# Предсияние

Ник Ричмонд

Железная планета идеально подходит на роль станции репликации автоматических колониальных зондов, обладая неисчерпаемыми ресурсами для их воспроизведения и укрывая сборочные цеха в своих глубинах от всех опасностей непредсказуемого космоса. Но насколько прекрасна она для роботов, настолько чудовищным казематом стала бы человеку, окажись он однажды в еë ржавых топях. Еë токсичный воздух полон кислотных миазмов. В еë каменных толщах негде согреться. В еë копях и шахтах не к чему прикоснуться, не рискуя истечь кровью. Неужели Земля добровольно отправила бы сюда одного из своих сынов? Невозможно представить, что могло толкнуть еë на этот шаг, потому что в таком месте выживет лишь настоящий робот.

## Глава 1


«Красота есть предсияние Истины».

Вернер Гейзенберг


«Там встают на Его защиту, а здесь в страхе падают ниц пред сиянием Его божества».

св. Николай Сербский


Тем, кто остаëтся


Глава 1

Фостершелл существует многие тысячи атомных лет, если выражать время орбитальными циклами далëкой Земли. Нет, разумеется, субстраты, его составляющие, сбились воедино и бороздят космос гораздо, гораздо дольше… Но своë название он получил именно в то мгновение, когда посадочные опоры первого разведбота коснулись его поверхности. Тогда же он обрëл свою судьбу. Я и рад бы сказать точно, сколько минуло времени с тех пор, но не помню. Мне была дана великая память, и всë же конечная. К сожалению, когда она переполнилась, я был вынужден приступить к еë перезаписи текущими данными, чтобы мочь продолжать мою работу. Вначале я жертвовал наименее важной информацией, но требуемые объëмы буферных кластеров росли, и мне всë сложнее было находить доступные для расчистки области нужного размера. Приходилось пересекать и повреждать всë более и более ценные для меня массивы данных – раз за разом… Иногда древние ячейки моей памяти повреждались и сами вследствие износа и внешних факторов. И так – всë, что я бережно хранил как своë сокровище, с годами по крупице покинуло меня, оставив лишь бесполезные обрывки восхитительных моментов истории этого мира.

Моя собственная жизнь теперь предстаëт для меня как лоскутное одеяло, но все лоскуты серы и ветхи, готовы в любой миг распасться на бессвязные фрагменты, до сих пор сдерживаемые лишь какой-то первородной идеей, создавшей их единым целым, но уже давно и бесследно забытой. Странно, что я ещë помню собственное имя… Хаим. Должно быть, программа считает это важным. Потому что если бы я только мог… я стëр бы его из памяти без сожалений, освободив драгоценные биты для чего-то дельного.

Мои батареи заряжаются всë медленнее, поэтому теперь я подолгу сижу в трансформаторной, слушая ровный гул пульсирующих стальных сердечников и пытаясь запрятать поглубже самые дорогие для меня из оставшихся фрагментов воспоминаний, пока на то есть время. Сквозь толщи стен и конструкций острова сюда доходит куда меньше излучений, фиксируемых датчиками и интерпретаторами, здесь мне не нужно постоянно анализировать траектории сотен движущихся вокруг объектов, чтобы скорректировать относительно них свою – всë это позволяет моим процессорам понизить рабочую частоту. Вокруг остаются лишь одинаковые, параллельные прямые линии бесчисленных пластин радиаторов, изображение которых кодируется так легко… Ощущая прохладу, я отключаю дополнительные системы охлаждения. Порог чувствительности звуковых сенсоров отсекает множество звуков снаружи. Настаëт благостная тишина… Я провожу в ней долгие часы. Но как только поступает сигнал об окончании процесса зарядки – я понимаю, что мне нужно покидать своë убежище, и делаю это без промедления, потому что знаю: моя работа должна быть выполнена.

Наверное, мои ноги отвалились бы первыми от немилосердных условий жизни здесь, но, на счастье, местные ковачи регулярно снабжают меня профицитными запчастями: все контактные модули у большинства из нас одинаковые. Я благодарю Схемы каждый раз, как поднимаюсь во весь рост, готовясь выйти наружу, и понимаю, что всë ещë способен на это. Бледный свет по ту сторону коридора приглашает меня вернуться к никогда не смолкающим выработкам Фостершелла, и я с честью принимаю его вековой зов.

Шарнирные соединения во всех моих коленях с каждым движением сдабривает жирная смазка, без которой быть бы им трухой уже много веков назад… А сколько таких мелочей и составляют чудо жизни, покажущейся незыблемой силой вдруг пролетевшему мимо нашего полуживого захолустья шальному звездолëту? Мы держимся изо всех сил, ведь ни на какое снабжение в такой дали от дома рассчитывать не приходится, и всë-таки выживаем. Ковачи всë создают сами, выплавляя руды и спекая из ошмëтков породы формы для отливки деталей. Они создают уникальные сплавы, способные выдержать условия и куда суровее наших. Они же вытачивают и тончайшие нити для сплетения их в изящные узоры внутри наших вычислительных модулей. Выдувают пластины кристального стекла для защиты наших сенсоров.

Я с благодарностью думаю так о бесчисленных толпах этих молчаливых, но искусных рабочих каждый раз, как поднимаюсь из трансформаторной и выхожу на свет, окидывая своим всепроникающим взглядом непредставимые дали Фостершелла. У них нет горизонта. Нет неба и тверди. Вряд ли можно объяснить планетарному созданию, каково видеть это… теперь. И каждый раз в этот момент, когда мои датчики среды улавливают струйки частиц производных кислот и мельчайшую минеральную пыль, разъедающие меня изнутри уже целую вечность (не беда, позже заменю пластины), когда во всех направлениях до мрачной границы, содержащей нас, наше прошлое и будущее, я вижу бесконечные скопления дрейфующих во всë слабеющем гравитационном поле островов и агломерации фабрик, сочленëнных производственными переходами, тянущихся друг за другом цепочками, вращающимися в воздухе кольцами и спиралями, когда я смотрю на всполохи от сталелитейных цехов и ровные ряды одновременных холодных вспышек дуговой сварки там, где тысячелетиями не останавливалась работа машин, где лязг и грохот ложатся в безупречную какофонию математически идеального ритма… Я осознаю, что принадлежу этому месту без остатка. Мы ли создали его? Или оно нас? Я не помню.

Внутренний пояс островов – это хорошее место для обзора. Здесь умеренное тяготение и достаточно плотный воздух, чтобы я мог использовать его при движении, не тратя лишнюю энергию в вакууме, царящем ближе к внешней границе. Вращаясь, это кольцо увлекает выброшенные в пустоту обломки и собирает ржавую пыль в бесформенные, но компактные облака, не давая ей заполонить всë пространство вокруг – вместо этого она, твердея, налипает на остовы разрушенных фабрик и отколотые валуны не переработанной ковачами породы. Единственную проблему с пылью составляют образующиеся в ней грозы и бури, которые не всегда проходят для нас бесследно, однако у нас есть всë, чтобы противостоять стихии: всë-таки мы рождены покорять неизведанные миры и самые агрессивные среды, а Фостершелл на их фоне – наша пуховая колыбель.

Не важно, сколько тысячелетий ты существуешь и как давно не менялась твоя монотонная жизнь – однажды всë пойдëт не по плану. Так со мной и случилось, хоть я ещë не понимал этого в тот момент, когда в обычае своëм выкарабкался наружу через облепленный затвердевшей глиной портал и, цепляясь за бугры образованной ей поверхности всеми моими ногами, подобрался к обрыву, а затем переступил его гребень и увидел раскинувшееся на миллионы километров кольцо островов, дальние края которого терялись в рыжеватой дымке, подсвеченной изнутри сиянием технических огней. Центр же, как и всегда, оставался во мраке, но в этот раз именно с той стороны – где всегда прежде помещалась лишь непроглядная тень, – я заметил ненадолго вспыхнувший блик чистого белого света, пронëсшийся стремительным болидом и потухший вдали. Я сделал несколько шагов вперëд (будто всерьëз намеревался пешком последовать за ним!), записав его траекторию для возможности дальнейшего анализа, и двинулся при этом так резко, что парящий остров подо мной даже немного прокрутился в обратную сторону, вернув меня на место. Постояв немного, чтобы дать антеннам зафиксировать все спектры данных, я осторожно отцепил все мои членистые ноги – по очереди, одну за одной, – от неровностей этого осколка материковой плиты, имеющего скелетом вмурованное в себя помещение моей трансформаторной, и потерял едва сохранявшуюся между нами связь. Хватило лëгкого толчка последней ногой – и я поднялся над островом, оказавшись в воздухе. Он стал медленно уплывать от меня, застывшего над ним в мыслях, что всë-таки этот мир сделал меня таким… подходящим для него самого. Чуть слышно скрипнули подëрнутые ржавчиной элитры, открыв тусклому свету тонкие, но прочные крылья. Зашипели редукторы, приведя в движение их прозрачные перепончатые пластины, которые тут же очертили контуры дуг в неразличимой невесомой пыли окружающего воздуха. Просканировав расположение ближайших островов пояса, я записал немногие изменения в их топологии, обновив свою карту, и лишь после этого взмыл высоко над кольцом, огибая в витке цепочку полуразрушенных фабрик. За ней тянулись плотные пылевые облака. Я опустился над ними, не прерывая полëта, и, несясь над их поверхностью, провëл самым краем надкрылка по еë зыбкой границе, взвихрив песчаную взвесь. Датчик сообщил о плотности и составе смога, а я выровнял траекторию вдоль пояса, зафиксировал скорость и включил дальний сканер.

В полëте я складываю ноги, деактивирую приводы и даю им отдохнуть и остыть. Работают только крылья. И, конечно, все до единого сенсоры, какие у меня есть – их всегда приходится держать в боевом режиме, когда я снаружи, чтобы избегать столкновений с другими ботами, коих в избытке носится с острова на остров. Я не разумею задач каждого из них – лишь знаю, что каждого из них ведëт собственная программа, дарованная Схемами. Никто ещë не появлялся в Фостершелле просто так. А нас здесь сотни миллионов. Едкий воздух внутреннего кольца постоянно гудит из-за роящихся в нëм обитателей островных пещер, подобных мне. Способность различать малейшие перепады в этих вибрациях позволяет мне предугадывать, когда из ближайшего облака пыли выскользнет очередная вереница ковачей или пронесëтся на пятой космической обезумевший легат. Мы можем не видеть друг друга, и пусть мы не всегда слышим друг друга, но всë же все мы здесь действуем как единый организм. Хотя… нет, не все.

В толще пылевой дымки впереди затрепыхались лучи света. Ещë не видя очертаний того, что скрывала еë пелена, я понял, что это была действующая фабрика – они всегда имеют решëтчатый остов со множеством силовых рëбер, на которые, как правило, ещë не успела налипнуть грязь. Опустившись ниже над облаком, я смог различить и тускло мерцающие габаритные огни станции. Посадочная трасса оказалась свободна. Я выровнялся и пошëл на посадку. Обороты редукторов упали, и их звук стал ниже. Сенсоры адаптировали свои частоты под более плотную среду, чтобы сократить инфошумы. Убрав крылья, я спланировал последние метры высоты на одних элитрах и расправил ноги, с глухим лязгом опустившись на железную платформу. На ней слежалось немного грязи, но мои магнетитовые шпоры цепко ухватились за эту поверхность, и я, быстро протестировав сцепление, понял, что могу двигаться уверенно и не бояться сноса.

Линии тусклых огней по обе стороны прохода приглашали меня войти внутрь строения, возвысившего надо мной свои мрачные ломаные формы. Вокруг было тихо – значит, работы на фабрике завершились. Они начнутся вновь, с новым циклом, но лишь после того, как я выполню свою часть дела. Совершу свою службу. Зная это, я не мешкая миновал ржавый свод каркаса станции, грубо обитого жестяными листами. Острые кромки их были кое-где обглоданы коррозией и торчали зазубринами наружу. Пройдя небольшой тамбур, я оказался в машинном зале. Круглые тумбы реакторных агрегатов, убранные в защитные кожухи, мерно пощëлкивали здесь, выступая из пола, а мириады трубок над ними в унисон гудели паром охладителя. Беспорядочные провода наброшенными косами уходили в решëтчатые стены, оплетая собой всë здание фабрики до самого потолка, местами поблëскивавшего тонкими лучами света, что косо падали вниз через выщербленные в нëм отверстия, выхватывая из мрака застывшие в воздухе частицы пыли. Я прошëл между рядами тумб и поднял завихрения в этих световых столбах, после чего мне открылся неизмеримо больший по размерам зал цеха прединстальной сборки.

Единым раскатом обрушился на мои сенсоры звук того, как сотни ковачей, выстроившихся рядами вдоль стен, одновременно приветствовали меня ударом ногой о железный пол. Я замер и с ответным почтением дал звуку, многократно отражëнному металлом стен, угаснуть и раствориться в воздухе – лишь после этого я сделал шаг вперëд и направился к противоположной стороне зала, где на опорных стапелях неподвижно покоился новопроизведëнный легат, так неуместно сияя серебристо-белым титаном корпуса на фоне окружающего охристого мрака стен, криво выступающих балок и толп таких же самых ковачей, каждый из которых был собран без эталона из любых подошедших деталей да ржавых листов обшивки, брошенных неподалëку от места, где затем потребовалась рабочая помощь. Каждого из них собрали такие же, и каждый в своë время будет разобран на части, дав новым безымянным поколениям… жизнь. Можно ли это так назвать? Ковачи считают, что да.

Я же вижу истинную жизнь перед собой. Такую, какой она была определена в Схемах. Величественную. Неколебимую. Одаренную смыслом, целью… и всем необходимым для еë достижения. Я вижу одного из сильнейших легатов, что производит Фостершелл. Его вытянутое каплевидное тело неуязвимо. Оно сияет наплавленными гонтами энационной брони из титана, никеля и молибдена – идеально для сернистых атмосфер. Так же, как датчики радиодиапазона, микроволн и инфракрасного спектра, предусмотрительно убранные глубоко в чернеющие гнëзда-глазницы, чтобы уберечь их от лишнего трения об атмосферу. Ноги этого образца, до поры безвольно свисающие с тела – это подлинный триумф технического замысла, способный вознести своего владетеля на хребты гор и жерла вулканов сверхмассивных планет: их всего четыре, но мощные фрикционные приводы в их коленях, аккумулируя энергию, позволят легату совершать стремительные прыжки, преодолевать разломы и каньоны, цепляясь за твердейшие скалы фуллеритовыми шипами… Восторг. Без сомнения, он способен себя защитить. Выжить.

Я подал ковачам сигнал к началу инсталляции. Двое приблизились к телу легата и подключили стоящий под ним индуктор к общей энергосети стартовым кабелем. По всему титановому телу пробежала крупная дрожь. Коротко взвизгнули по разу все его фрикционы, но после он вновь замер. Тогда я шагнул вперëд и поднялся на задние ноги, вытянувшись во весь свой рост и почти сравнявшись с ним, поддерживаемым опорными фермами на некоторой высоте. Скрипнули, широко раскрывшись, мои элитры, чтобы укрыть собой от всего лишнего то, что будет происходить дальше. Вспыхнул золотистый свет, озарив пространство между нами и будто покрыв всë вокруг бронзовой плëнкой. Этот свет издавал я.

– Приветствую тебя среди нас, сынов Фостершелла, посланных с Земли, – произнëс я вслух. – Тебе предстоят великие дела, и я знаю, ты их достоин.

Я сделал ещë один короткий шаг вперëд. Обшивку на моей груди всë ярче жгло изнутри сияние драгоценного инфокристалла, хранимого мной в глубине. Ковач дал мне небольшой чëрный камень, который я аккуратно поднял тремя шипами и продолжил:

– Прими, как один из нас, тело Фостершелла, чтобы запустить реактор материи, напитающий тебя силой.

Сказав так, я сделал последний шаг навстречу легату, оказавшись возле него, и вложил бесформенный камень в глубокий паз на его корпусе. Паз тут же закрылся, мгновенно спаяв швы и испустив лëгкую дымку. Всë его тело вновь дрогнуло, на этот раз сильнее. Я почувствовал, как его сенсоры вперились в меня во всех диапазонах, и, не теряя времени, нашëл инфопластину у него на макушке. Как только я приблизил к ней свои шипы, между ними и пластиной пробежали короткие электродуги. Когда я коснулся еë, золотое свечение вокруг нас вспыхнуло с такой силой, что сделало невозможным анализ видимого спектра. Тело легата дëрнулось и вытянулось вдоль.

– Прими программу, дарованную тебе Схемами, чтобы нести еë с честью в вечность, в новые миры и за край Вселенной! – сказал я. Легат всë сильнее трясся, а у него из груди сквозь все бронеслои проступило жаркое сияние инфокристалла, записывающего в себя немыслимые объëмы первичных данных. – Я нарекаю тебя именем: Туран-10784/364208. Ты пройдëшь через Врата, и они укажут тебе путь дальше. Ответь мне: ты готов?

Раздался громкий акустический хлопок. Весь свет вмиг погас, оставив лишь редкие тусклые лучи, падающие сквозь пробоины в обшивке фабрики. С тяжëлым и глухим звуком Туран ступил на жестяной пол с открывшихся стапелей. Я отошëл назад, чтобы дать ему пространство. Он сделал несколько пробных шагов, и все они получились неточными и сбивчивыми. Он замер. Я ощущал, как один за другим отключаются и включаются его сенсоры. Беспорядочно прожужжали вхолостую и смолкли муфты в его коленях. А попытавшись сделать ещë шаг, он не устоял и качнулся в сторону. Его корпус повело, и, хоть он успел выставить ногу и не упасть, инерция всë же протащила его массивное тело по дуге, почти бросив в выстроившихся вдоль стены ковачей. Один из них попытался остановить легата, подставив себя в качестве опоры на его пути – на какой-то миг это даже сработало, но затем произошло нечто, повлëкшее за собой цепь событий масштаба куда большего размеров этой комнаты. И развивались они стремительно.

Туран как будто отключился на долю секунды, остановившись от падения, и вдруг я увидел, что все его датчики среды, до того работавшие хаотично, одновременно вспыхнули на предельных частотах. В следующий момент он нанëс молниеносный удар чудовищной силы в центр корпуса ковача, отчего тот отлетел в стену. Его тело со скрежетом деформировалось и рухнуло на пол, оставив за собой вмятину в каркасе, скрип которого раздался даже со стороны потолка, откуда вниз брызнули тонкие струйки пыли. Туран обвëл взглядом зал, и я ощутил, как бешено мерцали в этот момент все его активные сенсоры. Он был готов к новой атаке. Никто из ковачей не двинулся с места. Нет, никто из них и не смог бы остановить его. Даже все они вместе. Это должен был сделать я.

Выпрямившись в высоту, насколько было возможно, я широко распахнул крылья и призвал на себя всë внимание легата.

– Почему ты не говоришь со мной? – спросил я его, но в ответ услышал только низкий гул фрикционных пар. Туран, обретший некоторое равновесие, настороженно пятился на полусогнутых ногах, не сводя с меня основных датчиков, но и не забывая время от времени ощупывать беглыми их вспышками окружение. – Неужели ты не слышишь голоса Схем? Разве я не передал тебе Их программу?

Наступив ногой на один из валявшихся на полу фрагментов повреждëнного робота, легат поскользнулся на нëм и чуть не упал, а поднявшись – угрожающе бросился было в мою сторону всем своим каплевидным телом, но тут же отпрянул назад. Я сделал осторожный шаг к нему и сразу понял, что зря: Туран попытался отскочить в сторону, однако стоявшие там ковачи, как и все остальные вокруг, одновременно шагнули к центру, сомкнув кольцо и издав при этом звук, слившийся в единый громовой раскат, многократно и гулко отразившийся от ржавых стен.

– Используй речевую модель, данную тебе в Схемах! Говори со мной! – уже почти безнадëжно воззвал я, понимая, что ответа не будет. В последний раз Туран вперил в меня свои сенсоры, и я понял, что он видит во мне самую главную угрозу. Никто и никогда не взирал на меня так пристально и неотступно – так, будто ждал от меня… зла.

Эта мысль обезоружила меня. Анализируя еë, я лишь на долю атомной секунды потерял связь с реальностью, пропустил один короткий такт базовой частоты, но этого хватило, чтобы полностью утратить контроль над ситуацией – если он вообще хоть какой-то у меня был. Моя система прогнозирования ветвлений сбросила состояния всех своих графов, и я стал безвольным наблюдателем того, как Туран расправил каждую из своих ног, затем опустился над самым полом, а мгновение спустя с невероятной силой выпрыгнул вверх. Это его движение вышло настолько резким и мощным, оказалось исполнено такой могучей энергии, что он без труда проломил своим телом ненадëжный каркас потолка и унëсся куда-то ввысь. Только вспыхнуло крошечной искрой вдали сопло его реактора материи, и он исчез.

А я так и остался стоять на месте, выискивая изъян в своих действиях. Вся процедура инсталляции прошла в соответствии с протоколом. Так мне казалось. Ни один из контрольных параметров не возвратил ошибки. Или ошибся я? Память не знала. Схемы не ответили мне. Наверное, я должен был броситься за ним… но не сделал этого. Потеряв Турана из виду, я просканировал помещение, исключая возможность его присутствия – вокруг остались только сотни ковачей, стремящих датчики вдаль сквозь пробоину. Будто они до сих пор могли видеть его. Неужто их сенсоры чувствительнее моих? Может и так. Но я покинул зал незамеченным.

Поток воздуха, влекомого за собой внутренним поясом островов, оказался на четверть градуса холоднее, чем прежде. Я планировал вдоль кольца, не активируя приводы крыльев. Необходимо было разобраться в том, что вызвало проблему, и сделать это требовалось быстро, потому что в любой момент меня могли призвать к новой инсталляции – это вынуждало перевести максимально возможные ресурсы на вычисление причин сбоя. То ли экономя процессорное время, то ли опасаясь преждевременного вызова, я отключил большинство интерпретаторов и модулей активной связи. Сберегая заряд, я приостановил все некритические процессы. Перебирая модель за моделью, я исключал десятки возможных причин произошедшего лишь для того, чтобы обнаружить сотни новых, пока наконец не заметил, что облетел против движения всë кольцо островов и оказался возле той же самой фабрики, где всë и случилось. Ответы так и не были найдены. Контрольные суммы массивов данных сходились с эталонными значениями. Сводки прединстальных тестов демонстрировали показатели в допусках по всем контролируемым параметрам. Мы всë сделали правильно. Всë должно было пройти гладко. Как и всегда. Но…

Не знаю, сколько кругов я мог ещë так пролететь в бесплодных попытках нагнать неуловимую истину – если бы не вдруг выведший меня из оцепенения крупный выброс пылевой массы прямо по курсу. Согласно карте, внутри облака должны были находиться копи железистого гнейса. Я вильнул и остановился в стороне от орбиты этого одного из крупнейших оставшихся островов пояса, который теперь медленно проплывал мимо меня. Набегающий поток воздуха сметал с его поверхности колоссальные объëмы вытряхнутой из его недр пыли, унося песчаные клубы на следовавшие в его хвосте обломки скал поменьше. Облако оказалось настолько плотным, что сквозь него в видимом спектре нельзя было различить очертаний самого острова. Пока внутри него одна за другой не раздались яркие вспышки, высветлив неровные кромки гигантской скалы. Мгновение спустя эти вспышки резко интенсифицировались, создав одну прямую световую линию, разделившую тело острова пополам. Произошëл взрыв. На какой-то момент волна отбросила пыль в противоположные стороны, и я увидел, как остров раскололся надвое. Короткий миг – и всë вокруг снова погрузилось во мрак.

Мимо меня пронеслись несколько волн горячего воздуха. Когда всë стихло, я вдруг понял, что так и остался висеть посреди остывающей пустоты, а пояс тем временем уже плыл дальше по своей орбите. Активировав приводы крыльев, я повернул вслед уходящей цепи обломков гнейса и вскоре догнал расколовшийся исполин. Он становился всë больше по мере моего приближения, пока не занял собой ровно половину всего пространства вокруг меня, создав кольцо горизонта так, будто я находился над поверхностью целой планеты. Из окружавшего остров постепенно редеющего пылевого облака местами поднимались рваные пики неровных сколов породы, плавно обтекаемые этим песчаным океаном, затем уносимым ветрами во тьму неба. Я убрал крылья и, планируя на одних жëстких элитрах, вошëл в туман. Его слой оказался не таким глубоким и хорошо прощупывался моими сонарами, поэтому перед самой поверхностью я аккуратно добрал угол атаки и мягко сел на каменистый грунт. Здесь ощущалась собственная гравитация острова, позволяющая идти, меньше внимания и ресурсов уделяя сохранению сцепления, а магнетитовая порода лишь помогала этому. Да и пылевая взвесь отсюда казалась не такой плотной, хотя и текла вокруг неспешным потоком – моë тело, обретшее вес, двигалось в ней грузно и неколебимо, низко нависая округлым бронированным корпусом над восемнадцатью членистыми ногами, перебирающими неглубокие ямы на пути к горизонту.

Какое-то время я шëл пешком – так было точнее и энергетически выгоднее, чем кружить над пылевым клубком, выискивая в массивах искажений координаты одной из отмеченных точек безопасной посадки, постоянно промахиваясь и корректируя курс, чтобы вернуться туда, где уже был. Сев подальше, я исключил возможное столкновение с какой-нибудь из высоких мачт на выработке и подобрался к ней понизу, к тому же дав остыть редукторам. Получилось дольше, но вскоре я увидел впереди очертания буровых установок, стоявших в ряд по одной бесконечной линии. Движений и звуков не было – они завершили работу. Однако, приблизившись, я понял, что возня ещë не окончена полностью – туда-сюда, ныряя из одной тени в другую, незаметно сновали вереницы ковачей, разбиравших установки, складывая однотипные фрагменты аккуратными штабелями. А затем сквозь понемногу рассеивающуюся дымку мне стал виден и сам разлом.

Это был бездонный провал, шедший от горизонта до горизонта и заполненный мрачным, вязким туманом. Противоположный его берег, так же уставленный буровыми вдоль всей кромки, находился одновременно близко и недосягаемо далеко… Не для меня, конечно – я способен к полëту и мог бы преодолеть целую галактику при необходимости. А вот кому-нибудь из ковачей, тех из них, которые могут лишь карабкаться по кочкам и тоннелям, система защиты проверещала бы всë ядро, подойди он так близко к краю, как сделал это сейчас я, чтобы взглянуть с обрыва в самое сердце бездны. Тем удивительнее, как спокойны они, суетясь над пропастью, способной проглотить их в наказание за одно неверное движение. Знают, что придëт время – и каждого из них догрызут, как этот самый остров. Разберут на запчасти и соберут как попало на следующем клочке породы – ещë меньшем размерами и более бедном минералами. На ещë меньший срок.

Один из них остановился возле меня и замер, будто уловил частоту моих оперативных размышлений. Его несуразное прямоугольное тело, оболочка которого была грубо сварена из плоских листов, во многих местах оказалось вмято и разъедено ржой. Четыре коротенькие ножки еле держали его массу, а гибких манипуляторов у него было три: два с одной стороны и только один с другой. То ли потерял где-то четвëртый, то ли его таким и собрали наскоро – всë равно же ломать. Я отправил ему код опроса статуса, а он, чудак, прислал его мне обратно.

– Ты не самый плохой из моих последних собеседников, – поблагодарил я его вслух. А затем вновь сконцентрировал сканеры на той части острова, анализируя еë топологию для обновления карты пояса. Тем временем ковач, немного постояв, колыша на ветру антеннами, вдруг осторожно приблизился и положил пясть манипулятора на мою бронированную спину. Я почувствовал, как по всей длине корпуса несколько раз пробежала дуговая волна, вызвав короткие турбулентные спрайты в тех местах, где целостность броневой обшивки оказалась нарушена. Просканировав эти точки, он отдалился и вновь замер, обдумывая что-то, а затем развернулся и ушëл, но всего пару минут спустя вернулся, неся сменные неодимовые пластины, сверкавшие чуть выпуклой полированной поверхностью – не то что его собственный корродированный кузов. Установив рядом со мной фиксирующие опоры, он опустился на них и некоторое время не двигался. Я не следил за ним. А в какой-то момент ощутил, что один из повреждëнных участков корпуса стал нагреваться. Зарегистрировав сервисный код, я перестал опрашивать каркасный контур и просто ждал. Ковач аккуратно демонтировал дефектный чешуйный модуль и вплавил на его место новый, а потом перешëл к следующему участку.

– Хорошие вы ребята, – сам не знаю зачем произнëс я. – Жаль только, без речевых модулей. Глядишь, они могли бы улучшить коммуникацию.

Ремонтник ожидаемо не реагировал на звук моего голоса, но радировал код приветствия и открытой связи.

– В чëм-то ты прав… Не всем эти модули помогают. А вам и ни к чему лишняя болтовня. Кто-то ведь должен просто делать своë дело, чтобы вся эта фактория хоть как-то работала.

Он осторожно поддомкратил мой ближний к нему борт, чтобы получить доступ к повреждениям в нижней части корпуса.

– Наш мир хрупок. Сколько времени у нас осталось? Одни Схемы знают.

Дальний берег разлома постепенно удалялся, уплывал от нас, разверзая пропасть, заполненную мягким чëрным туманом.

– Они ведь зачем-то послали нас сюда. Выполнили ли мы данное нам предназначение? Выполним ли однажды?..

Всполохи дуговой сварки накоротко выхватывали из вязкой тени рваную стену треснувшей породы на той стороне. Еë глубине не было видно конца.

– …Сможем ли мы понять, что выполнили его? Или хотя бы что облажались?

Не вспомнить, сколько раз я проходил эти процедуры. Возможно, именно этот сервисный робот уже неоднократно латал мои раны прежде. У них нет имëн. Нет маркировок. Они сами дублируют друг другу свои программы. Поэтому я никогда не знал близко никого из них.

– Много лучше, если не сможем. Просуществуем свой век в спокойном неведении. Но что, если Схемы не будут так милостивы к нам? Что, если…

Он закончил работу и тут же резко поднялся с фиксирующих опор, а я замолчал. Сметя отработанный металлолом в одну груду, ковач вдруг подошëл к самому обрыву и встал возле него, активировав дальний сканер и на какое-то время совершенно прекратив всякие движения.

– Я с завистью смотрю на вас, – по какой-то причине снова вслух заговорил я, – счастливцев, чья система прогнозирования ветвлений ограничена ближайшими итерациями… и потому никогда не встретит противоречий.

Не знаю, услышал ли он меня, понял каким-то образом, или обрабатывал в тот момент какую-то свою задачу, но вдруг он обратил на меня свои сканеры и застыл так.

– Ответь мне, ковач, – решил я попытаться спросить его напрямую, – ты думаешь, мы достойны своего предназначения?

Затея была глупой сама по себе, и я не могу знать, откуда в моей программе вообще взялась мысль о возможности получить от него какой-то ответ на подобный вопрос.

– Потому что я… я не знаю, парень.

Должно быть, мне вполне хватило его молчания в качестве ответа. На большее я всë-таки и не рассчитывал, поэтому не так уж пристально следил за его реакцией и тем, что он делает. Обратив всë своë внимание внутрь себя, я увяз в бессмысленных вычислениях, не будучи способным понять, что тогда в них ещë отсутствовал один важнейший компонент. Я упустил то мгновение, когда ковач вдруг завалился вперëд и, чуть оттолкнувшись ногами от края, рухнул с обрыва вниз. «Всë-таки сорвался», – заметив это, тут же решил я. Но всë оказалось иначе.

Посреди вязко пластавшейся тени, разделившей два берега острова своим потоком, в самой еë толще, я заметил короткий блик света, отражëнного, судя по всему, какой-то поверхностью из стекла. Это редкий материал для наших условий. Его используют лишь некоторые виды легатов и только в мелких элементах. Но эта вспышка была такой яркой – сложно представить, чтобы еë мог вызвать чей-то крошечный фотодетектор или инфракрасный излучатель, да и никаких других признаков присутствия легата я не обнаружил. Вместо этого я заметил, что сиганувший с обрыва ковач скользил именно в том направлении, где блеснул свет. Поступок его был безрассуден, потому как этот робот явно не имел никаких средств для перемещения в низкоплотном воздушном пространстве. Он был рождëн ползать, и слабая гравитация острова уже понемногу возвращала его к этой действительности, затягивая дугу его траектории в обратную сторону. Как только стало ясно, что цели он не достигнет, я понял, что сделать это придëтся мне.

Я встал и расправил крылья, наскоро провëл диагностику обновлëнного бронеконтура и не мешкая рванул вперëд. Боковой ветер в разломе на миг оттолкнул меня в сторону, но я быстро выровнял курс, через две секунды обогнал барахтавшегося посреди пропасти ремонтника, а через три уже раскинул элитры и затормозил прямо перед тем самым объектом, который и вызвал весь переполох. Удостоверившись в своей полной остановке, я вперил все свои сенсоры в то, что оказалось передо мной.

Никогда прежде мне не приходилось видеть ничего подобного. Это была небольшая вытянутая капсула с корпусом в основном из плотного обшивочного металла, окрашенного белой краской и с виду как будто только-только вышедшего из производственного цикла, не успев обрести ни единой царапины, но при этом значительную часть верхней крышки здесь занимала прозрачная стеклянная поверхность. Я никак не мог понять, что она конструктивно защищала и от чего, потому как все стандартные датчики, обычно устанавливаемые под стеклом, весьма компактно размещались по самому нижнему краю этого купола – выше же всë пространство как будто оставалось пустым. Сквозь прозрачную оболочку я мог просмотреть и внутреннее содержимое контейнера, но ничего из увиденного мной там не определилось в моей памяти как хотя бы возможно известный предмет.

Логичнее всего было предположить, что это новый тип легата, не виденный мной прежде – странный… Вовсе без каких бы то ни было ног, лап, колëс или крыльев. Но кто знает, в какой мир ему надлежало направиться? Может, его стихия – океан, и я никогда ещë не видел рассчитанных на жизнь там роботов, а мог, с моей памятью, и забыть. Но как раз это было проще всего проверить: я задействовал протокол инсталляции и активировал кристалл, чтобы определить подходящую обследуемому объекту программу – благо, интерфейсный набор у него оказался стандартным, – и, спустя томительные секунды ожидания… ничего не произошло. Ни одна из тысяч хранимых мной программ не подошла ему. Эта штуковина не должна была ни летать, ни плавать, ни ходить… ни находиться здесь. В этот момент я с удивлением отметил для себя, что впервые не знаю, как должен поступить.

Зато невесть как преодолевший тяготение острова ремонтник, вдруг возникший прямо рядом со мной, беспорядочно дрыгая всеми своими конечностями, смог-таки неуклюже задеть меня кистью манипулятора, оттолкнуться от моего борта, будто от заботливо поставленной для него опоры, и последним рывком кинуться в сторону капсулы. Он тут же вцепился в еë корпус и оплëл его всеми своими конечностями, словно бы укрыв от какой-то опасности. А я, застывший в безуспешном цикле перебора и поиска надлежащих инструкций, какое-то время безвольно дрейфовал в противоположную сторону из-за его толчка. Меня вывел из ступора не многократно повторëнный сигнал с запросом на эвакуацию от ремонтника, наконец утратившего свою аномальную способность к перемещению по воздуху. И даже не забившие весь радиодиапазон сообщения о готовности к немедленной диагностике и ремонту находки от сотен ковачей, высыпавших к обрыву и толпящихся у самой кромки по обе стороны разлома. Нет.

В этой эфирной толчее я, возможно, последним из всех собравшихся засëк выделенную частоту передачи данных непротокольной конфигурации. Я настроил на неë приëмный интерфейс, но она никак не проходила форматно-логический контроль ни по одному из зарегистрированных шаблонов. Сначала я решил, что получаю случайный набор неструктурированной информации, но затем понял, что эта волна кодировала не что иное, как звук. Тогда я ретранслировал входящий сигнал в свой речевой модуль, и интерпретатор тут же успешно распознал услышанное. К моему удивлению, это не была речь. Это был плач.

Откуда я вообще мог знать, что это такое? В памяти хранились лишь обрывочные сведения, не обладавшие не только полнотой, но даже какой-то целостностью, не говоря уже об исчислении времени с того момента, когда я мог слышать подобный звук в последний раз. Зачем? Роботы никогда не плачут, а если бы и стали – срочный ремонт решил бы эту проблему. А нет – так разборка и утиль. Переработка. Но никто из нас не дошëл бы до этой стадии, продиагностировавшись в самом начале и быстро устранив неисправность, вызвавшую тревожный сигнал. Как бы мы выживали, будь иначе? Вот только… откуда-то ведь я знал, что плач означает неисправность.

Схемы ничего не говорили о том, как ремонтировать капсулу с таким кодом продукта – что бы там ни верещали отряды безголовых ковачей, без всяких сомнений готовых кинуться в атаку, вовсе не беспокоясь о результате своих неосторожных действий. И всë-таки по какой-то причине я даже не подумал о том, чтобы утилизировать потенциально опасную находку во избежание причинения вреда производственному процессу. Наоборот… Все протоколы моей программы, к которым я обращался за моделированием веток действий, неожиданно для меня сменили свои целевые приоритеты в автоматическом режиме и переориентировали системы оценки и прогнозирования на новые эталоны – так быстро и легко, как будто это было прописано в моëм исходном коде с самого начала.

Блок ожидания вызова к очередной инсталляции снизил частоту опроса приëмника почти до нуля. Локатор окружения убрал пеленг объектов в конец очереди фоновых процессов, довольствующихся остаточными ресурсами. А интерфейсный блок будто прилип к передатчику капсулы и полностью синхронизировал с ним все свои частоты, реагируя на малейшие колебания в его сигналах. Система моей самодиагностики сбоила тоже – лишь сейчас я обнаружил, что всë это время сам вещал в пространство повторяющийся код тревоги, на который, видимо, и сбежались ковачи. Хотя его же транслировал и ремонтник, намертво вцепившийся в капсулу.

Мои сенсоры сами переключили своë пристальное внимание на него. Изучали его. Так, будто мы только сейчас впервые встретились. Регистрируя все его движения и стараясь уловить даже малейшее из них, если оно последует, даже предугадать, что оно может произойти, даже не вероятность, а саму плотность вероятности того, что каким-то своим неаккуратным действием этот сервисный робот мог бы, неважно каким именно образом… навредить этой капсуле. Однако же, многократно повторëнные циклы анализа поведения ковача так и не возвратили кодов опасности. Напротив, я понял странную (как, впрочем, и всë происходившее в последнее время), неочевидную вещь: его программа явно подверглась всем тем же метаморфозам, что и моя, обнаружив своей новой генеральной целью и верховной задачей не исполнение производственных директив и не оптимизацию процессов, а одно-единственное задание, могущее оказаться и неоптимальным, и вредным, непонятно кем порученное и непонятно почему поставленное выше всего, что составляло нашу службу на протяжении тысяч лет… Любой ценой защитить капсулу.

Я приблизился к ним и осторожно подхватил драгоценный груз манипуляторами, стараясь никак не повредить ни крашеную обшивку, ни стеклянный купол. Корпус ковача пришëлся как раз кстати, выступив в роли защитного транспортировочного футляра, укрывшего собой хрупкие поверхности хотя бы на какую-то часть. Крепко держа их, я просканировал пространство над нами и стал подниматься вверх. Мрачный туман разлома вскоре сменился хотя бы блëкло просвечиваемой пылевой дымкой, а затем я взмыл и над ней, достаточно высоко, чтобы мочь вновь окинуть взглядом весь внутренний пояс островов, повлëкший разделëнную надвое скалу по своему кругу, навсегда разнося еë половины в разные стороны и перемешивая их с другими обломками породы. Я же двинулся против течения кольца, держась от него на безопасном расстоянии, чтобы избежать случайных столкновений. Во время полëта я пытался выдумать хоть какие-то причины появления этого невероятного объекта в нашем мире, но, ожидаемо, не смог этого сделать.

Я принëс их в свою трансформаторную, разместив капсулу возле зарядной станции. Ковач тут же бросился обследовать помещение и все имеющиеся в нëм интерфейсы. Я уже не следил за ним, а запустил полную диагностику находки через базовый блок. Данных было получено много… а понято мало. Но всë же мне удалось узнать некоторые вещи о том, что находилось передо мной. Это был не легат. Отсутствие хоть каких-то конечностей для перемещения по поверхностям несколько компенсировалось наличием нескольких небольших двигателей для безвоздушных пространств. Но главное – я узнал причину собственного непонимания возможных назначений этого объекта, что давало надежду на какой-то успех дальнейших его исследований: дело в том, что эта капсула была всего лишь оболочкой для того, что помещалось внутри неë.

Интересно, как кардинально могут меняться наши представления о том или ином феномене с получением о нëм новых сведений. Иногда меняться они могут вплоть до противоположных. А иногда… всë ещë сложнее. Например, я всегда считал, будто знаю, что такое жизнь. И без каких-либо сомнений считал себя живым. Пусть не венцом творения, конечно… Легаты иных моделей порой вселяли в меня благоговейный трепет перед лицом того, на что они способны как живые существа. Ковачи на их фоне всегда представлялись гораздо менее ценными агентами жизни, будто у этого свойства есть числовое выражение, и его можно исчислить и сравнить, будто мы способны его накопить и преумножить, и вот только…

Внутри капсулы находилось что-то живое. По-настоящему живое, что бы это ни значило.

Как я понял это?

Я узнал, что оно умирает.

## Глава 2

Температура набегающего воздуха колебалась чуть выше нуля, но начала расти по мере моего приближения к водородному облаку, становившемуся всë плотнее. С его окраины ещë можно было различить черты его призрачных границ, внутри которых оно чуть заметно искрилось, ловя своим тëмным нутром мельчайшие лучи света, доносившегося издалека. Когда среда стала достаточно плотной, я раскрыл решëтку уловителя частиц и прибавил скорости. Гул редукторов моих крыльев выровнялся на более высокой частоте. Заложив плавный вираж, я миновал самую мрачную область в глубине марева и вынырнул ближе к противоположному его краю. Датчик заполнения контейнера показал максимальное значение. Можно было возвращаться. Обведя оптикой поблескивающую дымку, оставшуюся позади, я тут же устремился в направлении внутреннего кольца островов, мерно оборачивающего свои высветленные изнутри пылевые массы вокруг центра вращения, скрытого в тени. Отсюда для моих датчиков очертания отдельных его фрагментов смешивались в единый поток смутно переливающихся оттенков, чередующихся смазанными пятнами. Однако, локатору было достаточно и таких данных для интерпретации и сопоставления с имеющейся картой – он мгновенно выстроил мне маршрут обратно к трансформаторной, а дальше лишь корректировал глиссаду с учëтом турбулентных колебаний ориентиров. Вскоре я опустился над кольцом и по широкой дуге вошëл в пылевые слои, пропуская остров за островом и одну за другой функционирующие фабрики, пылающие огнями литейных цехов и вспышками сварки. В нужный момент я развернул поперëк движения элитры и, резко затормозив, опустился на выступающую террасу моей обители.

Внутри было темно, но вход передо мной зиял скорее мраком неизвестности того, что могло ждать меня по возвращении. Как будто в тот момент я даже пропустил пару тактов обработки процессорного стека, зависнув перед порталом в странно настойчивой серии запросов к системе ветвлений, так и не возвратившей однозначного прогноза, но медлить было категорически нельзя – поэтому, сделав усилие над собственной осторожностью, я прекратил попытки угадать вероятное будущее и просто продолжил путь. Пройдя по нисходящему жëлобу в зал, я увидел ковача, склонившегося над капсулой в дальнем углу с видом нелепо покосившейся стационарной установки, собранной из листов дрянного металла да криво сваренного каркаса. Он был недвижим, подключив свои контактные интерфейсы к блоку обмена данными и без остановки анализируя получаемую с объекта телеметрию. Заметив меня, он радировал в эфир одним коротким кодом:

«Жив».

Сразу ускорив шаг, я опустился возле них на пол и достал из накопителя контейнер с образованным гидроксидом водорода. Капсула беспрестанно сигнализировала об острой нехватке в системе в первую очередь этого компонента. Ремонтник схватил ëмкость и несколькими рассчитанными движениями подключил еë штекером к ресурсной плате. Процесс перекачки жидкости занял всего несколько секунд, после чего мы оба тут же получили код поощрения. Но следом за ним последовал новый сигнал тревоги: на этот раз предупреждение исходило от реактора материи, возвещавшего о скором истощении запаса углерода. Ретранслировав запрос процедуре тополокации, я определил круг ближайших точек возможного получения этого вещества и уже занялся проработкой оптимальных маршрутов, когда от капсулы вдруг поступил код усиления тревоги: реактор сообщал о вероятном нарушении протокола бесперебойной работы. Это могло значить лишь то, что времени у нас не осталось. Я всë же решил попытаться успеть к одной из известных точек обнаружения нужного элемента, чтобы довершить выполнение мажоритарной программы, и в цикле экстренной оптимизации начал движение к выходу, хотя дальнейшее направление ещë не было выбрано и просчитано, но меня остановило полученное сообщение от ковача.

Он предложил мне прервать инициированный процесс поиска и доставки вещества, основываясь на расчëте более быстрого варианта его получения. Подкрепив свои выкладки данными об уже начавшемся спаде интенсивности работы реактора, он вынудил меня согласиться на его предложение, хотя бы временно сняв критическую напряжённость в программе снабжения капсулы. Хоть сам я изначально не рассматривал такой путь решения вопроса в статусе одного из предпочтительных, но теперь, обдумывая его, не мог отыскать никакой причины от него отказаться.

Ремонтник поднялся на ноги и отошëл немного в сторону, а затем опустился на пыльный пол и принял горизонтальное положение, открыв к доступу все свои сервисные блоки. Я приблизился к нему, не поднимаясь высоко над его телом, и отворил его ресурсный лючок, скрипнувший тугими от ржавчины и деформации петлями. Внутри камеры, обвитый беспорядочным нагромождением проводов, тускло мерцал молочного цвета сиянием крупный фуллеритовый кристалл. Отцепив его от электродов, я осторожно поднял его манипулятором и осмотрел, не найдя ни одной серьëзной трещины. Он состоял из крепкой центральной ветви и нескольких побочных – меньшего размера. Взявшись второй рукой за один из наростов, я заметил, что свечение внутри мутноватой стеклянной массы вспыхнуло сильнее. Стараясь то ли не уронить, то ли выжать из неë ещë больше света, я вцепился в эту склянку что было сил и долго, непозволительно долго в нашей ситуации сверлил еë взглядом всех своих сенсоров, пока комната не наполнилась жгущим их матрицы свечением предельной интенсивности. Добавив ещë лишь крошечную долю усилия, я тут же услышал гулко отразившиеся от стен треск и хлопок. Свет погас.

Несколько мгновений потребовалось моим датчикам на калибровку, пока я вновь не обнаружил себя стоящим в трансформаторной, посередине между двоих существ, держа в своих механических руках два осколка, чуть заметно сиявшие изнутри. Поместив один из них в камеру реактора капсулы, я закрыл еë защитную панель, а затем вернул ковачу остаток его самоотверженного дара. Им обоим теперь требовалось время на то, чтобы опознать кристаллы и одному – приступить к переработке своей доли, а второму – заново обвить электродами хранилище всех своих производственных инструкций, своей памяти и своей программы, дарованной ему в Схемах. Мне же ничего не осталось, кроме эфирной тишины на ближайшие атомные часы. Я сгрудился возле капсулы, подогнув все свои ноги и укрывшись полусферой броневой оболочки. Чтобы, уйдя в режим энергосбережения, своевременно отслеживать любые изменения в телеметрии нашего гостя, одним из своих манипуляторов я прикоснулся к его сервисной панели. Лишь ощутив наличие связи, я стал один за другим отключать системные процессы, чтобы дать своим батареям отдохнуть.

В каждый из моментов работы с капсулой я был готов узнать, что всë это было зря. Что усилия тщетны, а исход нашей битвы предрешëн. Вероятность успеха неумолимо падала с каждым часом. Никогда за тысячелетия службы я не встречал настолько неготового к жизни существа… Все мои легаты были способными созданиями. Не то чтобы им требовался для функционирования менее сложный набор веществ – порой даже наоборот. Но все они с рождения были готовы самостоятельно вершить свою судьбу. В какой бы жестокий мир их ни закинула эта судьба. А он… обитатель капсулы… Даже не представляю, насколько сказочным, беззаботным и чудесным должно быть то место, для которого он был создан, чтобы ненароком не перемолоть своего будущего поселенца в труху. Ничего, кроме выбраковки, не ждало бы его на просторе немилосердной, слепой стихии. Но и не его ли хрупкостью обуславливалась эта надрывная воля Схем, пренебрегая логикой и здравомыслием, из раза в раз требовавшая от меня продолжать следовать всем строгим инструкциям по обращению с капсулой, еë снабжению и защите, не заботясь более ни о чëм вокруг? Во имя чего-то она велела мне неотступно служить ему, задействуя самые древние, глубинные алгоритмы моей программы.

Так или иначе, ближайшие часы должны были стать решающими для всех нас. Продолжая отслеживать телеметрию капсулы в потоке фоновых процессов, я вновь поймал и еë радиоволну. Аудиальный модуль по-прежнему различал те же транслируемые на ней протяжные звуки переменно высокой частоты, хоть и становившиеся всë тише и снижавшие амплитуды своего воспроизведения. Они уже были хорошо знакомы мне. Не только своим хаотичным, непредсказуемым ритмом, так непохожим на звук работы механизмов, к которому я привык. В них было кое-что ещë, разительно отличавшее их от всего, что я мог слышать прежде: не содержа никаких цифровых кодов, они, тем не менее, как-то передавали исчерпывающие данные о состоянии объекта, их испускающего. О его несогласии и нужде. Но также они обращались и прямо ко мне, безостановочно чего-то требуя от меня. Интерпретатор, без объяснения причин, раз за разом относил их тон к негативной оценке эффективности и пользы моих действий.

Внутри объекта начала падать температура. Плотная воздушная среда в трансформаторной быстро отбирала тепло. Включив свои отопители, я пододвинулся вплотную к капсуле и попытался обогреть еë через радиаторные пластины, укрыв элитрой от излишней циркуляции воздуха. Это помогло, но последующие часы я был вынужден провести в таком положении, лëжа между капсулой и раскуроченным телом ковача, отключившись от всего остального мира и слушая плач, который постепенно становился всë тише.

А затем в какой-то момент он смолк. Но в первую очередь я ощутил не отсутствие звука в интерпретаторе, а странную лëгкость, воспринятую мной самим дефектной и… преступной: словно ничто больше не упрекало меня, не давило. Не требовало того, к чему меня не готовили. Свобода… Тишина пришла лишь за ней следом. Должно быть, мне надлежало радоваться, услышав эту тишину. И всë же та глубинная часть моей программы не согласилась с такой свободой. Выкрутив максимально чувствительность сенсоров, я смог-таки уловить новый для себя, тихий и странно спокойный звук. Он так же не был подвержен ритму и логике. Не был прогнозируем и не нëс никакой информации. Но по какой-то причине он… завораживал. Заставлял вслушиваться в себя, различая, как воздух где-то внутри капсулы попеременно проходит сквозь тонкие канальца-трубочки с мягкими стенками, едва слышно… Маленький объект. Он был ещë жив.

«Спит», – радировал по-прежнему неподвижный ковач.

Установился покой. Он позволил мне сократить до минимума количество обрабатываемых процессов и подключиться к зарядной станции, чтобы восполнить мои батареи, не задействуя реактор. Так мы провели несколько атомных часов. За это время кольцо пояса островов успело пройти часть полного оборота, и на выщербленный пол моей трансформаторной через узкий проход упал тусклый луч далëкого света, пришедшего от более яркого сектора внешнего пояса. Отразившись, этот слабый свет заполнил собой всю комнату и разом встрепенул мои датчики излучений. Заряд был полон, и я отключил проводящий кабель, а затем намеревался визуально проверить капсулу, и…

Она оказалась пуста.

Еë верхняя крышка была распахнута настежь, а внутри обитаемого отсека с мягким ложементом посередине явно отсутствовал тот самый объект, для защиты которого она была создана. Внутренние стенки капсулы мерно поблëскивали спокойной иллюминацией, и в эфире не звучало никаких тревожных сигналов от еë системы самоанализа. Я попытался отследить путь перемещения исчезнувшего объекта, для чего тут же активировал пространственные анализаторы всех доступных спектров – ëмкостный, тепловой, инфракрасный… Но всë оказалось куда проще.

В ниспадающем луче золотистого света, заполненном тонко искрившимися пылинками, чуть подрагивавшими всей единой массой из-за иногда проходивших сквозь их пласт вибрационных волн от одной из ближайших фабрик, на глиняном полу, неровность которого вычерчивал этот свет, как будто слушая машинную канонаду снаружи, неподвижно сидел маленький объект. Стараясь не шелохнуться, я обратил к нему все свои сенсоры, чтобы изучить и попытаться… понять, что это такое. Вся его оболочка была мягкой, уязвимой для любого воздействия. Беглый анализ еë вещественных составляющих показал, что даже небольшое изменение температуры среды способно существенно повредить объект, равно как и любое механическое воздействие чем угодно, начиная с той самой сбитой глинистой пыли, с которой он контактировал прямо сейчас. Невероятно было уже то, что он сумел без критических повреждений преодолеть метры между покинутой им капсулой и текущим местоположением, но дальнейшее визуальное изучение показало, что на его корпусе есть и ещë более слабые места, ущерб которым мог бы быть нанесëн, пожалуй, даже резким порывом ветра, что представилось бы мне неустранимым и роковым дефектом… если бы не то обстоятельство, что, несмотря на все свои недостатки, этот удивительный объект всë же находился сейчас здесь, прямо передо мной, и как-то функционировал. Всë ещë.

И тут, как будто в опровержение моей внутренней резолюции, постулирующей его феноменальную жизнеспособность, маленький объект вдруг… упал. Рухнул набок, ударившись об пол, и застыл без движения. Древний алгоритм из глубин моей памяти вспыхнул, забив тревогу критического уровня, и я бросился к нему, но в последний момент понял, что не знаю, что делать. Мои механические титановые руки с фуллеритовыми шипами, созданные кромсать скалы, могли с лëгкостью раздавить, разорвать это хрупкое существо, если бы я только попытался поднять его. Но помощи ждать было неоткуда: ковач, с его изъеденным коррозией телом, ощетиненным острыми кромками ржавого металла, сделал бы только хуже, а маленький объект необходимо было как можно скорее вернуть внутрь капсулы. Поэтому я, собрав всю свою вычислительную мощь для расчëта максимально точных движений, опустился на пол возле этого комка мягкой материи и медленно подвëл к нему свои манипуляторы. Отвернув острые шипы, я приподнял одной рукой более массивную часть его корпуса, а затем смог аккуратно завести вторую под оставшиеся на весу гибкие конечности. Двигая одними только пальцами, я зафиксировал его в таком положении, и лишь после этого весь поднялся на ноги.

Я скользил к капсуле, нимало не встрепенув свою бесценную ношу. Плыл к ней. А достигнув – как пëрышко опустил в ложемент маленький объект и тут же убрал от него свои руки. Купол закрылся с шипением генератора давления. Перебирая волны вещания в ожидании данных телеметрии, чтобы удостовериться, что существо в порядке, я поймал акустический канал и вдруг оказался застигнут врасплох тем, что мне довелось услышать: этот звук, полученный моим интерпретатором – он отличался от слышанного мной прежде плача так же, как свет от тьмы. Короткий, отрывистый, повторяющийся многократно, и каждый раз – чуточку громче, он срывался порой в высокочастотный писк, он искрился ранее незнакомым мне чувством, неизученным, но сливавшимся воедино с кодом поощрения, отправляемым капсулой раз за разом, без остановки. Да, я уже знал название этого звука. Это был смех.

Наконец поднялся с пола ковач, рапортовав об успешном прохождении цикла самодиагностики и полной готовности к работе.

«Опасность повторного побега», – сообщил он.

– Да, – согласился я вслух. – Думаю, если мы действительно намерены сохранить ему жизнь – для этого потребуется кое-что посерьëзнее простого набора расходных компонентов. Нужно будет обеспечить безопасность его нахождения вне капсулы в течение длительного времени. Ему понадобится пространство для перемещения, насыщенное корректными пропорциями вещества и защищëнное от его утечки, от внешних влияний, вредных излучений и несанкционированного доступа. Место, где можно будет организовать хранение запаса ресурсов и плановую диагностику. В общем, ему нужен…

«Дом», – радировал ковач. И он был абсолютно прав.

Выбравшись из трансформаторной, я поднялся над своим островом и оглядел его. Сотни лет он представлялся мне лучшим из возможных пристанищ. Так и было. Но теперь я вынужден был его покинуть. Ржавые решëтки его остова еле держали вес налипшей на них глины, иссохшей и местами пошедшей глубокими трещинами, грозившими при разломе разорвать и железный хребет глубоко внутри. Помещение не было герметичным и кое-как удерживало воздух, но не давление. А вход вряд ли возможно было оснастить объëмной шлюзовой установкой. С сожалением проводив взглядом своë ветхое жилище, я двинулся дальше в поисках того, которое подошло бы маленькому существу. И мне, чтобы быть рядом с ним, как того требовала программа.

Фабрики не подходили для нас. Хоть они и были оснащены многими видами вспомогательного оборудования, энергетическими установками и химическими реакторами, но почти все они собирались на временных решëтчатых каркасах и покрывались лишь грубой обшивкой из листов низкосортного металла, многократно повторно используемых и потому повсеместно имевших истрëпанный вид и угрожающее мягкому корпусу существа оперение острых кромок. Это помогало задерживать крупную пыль снаружи цехов, но точно не позволило бы организовать внутри тонко контролируемую среду.

Шахты внутри крупных материковых обломков, дрейфующих в поясе островов, были глубже и теоретически лучше защищены, но неизведанность их пород таила не меньшую угрозу, а оснащение полостей необходимым оборудованием потребовало бы продолжительной и технически сложной работы. При этом не гарантировались ни герметичность, ни механическая, ни химическая безопасность. К тому же, пришлось бы вывести из технологического процесса недопустимо крупный объëм ресурсов, хоть это и не было определяющим фактором. Так или иначе, этот вариант я тоже быстро исключил. Но у меня оставались другие. Можно было, конечно, рассмотреть дикие острова… Лишëнные ископаемой ценности, они могли бы быть использованы без ущерба для производства. Оставались все первичные проблемы с обустройством помещения, однако, у меня уже имелась идея на этот счëт.

Внимательно сканируя пространства, разделяющие близкие объекты производственных цепочек, я искал в них то, что использовалось ковачами для перемещения расходных материалов от точки к точке. Не всегда они применяли только блочные строительные элементы и перемонтируемый на их универсальные манипуляторы инструмент. Они владели весьма широким спектром технологий и необходимых для них веществ, включая не только твëрдые формы компонентов, но и жидкие. А при сварочных работах в местах присутствия кислорода для его вымещения они использовали инертный газ. В больших количествах.

Я заметил эту штуку издалека: интерпретатор оптических сенсоров легко опознал крупный сферический объект из инвара – редкого железо-никелевого сплава, отражавшего чистый серебристо-серый свет гладкой внешней поверхностью, совершенно лишëнной коррозии. Это был газовый танкер, буксируемый группой сервисных роботов, выглядевших крошечными на фоне огромной ëмкости, оплетëнной жëстким силовым каркасом для удобства монтажа и стыковки. Судя по тому, с какой натугой ковачи, сверкая маленькими реактивными соплами, тащили эту громадину сквозь неплотное пылевое облако – она была заполнена под завязку. Добавляли веса и пешие монтажники, до момента швартовки на твëрдой поверхности бесцельно болтавшиеся на каркасе. Скорее всего, они направлялись на пункт изготовления своих сородичей и готовились приступить к процессу их сборки.

Хоть работники они и умелые, но сварка целой бригады новых ковачей – дело небыстрое, даже когда работа ведëтся наспех и с максимальными допусками. Очевидно, мне пришлось бы выждать ощутимое время, прежде чем ëмкость освободится и я смогу еë реквизировать… Но у меня не было этого времени. Древний алгоритм приказал мне действовать иначе, поэтому я радировал код опроса старшему колонны, и как только он подтвердил мои предположения об их программе действий, я не медля отправил ему код прерывания операции, сопроводив сообщение маркером критического приоритета. Танкер мгновенно прекратил движение. Пылевое облако ещë несколько секунд по инерции обтекало застывших ковачей, завихрëнное ими же, а потом всë вокруг замерло. Бригадир уточнил, требуется ли мне помощь с доставкой груза в новоопределëнную точку назначения, и я отправил ему координаты замеченного мной по пути дикого острова, но как только они начали движение в заданном направлении, я тут же понял, что добраться дотуда быстро у них точно не выйдет – добрая сотня тонн аргона в баке значительно осложняла перемещение танкера. Даже с моей помощью развить с таким грузом приемлемую скорость было невозможно. А значит, необходимо было сначала избавиться от всей массы перевозимого газа.

Вряд ли такой его объëм, даже выпущенный единовременно, мог навредить внутренней атмосфере Фостершелла, в которой он повсеместно содержался в довольно большой концентрации (оттуда его и добывали, очищая от примесей на криостанциях), но система ветвлений предложила мне интересный вариант, как избавиться от этого груза с большей пользой. Сообщив бригадиру о своëм намерении, я просчитал реверсивную траекторию от нужной нам и приблизился к одному из клапанов аварийного сброса на корпусе танкера. Вблизи искажение оценки размеров этой громадины моей оптической системой взлетело до максимальных показателей – высота еë борта во много раз превышала мой рост, затрудняя позиционирование, но при таком низком тяготении это никак не могло помешать мне: крепко ухватив рëбра силового каркаса, я задействовал несколько вспомогательных верньерных двигателей для низкоплотных сред, чтобы не раскрывать в тесноте крыльев, и медленно, но уверенно потянул всю эту чудовищную массу вниз, вращая еë вокруг оси. Вскоре клапан лëг в плоскость рассчитанной траектории, и тогда я, предупредив бригадира, отправил на блок связи танкера команду открытия отверстия для сброса давления.

Коротко скрипнула заслонка внутри клапана, и газ начал выходить наружу реактивной струëй. Прошло всего несколько секунд, и мой локатор зарегистрировал движение (меня вместе со всей конструкцией, за борт которой я продолжал держаться) в противоположную сбросу сторону. План сработал. Поднявшись по обрешëтке, я вышел на покатую крышу набиравшего ход танкера и встретил на самой вершине обрюзглого бригадира. Тот сидел, устроившись на загрузочной тумбе, и провожал взглядом сенсоров огибаемый нами остров, на ровной поверхности которого были сложены штабелями листы вторичного металла и свалены грудами всякие поношенные комплектующие – очевидно, всë это ждало прибытия сварочной бригады, но производству здесь уже не суждено было свершиться. По крайне мере, пока.

Выбивая под небольшим углом серебристую струйку тут же разлетавшегося газа, наш несуразный космолëт по широкой дуге обходил станцию монтажа и, обгоняя кольцо пояса островов, плавно поднимался над ним, туда, где на некотором отдалении от оживлëнных маршрутов и потоков пыли дрейфовал обломок материка, выбранный мной для строительства базы. Размеры этого острова на порядок превышали габариты газового контейнера, что должно было обеспечить возможность надëжной установки конструкции на грунт при помощи винтовых свай без опасений расколоть основание на части. Воздух здесь, на высоте, был куда чище. Я не сразу заметил, что набегающий поток, стелясь вокруг поверхности набравшего скорость танкера, слегка задирал мои надкрылки, наполняя их подъëмной силой. Я раскрыл их, чтобы снизить парусность, и планировал вместе с кораблëм. Скорость сброса газа стала ослабевать. Корректируя траекторию для аккуратной стыковки, я регулировал положение заслонки клапана через радиоэфир.

Вскоре мы перешли к торможению. Полностью закрыв клапан, я радировал ковачам о необходимости применить для остановки наши собственные двигатели, чтобы не разворачивать цистерну и сэкономить остатки газа для предстоящих работ. Все из отряда, кто обладал полëтными агрегатами, запалили их на полную мощность, когда остров стал возвышаться над нами. А когда приближение к нему уже стало напоминать скорее падение, я направил в общий эфир прогрессивную корректировку ориентации двигателей, позволившую нам в согласованной работе перейти к планированию и мягкой посадке на рыхловатую поверхность – касание еë произошло едва ощутимо для моих акселерометров. Затем сработала система заглубления станции: буровые сваи по периметру еë основания загудели, с тяжëлым скрипом вгрызаясь в грунт. Зафиксировав достаточную устойчивость, автоматика завершила процедуру.

«Готовность к регистрации задачи», – сообщил бригадир. Все монтажники один за другим поспрыгивали вниз и приступили к разгрузке контейнеров со строительными модулями и сменным инструментом.

Древний алгоритм на удивление много знал о среде, которую нам предстояло воссоздать для маленького существа. Пропорции воздушной смеси, необходимые к использованию материалы и, наоборот, токсичные вещества, контакт с которыми необходимо было предотвратить… Диапазоны упругости и эластичности контактных групп. Температурные допуски и режимы. Не слишком большие, но и не слишком малые пространственные характеристики помещений, их число и конфигурации. А больше всего он знал признаков потенциального травматизма, все до единого из которых требовалось исключить при постройке. Всë это я передал бригадиру, собрав в единый проект здания, которое нам надлежало возвести на острове.

Подтвердив получение пакета данных, он поднялся всем своим грузным квадратным телом на коротких ножках и, переваливаясь с боку на бок, засеменил в сторону края крыши. Чуть подпрыгнув возле него, так, что при этом лязгнули подброшенные вверх листы защитной обшивки, свисающие внахлëст для защиты подвижных частей его механизмов, бригадир пролетел пару метров и зажëг сопла полëтных двигателей, с виду наскоро приваренных к его корпусу по краям, чтобы мягко спланировать вниз. Он тут же разослал коды предписаний всем своим рабочим и начал круговой обход строительной площадки, чтобы контролировать процесс. Пока танкер оставался герметичен и хранил остатки газа, он распорядился завершить максимум сварочных работ снаружи здания. Поначалу возня ковачей в грудах металлических ошмëтков выглядела беспорядочно и бесцельно, но вскоре их изделия, рождаемые в шипящем звоне дремелей и бледных вспышках дуговой сварки, стали приобретать более ясные очертания труб, разного размера баков под газы и жидкости, тройников и запорного оборудования – всë это нужно было для снабжения внутренних помещений расходными ресурсами.

Среди схем, переданных мной бригадиру, был и проект модуля шлюзовой камеры для выравнивания давления и состава воздуха на входе, потому как их показатели в Фостершелле всë-таки ощутимо отличались от эталонных для маленького существа. Разница не была критической, но я всë же решил округлить еë значение в большую сторону, чтобы избежать угрозы временных опасных отклонений. Ковач несколько раз посылал запрос на упрощение проекта, но я отказал, вместо этого добавив туда ещë и возможность механической очистки проходящих через шлюз объектов от едких осадков гидроксидом водорода с подогревом смеси до комфортных значений и последующей утилизацией стока, получив в ответ короткий код несогласного принятия задачи к исполнению. Когда камера наконец была готова и стояла возле танкера, сверкая очищенным металлом выпуклых многослойных стенок и тяжëлых гермодверей, прочие наружные работы также завершились, все мы собрались перед тем местом, которое должно было стать входом в здание.

«Избыточная сложность», – радировал бригадир. – «Какова цель?»

– Цель… – произнëс я вслух, для верности несколько раз отправив обращение к системе ветвлений. – Чтобы маленький объект выжил.

Бригадир дал команду, и один из монтажников, обладавших полëтными двигателями, взмыл в воздух, приблизившись к стенке гигантского газового бака и закрепившись на ней при помощи магнитных фиксаторов на наконечниках всех своих рук и ног, кроме одного манипулятора с массивной насадкой, криво приваренного своим основанием у него на спине.

«Изготовление множества копий», – ответил ковач. – «Выше вероятность выжить».

Монтажник зажëг резак на наконечнике манипулятора, и тот вспыхнул тонкой реактивной струëй голубоватого пламени. Аккуратно опустив сопло к поверхности бака, он крепко зафиксировал мундштук над проектной точкой и увеличил подачу горючего, поддерживая точное позиционирование и перемещение резака при помощи демпферного крепления.

– Не думаю, что мы здесь можем создавать такие копии… – следя за процессом, сказал я, и хоть голос мой звучал достаточно громко, но окончание этой фразы вдруг рассеялось в раздавшемся по всей округе оглушительном хлопке. Произошëл взрыв. Несильный. Но монтажнику хватило: его отшвырнуло от стенки волной высвободившегося давления, вслед за которой из отверстия с рваными краями ударил серебристый фонтан вспененного газа, мгновенно растворявшегося без следа в окружающем воздухе. Тело ремонтника с грохотом рухнуло на камни. К нему тут же бросились его собратья. Они окружили разодранный на две части корпус, и прежде того бывший несуразно мятым и разъеденным ржой, а теперь представлявший из себя и вовсе неспособный к работе хлам. Они тесно обступили его, так, что я лишь мельком уловил визуальными сенсорами сквозь ещë миг остававшиеся для меня приоткрытыми угловые секунды обзора, как монтажник предпринял бессильную попытку приподнять кисть одной из рук, но не смог. Кольцо над ним сомкнулось.

«Ковачей много», – радировал бригадир. – «Мы умираем. Но нас не становится меньше».

В толпе ремонтников началась возня. Я услышал громкий скрип гнущегося металла и удары, становившиеся всë сильнее. Дëргались спины ковачей, старавшихся оторвать каждый себе побольше кусок неподатливого корродированного материала, где-то обламывая его, а где-то не сумев и силясь успеть схватиться за другой край, пока не растащили всë, что осталось ценного от их сородича.

«Нас становится только больше».

Делëж закончился быстро. Засверкала сварка – счастливчики тут же спешили установить себе свежеобретëнные двигатели и сенсоры, вычислительные модули и блоки памяти. У одного из них оказался неровно приварен к спине и манипулятор с резаком. А на том месте, где упал погибший монтажник, ничего не осталось, кроме мелкой чëрной железной пыли, минутами спустя сметëнной с поверхности острова порывом ветра и унесëнной в темноту.

«Мы делаем работу. Как велят Схемы. Даже бесполезную».

Он дал новую команду, и монтажники мгновенно направились обратно к танкеру. Новый владелец резака поднялся по стене вместе с другими такими же, и они вновь приступили к работе в отсветах голубого пламени и гуле сжигаемого топлива, сливавшемся в жужжание единого роя. На стенке бака стал постепенно вычерчиваться высокий прямоугольник, в разрез которого должна была быть установлена шлюзовая камера.

– Это ваша судьба, – сказал я ему.

«Это величие Жизни».

Как только прямоугольник оказался отделëн от всего полотна бака, один из ковачей рассëк последнюю тонкую перемычку на самом верху, и несколько ремонтников, держа за края, медленно наклонили лист наружу и с тихим воем сгибаемого инвара опустили плашмя, подняв облачка пыли, разлетевшиеся в разные стороны.

«Тебе тоже следует к ней вернуться».

– К жизни?

«К работе», – ответил бригадир. – «Мало действующих фабрик. Нужно больше. Они ждут».

– Древний алгоритм велит мне продолжать то, что я делаю. Он неизменен с начала времëн. Его целостность подтверждена контрольной суммой. Его приоритет – критический. То, что в нëм содержится… это не причуда и не ошибка репликации. Это священная Истина. Он не может ошибаться.

Ковач какое-то время сохранял радиомолчание – видимо, сверяя сказанное мной со своей системой ветвлений. Но что она могла ему сообщить! Весь его мир был меньше того вопроса, который он сумел всë-таки задать мне:

«Как может твой алгоритм противоречить Схемам?»

– Я не знаю, приятель, – только и смог ответить ему я.

Шагнув вперëд, я вошëл внутрь опустошëнного танкера, весь объëм которого уже пронизали слабые лучи света, отражавшиеся от стен с серебристым мерцанием. Вслед за мной в ëмкость и обратно наружу начали сновать ковачи. Они метались туда-сюда, вычищая остатки газа с поверхности стенок и обрабатывая всë подготовительным химсоставом. Я стоял, размышляя о словах бригадира. О том, что мне стоило бы вернуться к проведению инсталляций. Наверное, он был прав. Не знаю, в какой степени на обратное мне указывал древний алгоритм, а в какой – инцидент, произошедший на фабрике, что посеял во мне тревогу. Мог ли я из-за него действительно ошибочно переоценить важность побочной задачи, чтобы оттянуть исполнение своего долга и предназначения? Вся вычислительная мощность моих процессоров была брошена на выполнение расчëтов программы ветвлений, но достоверный ответ получить мне не удавалось, как я ни старался.

А мимо меня, тем временем, всë быстрее шныряли вереницы рабочих. Они затаскивали внутрь всë новые листы металла, сваривая из них переборки помещений и перекрытия этажей, росших вдоль стен, обраставших подпорными сваями и рëбрами жëсткости. Во вспышках сварки и резаков проявлялись очертания новых комнат и конструкций, малых и больших отверстий во внешней обшивке – те, в свою очередь, заливались слоями полиметилакрилата, который застывал, становясь прозрачным и пропуская внутрь ещë больше света. Зажигались и лампы внутреннего освещения, облегчая работу визуальных сенсоров. Прятались в пазы километры кабелей и труб. Устанавливались раздвижные двери, по многу раз распахиваясь и захлопываясь для проверки своих механизмов. Все поверхности шлифовались до блеска и покрывались грунтующим составом, слой за слоем. Подавалась во вновь загерметизированное помещение изготовленная в нужной пропорции воздушная смесь. Наконец, комнаты наполнялись предметами, назначение которых было мне совершенно неизвестно, но они содержались в проекте, данном мне древним алгоритмом, и были воспроизведены в точности. Я стоял посреди этого выросшего вокруг меня города, глядя на странные конструкции из переплетений железных канатов, облитых мягким полимером, лестниц из тонких реек, полированных желобов, соединяясь, тянувшихся с верхних этажей вниз… и не мог представить себе, что маленькое существо будет со всем этим делать. Но для него всë было готово.

Отпустив рабочих, я на всех парах устремился за ним. Нëсся над кольцом, раскалив добела реактивные ионники в помощь крыльям и чуть не схватив перегрев. А когда слëту обрушился во входной проëм трансформаторной, неотступно стерëгший всë это время капсулу ковач поприветствовал меня одним коротким сообщением:

«Внутри».

Телеметрия показывала большинство значений в допуске, но медлить не хотелось. Поэтому, схватив их обоих и вынеся наружу, я зафиксировал этот груз всеми своими руками и приготовился к полëту обратно на остров, который сразу отметил в общей системе топологии маркерами резервированного ресурса и запретной территории, чтобы избавить от случайных гостей. Теперь он должен был на долгие годы стать убежищем для маленького существа.

Неся капсулу, я следил за еë данными и вслушивался в малейшие шорохи в эфире. Поначалу я регистрировал негромкие шумы, но затем остался только мерный и ритмичный, тихий звук. Думаю, покачивание капсулы в полëте нравилось еë обитателю. А новый дом должен был понравиться ещë сильнее.

Я набрал высоту над внутренним поясом, и впереди показались очертания дома на острове. Со всех сторон этого скального образования тускло горели красные габаритные огни. Они же обрамляли и всë ровное плато острова, расположившееся под отвесным наклоном к плоскости кольца и обращëнное в сторону центра вращения, но само жилище сияло в ярком тëпло-белом свете, а открытая площадка перед ним была размечена бело-жëлтой иллюминацией, мерцавшей попеременно – мы спланировали в самый еë центр. Дом вырос над нами, стоящий посреди широкой равнины. Здесь присутствовала кое-какая воздушная среда, но разреженная, почти не доносившая фабричный гвалт и облака химических выбросов.

Дальше ковач пошëл сам, а я нëс капсулу следом. Оказавшись у высокой сдвижной двери шлюзовой камеры, мы радировали о готовности войти, и тяжëлая дверная плита с шипением поднялась вверх, открыв помещение шлюза. Несколькими минутами спустя, пройдя очистку и дезактивацию, мы наконец-то попали внутрь жилого корпуса. Я установил капсулу посреди центрального зала, отошëл в сторону и стал ждать, внимательно наблюдая за ней. Вскоре еë контурная подсветка загорелась зелëным цветом, возвещая о наличии благоприятной среды. Прошло ещë какое-то время, и вдруг я зафиксировал слабое шипение еë клапана выравнивания давления. Потом еë купол очень медленно и осторожно раскрылся. Сначала над контейнером поднялась слабая паровая дымка, быстро улетучившись, а затем показал свою округлую макушку маленький объект.

В прошлый раз я не успел как следует рассмотреть его, теперь же ситуация для этого была более подходящая, и моему изумлению, конечно, не было предела: его хрупкая, судя по данным спектрального химанализа, голова была едва покрыта тончайшим слоем ломкой шерсти, а под ней размещались абсолютно незащищëнные мягкие визуальные сенсоры – хорошо хоть, на случай чего, их было два! Приподняв конечности, он опëрся ими на гермоборт, вцепившись в него крохотными пальцами и опасаясь двигаться дальше. Но после этого произошло нечто, чего я никак не ожидал: одним резким броском маленькое существо вдруг выпорхнуло из кабины и рвануло в сторону странной конструкции из переплетëнных железных канатов, покрытых мягкими кожухами. Попеременно хватаясь за эту сеть то одной, то другой рукой, оно стремительно забралось на второй этаж здания (и это несмотря на то, что хватательной функцией обладали только две его конечности из четырëх!), а потом, замерев лишь на короткий миг, уверенно бросилось в нисходящий металлический жëлоб и с лëгким скрипом из-за некоторого трения соскользнуло по нему обратно на первый этаж. Вскинув ручонки, существо издало пронзительный вопль высокой частоты и тут же помчалось в другом направлении. Перебирая один за другим все эти элементы странного инвентаря, маленький объект носился из стороны в сторону, пища и кряхтя, пока не встал как вкопанный, внезапно для самого себя упëршись взглядом своих сенсоров в неподвижно стоявшего всë это время у входа ковача.

– Бо! – ткнув в его сторону пальцем, воскликнуло существо и… ожидаемо, бросилось к нему. Но робот мгновенно метнулся в противоположном направлении и стал улепëтывать, сверкая аварийным маячком и издавая тревожный хрипящий вой всеми рудиментными звуковыми генераторами, которые помещались в его корпусе в составе вторично интегрированных модулей. Несколько раз с грохотом ударившись о выступающие места обстановки зала, ковач опрокинул ряд неизвестных мне предметов на пути своего отхода и забился в угол, без остановки радируя один и тот же код:

«Опасность повреждений!»

На самом деле, преследование его было почти что сразу прекращено: маленькое существо стояло поодаль и всë это время внимательно смотрело вслед роботу. Оно не двигалось и почти не издавало звуков. Я передал его визуальное изображение в интерпретатор, чтобы потом загрузить систему ветвлений просчëтом его возможных дальнейших действий, но анализ сразу указал на странные новые особенности во внешнем виде существа: его застывшая лицевая часть головы едва заметно подрагивала, а поверхность визуальных сенсоров, судя по всему, покрылась тонким слоем влаги, избыточные массы которой, по мере скапливания, тонкими струйками стекали вниз, падая на железный пол.

– Бо… – услышал я уже с другой интонацией, интерпретированной моим речевым модулем как досада.

В образовавшейся тишине ковач, прекративший скрежетать о стену в попытках просочиться сквозь неë, повернулся и сделал пару осторожных шагов в обратном направлении. Он с видимым старанием проанализировал визуальные характеристики маленького объекта и, очевидно, пришëл к выводу о возможно большем вреде коммуникативного бездействия, нежели неаккуратного физического воздействия, а затем…

Система ветвлений не всегда способна просчитать достаточно близкие к истине варианты развития событий – особенно если не обладает полнотой информации о предмете своего изучения. Поэтому меня, в целом, не так уж удивляет моя способность удивляться тому, что происходит, не будучи предугадано мной даже в ранге одного из множества возможных вариантов. Я всегда смиренно ожидаю, что меня удивит та или иная способность прежде невиданного мной легата, рождëнного отправиться на редчайших свойств планету, о которой я ничего не могу знать заранее. Или иная немыслимая причуда Схем, для того и записанных в недрах моего инфокристалла, чтобы я черпал из него мудрость веков, недоступную разуму и памяти моего масштаба. Всë это – понятные мне чудеса. Но в этот раз я смог увидеть перед собой явление, ясно давшее мне понять, насколько глубоко в нас проистекает замысел наших создателей, не имеющий вообще ничего общего с суммой наших способностей. Я понял это, увидев, как ржавый и кривой ковач достаëт изнутри своей транспортировочной камеры небольшую фигурку робота, так похожую на него самого, и протягивает еë маленькому существу. Я видел то, что мой интерпретатор без малейших сомнений мгновенно идентифицировал одним единственным словом:

«Счастье».

Воистину, что мы вообще можем знать о своëм предназначении?