в старый проектор, стоящий на подоконнике. Щёлкнула переключателем. Мотор загудел.

На стене ожил дрожащий свет.

Сначала – пустая комната. Потом – дети. Семеро. Стоят у зеркала, по одному подходят ближе. Лица – усталые, напряжённые. За камерой слышен голос Соколова:

– Кто ты видишь?

– Себя.

– Только себя?

– Нет. Там кто-то дышит.

Камера дёргается. Один ребёнок закрывает глаза, другой смеётся. Смех неприятный, сухой, как ржавчина.

И вдруг кадр сдвигается. В зеркале, на мгновение, появляются взрослые – те же лица, только старше. Как будто плёнка показывает два времени сразу.

Елена моргнула, выключила проектор. Свет погас. Комната погрузилась в темноту, но изображение словно осталось отпечатком в воздухе.

Она слышала, как наверху снова прошёл кто-то – тихо, точно, как будто считает шаги.

Сердце билось гулко, отзываясь в ушах. Она подняла фонарь, направила луч вверх – в проём лестницы. Свет выхватил ступени, балясины, и на мгновение – край обуви. Чистый, чёрный, с резким носком. Сорок второй размер.

Елена замерла. Лестница вела в тьму. Наверху больше ничего не двигалось, только ветер бился в стёкла, как в барабаны.

Она выключила свет и сказала тихо, почти шёпотом, будто себе:

– Я знаю, что ты здесь.

Ответа не было. Только лёгкий шорох, как дыхание.

Она стояла так долго, что перестала различать собственное сердцебиение от звуков дома. Всё слилось в один пульс. Дом жил. И дом помнил.

И тогда она поняла: Соколов не умер. Он просто остался в своём эксперименте.

И, может быть, сейчас он смотрит на неё – из зеркала, из стены, из тех шагов, что замерли наверху.

Она включила диктофон и тихо произнесла:

– Елена Л. Дом Соколова. Эксперимент продолжается. Следы свежие. Отражение реагирует. Субъект наблюдает.

И тут где-то за спиной тихо щёлкнул затвор камеры. Настоящей, современной.

Она обернулась. Свет отразился в стекле – короткая вспышка.

Кто-то снимал.

Но в окне никого не было. Только её отражение. И в нём – ещё одно.

Она сделала шаг вперёд. Свет дрожал.

Отражение – улыбнулось.

Елена поднялась на второй этаж, ступень за ступенью, чувствуя, как старое дерево прогибается под ногами и будто стонет, напоминая – дом не забыт. Воздух здесь был тяжелее, пропитан пылью, йодом и чем-то металлическим, как от ржавой крови. Стены – облупленные, с пятнами влаги, которые по форме напоминали лица: один профиль, другой – глаза, третий – зияющий рот. Дом Соколова дышал воспоминаниями. Он был не просто заброшен – он выжидал.

На втором этаже пахло бумагой и плесенью. Сквозь трещины в потолке сочился ветер, шевелил старые обои, будто кто-то невидимый ходил рядом. Луч фонаря скользнул по полу – разбросанные папки, конверты, старые магнитофонные кассеты. Елена присела, подняла одну. На этикетке выцветшими чернилами было выведено: «Сеанс №4. Пациент Кравченко М.» Почерк – резкий, нервный, как будто писавший человек спешил, боялся, что передумает.

Она вставила кассету в старый магнитофон, стоявший на подоконнике. Аппарат был покрыт пылью, но включился. Из динамика вырвался тихий треск, потом дыхание – ровное, женское, и голос Соколова:

– Посмотри в зеркало. Что ты видишь?

Ответ – шёпотом:

– Себя. Только… нет, не себя. Она улыбается.

– Кто?

– Я. Но я не улыбаюсь.

Дальше – крик. Резкий, детский, выстреливающий в уши, потом звук удара, и голос Соколова, глухой:

– Прекратить запись.

Елена нажала «стоп». Несколько секунд сидела неподвижно, чувствуя, как от вибрации в стенах что-то мелкое осыпается, словно дом помнит каждое слово, произнесённое внутри него. Она подняла взгляд – в окне, в отражении стекла, стояла фигура. На секунду показалось, что это она сама, но силуэт был чуть выше, плечи шире. Елена резко обернулась – никого. Только пыль, падающая в свете фонаря.

Она подошла к окну. За стеклом – только туман и море. Но отражение в окне всё ещё задерживалось – будто отставало, не спеша уходить. Оно дрогнуло, растворилось, и тогда Елена заметила, что стекло слегка запотело изнутри. След дыхания. Холодный.

– Прекрати, – прошептала она сама себе, но голос прозвучал громче, чем хотелось.

Справа от окна – дверь, ведущая, судя по плану, в спальню. Она толкнула её плечом. Петли застонали. Комната встретила её запахом старого дерева и йода. На стене – фотографии, пожелтевшие, с изломанными углами. Люди в белых халатах, дети, стоящие перед зеркалами. Почти все снимки одинаковы, но на одном что-то не давало покоя. Рука, чужая, мужская, на плече девочки. И на стекле рядом – лёгкий след лица, размытый, как будто кто-то смотрел изнутри.

