# Фатальная промашка паука

Кристина Портман

Что происходит, когда хорошая женщина ломается?

Все началось с невинного флирта в подъезде. А привело к точке невозврата. Опасный, харизматичный сосед пообещал примерной жене Ольге страсть, о которой она не смела и мечтать. И слово свое сдержал. Вот только послевкусие подвело… Теперь ее единственная цель – изощренная, холодная месть. Но когда одержимость Ольги начинает втягивать в свой круговорот самых близких ей людей, грань между жертвой и палачом стирается безвозвратно. Начинается игра, в которой невозможно победить.

Это шокирующая история о том, как женщина, у которой отняли все, сама становится монстром.

Где та черта, которую она не посмеет переступить?

Или такой черты больше нет?

## Пролог, Ольга

Запах. С него все и начинается. Хлорка, ржавчина и чужой тестостерон. Так пахнут подъезды, в которых женщины принимают плохие решения. Лампа над головой издает больной, сухой щелчок. Раз. Два. Словно пытается подобрать код к замку, но комбинацию давно сменили.

Я сижу на полу. Правильная поза: колени к груди, спина прямая. Я хорошая девочка. Я умею сидеть смирно.

Ткань пеньюара – дешёвый, пошлый шелк – цепляется за кожу. Под ним – ничего. Голое, остывающее мясо. Тело – первая предательница. Оно не слушается приказов разума «не чувствуй». Оно покрывается мелкими, злыми пупырышками. Не от стыда. От холода и предвкушения. Это физиология, детка. С ней не поспоришь.

Он сказал «Сиди». Не «посиди». Не «подожди». Простое, собачье «сиди». И хорошая девочка внутри меня завиляла хвостом. Я ведь годами дрессировала себя быть скалой. Быть той, что держит дом, списки покупок и лицо. А оказалось, все, чего мне хотелось, – это чтобы кто-то дал короткую, ясную команду. Без «пожалуйста».

За дверью тишина. Не пустая – рабочая. Гудит, как дорогой сервер. Там, внутри, – его мир. Я выучила его карту по звукам: вот здесь скрипнула половица под креслом, здесь он бросил ключи на стеклянный столик. Запах – «ветивер», въедливый, как правда, – просачивается сквозь щель под дверью. Мой мозг, услужливый маленький лжец, дорисовывает остальное: он стоит прямо за дверью. Он слушает, как я дышу.

Глупость. Он обо мне не думает. Он просто выставил меня за дверь, как выставляют на ночь мусор.

Я больше не мерзну. Я начинаю гореть. Стыд – отличный катализатор, он повышает температуру тела эффективнее любого коньяка. А под стыдом, как гнилая сердцевина в идеальном яблоке, – надежда. Гадость. Самый грязный наркотик. В моей голове больше нет сложных уравнений с ипотекой и планами на отпуск. Только двоичный код: да/нет. Откроет/не откроет. Моя жизнь, такая сложная, такая правильная, свелась к одной кнопке.

Смешно. У меня есть Муж, который дышит по расписанию. Дочь, которая любит меня как функцию. Есть идеальные полотенца, сложенные стопками, как маленькие белые надгробия моим желаниям. Есть орхидеи, эти капризные сучки, которых я заставила цвести по графику. Вся эта декорация «Хорошая Жена™» сейчас стоит за моей спиной и неодобрительно молчит. Они все – мои сокамерники.

Конечно, меня могут увидеть. Тетка с третьего этажа со своей вонючей собачкой. Или – вишенка на торте моего унижения – Андрей. Мой муж. Он посмотрит, моргнет своими честными, уставшими глазами и спросит: «Оля, ты чего? Замерзнешь». Он не увидит позора. Он увидит нарушение распорядка.

Этот пеньюар в спальне, в приглушенном свете, выглядел как обещание. Здесь, под больной лампой, он выглядит как диагноз. Но приказ был «Сиди». И я сижу. Я образцовая пациентка.

Колени ноют от кафеля. Я вспоминаю теплый линолеум на нашей кухне. Голос Андрея: «Не кипятись». Я никогда не киплюсь. Я довожу до идеальной температуры и выключаю газ. И вот – впервые – я закипела. До полного выкипания. И теперь сижу здесь, прилипнув задницей к чужому порогу.

Он ничего не ломал. Он просто переставил мебель в моей голове. Раньше я знала, где у меня стоит стол «долг», кресло «приличия» и кровать «привычка». Теперь в центре – пустота. И он стоит в этой пустоте. И решает, чем ее заполнить.

Лампа сдается, гаснет. Темнота – мой союзник. В ней я просто силуэт. Я шевелю пальцами ног. Рефлекс «хорошей девочки» требует прикрыть колени, но я запрещаю себе. Приказ был: «не шевелиться».

Я слышу, как тикают его часы. Дорогой, уверенный звук. Тик-так. Они отмеряют не время. Они отмеряют мою выдержку. Моя жизнь всегда была чередой правильно выполненных инструкций. И это – самая простая из них.

Иногда мне хочется постучать. Поскулить. Сказать: «Я буду хорошей. Я буду удобной. Я буду молчать еще тише. Только впусти». Фу. Ольга. Я сама бы себе врезала за такие мысли.

Шаги. Снизу. По лестнице. Мужские, ровные, без сумок из супермаркета. Шаги человека, у которого руки свободны.

Я не двигаюсь. Я могла бы. Метнуться к мусоропроводу, вжаться в его вонючую нишу. Но я остаюсь. В углу стоят не только за наказание. Иногда в углу стоят, чтобы тебя наконец-то заметили.

Шаги ближе. Кто-то на площадке ниже задевает перила. Металл отзывается коротким, жалобным звоном. Я впервые думаю не «кто это?», а «что я скажу, если это Андрей?». В голове пусто. Слова сдохли. Есть только тело, сидящее на полу в дурацком пеньюаре. И странное, липкое спокойствие. Выбор сделан. Осталось дождаться приговора.

У меня дрожит не тело. Дрожит мое имя. «Ольга». То, которым меня называет муж, когда просит передать соль. У Сергея есть другая «Ольга». Она твердая, гладкая, без сучков. И она слушается. Я слушаюсь.

Шаги замирают на площадке ниже. Секундная пауза. Судьба сегодня в деловом настроении. Она поднимается ко мне, не предоставляя отсрочек.

Тень появляется первой – длинная, как недосказанность.

И в эту последнюю секунду, прежде чем свет ударит мне в лицо, я с ледяным ужасом понимаю: я боюсь не того, что это Андрей. Я боюсь, что это не он.

Дыхание. Ужас пахнет сладким.

И я вдруг вспоминаю панакотту…

## Глава 1. Фасад благополучия, Ольга

Я накрываю стол как репетицию счастья. Белая скатерть натянута до дрожи, как улыбка на старой семейной фотографии, где все еще стараются. Две свечи – не пахучие, не навязчивые, я не люблю лишних запахов, они мешают дышать. Просто два столбика теплого света, который делает людей красивее, а предметы – значительнее. Они плавят тени по углам, создавая иллюзию уюта. Салфетки сложены пополам, почти идеально, и только один угол упрямо загибается, как коровий вихор. Это мелочь, но я замечаю такие мелочи как другие замечают измену: слишком рано, слишком остро. И палец сам тянется разгладить, исправить, вернуть в рамки идеальной картинки.

Андрей садится напротив. Стул скрипит в одном и том же месте – там, где надломилось и скрипит наше «мы». Он кладет телефон рядом с тарелкой, экран вверх. Не просто кладет – он устанавливает его, как пограничный столб, как портал в другой, более важный мир. Это еще одна столовая приборная единица, без которой теперь невозможно ни обед, ни разговор. Даже в моем доме, где я глажу простыни до хруста и ем рыбу с отдельным ножом – даже здесь.

– Пахнет вкусно, – произносит он, и звук голоса тонет где-то между тарелкой и экраном. Брови чуть сходятся на переносице: значит, пришла новая почта, новый вызов из той, настоящей жизни. Он вертит ложку в пальцах, как чужое, непонятное решение, которое ему навязали.

– Это филе миньон с апельсиновым соусом, – отвечаю я, проговаривая каждое слово отчетливо, будто от этого зависит исход кулинарного шоу, где у нас все всегда получается. – И салат с фенхелем. На десерт – панакотта. Настасья, убери, пожалуйста, телефон за столом.

Дочь закатывает глаза так умело, с такой отрепетированной усталостью, будто мы наняли ей преподавателя по этому искусству. Ей восемнадцать, и мое «пожалуйста» для нее звучит как «невозможно», а мое «нельзя» – как «вызов». Она все же засовывает телефон в задний карман джинсов, но я слышу тихий щелчок, с которым она его блокирует. Она поджимает губы – прозрачные, тонкие, как рисовая бумага, которую вот-вот намочит первый дождь обиды.

Соседняя квартира молчит. Эта тишина за стеной – мой новый фон. Я связана с ней странной привычкой: вставляя вилки в нужном порядке – внешняя для салата, внутренняя для основного, – я невольно прислушиваюсь к пустоте. Когда-то там жили шумные, невоспитанные мальчишки, которые в два ночи играли в баскетбол пластиковым ведром, и я злилась на них, а теперь… теперь я поймала себя на том, что скучаю по этому хаосу. По звукам чужой, неправильной, но живой жизни. Вот уже год как там пусто, и эта стерильная тишина стала продолжением тишины за нашим столом. Кажется, я привыкла к ней как к мысли, что в моей жизни больше не будет неожиданных гостей. Только расписание, только планы, только мы.

– В субботу к маме? – спрашивает Андрей, его взгляд мечется между экраном и картофелем. – Или твоя мама к нам? Ты же знаешь, я не против, но у меня в понедельник сдача, я хочу нормально отдохнуть.

«Нормально отдохнуть» – это значит, в тишине. Со своим телефоном.

– К маме, – говорю я. Мама любит, когда мы к ней. Мама любит «к ней» как формулу, которая доказывает лучшую, неиспорченную версию прошлого. – Настасье в воскресенье на фотосессию с однокурсниками. Мы говорили.

– Мы говорили, – повторяет он, как повторяют пароль, который давно не работает, но никто не решается его сменить. Большой палец отдает короткое, хищное движение – экран оживает. Я ловлю себя на том, что прищуриваюсь, пытаясь разобрать отраженные буквы в лезвии столового ножа. Шпионка в собственном доме. Это смешно и унизительно, и я тут же делаю вид, что просто смотрю на его руки. Ладонями он умеет работать – соберет любой диван из бесконечного синего шведского магазина, починит розетку, отрегулирует петлю у шкафа. Почти все, что в этом доме поддается отвертке, он исправит. Все, что поддается словам – безнадежно сломано.

– Я подумала насчет отпуска, – говорю я, повышая голос ровно на столько, чтобы пробиться сквозь невидимую стену его внимания. – Может, в этом году без привычного санатория? Можно снять домик у озера. Ты же любил рыбалку. Помнишь? Когда-то. До…

До чего? До того, как мы доделали ремонт? До того, как взяли эту ипотеку? До того, как я перестала смеяться, уронив голову ему на плечо, и начала правильно, стопкой, складывать полотенца? Он поднимает глаза – наконец-то! – и моргает, будто вынырнул из глубокой воды и оглушен тишиной.

– Да, можно, – говорит он ровным, бесцветным голосом. – Только не далеко. И чтобы интернет был хороший. Без интернета – ты же знаешь.

Я знаю. Интернет – это его кислород. Я тоже им дышу, просто я научилась задерживать дыхание надолго.

– Мам, – подает голос Настасья, и в ее «мам» слышится мольба и дерзость, смешанные в невыносимый коктейль взросления, – нам в универе объявили, что в следующем месяце у нас пленэр. Можно будет поехать на море с преподавателем по фотографии. Там такие волны и утренний свет… Можно же? Я заработаю сама – съемки у меня уже есть.

Впервые за полгода я слышу от нее слово «свет», а не «лайки». Во мне что-то екает – крошечный укол зависти к ее будущему, к ее волнам, к ее свету.

– Посмотрим по бюджету, – говорю автоматически. Я отвечаю так же, как расправляю складку на шторе – не глядя, на автомате. – Договоримся.

Андрей кивает, но видел ли он вообще ее в этот момент – эту девочку с горящими глазами, которая вдруг стала выше, старше, которая вот-вот упорхнет? Он делает жест, редкий, как комплимент, – переворачивает телефон экраном вниз. Щелчок пластика о скатерть звучит в тишине как выстрел.

– Панакотта вкусная, – неожиданно говорит он, пробуя десерт. Он говорит это тем тоном, каким когда-то, лет пятнадцать назад, стоя на балконе съемной квартиры, сказал «ты красивая». Так просто, так весомо, что у меня тогда перехватило дыхание. Я улыбаюсь – слишком быстро, слишком жадно, – и тут же гашу улыбку, отступаю внутрь себя. Нельзя показывать, как я голодна. В этом доме даже слова любви давно стали как безе – держат форму, но внутри у них пустота, и они рассыпаются от малейшего прикосновения.

Когда Андрей смеялся раньше, смех жил у него в груди и катился ко мне, как теплое одеяло. Теперь он смеется в телефон – тихо, одними уголками губ, будто ему там, в маленьком прямоугольнике света, рассказывают шутку для одного. Он больше не кладет руку мне на колено в ресторане; он кладет локоть на стол и проверяет уведомления. Он больше не оглядывается на мой новый цвет помады; он не замечает, что я сама ее уже полгода не покупаю. Зачем? Для кого?

Я знаю ответ – для зеркала. Для того блика в стекле, когда я прохожу мимо и случайно ловлю себя в полный рост: спина прямая, волосы аккуратно уложены, платье сидит. Я похожа на дорогую консоль у стены – красивая вещь, которой гордятся, но не пользуются, чтобы не поцарапать. И еще – на мои орхидеи. Я их холю, я настояла на кислом мху, на правильной влажности, на распорядке их полива, как на семейных правилах. Они упрямые и нежные, и если попасть в их ритм, они распускаются одним волшебным утром. Моя последняя белая орхидея тянет к свету два новых, тугих бутона. Я иногда ловлю себя на мысли, что жду от себя того же – и одновременно боюсь этого. Боюсь, что если я вдруг распущусь, то разрушу всю эту выверенную, красивую композицию в углу гостиной.

– По работе все норм, – говорит Андрей, отодвигая тарелку. «Норм» – это код, означающий «я устал и не хочу говорить об этом». – Сегодня клиент… да ладно, неинтересно. Я завтра выйду пораньше. Если что-то надо – напиши.

Напиши. Внутри нашего дома все давно перешло на переписку, на короткие команды без вопросительных знаков. Я иногда представляю, как мы разговариваем на кухне в чате: «Оля: купи хлеб. Андрей: какой? Оля: любой. Андрей: ок». Здесь меньше риска обидеть. Здесь можно отмолчаться, сославшись на «не увидел». Живой разговор требует мужества и внимания, а у нас на них строгий лимит.

– А ты как, мам? – спрашивает вдруг Настасья. Ее голос, обычно колючий от подросткового сарказма, становится мягким, почти детским. Она умеет быть такой, когда чего-то хочет, но сейчас в ее взгляде нет хитрости. Только чистое, обезоруживающее любопытство. – У тебя как на самом деле?

Воздух в комнате густеет. Мне кажется, еще секунда, и я прорву плотину. Я скажу ей все. Что засыпаю, вцепившись пальцами в холодный край отвесной стены, а под ногами – гулкая пустота. Что каждое «спасибо» Андрея звучит как чек из банкомата, где напечатана верная сумма, но нет ни единого живого слова. Что мне до тошноты страшно от того, как много в моей жизни правильных поступков и как мало от них тепла. Что я боюсь тишины в соседней квартире, потому что она слишком похожа на мою собственную. Я скажу…

Нет. Не скажу. Есть правила. Мы не говорим слов, от которых дом может дать трещину.

– У меня все хорошо, милая, – я нахожу в себе силы улыбнуться. Эта улыбка – мой самый натренированный мускул. – Орхидеи скоро зацветут. Видела?

– Ты странная, – Настасья качает головой, но в ее глазах пляшут теплые искорки. – У всех что-то происходит: отпуск, пленэр, горящий проект… а у мамы – орхидеи.

– У мамы – стабильность, – произношу я, и это слово ложится между нами, как прохладная ладонь. – И это, поверь, совсем не плохо.

Стабильность. Слово-утешительница. Отличница в сером форменном платье, которую хвалят учителя, но никогда не зовут гулять после уроков. Стабильность не умеет обжигать, не царапает до крови, не сбивает с ног. Она лишь шлифует острые углы, пока не останется гладкая, предсказуемая, удобная поверхность. Я сама стала такой. И мне так часто хочется… Нет. Мы не произносим тут слова, от которых пахнет дымом, как от задутой свечи.

Почему я смотрю на его руки, когда он пьет чай? Потому что помню время, когда эти руки не ставили чашку обратно на блюдце. Они находили мою, где бы я ни была. Они задвигали меня в угол между стеной и кухонным столом с таким голодным, уверенным смехом, что я думала: так будет всегда. Эта простая, ясная жадность друг к другу. Мы тогда уронили сахарницу, и белый рафинад рассыпался по полу звездами. Мы смеялись, собирая липкие кубики, и он целовал меня, а сахар остро, сладко и запретно хрустел на губах. Мне казалось, я вся состою из этого хруста. Теперь сахарница – музейный экспонат нашего прошлого, убрана на верхнюю полку. Поводы доставать ее кончились.

– Кстати, – говорит Андрей тоном человека, вычеркивающего пункт из списка дел, – соседи снизу опять жаловались. Говорят, стиральная машина после десяти гудит. Ты помнишь про это?

– Я помню, – отвечаю я. Я помню всё. В этом, кажется, и заключается главная пытка.

Мы молча едим панакотту. Ее текстура – вязкая, нежная, безупречно правильная. Как и наша жизнь. Я слизываю с ложки сладкое и думаю, что этот десерт создан для долгих пауз, для молчания вдвоем, для наблюдения за танцем пламени свечи. Но нам нужно утвердить повестку дня: просроченное ТО машины, график платежей по ипотеке, смена зимней резины. О, эти годы семейной жизни, измеренные в сезонной смене шин и фильтров для воды.

– Я приду на твое выступление, – обещаю я Настасье. – Я всегда прихожу. Это моя лучшая роль.

– Пап? – она смотрит на него с надеждой, которая бывает только в восемнадцать.

– Если аврал на работе закончится, – отвечает Андрей, не отрываясь от телефона. – Но я очень постараюсь.

Он и правда постарается. В этом его суть. С ним безопасно. С ним чисто, выглажено, предсказуемо. Дом не рухнет. Со мной тоже. И, наверное, именно это нас медленно убивает. Мы оба так отчаянно стараемся не причинить друг другу боль, что в этой мягкой, удушающей осторожности все настоящие чувства давно уснули и перестали дышать.

Когда мы убираем со стола, наши движения отточены годами. Мы исполняем на кухне наш привычный танец: он справа, я слева. Легкий звон бокалов, которые я передаю ему. Он открывает посудомоечную машину, я подаю тарелки. Восемь минут безупречного, выверенного сотрудничества, словно мы не муж и жена, а напарники на сборочном конвейере. Эта слаженность утешает. И до ужаса пугает.

– Тебе не холодно? – вдруг спрашивает он, заметив, как я обхватила себя за плечи. – От окна будто тянет.

– Немного.

Он подходит к батарее, трогает ее, подкручивает вентиль. Он решает проблему. Он всегда решает ту проблему, которую можно потрогать.

Я возвращаюсь в гостиную и смотрю на орхидею. Один из тугих, глянцевых бутонов чуть приоткрылся, показав краешек молочно-белого лепестка. Я улыбаюсь ему так, как давно не улыбалась людям. Стыдно любить растение больше, когда за столом сидят твои родные. Но цветы хотя бы честны: они либо цветут, либо умирают.

– Мама, – Настасья подходит сзади и говорит тихо, почти шепотом, чтобы отец не услышал. – А ты когда последний раз… ну, просто так… была счастлива?

Вопрос звучит так оглушительно, будто в стерильную операционную вдруг впустили сквозняк с улицы. Меня так давно не спрашивали *о главном*. Не «как дела», не «что на ужин», а «ты счастлива?». Я сглатываю ком в горле.

– Я счастлива, когда вы все дома, – отвечаю я. Это правда. Просто у моей правды слишком много слоев, и я показываю самый верхний – самый гладкий и безопасный.

Мы расходимся по комнатам. Андрей отвечает на очередное «важное» сообщение. Я подхожу к окну в спальне. Ночной двор – черное бархатное покрывало, расшитое редкими желтыми огнями фонарей. Одинокий человек в капюшоне выгуливает собаку. Я глажу рукой холодный подоконник, застилаю кровать, хотя мы ляжем через час. Каждый этот жест – моя тихая молитва о смысле. Контроль над вещами дает иллюзию контроля над жизнью.

Я выключаю лампу. Щелчок. Привычный, домашний, безопасный.

И в этой ватной тишине я слышу другой звук.

Сначала – тихий металлический скрежет, будто кто-то неуверенно ищет замочную скважину. За стеной. В пустой квартире.

А потом – щелчок.

Уверенный, чужой, неотвратимый. Словно повернули ключ.

Раз.

Сердце замирает, пропуская удар. Я задерживаю дыхание.

Щелчок.

Два.

Из коридора появляется Андрей. Его лицо напряжено. «Слышала?» – шепчет он. Я только киваю, не в силах издать ни звука. В оглушительной тишине нашего правильного дома чужой замок проворачивается, как крышка на шкатулке с тайнами, которую никто не должен был открывать.

Там, за стеной, дверь медленно, со скрипом, который режет слух, начинает открываться. И кто-то невидимый, бесшумный, без спроса входит в нашу идеально выстроенную тишину.

## Глава 2. Пустая квартира, Ольга

Чужие звуки врываются в утро без стука. Не мои – не щелчок выверенного до секунды тостера, не убаюкивающее урчание посудомойки, не ритуальное Настасьино «мам, я не нашла колготки». А то самое, нутряное мужское «ух!», когда тяжесть сброшена на пол и можно на мгновение выдохнуть. Потом – визг скотча, который сдирают с картона с таким сопротивлением, будто отрывают от живого. Лифт, и без того страдающий хронической усталостью, сегодня в агонии: его створки стонут, ездят туда-сюда, как челюсти старого, беззубого механизма, который заставляют жевать камни.

– С семи утра носятся, – Андрей заглядывает на кухню. На нем уже броня офисного работника – рубашка, брюки, – но лицо еще домашнее, помятое сном и нежеланием говорить. – Ну, что ж. Оживает квартира.

«Оживает». Какое точное и пустое слово. Год она стояла за стеной, как комната в музее, храня пустоту. А теперь в ней прорастает чужая жизнь. Правда, ростки у нее из пузырчатой пленки, ветки – из ножек перевернутого стола, и пахнет она не весенней землей, а пылью, клеем и чужим потом.

Я молча лью кипяток в чашку. Шум воды – мой единственный разрешенный ответ на хаос. Я беру тряпку и иду в коридор. Это рефлекс: если я не могу контролировать шум, я буду контролировать чистоту.

В подъезде пахнет тревогой. К привычной смеси обувного крема и чьего-то резкого парфюма добавился сладковатый, химический запах новой мебели и тот самый дух переезда – запах дома, который разобрали на части. На нашем безупречном кафеле – черные росчерки от подошв, следы чужих маршрутов. Я стираю их, понимая всю тщетность этого занятия. Но эта минута, пока пол снова чист, – моя. Это моя территория, моя маленькая победа над вторжением.

– Оля, не начинай, – говорит Андрей из-за спины, и я вздрагиваю. Он читает не мои мысли, а мои сжатые плечи. – Люди переезжают. Днем. Имеют право. Я сегодня поздно, у нас сдача проекта.

– Я не начинаю, – отвечаю я тихо. И это правда. Я никогда не начинаю. Я – следствие. Я – тихий финал. Я – женщина, которая вытрет следы, помоет посуду и закроет за всеми дверь. Скандал – это роскошь, которую я не могу себе позволить. Это трещина в идеальной стене, которую я возводила пятнадцать лет.

Дверь в соседнюю квартиру распахнута. На ней – новая латунная ручка, блестящая и чужеродная, как золотой зуб в улыбке нищего. Два грузчика в одинаково серых, застиранных кофтах застыли в проеме, похожие на атлантов, держащих небо из картонных коробок. Один, чертыхнувшись, цепляет плечом косяк. Второй придерживает коробку, на которой корявым маркером выведено: «Книгу. Осторожно». Мозг автоматически исправляет ошибку, как палец разглаживает несуществующую складку на скатерти.

– Серёг, это куда? – кричит один из них в гулкую пустоту квартиры.

Имя, брошенное так небрежно, как скомканная бумажка. Серёг. Я пробую его на вкус. Оно шершавое, короткое, мужское. Оно станет Сергеем, потом «соседом», а пока это просто звук, который вытаскивает из глубины квартиры другой звук – голос. Низкий, с бархатными, властными нотками.

– В дальнюю комнату. И с пластинками аккуратнее.

Пластинки. Не «записи», а «пластинки». Слово из другого времени. У Андрея на антресолях пылятся модели кораблей, которые он так и не собрал, – его кладбище прогоревших амбиций. А у этого – пластинки. Это почему-то кажется важным.

– Мам, это же кадр! – Настасья, вынырнув из своей комнаты, смотрит на происходящее восторженными, сузившимися глазами. – Гляди, как свет играет в пыли! Можно я сниму? Это же чистый репортаж, «рождение дома».

– Не снимай людей без их разрешения, – произношу я заученную фразу из кодекса правильной матери. – Хочешь – снимай свет.

Она, конечно, не слушает. Щелчок ее камеры ловит то, на что я боюсь смотреть в упор: мужской силуэт в дверном проеме, руку с длинными, тонкими пальцами, уверенно держащую связку ключей. Рука не рабочего. Эта рука привыкла, что для нее носят вещи.

В этот момент по нашей общей стене проходит дрожь. Там что-то тяжелое двигают к стене. Вибрация идет по полу, поднимается вверх и заставляет едва заметно вздрогнуть мою белую орхидею. Она качает глянцевым листом, словно в немом укоре. Я подхожу и инстинктивно поправляю поддерживающую ее тонкую спицу. Я почти шепчу ей: «Тише, тише, это ненадолго. Все будет хорошо». Я говорю это цветку, но на самом деле – себе.

– Все, я побежала, – Настасья, на лету целуя меня в щеку, оставляет на коже сладкий запах своего шампуня. – Папа, пока! Мам, если позвонят из деканата насчет камеры, скажи, что это учебный проект.

– А должны звонить? – Я удивлена.

– Всегда кто-то звонит и что-то спрашивает, – бросает она уже от лифта. – Просто ты не всегда слушаешь.

Ее слова повисают в воздухе. Я провожаю ее взглядом и успеваю увидеть спину «Серёги». Темная куртка, уверенная линия плеч. Он не просит о помощи, а просто наклоняется, подхватывает одну из коробок так легко, будто она ничего не весит. Внутри меня что-то неприятно екает. Андрей уже давно «бережет спину». Этот – нет.

День превращается в симфонию чужого обустройства. Скрип скотча, глухие удары молотка, гул дрели, который проходит сквозь меня, как электрический ток. Я перебираю крупы на кухне, раскладываю их по идеально чистым банкам. Гречка. Рис. Сахар в ту самую стеклянную сахарницу, которая помнит наш смех, хрустевший на губах. Я пытаюсь заглушить внешний шум своим внутренним порядком.

К обеду звуки стихают. Грузчики, видимо, ушли. Я снова выхожу со шваброй на площадку, чтобы стереть последние следы. Дверь напротив приоткрыта. И я вижу его.

Он стоит спиной ко мне в пустой комнате, залитой солнцем и пылью. Просто смотрит в окно. И в том, как он стоит – расслабленно, но твердо, как хозяин, а не гость, – есть та самая ленивая грация хищника, который осматривает свою новую территорию. Он медленно поворачивается, будто почувствовав мой взгляд.

И наши глаза встречаются.

Всего на секунду. У него не смазливое, а породистое, волевое лицо. И взгляд – внимательный, цепкий, который не скользит по поверхности, а будто заглядывает под кожу. Он не выражает ни удивления, ни досады. Он просто смотрит. И слегка, одними уголками губ, улыбается.

Это не вежливая улыбка соседа. Это улыбка узнавания. Улыбка человека, который увидел не просто женщину со шваброй, а что-то другое. Что-то, что он искал.

Я замираю, сжимая в руке швабру, как последнее оружие. Сердце делает глухой, панический скачок. Я быстро отвожу взгляд, ныряю обратно в свою квартиру и прикрываю дверь, но не запираю ее.

Я стою в полумраке своего коридора, прислонившись спиной к холодной стене, и тяжело дышу. Снаружи – тишина. Но я знаю, что это конец. Это был не звук дрели и не скрип скотча. Это был звук, с которым в моей идеальной, неприступной крепости дали первую трещину.

Мне хочется порядка, и я делаю то, что умею лучше всего: заменяю хаос – списком. Так рождается «Список из восьми пунктов, чтобы пережить чужой переезд и не сойти с ума». Он до смешного педантичен, но только он держит меня на плаву.

1. Протереть плинтус в прихожей (убрать чужие следы).

2. Сменить воду орхидеям (вернуть контроль над жизнью).

3. Переложить зимние шарфы нафталиновыми шариками (законсервировать прошлое).

4. Проверить фильтр в чайнике (убедиться, что мы пьем чистую воду).

5. Почистить духовку (давно пора сжечь все старые обиды).

6. Разобрать буфет наверху (избавиться от того, чем мы больше не пользуемся).

7. Позвонить маме (убедиться, что я не она).

8. Дышать.

«Дышать» – последний пункт, самый сложный. Я выполняю остальные, ввинчивая себя в привычный ритм, как шуруп в стену. Когда-то это спасало. Теперь – лишь отвлекает.

Андрей пишет: «Задержусь, не жди». Коротко, функционально. Он всегда так пишет, когда дома шумно или просто сложно. Он уходит в работу, как в бомбоубежище. «Хорошо. Спасибо, что предупредил», – отвечаю я. Мы вежливы в переписке, как два дипломата на приеме, обсуждающие погоду, когда их страны вот-вот объявят друг другу войну.

Весь день квартира дышит чужой жизнью. Звуки становятся интимнее: не грохот мебели, а шорох открываемых коробок, легкий звон посуды, скрип собираемого шкафа. Они там уже раскладывают по полкам свою жизнь. Эта мысль звучит красиво и пугающе. Я ставлю чайник, хотя кофе был бы уместнее – он честнее в своей горечи, в нем нет иллюзии уюта.

Я впервые за день сажусь в кресло. Тело гудит от накопившегося, невысказанного напряжения. Я смотрю на свои руки – безупречный маникюр, спокойный бежевый лак. В этих руках – вся я: умение держать, складывать, поддерживать, не ронять. А за стеной – чьи-то руки, которые, как мне кажется, умеют только брать и разрушать. Я тут же одергиваю себя. Это несправедливо. Я ничего о нем не знаю. «Серёг», «пластинки», «аккуратнее». Это не портрет, это просто брызги краски на чистом холсте.

Звонит мама. Я говорю ей дежурное «все хорошо», и она с готовностью верит. «Главное, чтобы люди были порядочные», – наставляет она. «Порядочность» – ее главное мерило мира. Порядочные не уходят, не предают, не заставляют страдать. После ухода отца ее мир сузился до этого одного слова, и она отчаянно ищет его подтверждения в моей жизни. Я слушаю ее и механически поправляю штору, чтобы складки лежали идеально ровно. Правильно – чтобы все было красиво. Правильно – чтобы никто не догадался.

Когда темнеет, из-под соседской двери просачивается запах. Не просто еды. Запах жареного мяса со специями, мужской, сытый, немного наглый. Не запах домашних котлет, которые лепишь для семьи. Запах стейка, который жаришь для себя одного, потому что можешь себе это позволить. Этот запах проникает в мою квартиру, где пахнет только лимонным средством для мытья полов, и кажется почти непристойным.

Настасья присылает фотографию, снятую утром: пылинки, танцующие в луче света на фоне коробок. Подпись: «Дома меняются, и мы с ними». Я ставлю ей сердечко, потому что я современная мать. А потом долго смотрю на снимок, потому что я несчастная женщина, которая разучилась видеть в переменах красоту и видит только угрозу.

Нужно перебить этот чужой, самоуверенный запах. Я решаю испечь шарлотку. Запеченные яблоки с корицей – это запах детства, безопасности, запах дома, который невозможно разрушить. Это мой оборонительный рубеж. Я достаю миксер, яйца, муку. И сахарницу. Ту самую, из толстого граненого стекла, которую мы с Андреем купили в наш первый год.

Я взбиваю яйца с сахаром, и гул миксера на время создает вокруг меня кокон тишины. Я помню, как однажды, на этой самой кухне, Андрей точно так же уронил эту сахарницу. Сахар рассыпался белыми звездами по старому линолеуму. Мы смеялись, собирая его, а потом он прижал меня к стене и поцеловал. И сахар остро, сладко и запретно хрустел у нас на губах. Мне было двадцать три, и я думала, что так будет всегда.

Звонок в дверь режет тишину и память острым ножом.

Я вздрагиваю так, что ложка вылетает из рук. Миксер замолкает. В голове – паническая перекличка: не Андрей, не Настасья, не мама. Кто? В моем упорядоченном мире не бывает нежданных гостей.

Еще один звонок. Короче, настойчивее. Будто тот, за дверью, знает, что я дома. Знает и ждет.

– Иду, – голос срывается. Я делаю шаг к двери и неловко задеваю локтем стол.

И сахарница, символ нашего сладкого, хрустящего прошлого, медленно, с тихим стеклянным вздохом, сползает по столешнице. Я смотрю на нее, завороженная, не в силах пошевелиться.

Глухой удар о плитку.

Она не просто разбивается. Она взрывается. Сотни острых, как льдинки, осколков и ослепительно белый сахарный песок разлетаются по кухне. Конец. Сладость рассыпалась, оставив после себя лишь колкие, опасные кристаллы.

Третий звонок. Уверенный. Терпеливый.

Я смотрю на это белое крошево на полу – предсказание, которое я не просила. Моя крепость дала трещину. Сначала за стеной, а теперь – прямо у меня под ногами.

Я иду к двери, переступая через осколки. Руки ледяные. Внутри все сжалось в тугой, звенящий комок.

Я кладу ладонь на холодную ручку двери. Сейчас я впущу его внутрь. Не соседа. А того, кто пришел забрать последнее тепло, оставив меня одну наедине с этим сахарным пеплом и осколками моего идеального мира.

## Глава 3. Первое знакомство, Ольга

Третий звонок в дверь. Он не режет воздух – он его прошивает. Уверенный, терпеливый, как удар метронома, отсчитывающего последние секунды тишины. Я смотрю на рассыпанный по полу сахар. Он блестит под лампой, как инеем покрытое стекло, – красиво и холодно. Это руины моей сахарницы. Руины моей минуты покоя. Я открываю дверь, потому что это единственное, что остается делать, когда враг уже у ворот.

Он стоит ровно так, как стоят люди, привыкшие, что им открывают: не нависая, не суетясь, оставляя мне пространство для отступления, которого у меня уже нет. На нем простая темная рубашка, которая стоит больше, чем весь гардероб моего мужа, и джинсы, сидящие с той небрежной точностью, которая бывает только у дорогих вещей и уверенных в себе мужчин. В руке – моток синей малярной ленты, единственная деталь, связывающая его с хаосом переезда.

Лицо у него не смазливое. Оно высечено из какого-то дорогого, твердого материала. И глаза… Они не смотрят, они сканируют. Он видит не меня-функцию, женщину в домашнем платье, открывшую дверь. Он видит женщину. Голод по такому взгляду – моя самая страшная, самая тайная слабость. Он смотрит прямо в глаза, и мне кажется, я слышу тихий щелчок, с которым он открывает досье: «Ольга, 38 лет. Крепость с трещиной в фундаменте».

– Извините за беспокойство, – голос у него низкий, с легкой хрипотцой, будто он им нечасто пользуется для пустых разговоров. – Я ваш новый сосед. Сергей. Я не вовремя?

«Ты катастрофически не вовремя. Ты – само воплощение несвоевременности», – думаю я. Но вслух, конечно, произношу другое. Спина выпрямляется сама собой, подбородок чуть приподнимается. Это моя броня.

– У нас в доме, – слова выходят ровные и гладкие, как камни, отшлифованные морем, – всегда вовремя. Добро пожаловать.

Он едва заметно усмехается одними уголками губ. Это усмешка игрока, который оценил твой первый ход. Он не извиняется за шум, не оправдывается – он просто принимает мое приветствие как должное. От него пахнет озоном после грозы и чем-то дорогим, вроде кожи нового автомобиля. Под его взглядом становится жарко, как под лампой для допроса.

– Простите, – повторяет он, и его взгляд скользит от моего лица вниз, к полу. Он не смотрит на беспорядок с сочувствием. Он смотрит на него с интересом. – Плохая примета?

Он видит трещину. Он сразу ее увидел.

– К уборке, – отвечаю я. Голос не дрогнул. Я горжусь этим маленьким чудом.

Это звучит почти остроумно, и на мгновение я чувствую себя живой. Той, давней, которая умела смеяться, не думая о последствиях. Сергей улыбается – на этот раз чуть шире, и в уголках глаз собираются тонкие морщинки. Он оценил ответ.

– Я за солью, – говорит он, и эта банальная просьба в его исполнении звучит как пароль для входа в тайное общество. – И хотел спросить про интернет. С утра вожусь с коробками, а без связи – как без воздуха.

Я уже разворачиваюсь к кухне, к своей правильной банке с крупной морской солью. Соль – на раны, соль – на хлеб. Соль – чтобы отвадить нечистую силу. Какая ирония.

В этот момент из комнаты появляется Андрей. Шаги тяжелые, на нем растянутая домашняя футболка, лицо расслабленное, доброе и совершенно глухое к тому электричеству, что потрескивает в воздухе коридора.

– О! Сосед! Ну, наконец-то. Вы – тот самый, кто нас сегодня с утра в чувство приводит. Андрей, – он с мальчишеским восторгом протягивает руку. Он любит новые знакомства, новые задачи, новые схемы подключения роутеров. Это отвлекает его от необходимости подключаться ко мне. Сергей пожимает его руку – крепко, коротко, но я вижу, как Андрей на долю секунды оказывается в роли просителя. – Заходите! Оля, соль!

«Оля, соль». Две функции. Два слова. А этот, чужой, смотрит так, будто готов написать о моих руках поэму.

– Ольга, – повторяет Сергей тихо, почти для себя. И мое имя, такое привычное, стершееся от ежедневного употребления, в его рту вдруг обретает вес, вкус и цвет. Оно звучит как диагноз и как приглашение одновременно. Он смотрит на меня так, будто знает, что по ночам я плачу не от обид, а от бессильной ярости на саму себя. Он видит не королеву ледяного замка. Он видит спящую красавицу и уже прикидывает, сколько будет стоить ее разбудить.

Я не краснею – я слишком хорошо себя контролирую. Но я чувствую, как кровь приливает к мочкам ушей. Я иду на кухню. Банка с солью стоит на второй полке, между банкой с рисом и банкой с гречкой – мой маленький бастион порядка. Я беру ее. Руки не дрожат. Я – дочь женщины, которая превратилась в вечную жертву. Я не позволю себе дрожать.

Мужчины тем временем уже погрузились в свой мир – мир оптоволокна и мегабит. Андрей оживился, он в своей стихии.

– Тут лучше сразу оптику тянуть. Стены старые, но это не проблема. Роутер я тебе помогу настроить, у меня такой же.

– Мне для работы важна стабильность, – отвечает Сергей. – Несколько компьютеров, стриминг… И пара камер.

– Камеры? – искренне удивляется Андрей. – Фотографируешь?

– Иногда, – уклончиво отвечает Сергей. – Люблю наблюдать.

Я протягиваю ему банку. Он берет ее осторожно, будто это не соль, а антикварная шкатулка. Наши пальцы не соприкасаются, но между ними проскакивает разряд статического электричества, и меня прошивает мелкой, колючей дрожью. Внутри что-то тихо осыпается. Не остатки сахара – там давно пусто. Осыпается моя клятва, данная себе в пятнадцать лет: никогда не быть жертвой, построить семью, которую невозможно разрушить.

– Спасибо, Ольга, – говорит он, и в его голосе благодарность звучит как обещание.

– Нам с вами через стену жить, – отвечаю я, возвращая себе контроль. – Будем солить друг другу не слишком сильно.

Он снова усмехается.

– Я всегда осторожен.

– Пойдем, – Андрей бесцеремонно хлопает его по плечу, разрушая наше хрупкое силовое поле. Он рад помочь. Рад новому приятелю. Рад уйти из квартиры, где на полу рассыпан сахар и молчит жена. – Я тебе сейчас провайдера наберу, скажу, что от меня. Роутер глянем. Оля, я на десять минут к соседу.

Я киваю. Дверь закрывается за ними, и мой дом снова наполняется тишиной. Но это уже не моя тишина. Она гулкая, как пустая раковина, в которой еще слышен шум чужого моря. Я слышу их голоса за стеной – деловитый, немного поучающий тон Андрея, который обожает быть полезным, и ровный, спокойный баритон Сергея, который не просит, а позволяет себе помогать. Мужчины нашли общий язык – язык проводов и мегабит, самый безопасный язык на свете.

Я стою посреди кухни, где на идеальной плитке рассыпан пепел сладкого прошлого. Беру совок и щетку. Острые кристаллы сахара и стекла поют под щетиной тонкую, прощальную песню. Я вытираю пол, вкладывая в движение всю свою волю – стереть, забыть, вернуть как было. Но даже когда пол снова сияет, я чувствую под ногами липкий фантомный след.

Снова звонок. Короткий, деловитый, без извинений.

Я уже знаю, кто это. И почему-то знаю, что он попросит. Не дрель, не отвертку. А нож. Самую интимную, самую опасную вещь на кухне. Знание это иррационально, как холодок по спине в пустой комнате.

Открываю.

Он стоит ближе, чем в прошлый раз. Нарушает невидимую границу вежливости ровно на полшага. Достаточно, чтобы я почувствовала тепло его тела. В руке пустая солонка – возвращенный долг.

– Простите, – повторяет он, и теперь это слово звучит не как извинение, а как начало фразы, как «слушайте». – У вас не найдется ножа? Скотч на коробках дьявольски прочный. Я верну.

Слово «нож» повисает между нами. Я отступаю на шаг, приглашая его взглядом в свой стерильный коридор, но не его самого. Он не переступает порог, и от этого его присутствие становится еще более концентрированным, как капля яда в бокале с водой.

Я открываю ящик. Ножи лежат в своем лотке, как спящие солдаты. Каждый со своим характером. Большой поварской – слишком прямолинейный. Зазубренный для хлеба – слишком агрессивный. Я выбираю маленький фруктовый нож с тонким, почти невинным лезвием. Нож, которым снимают нежную кожицу с персика. Нож, которым можно перерезать тонкую нить.

В голове вспыхивает мысль, четкая, как удар тока: «Не давать». Это голос той пятнадцатилетней девочки, которая видела, как рушится ее мир. Голос, давший клятву ничего не отдавать чужим мужчинам. Но я – взрослая женщина. Это просто сосед. Это просто скотч.

Я протягиваю ему нож, держа за рукоятку, лезвием к себе. Безопасно. Правильно. Он берет его, и наши пальцы все равно на долю секунды соприкасаются. Легкий, почти неощутимый контакт, от которого по руке бежит обжигающий холод.– Обещаю вернуть как новый, – говорит он, и его взгляд не отпускает мой.

– У ножей есть память, – срывается с моих губ. Я сама не ожидала, что скажу это вслух.

Он взвешивает нож в руке. На его запястье под кожей проступает тонкая синяя вена, и эта живая, беззащитная деталь пугает меня больше, чем его уверенный взгляд.

– Тогда верну его с новыми, более приятными воспоминаниями, – легко парирует он. – Андрей у меня, кажется, нашел свое призвание. Если будем шуметь – стучите. Не стесняйтесь.

Он не дает мне времени на ответ. Шаг назад. Поворот. Дверь напротив мягко щелкает. Игра окончена. Раунд за ним.

Я прислоняюсь к косяку. За стеной – мужские голоса, смех Андрея, довольный и расслабленный. Он счастлив. Он в мире схем и инструкций, там нет места сложным чувствам. А я стою и смотрю на свои орхидеи у окна. Один бутон полностью раскрылся – идеальный, молочно-белый, без единого изъяна. Он красив до боли. «Вы умеете заставлять капризные вещи цвести», – эхом звучат в голове его слова. Он заметил. Он увидел. Он оценил. Не мою чистоту, не мой ужин. Мою тайную страсть.

Телефон вибрирует. Сообщение от Андрея: «У соседа застрял, тут интересно! Вернусь через полчаса. Соль отдал :)». Смайлик. Он ставит их, когда чувствует себя виноватым, но не хочет об этом говорить. Я провожу пальцем по холодному стеклу экрана. Никакого ответа.

И снова стук. На этот раз – не звонок. Три быстрых, отчетливых удара костяшками пальцев. Мужской стук.

Я вздрагиваю. Открываю.

Сергей. В руке – мой маленький нож. Лезвие чистое. Он держит его правильно, острием к себе. Но не отдает.

– Вы были правы, – говорит он тихо. – Память у него теперь точно есть.

Я молчу. Воздух между нами становится плотным, его можно резать.

И тут он делает свой ход. Небрежно, будто это само собой разумеется.

– Можете на ночь не задергивать шторы. У вас из окна красивый свет падает на орхидеи. Я вчера заметил, когда вещи заносил.

Удар. Прямо в солнечное сплетение. Вчера. Он видел меня вчера. Он наблюдал. Мой дом, моя крепость, мое убежище – оказалось стеклянным.

Мой голос – единственное, что мне еще подчиняется.

– У нас тихий дом, – произношу я. Это звучит как заклинание. Как предупреждение.

– Я тоже люблю тишину, – кивает он. И наконец поворачивает нож рукояткой ко мне. – Ваш помощник. Андрей сказал, если что, обращаться к вам. Вы, говорит, все знаете.

– Я просто все помню, – отвечаю я, забирая нож.

Он теплый. Он хранит тепло его руки.

Я закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной, чувствуя, как колотится сердце. За стеной раздается голос Андрея, громкий, беззаботный:

– Так какой пароль на вайфай поставим?

И ответ Сергея. Тихий, отчетливый, произнесенный так, чтобы я услышала его сквозь стену. Каждое слово – как гвоздь, вбиваемый в мою оборону.

– «Орхидея_38».

Я выпрямляюсь. Тридцать восемь. Мой возраст. Я иду к столу, беру телефон. В списке доступных сетей – новый, мощный сигнал. С замочком. Имя сети бьет по глазам наотмашь.

«Spiaschaia_koroleva». Спящая королева.

Это не вторжение. Это объявление войны. И поле битвы – я сама.

## Глава 4. Зеркало, Ольга

Ванная – моя исповедальня. Моя маленькая сцена с одним зрителем в главной роли, который никогда не аплодирует. Я включаю свет над зеркалом – безжалостный, хирургический свет, от которого кожа сразу становится честнее, а ложь – заметнее. Зеркало огромное, правильно вымытое – в этом доме все правильно вымыто, – и все равно в левом нижнем углу есть крошечное пятнышко, которое никак не поддается. Я всегда оставляю его. Мое алиби. Несовершенство, на котором можно сфокусировать взгляд, если правда в отражении вдруг станет слишком прямой, слишком удушающей.

Кто ты?

Вопрос не звучит, он проступает между бровями, там, где у меня почти невидимая вертикальная морщинка. Это не морщина усталости, это след от усилия. Усилия держать фасад. От нее начинается вся география моего лица: горизонтальные линии лба – накатанные маршруты «дом—школа—магазин—дом», короткие солнечные лучи у глаз – визитная карточка вежливой женщины. И глаза. Умеют ли глаза молчать? Мои – виртуозы молчания. В них все чисто, ровно, как застеленная постель в гостевой комнате, куда никто не заходит. Только если присмотреться, на самом дне – тьма отложенного на потом крика.

Я подаю лицо ближе к холодному стеклу, выгибаю шею до боли в затылке – так смотрят на то, что боятся увидеть. Кожа у ключиц – тонкая, почти прозрачная, как рисовая бумага. Когда-то руки Андрея знали здесь каждую родинку. Теперь их не знает никто. Губы… И вот здесь память стреляет, как оголенный провод. Сегодня чужой голос произнес мое имя – «Ольга» – так, будто пробовал его на вкус, а чужие глаза задержались не на моем лице, а на этой самой коже у ворота. Глупость. Липкая, ненужная глупость, как синяя малярная лента в его руке.

– Нравиться, – произношу я шепотом, и слово кажется чужим, шершавым. Оно солоноватое. Как пот на виске после слишком быстрого подъема по лестнице. Как слеза, которую сглотнула, потому что плакать не положено по уставу.

Я давно не хотела нравиться. Я хотела – соответствовать. Быть правильно собранной, безупречно функционирующей версией себя: «жена», «мать», «хозяйка». Роли, которые я выучила так хорошо, что забыла текст своей собственной пьесы. Нравиться – это другая территория. Мягкая, опасная, болотистая. На ней женские каблуки оставляют слишком глубокие следы. На ней легко поскользнуться и упасть – не в грязь, а в саму себя.

Мама всегда смотрела в зеркало чуть сбоку, вполоборота. Чтобы не встретиться с собственной болью лицом к лицу. Она плакала тихо, беззвучно, и ее отражение в старом трюмо плыло, искажалось, как тонущий корабль. «Никогда, Оля, – шептала она. – Никогда не дай себе стать такой». Я киваю своему отражению, будто это она стоит за спиной, и слышу собственный голос, по-детски упрямый: «Никогда не быть жертвой. Никогда не позволить разрушить». А потом циничная, взрослая ядовитость добавляет: «И никогда не забывать оплатить счета вовремя, чтобы никто не остался без интернета». В списках дел я – бог. В списке желаний – атеист.

Я поднимаю волосы, закалываю их на затылке одной резкой, почти злой шпилькой. Голая шея мгновенно делает меня уязвимой. Беззащитной. Меня всегда учили: «Шея – это для своих». У меня «свои» – Андрей и тишина. Андрей больше не смотрит на мою шею. Он смотрит в свой телефон. А тишина… тишина смотрит на все. Я смотрю на открытую кожу в зеркале и думаю: «Это лишнее». И не могу опустить волосы.

Свет в ванной безжалостен к мелочам: вот тонкая сеточка капилляров на крыле носа, вот маленькое пятно на скуле – след вчерашней борьбы с собой. Взгляд… Потушенный. Я впервые позволяю себе не отводить глаза от этой правды. Не «устала», не «не выспалась», а именно «потушенная». Как свеча, которую задули, потому что ужин закончился, а разговор о главном так и не начался.

Я открываю нижний ящик – мой личный склеп, где похоронено «на потом». Там лежит красная помада в тяжелом золотом футляре. Старая, почти реликвия. Она пахнет шампанским и теми временами, когда я не боялась оставлять следы на бокалах и мужских рубашках. Я касаюсь холодного металла, и меня прошивает смешной озноб, как в детстве, когда тайком примеряешь мамины туфли: ты вдруг становишься женщиной на полсекунды раньше, чем тебе разрешили.

– Для кого? – спрашиваю я у отражения. И тут же понимаю – вопрос неверный. Правильный – «для чего?». Чтобы что? Чтобы Андрей поднял глаза от экрана? Чтобы Настасья сказала: «Мам, ты странная»? Чтобы… чужие глаза с ленивой уверенностью хищника оценили мой бунт? Этот ответ опасен. Он как трещина на льду.

Я все-таки провожу помадой по губам – один раз, небрежно, выходя за контур. И мне не идет. Или это я не даюсь? Цвет слишком наглый для моей приглаженной жизни, слишком громкий для нашего тихого дома. Он кричит. А я привыкла шептать.

Я стираю его белой салфеткой, оставляя на ней кровавый, унизительный отпечаток. Но губы под ним остаются чуть припухшими, розовыми, живыми. И вдруг, глядя на это лицо – без помады, растрепанное, со следом от стертого бунта, – я вижу, что нравлюсь себе. Не как безупречная поверхность дорогой мебели. А как человек. Живой. Теплый. Потрескавшийся. Эта мысль пугает гораздо сильнее, чем красные губы. Это значит, что клетка не снаружи. Она внутри.

Мне хочется улыбнуться – не вежливо, а по-настоящему, – и я вдруг сталкиваюсь с тем, что мышцы лица не помнят этого движения. Улыбки у меня служебные: «спасибо», «пожалуйста», «не беспокойтесь». Улыбаться себе – это почти неприлично, как есть десерт до основного блюда. Я пробую. Заставляю уголки губ поползти вверх.

И в зеркале появляется женщина, которую я знаю и боюсь. На ней мое лицо, мое тело, мои ключицы. Но в ее потушенных глазах появился блик. Опасный, живой огонек, как отблеск пламени в темной воде. Этого блика у меня давно не было.

Я замираю, глядя на этот огонек.

И тут же ледяной ужас сковывает желудок. А что, если… что, если он, тот, за стеной, сегодня смотрел не на потушенную женщину? Что, если он с самого начала увидел именно этот блик?

Я вспоминаю его голос – «не задергивайте шторы» – и у меня по животу проходит узкая, ледяная струйка. Это не было просьбой. Это был пароль. Секрет, которым он поделился со мной одной, поставив моего мужа за скобки. Как он посмел? И почему от этой дерзости внутри не возмущение, а тихий, постыдный трепет? Моя мать сошла бы с ума от такого соседства. Я – старательно, до последнего миллиметра, выпрямляю полотенце на сушилке. Объясняю себе: он – всего лишь мужчина с коробками и дорогим парфюмом, я – женщина с кастрюлями и орхидеями. Мы – два параллельных графика. В статистике моей жизни нет места случайным пикам, только выверенная прямая.

Я иду в спальню. Там трюмо, старое, мамино, с тремя зеркалами, которые держат тебя в заложниках, не давая солгать. Оно как трибунал: показывает тебя с фасада, с уязвимого профиля и с той стороны, которую ты сама никогда не видишь. Я поворачиваюсь: профиль. Не девичий, но четкий. Плечи – прямые, привыкшие нести невидимый груз. Осознание тела приходит как удар тока, как свет, который неожиданно включили в темной комнате. Я стою и чувствую: я – еще женщина. Не «мать», не «жена», не «стабильность». Женщина. С запахом ванили на запястьях, с легким румянцем, который не купишь в магазине. Теплая. Живая. Я, может быть, и есть та капризная вещь, которую нужно уметь заставить цвести. Только кто? И зачем мне это – цвести – если мой садовник давно забыл, как держать в руках лейку?

Я подхожу к окну. Штора – тонкая, как выцветшая тайна. За ней – привычный ночной двор: одинокий фонарь, кусты, чья-то забытая самокатная ось, похожая на сломанную скрипку. Я не задергиваю шторы. Но это не уступка. Это ответ. Маленькая, беззвучная дерзость, на которую у меня вдруг хватает смелости. Крошечная трещина в фаянсовой чашке моей идеальной жизни. Ее пока не видно никому, кроме меня.

На подоконнике орхидея тянет к лунному свету раскрытую стрелу молочно-белых цветков. Я глажу пальцем ее воздушные корни – серые, плотные, упрямые – и чувствую их тихую, живую силу. И улыбаюсь ей той самой улыбкой, которую не смогла найти в зеркале. Она честная. Она не про «нравиться», она про «быть». Может, это одно и то же? А я всю жизнь выбирала второе, считая его более приличным.

В коридоре щёлкает замок. Андрей. Я на автомате опускаю волосы, свободной рукой отводя прядь за ухо – жест из того времени, когда я еще умела краснеть, а не бледнеть. Я смотрю на себя в трюмо и вдруг вижу: я такая, какой могла бы понравиться – себе. Этого достаточно? Этого должно быть достаточно.

– Оля? – голос Андрея – усталый, но сегодня в нем нет привычной отстраненности. Просто «Оля?». Вопрос, а не констатация факта. Я выхожу в коридор, и мы встречаемся взглядами.

– Я тут, – говорю. Будто это новость.

Он разувается, ровно ставит ботинки носками к стене – его религия порядка. Мельком смотрит на меня и на секунду задерживает взгляд. Редкость. Он видит не вешалку для домашнего халата, а женщину. Может, волосы? Может, ключицы? Может, тот самый блик в глазах, который я сама только что заметила?

– Нормально день прошёл? – привычная вежливость возвращает все на свои места. Я киваю. Он кивает. Мы – два сообщника в заговоре под названием «у нас все хорошо».

– Слушай, – Андрей вдруг оживляется, и эта живость кажется неуместной, как яркий галстук на похоронах. – Я тут… позвал соседа на субботу. Чисто по-соседски. Новоселье, все дела. Я сказал, ты сделаешь свою шарлотку. Он парень нормальный, без закидонов. Да и мы… – он чуть запинается, подбирая слова, – да и нам не помешает живое общение.

Слово «позвал» падает в меня, как камень в колодец. И круги идут, идут, задевая самые потаенные стенки. Сосед. Суббота. Моя шарлотка. Моя кухня. Его глаза в моем доме. Я вдруг вижу нас троих за моим столом, как в театральной мизансцене: Андрей слева, Сергей справа, а я – посредине. Между его слепотой и его знанием.

– В субботу, – повторяю я, и слово кажется чужим, шершавым на языке.

– Да, – Андрей улыбается, довольный собой. – Договорились. Он, кстати, сейчас забежит на минуту – я пообещал отдать набор шестигранников. Ты не против? Я быстро.

Звонок в дверь раздается в ту же секунду, будто ждал этих слов. Не громко, как днем. Коротко и точно. Как выстрел. Я на секунду замираю. В зеркале напротив – мое лицо, без помады, с живыми губами, с открытой шеей и с глазами, в которых наконец-то есть свет. Он мягкий, как огонь свечи, который пока еще можно задуть одним выдохом.

– Откроешь? – спрашивает Андрей, уже двигаясь к двери.

Я делаю шаг в сторону и замираю. В трюмо, в его боковом зеркале, отражается коридор и кусочек входной двери. Я вижу, как рука Андрея тянется к ручке. И вижу его. Тень за дверью. Андрей распахивает дверь.

И я впервые за много лет встречаю собственный взгляд в зеркале – но он не мой.

Он стоит на пороге, но смотрит не на Андрея. Его глаза в зеркале находят мои глаза в зеркале. Прямое попадание. Минуя пространство, стены, моего мужа. Он улыбается так, будто это наш маленький, грязный секрет. А у меня в голове одна-единственная мысль, оглушительная, как сирена:

«Я не закрыла шторы».

## Глава 5. Маленькие знаки, Сергей

У любой крепости есть режим дня. Флирт – оружие дилетантов, рассчитанное на взаимность. Я не флиртую. Я изучаю логистику. Запоминаю расписание караулов, время смены света, мертвые зоны в обзоре. Я настраиваю освещение и двигаю мебель, пока в комнате не появится правильная акустика для одного-единственного слова, которое пробьет брешь.

Ольга любит утренний свет. Ее орхидеи стоят на подоконнике не как украшение, а как почетный караул. Идеальная дисциплина белых фаленопсисов. Я выхожу на балкон с черным кофе не потому, что хочется кофе, а потому, что в восемь ноль семь солнечный луч падает на ее левое плечо, когда она поправляет лист. Я не смотрю в упор – это ошибка новичков. Я смотрю на город, на крыши, на суету внизу, и лишь краем глаза фиксирую ее силуэт. Мы просто два человека, случайно оказавшиеся в одном кадре.

– У вас орхидеи не живут – маршируют, – говорю я ровно, без подмигиваний, в тишину утра. – Так держать форму умеют только избалованные красавицы и очень дисциплинированные люди.

Она поднимает голову. На долю секунды. Холод – как тонкий лед на луже. Чистый, честный, без примесей. Мне нравится. Это проверка калибра. Края её рта не двигаются; движется только взгляд – зрачок сужается на едва заметный миллиметр. Значит, услышала. Значит, регистрирует. Она – хрупкая «балерина», играющая роль королевы в ледяном замке. Она кивает – вежливо, как кивают всем, кто хвалит их идеально выстроенный мир.

– Спасибо, – говорит. – Они требуют режима.

Режим. Мое слово. Мы с ним дружим. Я улыбаюсь коротко, без тепла.

– Люблю вещи, которые требуют режима, – произношу, как констатацию погоды.

Больше ничего. Угол атаки выбран, импульс задан – переразгон здесь вреден. Я оставляю ей тишину, как оставляют ране время затянуться. Захожу в квартиру, ставлю чашку. Пометка в голове: «триггеры – порядок, режим, контроль». И – главное – «никаких шуток». Шутки – для тех, кто хочет нравиться. Любви хотят слабые. Я хочу быть фактом ее биографии. Неизбежным, как смена сезонов.

С Андреем просто. Он – не крепость, он – ключ от ворот. Мужчины его типа сдаются технике. Говоришь ему про провайдера, про крепеж, про то, что петля у шкафа «садится» – и он уже свой. Он не видит угрозы, он видит помощь. Я щедрый сосед – идеальная роль. Он приносит мне набор шестигранников и смотрит взглядом человека, который рад, что рядом поселился не дебошир. Я не дебошир. Таких, как он, мой отец ломал, не замечая. Я же в своей жестокости предельно аккуратен.

Маршруты. В десять двадцать семь Ольга возвращается из магазина. Большие бумажные пакеты, один всегда чуть рвется по краю. В лифт она всегда заходит первой – женщина, у которой есть дом. Я выхожу в десять двадцать четыре и «случайно» задерживаюсь у почтовых ящиков. Двери разъезжаются. У нас общая коробка железа, и я держу ей створку. Простая вежливость.

– Давайте, – спокойно, без приглашения беру у нее один пакет. Вес хороший, килограммы шепчут о меню. Рис «арборио», фенхель, сливки. Кислота – лаймы. Контрапункт к ее пресной, правильной жизни. Записать. Пахнет домом, который держат в железной узде.

– Не нужно, – говорит она жестко, но не отбирает. Это верно. Она не будет устраивать сцену. Сцены – это хаос.

– И не нужно, – соглашаюсь я, – но полезно.

Она ставит второй пакет, чтобы нажать нужный этаж. Пальцы красивые, ухоженные. Не салон, а дисциплина. Ногти натуральные. Обручальное кольцо сидит привычно. Кожа на пальце чуть светлее вокруг. Она его снимает. Не для любовника. Для себя. Крошечный глоток свободы, когда никто не видит. Я знаю этот жест. Я видел его у своей матери.

Мы едем. Я не смотрю на нее – я смотрю на ее отражение в стальной стенке. Отражение безопаснее. Оно не ответит тебе взаимностью, не проявит слабость, не заставит тебя чувствовать. Ее профиль в нержавейке – честный до жестокости. Плечи прямые. Подбородок упрямый. И глаза… они гаснут, когда она думает, что на нее не смотрят. Это видно, если не моргать.

– Фенхель – смелое решение, – отмечаю я, будто сам себе. – Немногим удается не переборщить.

– Я умею дозировать, – коротко отвечает она.

Бинго. Она говорит на моем языке. Она не повар, она – аптекарь. Или химик. Она понимает толк в дозах. Это будет интереснее, чем я думал.

Двери распахиваются. Я ухожу на полшага вперед, уступая ей путь. На пороге она поворачивается. Не из благодарности – из необходимости забрать свою ношу. Я отдаю. Наши пальцы не касаются, но я почти слышу, как у нее внутри щёлкает защелка: «контакт был, касания – нет». Отлично. Мы будем работать в этой системе координат.

– Спасибо. Дальше я сама.

– Уверен, – я даю ей ровно ту улыбку, которая не спорит. – Хорошего дня.

Дверь закрывается. У меня на ладонях остается фантомный запах её кухни: лайм, сливки, чистота. Я не нюхаю ладони; это жест, который выдает дилетантов. Я иду к себе. В мастерскую. Там, среди сломанных часов и музыкальных шкатулок, я могу думать.

Она – не крепость. Она – старинная музыкальная шкатулка с безупречным лаковым покрытием. Внутри – хрупкий, нежный механизм, который играет одну и ту же выверенную мелодию. Секрет не в том, чтобы взломать замок. Секрет в том, чтобы найти крошечную, почти невидимую трещину в корпусе, вставить в нее тонкое лезвие и очень медленно, под правильным углом, повернуть ключ. И тогда она сыграет тебе любую мелодию. Один раз. Перед тем, как рассыпаться в пыль.

Следующий ход – не через день и не через час. Слишком быстро – тревога, слишком медленно – стирается фон. Я выбираю третий день, утро. Балкон. Она поливает корни по расписанию. Я выхожу без телефона. Люди подсознательно чувствуют, когда их ставят на второе место после экрана.

– Я потом возьму у вас консультацию, – бросаю через перила почти как шутку, но в голосе нет и тени юмора. – У меня с растениями не складывается. Они умирают от любви.

Она переносит взгляд через край, белый цветок качается, как маленький флаг перемирия, которого не будет.

– Их не надо любить, – говорит она, и в ее голосе та же прохладная чистота, что и в утреннем воздухе. – Их надо понимать.

Принято. Это пароль. Мы смотрим друг на друга полсекунды – ровно столько, чтобы контакт состоялся, но не перерос в близость. Я первый отвожу взгляд. Пусть она думает, что ей дали пространство. Люди всегда привязываются к тем, кто их отпускает.

Вечером возвращается Андрей – шаги тяжелые, ключи звенят с усталым металлом. Я целую минуту слушаю их кухню через стену. Не потому, что это даст информацию. Потому что звук привычки – лучший барометр семейной погоды. Сегодня погода ровная, без осадков. Превосходно. Сильные женщины скучают не от скандалов. Они гниют от ровности. Отец убивал мать не криком. Он убивал ее тишиной.

Маленький знак, еще один. Я поправляю сбившийся уголок их коврика. Мелочь. Но такие мелочи сдвигают линию фронта. Оставляю на перилах лестницы резинку для волос – нейтральный цвет. Исчезает за час. Не она. Девочка. Экосистема расшифрована: тут три роли. Одна – с телефоном. