# Эхо-сигнатура. ПравдаБезФильтров

Оксана Самсонова

Она находила потерянные вещи. Он искал пропавшего друга.

Ульрика видит эмоции как яркие вспышки. Этот дар – её проклятие и её работа. Новый след ведёт её в мир гламура, денег и большой лжи, где исчезла главная звезда соцсетей.

Марк – единственный, кто решается на поиски друга. Он знает, что Ульрика – его единственный шанс.

Их ждёт ночь в студии, где стены помнят крики триумфа и шёпоты страха, погони по крышам и подземным тоннелям и встреча с врагом, который всегда на шаг впереди.

> Все события и персонажи являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями, историческими или современными событиями – чисто случайны и непреднамеренны.

> Использованные названия, технологии, локации и цитаты служат художественным целям и не претендуют на точность или достоверность.

> Автор не несёт ответственности за возможные параллели, которые читатели могут провести с реальным миром.

> Описанный мир – плод авторского воображения и не отражает реальное прошлое, настоящее или будущее.

## Глава 1: Бесшумный крик

Для меня город всегда был не просто скоплением улиц и площадей, а живой картой, испещренной призрачными контурами нервных срывов, тихих восторгов и давно забытых трагедий, которые проступали в привычную реальность, словно сквозь тонкую бумагу. Ее чертили не чернилами, а сгустками застывшей боли, и каждый тротуар, каждый парапет превращался в палимпсест, где бесчисленными слоями впитывались обрывки чужих судеб, их отчаяние и надежды. А я была всего лишь несчастной читательницей, обреченной без всяких очков разбирать эту нескончаемую, выжженную на камне летопись.

Я знала, как синим, ледяным светом фосфоресцирует гранитный парапет у реки, – для меня это был не просто камень, а затянувшийся шрам, излучавший отчаяние той девушки, что так долго решалась на последний прыжок. Я различала, как скамья в сквере алела рваным багровым пятном, – место, где чье-то сердце, разбитое вестью о предательстве, разлетелось о холодный бетон осколками немой боли.

Меня зовут Ульрика, и мой дар – или, вернее, проклятие, – позволявший видеть эти эхо-сигнатуры, эти шрамы, оставленные на теле города буйством человеческих эмоций, медленно, но верно сводил меня с ума. Очередной осенний день начался с дождя, который был для меня не просто погодным явлением, а изощренной пыткой: каждая падающая капля, разбиваясь о мокрый асфальт, выбивала из него снопы забытых воспоминаний, заставляя мир мерцать и рябить ослепительной, нестерпимой какофонией. В одном месте сияла золотистой пылью чья-то детская радость, в другом – вгрызалось в виски багровое, пульсирующее кольцо давней ссоры, и все это сплеталось в оглушительный хаос.

Моим единственным спасением служили наушники – огромные, с массивными амбушюрами, похожие на спасительную подушку безопасности для моего измученного мозга. Из них лилась классическая музыка – не столько мелодия, сколько отчаянно возводимый барьер, попытка заглушить нестихающие вопли материального мира. Громкий, строгий и математически выверенный ритм Баха создавал шаткую дамбу, пытаясь сдержать натиск этого вихря, но раскаленные спицы чужих эмоций неизменно находили лазейки, чтобы пробить оборону и вонзиться в виски. От этого голова раскалывалась, словно в тот далекий день из детства, когда, едва не утонув из-за жестокой шутки, я впервые ощутила, как мир говорит со мной на языке слепящей, невыносимой боли.

Моя способность не ограничивалась лишь видением этих чувств – я могла, как гончий, идти по их следам, отыскивая потерянные вещи. Я возвращала их владельцам, получая скромное вознаграждение, и копила на единственную, заветную цель – билет. Билет туда, где царит тишина. Где нет этого вечного, навязчивого шума чужих душ. Где я наконец смогу остаться наедине с собой, а не с призраками миллионов переживаний.

Я пробиралась через извилистые переулки, скрытые за блестящими фасадами престижного района, прижимая к груди свою добычу – дорогой смартфон, найденный мною на столике в кафе.

Сама не заметив, как свернула за угол, я натолкнулась не просто на звук, а на нечто иное – сдавленный, яростный выдох, вибрировавший в сыром воздухе стальными нотками концентрированной ярости и холодного, почти физически осязаемого презрения. Даже сквозь мощный поток симфонии, обволакивавшей сознание в наушниках, этот всполох чужой ненависти сумел пробиться прямо в виски, заставив содрогнуться от его чужеродной, разрушительной энергии.

В тесном, тупиковом проходе, загроможденном пустыми ящиками и пропахшем затхлой сыростью, трое в дорогих, но нарочито бесформенных куртках теснили четвертого. Их мишень, худощавый темноволосый парень лет восемнадцати в очках с тонкой черной оправой, прижимал к груди профессиональный фотоаппарат с таким отчаянным упорством, будто это была не техника, а часть его собственного существа. Его поза выдавала не сжавшегося от ужаса человека, а собранную, тугую пружину, готовую в любой миг разорваться с непредсказуемой силой.

Машинально я сняла наушники, и мир, который секунду назад был заглушен строгим порядком фуги, обрушился на меня оглушительной какофонией переулка:

– Ну что, умник? Отснял всю пленку? Давай камеру сюда, по-хорошему. Или будешь ползать и выть, как в том нашем пари? Выбирай. Я тебя в сторис выведу, чтобы все видели, какой ты жалкий. – Просипел самый крупный из нападавших, рыжий детина с наглым, расплывшимся лицом, от которого исходило рваное, алое марево злорадства, пахнущее дешевым энергетиком и глупой, не знающей границ спесью.

Парень в очках не отвечал, и его молчание было не признаком слабости, а тяжелым, гнетущим саваном, в который он заворачивал свое презрение к происходящему. Но сквозь эту плотную завесу пробивалось нечто иное – приглушенное, почти черное свечение предельной сосредоточенности, словно он был не участником этого жалкого конфликта, а исследователем, с холодным любопытством наблюдающим за поведением приматов в неестественной среде обитания. Он не отводил взгляда, но смотрел не на обидчиков, а сквозь них, будто они были лишь досадной помехой, случайно попавшей в кадр его внутреннего объектива.

Как любой здравомыслящий человек, я уже поспешила ретироваться, инстинктивно сделав шаг назад и решив не вмешиваться в чужие грязные разборки, но совершила роковую ошибку. Подошва, будто нарочно, проскребла по мокрому асфальту, разорвав мертвую, давящую тишину пронзительным звуком, который прозвучал с оглушительной очевидностью выстрела.

Трое разом обернулись, будто марионетки на единой нитке, и рыжий, которого я безошибочно узнала еще со спины – Илья, местный богатый болван с комплексом бога. Его губы растянулись в гримасе, не имеющей ничего общего с улыбкой. Это был чистый, животный оскал.

– Эй, гляньте-ка, какая мушка к нам на огонек припорхнула! – Его голос прозвучал сладковато-ядовито, а та рваная алая материя злорадства, что окружала его секунду назад, мгновенно преобразилась в густую, грязно-оранжевую патину хищного интереса. Она накатила на меня липкой, тягучей волной, залепила дыхание, попыталась просочиться в поры. От этого ощущения внутри все сжалось в тугой комок, и меня чуть не стошнило.

Инстинктивно я отступила на шаг, пока спина не уперлась в шершавую, холодную от дождя стену. Ледяная влага тут же просочилась сквозь тонкую ткань куртки, заставив меня содрогнуться.

– Я просто проходила мимо. Не обращайте внимания. Продолжайте, – мой собственный голос прозвучал хрипло и настолько неубедительно, что эти слова повисли в воздухе жалкой, никчемной ложью.

– Но мы уже обратили, – Илья сделал ленивый, но неумолимый шаг вперед, и его массивная фигура бесшумно заблокировала единственный выход из каменной ловушки. – Чудачка, не будь так холодна со своими одногруппниками.

И в этот миг «ботаник» поднял голову. Его взгляд из-за стекол очков, заляпанных каплями дождя, был лишен тени испуга. Он был подобен отполированному льду – холодный, острый, бездонно-расчетливый. Его губы были сжаты в тонкую, упрямую ниточку.

– Илья, – его голос не повысился ни на децибел, но прозвучал с такой тихой, стальной властью, что, казалось, заглушил шум города, сконцентрировав все внимание в одной точке.

– Не вмешивайся, – рявкнул рыжий, не удостоив его и взглядом, все его внимание было приковано ко мне. – Снова побрякушки чужие собираешь да разносишь, выпрашиваешь денег? Не устала ходить по следу словно собачонка? Будь приветливее с нами, и может, я тебе даже помогу…

Голова раскалывалась, алое марево злорадства Ильи резало глаза, впиваясь в сознание тысячами раскаленных игл. Кровь ударила в виски, отбивая дикий, нестройный ритм.

Сквозь эту пронизывающую боль я с трудом пробивалась к холодному, стальному свечению, исходящему от парня в очках. Он стал единственным якорем, удерживающим меня на плаву в нарастающем вихре паники.

И вдруг – щелчок.

Не звук. Вспышка. Ярко-белая, ослепительная молния чистейшей, леденящей ясности, что вырвалась оттуда, где стоял парень с фотоаппаратом. Он сделал резкий рывок, но не к обидчикам, а ко мне. Движение было стремительным, уверенным, без малейших сомнений. От него исходил запах не страха, а сосредоточенной энергии. Это было знакомо – не по школьным секциям, а по тому самому чувству, что исходило от отца, когда он возвращался со своих тренировок. Чувство сконцентрированной, прикладной, а не спортивной силы. Он действовал не как боец, а как тактик, использующий тело как точный инструмент. Илья инстинктивно отпрянул, освобождая пространство, ошарашенный этой наглостью.

– Бежим! – голос незнакомца прозвучал как щелчок затвора камеры – резко, четко, не терпя возражений. Он рванул так резко, что я чуть не полетела вслед за ним.

Мы нырнули в арку, я зацепилась плечом о трубу, больно стукнулась коленом о выступающий кирпич. За спиной гремели ругань и тяжелые, неуклюжие шаги. Дождь хлестал по лицу, слепил, смешиваясь с адреналином, стучавшим в висках.

– Сюда! – он втолкнул меня в полуразрушенную дверь, и мы вжались в сырую, облупленную стену, пытаясь загнать обратно в грудь выпрыгнувшие сердца.

Мимо, ругаясь и спотыкаясь о мусор, пронеслись наши преследователи. Их эхо-сигнатуры – клубящееся алое бешенство и серая, липкая растерянность – медленно растворялись в пелене дождя, словно кровавые чернила в воде.

Тишина, наступившая внезапно, оказалась оглушительной. Ее нарушали только прерывистое дыхание – его почти бесшумное, мое сдавленное и хриплое – и монотонный, убаюкивающий стук капель по железной крыше. Я стояла, прислонившись к стене, и пыталась вдохнуть обратно в легкие воздух, который, казалось, разбежался по углам этого проклятого склада. Воздух пах пылью, влажным деревом и страхом.

Я повернулась к своему невольному спасителю. Он стоял, расстегнув куртку, и быстрым, точным движением вытирал очки о край футболки. Без них его лицо оказалось жестче, старше своих лет, с резкими, четкими чертами, прямым носом и собранным, цепким взглядом серо-зеленых глаз. В них читалась все та же холодная, отточенная ясность, что я увидела тогда, в переулке.

– Спасибо, – выдохнула я, и слово прозвучало хрипло и неестественно громко в давящей тишине.

– Ты совсем глупая? – отрезал он, возвращая очки на переносицу. Его эхо-сигнатура, секунду назад живая, опасная и сложная, снова сжалась в ровную, плотную, намеренно нечитаемую сферу. – Не стоило тебе лезть.

– Я не лезла! Я просто шла мимо. – Голос дрогнул от возмущения и остатков адреналина.

– Ты Ульрика?

От неожиданности я оторопела.

– Я вижу тебя впервые. Откуда знаешь мое имя?

– Я недавно приехал в ваш город, но об удивительной девушке, которая находит потерянное, услышал уже на второй день, – ответил он, и в его голосе не было лести, лишь констатация факта.

Я лишь скептически подняла бровь.

"Удивительной", ну конечно же, – пронеслось у меня в голове с горькой иронией, – впервые кто-то сглаживает углы и не называет меня прямо в лицо ненормальной.

– Понятия не имею, о чем ты… – я попыталась развернуться и уйти, вернуться к своим поискам, к своему билету к тишине, но парень сделал шаг вперед, блокируя путь.

– Ты можешь найти владельца через его вещь. Я прав?

– Нет, – я соврала, отводя взгляд к заплесневелой стене, чувствуя, как по спине пробегает холодная дрожь.

– Да ладно, – он чуть склонил голову набок, изучая меня с тем же вниманием, с каким рассматривал бы редкий фотографический отпечаток. – Я же не буду пытать. Ради чистого научного интереса – ответь: почему, когда Илья на тебя набросился, ты посмотрела не на него, а на меня? Как будто ждала от меня действий. Как будто… знала, что я что-то сделаю. Ты считала мои эмоции.

Я замолчала, понимая с леденящей ясностью, что он не даст просто так уйти. Он был не просто наблюдательным – он был опасным, складывающим разрозненные пазлы моего странного дара с пугающей, почти машинной точностью. Его пронзительный взгляд, казалось, видел меня насквозь, и это было почти так же невыносимо, как видеть чужие эмоциональные шрамы.

– Я видела, что ты не боишься их. Ты их… презираешь. Ты смотрел на них, как на ошибку в уравнении, которую нужно просто зачеркнуть. И ты мог дать им сдачи, но вместо этого что-то выжидал. Как будто вел свою игру.

Он пристально посмотрел на меня сквозь стекла очков, и в его каменном, отполированном спокойствии появилась тонкая, но заметная трещина. В ней читалось острое, живое, почти научное любопытство ко мне как к уникальному феномену, достойному самого пристального изучения.

– А теперь отстань от меня, – бросила я, снова пытаясь ускользнуть, и для убедительности надела наушники, создав искусственную стену между нами.

Но он был настойчив. Парень резко шагнул вперед, в очередной раз преградив путь, и бесцеремонно стащил наушники. Они беспомощно повисли у меня на шее, беззащитные и безмолвные, как и я в этот момент.

– Меня Марк зовут.

– Мне все равно.

Я упрямо обошла его, плечом задев грубую кирпичную кладку, и зашагала прочь, стараясь придать шагам уверенности, которой не было внутри. И тут же услышала за спиной его мерный топот, отбивающий такт моему побегу. Он не пытался догнать, лишь следовал, как тень, от которой невозможно убежать.

Резкий поворот – и я вырвалась из переулка старого склада, где воздух был густым от запахов сырости и забвения, на идеально выметенный тротуар престижного района. И в этот самый момент из глубины переулка донесся шум. В следующее мгновение Марк был рядом. Не просто догнал – он стремительно накрыл меня собой, отбросил к стене. Мы снова вжались в холодный камень, слившись с тенью.

Из-за угла, медленно, как призрак, выкатилась длинная черная машина. Лаконичные, стремительные формы, глянцевая, бездонная чернота кузова, стекла – тонированные до состояния слепой, непроглядной ночи. Она проплыла мимо нашего укрытия, почти не издавая звука, будто движимая силой, не имеющей отношения к обычной механике. И вдруг замерла в двадцати метрах от нас, прямо напротив фасада, который невозможно было не заметить.

Я узнала это место. Грубая кирпичная кладка бывшего промышленного лофта, намеренно сохраненная как дань индустриальному прошлому, теперь служила идеальным контрастным фоном для панорамного остекления, за которым угадывался интерьер в стиле хай-тек. Это была студия Кирилла Соколова – того самого блогера, чье ухмыляющееся лицо смотрело с каждого второго рекламного щита и чье исчезновение вот уже четвертые сутки не сходило с первых полос новостей.

Над массивной дверью из матового черненого металла пульсировала неоновая надпись «K|RL». Это место не просто бросалось в глаза – оно впивалось в сознание, как тщательно спланированный вирус, идеально отражая суть своего владельца: показную брутальность, скрывающую холодный, выверенный до мелочей технологичный мир внутри. Стекло было слегка тонированным, позволяя лишь угадывать внутреннее пространство, где подвесные светильники, похожие на инопланетные коконы, парили над дорогой, минималистичной мебелью. Цитадель самого модного путешественника и летописца городской жизни, ставшая вдруг центром самой громкой его тайны. И именно сюда, к этой двери, вел меня тот самый алый, тоскующий след от телефона, что сейчас лежал у меня в кармане. Я не могла прочувствовать четкий след за пределами здания – он перебивался другими, более сильными эмоциями, принадлежавшими то ли самому Кириллу, то ли кому-то еще.

Сердце снова заколотилось, но теперь по другой, куда более тревожной причине. От машины исходила почти физическая аура бесстрастной, ледяной власти. Заднее стекло плавно, без единого щелчка, опустилось, обнажив интерьер, погруженный в полумрак. Внутри, в кресле из мягкой кожи, сидела женщина. Строгое элегантное платье темного цвета, крупные темные очки, скрывающие половину лица. Ее голова была повернута в сторону входа, все ее внимание было поглощено этой дверью.

Мы были невидимы для нее, всего лишь часть грязного пейзажа, но от этого не становилось спокойнее. От машины на меня повеяло волной – не простой эмоцией, а сложного, отточенного коктейля: холодное, сканирующее любопытство, смешанное с едва уловимой, но четкой угрозой. Это была не эхо-сигнатура случайного прохожего. Это был след хищника, но не дикого, а выращенного в неволе, который когда-то сам был жертвой и теперь платил миру той же монетой.

Женщина что-то тихо сказала водителю, стекло так же бесшумно поднялось, скрыв ее от посторонних глаз, и машина плавно тронулась с места, растворившись в серой пелене дождя, словно ее и не было, оставив после себя лишь ощущение холода и недосказанности.

Я обернулась к Марку. Он стоял бледный, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Его ровная, контролируемая сигнатура вдруг заколебалась, и сквозь железную броню самоконтроля прорвалась знакомая мне колючая, почти черная тревога.

– Ты знаешь, кто это? – выдохнула я, уже не сомневаясь в ответе.

Он медленно, с усилием кивнул, не в силах оторвать взгляд от того места, где только что была машина, словно пытаясь разглядеть следы ее ядовитого присутствия на мокром асфальте.

Почти машинально я достала телефон из кармана. В отличие от холодного и молчаливого для глаз экрана, для моего дара он был раскаленным компасом. От него тянулся тот самый алый, визгливый след тоски, что привел меня сюда. Но здесь, у логова, он переплетался с другими, более сильными и свежими сигнатурами: едкое, желчное раздражение и тяжелая, уставшая пустота.

«Не счастливчик», – промелькнуло у меня в голове. – «Тот, кто потерял этот телефон, не был счастлив здесь. Неужели это телефон самого Кирилла? Или, может, кого-то из его команды?»

Взгляд Марка, скользнув вниз, зацепился за телефон в моих руках. Его глаза, до этого момента скрытые за стеклами очков, внезапно расширились, в них вспыхнуло немое узнавание, смешанное с ужасом.

– Откуда у тебя телефон Кирилла? – его голос прозвучал резко, почти как обвинение.

– Ты имеешь в виду, – я медленно перевела взгляд на молчаливый фасад студии, – того самого Кирилла?

– Именно его, – голос Марка стал низким и жестким, словно сталь.

– И как ты узнал его телефон с первого взгляда? – парировала я. – Ты вряд ли простой фанат. Может и пароль знаешь?

– Пароль я не знаю, – Марк тяжело вздохнул, снимая очки и снова начиная протирать их, будто пытаясь стереть не только капли дождя, но и это новое, тревожное видение. – Мне позвонила Каролина. Его сестра. Мы… знакомы давно. Кирилл исчез четыре дня назад.

«Пропавший блогер». Теперь все встало на свои места. История, в которую я так неохотно ввязывалась, пахла большими деньгами и большим скандалом.

– И эта женщина в машине… ?

На лице Марка появилась гримаса отвращения.

– Виктория. Его продюсер и… мачеха. Та самая, что раздувает в СМИ историю с похищением и выкупом. Неравнодушные люди уже перевели на ее счета крупные суммы. А те ребята, – он коротко кивнул в сторону, где скрылись наши преследователи, – они вертелись возле его студии в день пропажи. Я хотел надавить на них, заснять, как они занимаются хулиганством, и заставить рассказать, что им известно. Это был мой единственный козырь.

– Может, его и вправду похитили?

– Каролина знает свою мать и брата лучше, чем кто-либо. Она уверена, что он сбежал, но боится, что он мог влипнуть во что-то серьезное. Именно поэтому она обратилась ко мне, а не в полицию.

– И ты решил поиграть в героя в одиночку? – я не скрывала едкого сарказма.

– Я решил помочь другу! – в его голосе впервые прозвучала неподдельная, сырая боль. – Но я зашел в тупик. Илью не проймешь угрозами.

Марк сделал шаг ко мне, и его тщательно выстроенный ледяной фасад окончательно рухнул, обнажив отчаянную, безоружную мольбу.

– Ты видишь то, что скрыто от всех. Ульрика, пожалуйста. Помоги мне найти его. Ради Каролины. Она не переживет, если он… – он не договорил, но незаконченная фраза повисла в воздухе, тяжелее любого произнесенного слова

– Нет, – я отступила на шаг, ощущая, как трещат по швам стены моей собственной, так тщательно выстроенной крепости. – Это не мои проблемы. У меня и своих дел…

И вдруг я увидела сквозь его стальной контроль пробилось нечто острое и знакомое – тот же синий, ледяной оттенок отчаяния, что исходил от парапета у реки. Тот самый, что сводил меня с ума все эти годы. Только сейчас он был не застывшим шрамом, а живым, пульсирующим – и от этого еще невыносимее.

– Я буду умолять ровно столько, сколько потребуется, – его голос стал тише, но обрел странную твердость, будто стальной стержень, обернутый бархатом. – Я буду приходить к тебе каждый день. Стучаться в твою дверь. Согласен на все. Исполню любое твое желание, любой каприз. Просто помоги.

– И что это за внезапный героизм? – я попыталась уколоть его, найти слабое место, чтобы оттолкнуть. – Решил воспользоваться ситуацией? Втереться в доверие к его сестре? Стать ее рыцарем?

– Кирилл однажды вытащил меня из такой переделки, после которой не оправляются, – его взгляд внезапно стал отстраненным, уйдя в какое-то свое, незнакомое мне прошлое. – Я перед ним в долгу. В долгу, который не измеряется деньгами или услугами. Даже если он и вправду все это подстроил, я обязан его найти. Убедиться, что он жив-здоров. Или… узнать, что случилось на самом деле.

Марк смотрел на меня с такой смесью надежды и отчаяния, что я физически ощутила, как мое сопротивление тает, словно лед под мартовским солнцем. Этот проклятый дар, это ярмо на моей шее, которое я ненавидела всей душой, вдруг оказалось чьей-то последней соломинкой, за которую тот готов ухватиться любой ценой.

Я закрыла глаза, пытаясь найти спасительную темноту, но вместо нее увидела студию. Я видела, как все здание окутано тусклым, серо-голубым маревом – тяжелым коктейлем из боли, горького разочарования и щемящей тоски. Кирилл не был счастлив в своем блестящем царстве. Его слава имела привкус полыни и пепла.

– Ладно, – я выдохнула, и в этом слове был привкус пепла и предательства. Предательства самой себя, своего плана, своего спасения. Я продавала свой дар за деньги на билет к тишине, а теперь тратила его на чужие драмы. Это была роковая ошибка, та самая, что с самого детства была выжжена на тысячах страниц городской летописи, которую я читала. И теперь я сама стала ее персонажем. – Но ты заплатишь. Не забудь о своем обещании.

Он лишь кивнул, коротко и четко. Вспышка в его глазах была не благодарностью, а торжеством тактика, нашедшего нужный рычаг. И от этого осознания мне стало еще холоднее.

## Глава 2: Театр теней

Тишина, опустившаяся в переулке после исчезновения черной машины, была звенящей и давящей, словно вакуум после внезапного взрыва. Произнесенные мною слова согласия продолжали висеть между нами тяжелым, не рассеивающимся облаком, навсегда искажая привычную суть моего одиночества.

Что поражало больше всего, так это полное отсутствие во взгляде Марка тени насмешки или брезгливого опасения, которые я научилась читать с детства; вместо этого в его глазах горел тот же безжалостный аналитический огонь, что я наблюдала во время уличной стычки, когда он с математической точностью просчитывал траекторию каждого движения, – теперь же он с той же холодной методичностью взвешивал мои слова, оценивая меня как неожиданный, но потенциально полезный инструмент в своем расследовании.

Переведя взгляд на зловещий вход студии, от которого все еще веяло ледяным дыханием той женщины, я заговорила. Мой голос прозвучал чуть громче, чем я планировала, выдавая внутреннюю дрожь:

– Нам нужно попасть внутрь, тогда я смогу продолжить поиски. Если он жив и просто затеял этот театр, ты сможешь его образумить, и тогда мы закроем эту историю.

Марк оценивающе скользнул взглядом по моему лицу, затем медленно, с задумчивой тщательностью осмотрел запертую дверь, будто пытаясь обнаружить невидимые глазу слабые места на ее неприступной поверхности. Он достал свой телефон, и его пальцы, длинные и уверенные, заскользили по холодной поверхности экрана, отбрасывая синеватое свечение на сосредоточенные черты его лица.

– Что ты делаешь?

– Пишу Каролине, – он ответил, не отрывая взгляда от экрана, его пальцы быстро и четко скользили по стеклу. – Спрашиваю, не осталось ли у нее запасных ключей, ведь она иногда задерживалась здесь допоздна, помогая брату с монтажом; возможно, она знает и пароль от его телефона – это сэкономило бы нам драгоценное время.

Спустя минуту, показавшуюся вечностью, телефон тихо завибрировал, и Марк, взглянув на экран, позволил губам сложиться в подобие улыбки; на дисплее светилось ответное сообщение:

"Ключ под ковриком у черного входа, только, ради всего святого, никому не говори, и, Марк… спасибо. Пароль, увы, не знаю, прости. Когда найдешь Кирилла, дай ему по шее за мои испорченные нервы и первые седые волосы".

Мы быстро, почти бесшумно обошли здание. Там, в тени, скрывалась неприметная дверь. Марк решительно шагнул к ней, приподнял потрепанный коврик, и его пальцы извлекли один-единственный ключ – холодный и невзрачный на вид, будто сама обыденность.

В звенящей тишине переулка скрип поворачивающегося ключа прозвучал с такой пронзительной отчетливостью, что мы оба вздрогнули и на миг замерли, оглядываясь. За дверью нас ждала узкая бетонная лестница, ведущая наверх. Каждый пролет казался все уже и темнее. Воздух становился спертым, пахнущим старым камнем и одиночеством.

На второй этаж вела последняя дверь – массивная, современная, чужеродная на фоне общего запустения. Дверь бесшумно отворилась, и нас окутал странный коктейль запахов – дорогой парфюм, пыль и кофе смешивались с ароматами сушеных трав, песка и старой кожи. Свет от огромного изогнутого монитора, застывшего в режиме сна, выхватывал из полумрака не только трофеи: разобранные дорожные чемоданы, из которых вывалились экзотические ткани, старый компас и несколько катушек с пленкой для винтажного фотоаппарата, – но и ультрасовременную технику. Рядом, на зарядной станции, будто уснула рой-камера, ее сферический корпус отсвечивал матовым блеском. Чуть поодаль, на профессиональном штативе, замерла полнокадровая зеркальная камера с мощным объективом, направленная в пустоту, а на столе рядом лежал портативный мультиспектральный сканер – устройство для анализа почв и растений, обычно используемое в серьезных экспедициях. На стене висела огромная интерактивная панель, на которой карта мира была испещрена яркими цифровыми маршрутами.

Следы недавнего присутствия полиции проступали повсюду, словно небрежные мазки на холсте чужой трагедии: разводы специальной пудры на дверных ручках, ящики стола, выдвинутые с торопливой бесцеремонностью. Лучи наших фонариков, подобные скальпелям, рассекали густой мрак, выхватывая из тьмы фрагменты чужой жизни.

Марк замер позади, намеренно приглушив дыхание. Я чувствовала его взгляд на себе – тяжелый, сосредоточенный. Он наблюдал. Не мешал, не задавал вопросов, предоставив мне пространство для маневра, для того странного таинства, свидетелем которому ему только предстояло стать.

Я закрыла глаза, сделала глубокий, неровный вдох, чувствуя, как дрожь пробегает по кончикам пальцев. Внутри бушевал хаос – какофония чужих чувств, оставленных в этом пространстве, словно разрозненные аккорды. Полицейское безразличие, ядовитая расчетливость Виктории и собранная, давящая сосредоточенность Марка – все это приходилось отсекать, словно слои шума, мешающие разглядеть единственно важный след.

Здесь, в замкнутом пространстве, эмоции накапливались, наслаиваясь друг на друга, создавая густой, трудночитаемый палимпсест. Комната была бутафорской, наполненной не искренними чувствами, а их искусными, но бездушными подделками.

Мой взгляд скользил по этим эфемерным слоям, цепляясь за мимолетные всплески в поиске последнего отпечатка Кирилла.

Я двинулась вглубь, как сомнамбула, ведомая мерцающими огнями, невидимыми для моего спутника.

– Здесь, – прошептала я, указывая на массивный кофейный столик из затемненного стекла, – кто-то сидел долгие часы… и испытывал страх. Но не подлинный, а репетированный, словно актер перед выходом на сцену.

Эмоция была липкой, ненастоящей, лишенной органики живого чувства.

Марк молча следовал за мной, его собственное свечение – ровное, сконцентрированное любопытство – было единственным спокойным пятном в этом вихре.

Я шла дальше, к огромному шкафу-купе, и продолжала, голос дрожал от напряжения:

– А здесь… витает азарт, но нерешительный, быстрый, колючий, словно кто-то делал ставку не на деньги, а на нечто более ценное, и проиграл, но разочарование было неглубоким, почти бутафорским.

Медленно обходя студию, я описывала Марку эти слабые, ненастоящие всплески, эту картонную декорацию чувств, а его лицо оставалось каменной маской невозмутимости.

И тогда я дошла до эпицентра – до места перед камерами, на импровизированной «сцене».

Я вскрикнула и отшатнулась, спина больно ударилась о край стола. Золотой, ослепительный, всепоглощающий фонтан ликования; чистейший, ничем не разбавленный, дикий триумф, такой яркий и мощный, что на глазах выступили слезы от боли. Этот след, оставленный несколько дней назад, все еще пламенел, словно маяк в ночи.

– Ульрика! Что такое? – Марк резко приблизился, его рука инстинктивно потянулась к моему плечу, но замерла на полпути.

– Он… – я с трудом дышала, указывая дрожащей рукой на пустое место, – стоял именно здесь. И это не был чистый, безоблачный восторг. Это была гремучая смесь: взрывная, почти истеричная радость освобождения, пронзительный, холодный страх срыва и пьянящий азарт. Он не просто выиграл джекпот – он поджег казино, в котором играл, и с восторгом и ужасом наблюдал за начавшимся пожаром. Так чувствует себя заложник, который, наконец, выстрелил в своего тюремщика, зная, что обратного пути нет.

В воздухе висело эхо этого чувства, густое, опьяняющее и пугающее.

Марк не стал переспрашивать; он подошел к камерам, наклонился и внимательно осветил фонариком пол.

– Смотри, – сказал он, и в его голосе появилась стальная нить.

Я приблизилась. На темном лакированном паркете, рядом с местом, где сияла сигнатура триумфа, лежал маленький осколок стекла, а рядом – едва заметная короткая царапина, будто что-то дернулось и упало в порыве этой ликующей эйфории. Но главное – от этого места расходилась тонкая, едва уловимая, но невероятно длинная нить тоски, серая и усталая; она тянулась через всю студию к выходу, как протоптанная тропа, путь, который кто-то проделал много раз, чувствуя одно и то же – тягостную пустоту нежеланного места.

– Его путь, – прошептала я, и слова повисли в тишине. – Он ненавидел здесь бывать, чувствовал себя загнанным в собственный успех, как в идеально отлаженный, но бездушный алгоритм, который он больше не мог контролировать. Он сбежал и был безмерно счастлив.

Мы стояли в гробовой тишине, слушая, как наши сердца выстукивают нервный ритм; теория, бывшая до этого лишь догадкой, превратилась в нечто осязаемое, почти материальное.

Внезапно снаружи послышался звук тормозящей машины, затем – хлопок двери и приглушенные голоса.

Марк резко выключил фонарик.

– Полиция? – прошептала я, чувствуя, как по спине пробегает холодная дрожь.

– Нет, – тихо ответил он, подбираясь к окну и задерживая дыхание. – Это Виктория. И с ней… Илья и еще кто-то.

Марк схватил меня за руку, его пальцы были твердыми и теплыми, цепкими.

– Пожарная лестница! – прошипел он, и в его голосе прозвучала безоговорочная команда.

В этот миг дверь распахнулась. Мы едва успели нырнуть за массивный стеллаж с реквизитом, вжавшись в узкую щель между шкафом и стеной. Внизу, уже внутри помещения, послышались шаги.

Мы замерли, прижавшись к стене, стараясь не дышать.

– …проверьте помещение снова, – прозвучал из коридора голос Виктории, ровный и властный.

– Зачем она сама приехала? – прошептала я, чувствуя, как бешено стучит сердце.

Марк нахмурился, его взгляд стал еще острее.

– Она ищет что-то конкретное, то, о чем не знает даже ее охрана. Кирилл как-то обмолвился о тайнике с «черной бухгалтерией» Виктории, и, думаю, она паникует, что мы можем найти его первыми.

– Она вернулась… – до меня вдруг дошло. – Значит, за зданием следили. Нас видели. Доложили, стоило нам переступить порог…

Я зажмурилась, пытаясь отфильтровать шум собственного сердца и сосредоточиться на эмоциональных сигнатурах; от Виктории вдруг повеяло волной темно-синего, липкого страха – не за жизнь, а за проект, за репутацию, за деньги, которые могли уплыть из рук.

Как только шаги отдалились вглубь студии, Марк дернул меня за рукав, его глаза в полумраке были огромными, полными решимости.

«Бежим! Сейчас!»

Мы, пригнувшись, пробирались через лабиринт стеллажей и декораций к противоположному концу студии, где в стене угадывался темный квадрат окна. Марк распахнул окно, и свежий ночной воздух ворвался в помещение, пахнущий свободой и опасностью. Мы вывалились на мокрые перекладины пожарной лестницы; я чуть не поскользнулась на влажном металле, но рука Марка метко и уверенно подхватила меня, не дав упасть. Мы начали спускаться, и каждый скрип металла под ногами казался нам оглушительным грохотом, способным выдать наше присутствие.

На полпути лестница, к нашему ужасу, закончилась; Марк, недолго думая, спрыгнул первым и, обернувшись, прошипел:

– Прыгай!

Я оттолкнулась от последней перекладины и полетела вниз, в темноту; его сильные руки поймали меня, прижав к себе на мгновение, и от него исходило ровное, теплое сияние уверенности, которое на секунду погасило мою панику.

И в этот самый миг из окна студии в темноту вонзился ослепительный луч фонаря, слепящий и безжалостный.

– Эй! Кто там?! – прорычал грубый голос, и мы, не раздумывая, сорвались с места, не оборачиваясь; этот бег был уже не детской игрой в догонялки, а бегством от чего-то настоящего, большого и по-настоящему опасного, что дышало нам в спину.

Мы нашли временное пристанище в двух кварталах от студии – островок относительного спокойствия под тусклым светом уличного фонаря, который отбрасывал на асфальт длинные, дрожащие тени. Прислонившись к шершавой кирпичной кладке старого дома, мы пытались восстановить дыхание, из груди вырывались густые клубы пара, таявшие в холодном ночном воздухе. Адреналин все еще пульсировал в висках, заставляя мир плыть перед глазами, а ноги подкашиваться от пережитого напряжения.

– Они… они нас видели? – выдохнула я, опираясь ладонями о колени и чувствуя, как дрожь медленно отступает, уступая место леденящей усталости.

– Скорее всего, да. – Марк провел рукой по лицу, смахивая капли дождя и напряжения. – Если за зданием следили ребята Ильи, то по описанию он вполне мог нас узнать.

Его голос все еще срывался на хрипоту, но в нем уже проступала привычная собранность, возвращалась стальная опора. Он поправил очки, и стекла на мгновение поймали тусклый свет фонаря, отразив осколки ночного города – искаженные, готовые рассыпаться при первом же резком движении.

– Значит, нам нужно найти Кирилла раньше, чем это сделают они, – тихо констатировала я, и мои слова повисли в воздухе не вопросом, а тяжелой, неоспоримой данностью. – Потому что если он действительно все подстроил, то остается единственным, кто знает всю правду. А правда, судя по всему, очень и очень кому-то мешает.

Игра изменилась кардинально – это была уже не детская забава и не рыцарский поход ради спасения друга. Это превратилось в охоту, где мы из преследователей неожиданно стали дичью, почувствовав на своих спинах ледяное дыхание настоящих хищников.

Марк молча достал телефон. На дисплее была открыта карта города, и его пальцы уже увеличивали масштаб, пролистывая виртуальные улицы с точностью штурмана, прокладывающего курс в незнакомых водах.

– Ты сказала, что чувствовала его путь. Его тоску. Куда она вела? Куда она ведет сейчас? – его вопрос прозвучал четко, без лишних эмоций, словно он допрашивал не меня, а саму реальность, пытаясь выведать у нее спрятанные координаты.

Я сосредоточилась, отсекая все лишнее – навязчивый стук собственного сердца, приглушенный гул города, остаточную дрожь в коленях. Я пыталась зацепиться за память о той тонкой, серой, уставшей нити, что тянулась из студии. Она петляла по грязным задворкам, сворачивала в сторону набережной, где фонари отражались в черной воде… и дальше, упрямо и неуклонно, уходила на восток, в старые, непарадные районы города, где не было блесток и глянца, где улицы пахли не дорогим парфюмом, а пылью, старым деревом и тихой, накопленной годами усталостью.

– На восток, – сказала я, встречая его пристальный, сканирующий взгляд. – Он ушел на восток.

Марк коротко кивнул, его пальцы задвигались по экрану быстрее, увеличивая масштаб карты восточных районов, выискивая точки, которые могли бы стать убежищем для того, кто сбежал из золотой клетки. Он повернулся и быстрым, уверенным шагом направился к узкой, плохо освещенной улочке, где у самого тротуара стоял автомобиль цвета мокрого асфальта.

Я сделала последний глубокий вдох и последовала за ним. Дверь автомобиля открылась с глухим щелчком, я скользнула на прохладное сиденье.

Марк завел двигатель, и он отозвался ровным, негромким урчанием. Он посмотрел на меня, и в его взгляде, лишенном теперь всякой маскировки, читалось то же, что и во мне – полное понимание того, что назад дороги нет.

– Перед тем как ехать, ты должна это увидеть, – его голос прозвучал глухо. Он достал телефон, несколько раз ткнул в экран и протянул его мне. – Это запись его последнего стрима. Того, после которого он исчез.

На экране был Кирилл. Светловолосый, голубоглазый парень лет девятнадцати. Он стоял на том самом месте, где я только что ощущала его ослепительный триумф. Но сейчас его лицо было бледным, глаза безумными. Он говорил в камеру прерывистым шепотом, оглядываясь, словно за ним вот-вот должны были прийти.

"– Смотрите… сейчас… они ворвутся…" – он задыхался, и это было так убедительно. Внезапно он вскрикнул, отпрянул от стола, и изображение резко пропало, оставив лишь черный экран и звук падения, грохота, приглушенных стонов.

Я смотрела на потухший экран, и у меня внутри все похолодело. Я только что чувствовала его ликование в этой точке. А на видео был леденящий душу страх.

– Понимаешь? – тихо спросил Марк, забирая телефон. – Никаких похитителей в кадре нет. Только он. Ты все почувствовала верно. Все это – спектакль. И сыгран он был именно там, где ты почувствовала его счастье.

И мы поехали на восток, погружаясь в лабиринт спящих улиц. Я не знала, что найду в конце этого серого, уставшего следа. Обман? Труп? Или человека, который сумел написать себе самую громкую и ложную строку во всей городской летописи, заставив меня, несчастную читательницу, искать в ней спрятанную правду.

## Глава 3: Нить Ариадны

Мы ехали на восток, и город вокруг медленно менял кожу, сбрасывая с себя гламурную, насквозь фальшивую маску, чтобы обнажить подлинное лицо. Шумный центр с его неоновыми истериками и плоскими, как открытка, эмоциями остался позади, уступив место узким, сонным улочкам, пропитанным ароматами свежей выпечки из ночных булочных, влажного асфальта и… жизни. Настоящей, не приукрашенной. Здесь эхо-сигнатуры были иными – не ослепительными, но куда более глубокими и честными: темно-синее, почти черное горе от увольнения, висящее на пороге одного дома; теплое, апельсиновое сияние семейного ужина, льющееся из окна другого. Я делала все возможное, чтобы отгородиться от этого настойчивого потока, фокусируясь на одной-единственной нити. Я машинально коснулась пальцами наушников на шее – моего верного щита, моего спасительного барьера. Этот жест не ускользнул от внимания Марка.

– Слишком громко? – тихо спросил он, и в его голосе не было привычной мне снисходительности или непонимания, лишь спокойная готовность разделить мою странность.

Я покачала головой.

– Не громко. Пронзительно. Эмоции здесь… другие. Не такие яркие, как в центре, но куда более глубокие. И честные.

Марк молча кивнул, а затем он неожиданно протянул руку.

– Дай послушать.

Я замерла от неожиданности. Никто никогда не просил разделить со мной мой звуковой кокон. Медленно, почти не веря, я сняла наушники и протянула ему. В салоне тонкой нитью зазвучали первые аккорды Баха.

Я уже приготовилась к привычному «скучно» или «не мое». Но он лишь покачал головой, удивленный.

– Странно… Я всегда считал классику мертвой музыкой для снобов. А это… будто сложная математическая формула, переложенная на звук. Упорядоченный хаос.

– Именно так, – прошептала я, и на моих губах дрогнула улыбка. – Организованный хаос. Идеальный барьер против хаоса настоящего.

Марк медленно снял массивные наушники, будто расставался с чем-то драгоценным, и бережно вернул их мне. Его пальцы на мгновение задержались на мягких амбушюрах, и я почувствовала, как по моей спине пробежали мурашки. Не ледяные, как от страха, а теплые, как от прикосновения к незнакомому, но желанному теплу.

– Похоже, я всегда слушал не ту музыку, – тихо сказал он, и в его глазах читалось неподдельное открытие.

Прежде чем я успела ответить, его пальцы уже уверенно скользнули по экрану автомобильной медиасистемы. Через секунду салон наполнился знакомыми аккордами – теми же, что только что звучали в моих наушниках, но теперь обретающими новое, общее пространство. Он прибавил громкость ровно настолько, чтобы музыка создавала защитный кокон, но не заглушала тишину между нами.