На комоде стояла рамка. Внутри – фото Ирины и Соколова. Молодые, улыбающиеся, за спиной – море. Но если присмотреться, между ними, в тени, виднелось нечто вроде третьего силуэта – не человек, скорее, расплывчатая фигура, как от блика. Елена достала фото из рамки – с обратной стороны тонкая надпись: «Смотри не глазами.»

Внизу, под кроватью, что-то блеснуло. Она опустилась на колени и нащупала жестяную коробку. Внутри – десятки плёнок, аккуратно подписанных: «День 1», «День 5», «Пробуждение», «Сеанс 12. Рефлексия». На крышке – выгравированы инициалы: А.С.

Она достала одну катушку, ту, где было написано «Рефлексия». Под рукой лежал старый проектор, покрытый слоем серой пыли. Елена очистила линзу и вставила плёнку. Щелчок, дрожание света – и на стене ожило движение.

Камера снимала комнату, похожую на лабораторию: тот же тип зеркала, металлический каркас, приборы, шнуры. В центре стоял ребёнок. Девочка. Волосы собраны в косу, взгляд напряжён. Голос Соколова за кадром:

– Говори, что ты видишь.

– Я себя.

– А теперь?

– Она… двигается.

– Кто?

– Я… но не я.

В отражении девочка делает шаг назад, но её двойник – вперёд. Глаза у обеих открываются шире. В комнате темнеет. Затем изображение рвётся, и плёнка заканчивается.

Елена выключила проектор. Сердце билось в висках. Ей казалось, что шорох киноленты продолжается в реальности – тихо, будто кто-то шевелится в углу комнаты.

Она повернулась. В зеркале над комодом виднелась её спина. Только не сразу. Секунды две – тишина, потом отражение догоняет движение. Та самая задержка, которую она уже видела внизу. Но теперь в отражении было не только запаздывание. Слева от её фигуры, как из тумана, проступил второй силуэт. Неотчётливый, но человеческий. Елена вскинула фонарь – зеркало осталось пустым.

Она сделала шаг вперёд, прикоснулась к стеклу. Оно было тёплым. Теплее воздуха. На коже – след влаги.

«Это невозможно», – подумала она, но не отдёрнула руку.

Из коридора послышался лёгкий скрип, словно кто-то коснулся перил. Тихо, размеренно, будто проверяя, слышно ли. Елена замерла, вслушиваясь. Её дыхание смешалось с дыханием дома. Шаг. Ещё один. Не вверху. Внизу. На первом этаже.

Она выключила фонарь и двинулась к лестнице. Свет снизу был слабым, но тёплым, дрожащим. Как будто кто-то включил старую лампу или свечу. Елена спустилась на несколько ступеней и увидела отблеск – на полу, в коридоре, отражается колебание света, словно кто-то идёт с фонарём. Тень двигалась вдоль стены. Остановилась у входа в кабинет. Потом исчезла.

Елена сжала рукоять пистолета, но не достала. Вместо этого тихо пошла вниз. Каждый шаг давался медленно, как во сне, когда ноги вязнут в невидимой воде.

В кабинете никого. Но лампа действительно горела – настольная, с треснувшим абажуром. Её кто-то включил. На столе лежали раскрытые папки, которых раньше не было. Одна из них – «Архив. Проект “Отражение”».

Она пролистала страницы. Фотографии, схемы зеркальных установок, графики пульса и мозговой активности. И подпись внизу: «Побочный эффект – дублирование восприятия. Субъект видит “себя”, но отражение реагирует на внешние стимулы отдельно. Восстановить контроль невозможно.”

На полях – заметка карандашом: «Семь зеркал – семь носителей. Каждый хранит часть оригинала.»

Елена почувствовала, как в горле пересохло. Это уже не терапия. Это – расчленение сознания. Эксперимент, где человек перестаёт быть целым.

Она отложила папку. На краю стола лежал небольшой блокнот. Обложка истёрта, но на последней странице – что-то написано торопливо, почти царапая:

«Он жив. Я видел его отражение. Оно стареет отдельно. Это – расплата.»

Снизу, где-то из подвала, донёсся глухой звук. Будто ударили по трубе или закрыли тяжёлую дверь. Она вздрогнула, подошла к люку в полу. Доски вокруг были свежие – недавно менялись. На петлях следы смазки. Елена присела, провела рукой. Люк тёплый. Внизу – движение воздуха. Кто-то недавно спускался.

На мгновение ей показалось, что где-то рядом мелькнул свет – короткий, красный, как индикатор камеры. Она обернулась. На стене, среди тени, действительно мигнула точка. Маленькая, почти незаметная, но ритмичная. Камера. Современная.

Кто-то следит. Прямо сейчас.

Она медленно подошла ближе. Провод уходил за шкаф, в щель между стеной и досками. Попробовала потянуть – тянется. Провод идёт вниз, в подвал.

Дом молчал. Но теперь молчание было иным – настороженным, внимательным.

Елена достала диктофон. Шепотом, почти неслышно, сказала:

– Объект: дом Соколова. Подтверждение – наблюдение активное. Камера установлена недавно. Следы присутствия.

Она выключила запись. Её ладони были влажными. Сердце билось в горле.

Когда она подняла глаза, в зеркале напротив снова дрогнуло отражение. Оно стояло ближе, чем должно было быть. И, кажется, дышало.

Снаружи, за окном, шумело море, но здесь, в доме, оно звучало как кровь.

И вдруг сверху – шаг. Один. Второй.

Лестница застонала.

Елена повернула голову к проёму, где ещё минуту назад горел свет настольной лампы. Теперь лампа погасла.

В воздухе запахло озоном – как перед грозой.

Она сжала фонарь и поднялась к лестнице.

Всё внутри подсказывало: наверху кто-то ждёт.

Но если уйти сейчас – она никогда не узнает, жив ли Соколов.

А тень, что стоит за зеркалом, – она ведь не могла появиться сама.

Елена медленно спускалась в подвал. Каждый шаг по скрипучей лестнице отзывался эхом, будто дом повторял её движение с лёгким опозданием, запоминая каждый звук. Воздух становился всё тяжелее, плотнее. Сначала пахло сыростью, потом – железом, потом чем-то сладковато-гнилым, что-то вроде старого медикамента, пролежавшего десятилетия в закрытой ампуле. Луч фонаря дрожал, как дыхание, и на мгновения терял форму, выхватывая из темноты образы – то отблеск стекла, то угол ящика, то белесое пятно, похожее на лицо.

Лестница закончилась узким коридором, обшитым досками. Слева – металлические двери с проржавевшими ручками, справа – бетонная стена с трубами. На одной из них кто-то когда-то мелом написал: “Этаж -1. Архив.” Елена провела пальцем – мел был свежий. Под ним – вмятины, будто ногтями царапали.

Подвал был огромным. Из темноты вырастали стеллажи, заваленные папками, магнитофонными катушками, рулонами бумаг. Свет фонаря двигался, словно по воде – воздух здесь дрожал от влажности. По полу бежала тонкая струйка воды, тихо звеня. Она пахла морем.

Елена остановилась у первого стеллажа. На верхней полке – картонные коробки с надписями: “Терапия. Сеансы 1–10”, “Клинические заметки”, “Метод 7/2”. Она потянула одну коробку наугад, поставила на пол. Внутри – пленки и записи, аккуратно перемотанные, каждая подписана чернилами. «Ирина К. День 3». «Лена М. – зеркало №4». «Виталий П. – реакция». Всё аккуратно, методично. Слишком аккуратно для безумия.

Она достала первую попавшуюся пленку, вставила в переносной магнитофон, который стоял рядом – старый, но исправный. Щелчок, скрип, потом голос:

– Это сеанс номер семь. Испытуемая Ирина К. Сегодня работаем с зеркалом V. Смотри. Говори, что видишь.

Тишина. Потом детский шепот, еле слышный:

– Оно меня знает. Оно смотрит, даже когда я не двигаюсь.

– Что ты видишь сейчас?

– Свою спину. Но я стою лицом.

Звук, похожий на соскальзывание пальцев по стеклу, и приглушённый крик.

– Прекратить.

Елена нажала «стоп». Губы пересохли. Она посмотрела на коробку – на дне кто-то мелко написал простым карандашом: «Он всегда был рядом. Даже когда свет выключали.»

Она перешла к следующему стеллажу. Здесь вместо бумаг – старые медицинские приборы: лампы, электродные шлемы, зеркала в металлических рамах. Одно зеркало было почти целым, лишь тонкая трещина тянулась по диагонали, как шрам. Елена провела фонарём по стеклу – отражение появилось с задержкой. Секунда, две – и только потом её силуэт повторил движение.

Она прищурилась, шагнула ближе. В отражении по-прежнему была она, но лицо… другое. Точнее – то же, но с другим выражением: чуть приподнятые уголки губ, взгляд – усталый, но внимательный. Как будто отражение живёт по своим правилам.

– Задержка, – пробормотала она, будто пытаясь объяснить происходящее себе. – Оптический эффект.

В этот момент зеркало дрогнуло. Не стекло – свет. Казалось, кто-то зажёг свечу за отражением, и пламя пробилось через толщу стекла, осветив на секунду то, что было по ту сторону.

На миг ей показалось, что там кто-то стоит. Не она. Не ребёнок. Силуэт мужчины, в халате. Руки за спиной. Голова чуть склонена набок, как у врача, наблюдающего пациента.

Сердце ударило резко, звук отдался в ушах. Она сделала шаг назад – отражение повторило, но с опозданием. Мужская фигура осталась неподвижной. Потом исчезла.

– Соколов… – прошептала она.

Из глубины подвала донёсся глухой звук – будто металлическая крышка упала на бетон. Фонарь дрогнул. Елена на мгновение ощутила слабость – ту самую, что бывает перед обмороком, когда тело кажется чужим. Она прижала ладонь к стене, дождалась, пока дыхание выровняется.

Дальше по коридору виднелись старые двери с табличками: “Процедурная”, “Хранилище зеркал”, “Архив”. Из последней пробивался слабый свет, желтоватый, будто из старого фонаря. Она подошла ближе, толкнула дверь.

Комната оказалась просторной, но заставленной ящиками и рулонами старых записей. На полу – разбросанные кадры киноплёнки, как высохшие змеи. На стенах – доски с фотографиями. Семь детей. Те самые. Под каждой фотографией – имя и номер зеркала.

Ирина К. – I.

Виктор С. – II.

Марина К. – III.

Алексей П. – IV.

Олег К. – V.

Сергей Л. – VI.

Елена М. – VII.

Елена застыла. Её имя. Её фотография. Маленькая, лет десяти, с косичками и испуганными глазами. Сердце замерло, потом сорвалось в бешеный ритм. Она не помнила этой фотографии. И не помнила, чтобы участвовала в каких-то экспериментах. Но подпись была её рукой – детской, неровной: “Не смотреть дольше трёх минут.”

Она сделала шаг назад. Воздух стал вязким, как будто время застыло. Из динамика старого магнитофона, стоявшего на полу, вдруг послышался треск, потом голос – мужской, тихий:

– Елена… ты помнишь, как всё начиналось?

Она замерла. Голос был знаком. Тот же, что на записях. Соколов.

– Ты не должна была возвращаться сюда, – продолжал он. – Отражения не терпят повторения. Они узнают тебя.

Запись оборвалась, магнитофон щёлкнул и замолчал.

Елена закрыла глаза, пытаясь собраться. Перед внутренним взором мелькнули лица – Ирина, Андрей, Марина. Все те, кто уже исчез. Все, кто смотрел в эти зеркала. Все, кто не смог уйти.

Она подошла к столу в центре комнаты. На нём лежали распечатанные фотографии из наблюдений. Камера снимала залы санатория, пляж, даже её собственную квартиру. На одном снимке – она, стоящая у окна, с телефоном в руке. Снято издалека, ночью.

– Значит, он наблюдал, – прошептала она. – Всё это время.

Она схватила стопку бумаг. Среди них – письмо, сложенное вчетверо, на плотной бумаге. Чернила выцвели, но подпись читалась ясно: А.С.

Елена развернула лист. Текст был короткий, будто вырванный из дневника:

«Если ты читаешь это, значит, ты выжила. Не ищи меня. Отражения не убивают – они возвращают. Всё, что мы сделали, всё, что видели – не стереть. Семь зеркал. Семь душ. Одна ошибка. Когда смотришь в себя слишком долго, граница исчезает.»

Внизу – кровавый отпечаток пальца.

Елена медленно сложила письмо, спрятала в карман. На мгновение ей показалось, что кто-то стоит за спиной. Она не обернулась – просто знала.

Сверху, где-то в доме, скрипнула доска. Тихо, осторожно. Потом звук шагов – размеренных, неторопливых, словно кто-то проверял, как далеко она ушла.

Она выключила фонарь, прижалась к стене. В темноте всё стало чище, слышнее. Капли воды падали с труб на пол, отмеряя секунды. И среди этих звуков появился новый – дыхание. Чужое. Глубокое, ровное.

Из темноты зазвучало едва различимое слово:

– Осталось двое.

Голос – тот же, что в записях.

Елена сжала рукоять пистолета. Сердце грохотало в груди, но разум оставался холодным. Она знала: если сделать шаг – всё изменится. Если остаться – тоже.

Она повернула голову. В зеркале, стоящем у стены, мелькнуло отражение – мужская фигура, силуэт в белом халате, с поднятой рукой, будто приветствуя.

На полу, рядом с её ногой, темнели следы. Свежие. Сорок второй размер. Мужской. Следы вели к лестнице.

Соколов был здесь. Или то, что осталось от него.

Елена медленно поднялась, чувствуя, как дом снова оживает. Каждый шорох, каждый вздох стен казался ответом.

Она знала – подвал не просто хранил архив. Он был живым организмом, где зеркала – нервные окончания.

И сейчас одно из них смотрело прямо на неё.

Снаружи дом стоял тихо, будто дышал через трещины в стенах. Ветер выл в чердаке, цеплялся за сломанные ставни, пробирался в щели между досками и уходил в подвал, где Елена стояла, не шевелясь, вслушиваясь в собственное сердце. Шаги, что слышались минутой раньше, стихли, но ощущение чужого присутствия не ушло. Наоборот – оно стало плотнее, вязче, как воздух перед грозой. Каждая секунда растягивалась, как струна. Она знала, что если сейчас поднимется наверх, то уже не сможет вернуться. Но и оставаться здесь – значило признать, что зеркало не просто предмет в её деле. Оно стало свидетелем. И, возможно, судьёй.

Елена подняла фонарь, медленно обвела им стены. Луч света скользил по коробкам, по стеллажам, по пыли, по старым табличкам. Всё вокруг будто было частью одной картины, нарисованной рукой человека, который хотел, чтобы всё выглядело именно так: хаотично, но с какой-то внутренней логикой. Уголки коробок подрезаны ровно, шнуры сложены в пучки, даже пыль ложилась равномерно, как если бы кто-то расставил её по местам. На секунду ей показалось, что подвал не заброшен – что здесь живут, просто очень тихо.

Она подошла к столу, где лежала папка с надписью «Терапия. Конфиденциально». Бумага пожелтела, края осыпались, но почерк – уверенный, чёткий, мужской – читался без труда. Это был отчёт. Первая строчка: «Объект №7. Жен., 10 лет. Зеркало VII. Реакция: аффективная, устойчивое восприятие отражения как “второго Я”.» Ниже – графики, схемы, формулы, какие-то медицинские термины, среди которых взгляд зацепился за слова: «эмпатическая проекция», «задержка отражения», «инверсия реакции».

Она читала дальше, чувствуя, как дыхание становится неровным.

«Субъект утверждает, что отражение моргнуло первым. На третий день наблюдается обратная реакция – отражение повторяет движения с задержкой 2–3 секунды. Испытуемая утверждает: “Оно думает”.»

Внизу – пометка красными чернилами: «Немедленно прекратить. Дальнейшая стимуляция опасна для психики.»

Елена провела пальцем по строчке. «Опасна» – последнее слово, написанное рукой Соколова. Она не знала, кого он имел в виду – ребёнка или себя.

Снаружи скрипнула дверь. Глухо, тяжело. Елена замерла, подняла пистолет. Шаги – один, второй, третий. Ровные, спокойные, как будто человек не прятался, а просто ходил по дому, проверяя, всё ли на месте. Шорох ткани, лёгкий стук – что-то поставили на стол наверху. Потом – тишина.

Она тихо двинулась к лестнице, стараясь не шуметь. Фонарь светил тускло, батарея садилась, и свет стал желтоватым, уставшим. Каждая ступень скрипела под ногой, будто жаловалась. Наверху виднелся прямоугольник тусклого света – дверь на кухню оставалась открытой.

Когда она поднялась, воздух изменился. Было ощущение, будто кто-то только что прошёл. Запах – слабый, но узнаваемый: чистый табак и антисептик. Соколов курил именно так. В пепельнице на подоконнике дымилась сигарета, тлеющая ровным красным огоньком.

Елена подошла ближе. Возле пепельницы лежал старый хирургический пинцет. На его кончике – волос. Чёрный, короткий. Она подцепила его салфеткой, убрала в пакет. Всё это выглядело слишком свежим. Слишком живым.

На стене напротив висели старые фотографии. Большинство пожелтело, но одна была новой, глянцевой, напечатанной на современном принтере. На ней – группа людей в белых халатах, стоящих у зеркала. Посередине – Соколов, моложе лет на двадцать, улыбается, но глаза напряжены. Справа от него – женщина, лицо которой она узнала не сразу. Ирина. Та самая Ирина, из дневников. Молодая, уверенная, с лёгкой улыбкой на губах. Под снимком – дата: 2004.

Она сняла фотографию, перевернула. На обороте – короткая фраза: «Мы не знали, что зеркало запоминает.»

Елена опустила голову. В комнате стало тихо. Слишком тихо. И в этой тишине что-то изменилось. Воздух будто дрогнул, едва заметно. Она подняла глаза – зеркало на стене. То самое, что висело позади стола, теперь отражало не комнату, а подвал. Слишком точно, слишком реально, словно сквозь него можно пройти.

Она медленно подошла. В отражении – те же коробки, стеллажи, даже фонарь, брошенный на полу. Но там, среди теней, стоял человек. Силуэт – высокий, худой, в халате. Стоял боком, слегка наклонив голову, как будто слушал. И – дышал. Она видела, как грудь едва заметно поднимается.

– Соколов, – прошептала она, и от собственного голоса стало страшно.

Силуэт шевельнулся. Не шагнул, не подошёл – просто изменил положение головы. И вдруг, без звука, зеркало покрылось трещиной, тонкой, как паутинка. От неё разошлись лучи, как от удара током. Свет фонаря на секунду мигнул, и отражение исчезло.

Елена отпрянула, сердце колотилось. Она хотела дотронуться до стекла, но не смогла. В руке всё ещё дрожал пистолет, а на полу, под зеркалом, лежала тонкая полоска бумаги. Она нагнулась, подняла её. Это была фотография – та самая, где она стояла среди семерых детей. Но теперь лица на фото были вычеркнуты. Все, кроме одного – её. Под изображением выведено: «Следующая – ты.»

Холод прошёл по позвоночнику. Она сжала фотографию, чувствуя, как бумага под пальцами становится влажной от пота. На мгновение захотелось вырваться из дома, вдохнуть воздух, услышать шум моря, но ноги будто приросли к полу.

Где-то наверху хлопнула дверь. Ветер? Нет. Слишком ритмично. Как будто кто-то специально приоткрывал и закрывал её, чтобы услышать, дойдёт ли звук вниз.

Елена подняла голову. Лестница, ведущая на второй этаж, была тёмной, но у самого верха мерцал слабый свет – то ли от фонаря, то ли от свечи. И там, в полумраке, на ступенях, виднелись следы. Мокрые, свежие, с чётким рисунком подошвы.

Сорок второй размер. Мужской.

Она медленно поднялась по лестнице, держа пистолет наготове. Каждый шаг отдавался в груди. Наверху дверь была приоткрыта. Сквозь щель виднелся тусклый огонёк – маленькая лампа, покачивающаяся от ветра. Комната, судя по всему, была спальней. Кровать, стол, старый шкаф с зеркальной дверцей. На столе – книги, блокноты, очки без одной дужки. Всё стояло на своих местах, но воздух здесь был другим – тёплым, живым, будто человек только что вышел.

Она подошла к шкафу. В зеркале отражалась комната, но с искажением – угол наклона был неправильный, как будто стекло смотрит чуть в сторону. Она заметила это, когда её собственное отражение не совпало с движением руки. Повернула голову – и в отражении угол кровати был пуст, хотя в реальности на нём лежала книга.

Зеркало снова запаздывало.

И вдруг, из глубины, из той самой задержки, появился контур лица. Мужчина, седой, глаза усталые, но живые. Смотрел прямо на неё. Не угрожающе. Просто смотрел.

– Зачем ты вернулась, Лена? – голос прозвучал тихо, почти ласково.

Елена не ответила. Она знала этот голос. Он был реальнее, чем отражение.

– Мы хотели вылечить, – продолжал он, – но открыли дверь. Ты ведь видела. Они не ушли. Они просто ждут.

Мгновение – и лицо исчезло, как будто растворилось в воздухе. В зеркале снова осталась только она, искажённая, бледная, с дрожащей рукой.

Она сделала шаг назад. Фонарь осветил пол. На досках – следы. Те самые. Один вел прямо к шкафу.

Елена медленно опустила взгляд. Из-под шкафа выбивалась бумага. Она нагнулась, достала. Пожелтевший лист, по краям – следы влаги. На нём почерком Соколова: «Если ты читаешь это – я уже внутри. Не верь отражению. Оно первым заговорит твоим голосом.»

Она почувствовала, как кровь стынет в венах. За спиной, в зеркале, её отражение улыбнулось. Едва заметно.

Елена медленно опустила пистолет. Дом дышал. Зеркала шептали.

И где-то в глубине лестницы послышался звук – тихий, как стук пальца по стеклу. Один. Второй. Третий.

Она знала: Соколов жив. Или то, что от него осталось, живёт в отражении. И теперь оно следит.

Глава 3

Дом Соколова словно знал, что ночь снова возвращается за своим долгом. Она легла на крышу тяжёлым свинцовым слоем, пробираясь в каждую щель, в каждый шов, заполняя собой воздух и звук. Ветер стих, и от этого тишина стала ещё острее, будто натянутый провод, готовый лопнуть. Елена стояла у окна, глядя в чёрный прямоугольник сада. Там не было ничего – ни движения, ни жизни, только редкие отсветы, когда за деревьями мигала молния. Снаружи пахло сыростью, гнилым деревом и чем-то морским – слабым, но отчётливым. Камфора и соль. Она знала этот запах. В старом санатории «Сосновый мыс» им пропитывали бинты и простыни, чтобы скрыть запах страха.

Комната за её спиной дышала едва слышно – щёлкали старые панели, тянуло холодом из-под пола. На столе лежали раскрытые папки, страницы, диктофон, фонарь. С потолка свисала лампочка, но света она почти не давала – только бледное, жёлтое пятно на полу. Всё вокруг казалось слишком неподвижным, словно дом замер, выжидая.

Она села на край стола, достала из папки последнюю фотографию, ту, что нашла в подвале. Семь детей у зеркала, и Соколов за их спинами. Теперь, приглядываясь, Елена заметила то, чего раньше не видела: за спиной одного из подростков – слабое отражение. Не тень, не блик, а будто второе лицо, смазанное, едва различимое. От него шёл странный холод – не физический, а внутренний, как воспоминание о лихорадке. Она перевернула снимок, провела пальцем по обороту. Бумага чуть влажная, хотя окно закрыто.

В тот момент где-то наверху послышался звук. Лёгкий, как шаг босой ноги по доске. Потом – второй. И ещё один. Три. Между каждым – одинаковая пауза. Дом затаил дыхание.

Елена поднялась. Взяла пистолет, фонарь, направилась к лестнице. Ступени под ногами тихо скрипнули. Свет дрожал, отбрасывая длинные тени, которые двигались чуть раньше, чем она сама. Она поднялась на второй этаж, остановилась, прислушиваясь. Ветер стих. Снаружи молнии больше не сверкали. Только дом жил своей жизнью – под полом гудел воздух, где-то капала вода. И снова – шаг. Прямо над головой, на чердаке.

Она подняла глаза к люку, ведущему наверх. Деревянная крышка чуть шевелилась, словно от дыхания. Елена поставила фонарь на подоконник, освободила руку и дотянулась до ручки. Люк поддался неожиданно легко. Из темноты пахнуло пылью и чем-то знакомым – камфора и соль. Воздух, будто перенесённый из прошлого.

Она включила фонарь и поднялась. Чердак встретил её глухой тишиной. Низкие балки, паутина, старые ящики. В углу – сломанное зеркало, прислонённое к стене. Луч света скользнул по стеклу, и Елена замерла. В отражении мелькнула тень. Быстрая, как движение ресницы. Она резко обернулась – пустота. Никого.

Сердце билось часто, гулко. Она сделала шаг к зеркалу, опустила фонарь. В отражении – она сама. Только в углу за спиной, там, где в реальности была стена, стояла фигура. Нечёткая, словно затуманенная дымом. Фигура сделала шаг – вперёд. И стекло дрогнуло.

Елена подняла пистолет, направила на отражение. Оно остановилось. И вдруг – свет погас. Всё. Мгновенно. Никакого предупреждения – просто темнота. Чердак провалился в полную тьму, где даже собственное дыхание казалось громким. Она осталась стоять, не двигаясь, слушая. Шаги. Не отражённые, не воображаемые. Настоящие. Где-то справа. Потом – слева. И снова над ухом – тихий вдох.

Она повернулась на звук, подняла фонарь, щёлкнула – батарея села. Ничего. Только один короткий всполох, осветивший на секунду стену. На ней, прямо под потолочной балкой, выцарапано: «Тебе осталось одно.»

Елена ощутила, как ледяная волна прокатилась по спине. Слова были свежие, выведенные чем-то острым – возможно, ножом. Она шагнула ближе, провела пальцем по буквам. Крошки штукатурки осыпались на пол.

И в этот момент под ногой хрустнуло стекло. Она опустила взгляд – маленький осколок зеркала. На нём – её глаз. Отражение двигалось, хотя она стояла неподвижно.

Из темноты донёсся тихий звук – почти шёпот. Едва различимый, словно кто-то произносил её имя.

– Елена…

Она обернулась. Ничего. Но сердце ударилось сильнее. В голове вспыхнуло: «Не верь отражению. Оно первым заговорит твоим голосом.»

В этот момент снизу – громкий хлопок. Дверь. Кто-то вошёл в дом. Потом шаги – быстрые, тяжёлые, торопливые.

– Елена! – голос Серова, глухой, взволнованный. – Елена, ты здесь?

Она выдохнула, ощутив, как тело возвращается к жизни. – Здесь! Наверху!

Люк дрогнул, скрипнули ступени. Серов поднялся, осветил пространство фонарём. Луч выхватил пыль, балки, пустоту.

– Что случилось? – спросил он, переводя дыхание.

Елена опустила пистолет. – Он был здесь.

Серов молча оглядел чердак. – Кто?

– Тот, кто пишет на стенах. – Она показала рукой на надпись. – Видишь?

Он подошёл ближе, провёл пальцем по буквам. – Свежо. Минут десять, не больше.

– Камфора и соль, – тихо добавила она. – Тот же запах, что был в санатории.

Серов посмотрел на неё. – Ты уверена, что это не он? Соколов?

Она покачала головой. – Нет. Это не его шаги.

Снизу донёсся тихий стук. Будто кто-то закрыл дверь. Елена и Серов переглянулись. Он направил фонарь вниз, она – пистолет. Тишина. Ни одного звука. Только слабое эхо их собственных дыханий.

– Он был рядом, – сказала она. – Смотрел из зеркала.

Серов хотел что-то сказать, но не успел. Снаружи, за окном, на мгновение сверкнула молния – и на стене, в её свете, мелькнула тень. Высокая, вытянутая, с наклонённой головой. Потом исчезла.

Елена шагнула к окну, распахнула ставню. Снаружи никого. Только ночной воздух, запах моря и едва слышный шорох. Она закрыла глаза – на секунду – и услышала где-то внизу тихий звук. Капля. Потом ещё одна. Вода. Нет, не вода. Кровь. Она знала этот ритм.

Они спустились вниз. В коридоре под лестницей лежал маленький кусок ткани. Тёмный, влажный. Серов поднял, понюхал. Камфора. И соль.

– Он был здесь, – сказал он.

– И ушёл, – ответила она. – Но не далеко. Он знает, что мы видим только то, что позволяет зеркало.

Елена посмотрела на стену, где свет фонаря выхватывал остатки пыли. Ей показалось, что там, под слоем старой краски, проступает контур другой надписи. Она медленно стерла пыль. «Я рядом.»

Серов тяжело выдохнул. – Нужно уходить.

– Нет. – Елена подняла голову. – Если уйдём, он заберёт следы.

Дом снова задышал. Глухо, как подземная шахта. Доски под ногами задрожали, и где-то сверху, на чердаке, послышался тихий, почти осторожный шаг. Один. Второй. Третий.

Елена подняла пистолет. – Поздно. Он остался.

И когда свет Серова метнулся к потолку, они оба увидели – между балок, в темноте, стояла фигура. Без лица, без цвета. Только силуэт. Он не двигался, не издавал ни звука. Но воздух вокруг него дрожал, как горячий металл.

Серов шагнул вперёд, но фигура исчезла. Мгновенно.

Только на стене, где секунду назад была тень, остался след – чёткий, кроваво-бурый отпечаток ладони.

И под ним – короткая фраза:

«Тебе осталось одно.»

В доме снова стало тихо. Слишком тихо.

Шум моря добирался сюда, в дом, глухим подземным гулом, будто волны катились не по камням у скал, а прямо под полом, в пустотах, где когда-то тянули воздух трубы вентиляции. Серов присел у отпечатка ладони, повёл фонарём по стене: бурое пятно было тёплым, плотным, с едва заметным следом на подушечке большого пальца – как небрежный отпечаток печати. Он хотел коснуться, но передумал, сунул руку в карман, нашарил пакетик, сделал жест, которым криминалисты прикрывают реакцию. Елена в это время подняла взгляд к люку: в щели, как в тонком горле, рождался сквозняк – лампочка под потолком дрожала, и её слабый свет казался пульсом дома.

– Он не спешил, – сказал Серов негромко. – Смотри на кромку. Буквы выведены ровно, без смазанной штукатурки. Значит, писал в темноте, но руку держал уверенно.

– А ещё – не боялся, что мы поднимемся, – ответила Елена. – Или был уверен, что уйдёт раньше.

Запах камфоры и соли качнулся сильнее, как будто чья-то рука распахнула незримую дверь. Елена двинулась по чердаку, обводя балки узким лучом фонаря. Под ногами предательски потрескивали старые доски, пыль поднималась маленькими облаками и оседала на язык солоноватым привкусом. Там, где минуту назад видели тень, висела верёвка – от старого крюка для сушилки белья. Узел был свежий, тугой, без ворсинок. Ещё один признак живого: тут недавно привязывали что-то тяжёлое – мешок, свёрток, камеру.

– Видишь, – Елена обогнула балку, – он метит пространство, как хирург – поле перед разрезом. И двигается по привычной схеме: наверх, петля, вниз. Как в «Сосновом Мысе»: зеркало, переход, зеркало. Те же радиусы, те же окна.

– Ты говорила – задержка в отражениях, – Серов остановился у сломанного зеркала, поднёс фонарь вплотную. – Сейчас её нет. Либо зеркало другое, либо… – Он не договорил: на серебрящейся крошке амальгамы промелькнул крошечный блик, будто из глубины стекла кто-то повёл спичкой. Серов завис на полудыхании. Оттуда, с обратной стороны, тонко, почти неслышно провела по поверхности ноготь, и в темноте шевельнулось то, что могло быть тенью, а могло и не быть ничем.

– Пойдём, – сказала Елена. – Не кормить. Зеркала голодные: им достаточно взгляда.

Они спустились со скрипом, вернулись на второй этаж, где тени были ниже, а воздух тяжелее. Дом звучал ритмичнее: каждый новый звук возвращался эхом, как в морской пещере. На площадке у лестницы Елена замедлила шаг: под ногами, в древесной поре, темнело крошечное пятно. Капля. Она присела, поймала лучом. Не вода – густо, вязко. Внутри свет разрушался, становился тёмным. Кровь. Свежая – не успела потемнеть по краю. Тянулась едва заметная дорожка – от дверного косяка вглубь.

– Он порезался, – сказал Серов. – На стекле.

– Или так помечает путь, – ответила Елена. – Чтобы вернуться в темноте, если свет вырубят.

В спальне Соколова лампа снова горела – ровным, как гадюка, светом. Абажур висел чуть косо, и от этого тени у стены были кривыми, ломаными. На столе, где Елена оставила папки, сверху лежала новая вещь: детская ложка с эмалью, на ручке – облезлая чайка. Ложка была чистая, сухая и почему-то очень холодная, будто её держали перчаткой. Елена взяла её на край пакета, бросила взглядом на зеркало шкафа. В отражении – она. И только в глубине, как всегда с задержкой, проявился второй контур – чужое плечо у дверного косяка. Когда Елена резко повернулась, косяк был пуст.

– Он играет на реакции, – тихо сказал Серов. – Вызывает движение там, где ты не хочешь двигаться.

– Он воспитывался зеркалами, – ответила Елена. – У них у всех детство одно: научиться не моргать.

Они прошли коридор, вышли к лестнице, ведущей на первый этаж. Внизу пахло сильнее – той самой смесью камфоры и соли, лечебной и морской одновременно, как если бы склад бинтов открыли на берегу. В кухне в раковине – мокрый след, и возле него – круглый отпечаток банки. На краю стола – пелёнка, серая от времени. Елена коснулась края: ткань влажная, вязкая; пальцы стянуло холодом.

– Он ходит с набором запахов, – сказал Серов. – Как с ключами. Камфора поднимает старые коридоры из памяти. Соль – возвращает море в дом.

– И уводит нас к санаторию, – ответила Елена. – К тому, что там не закончили.

В прихожей дверь была приоткрыта, как у актового зала в «Мысе» – ровно на ладонь. Сквозняк двигал паутинку в углу, она дрожала – живое сердце на нитке. На внутренней поверхности двери ножом процарапана параллельная надпись, свежая: «Дыши тише». Буквы тонкие, неторопливые, каждая, как шаг. Елена отметила: в конце строки – рывок, рука дернулась, как будто писавший чихнул или услышал звук. Рядом – микроскопическая вмятина от нагрудной кнопки: возможно, он носит скрытую камеру или диктофон. Её мысли сразу взяли упреждение: значит, картинка не только для него, но и для кого-то ещё – архив, зритель, свидетель. Третий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.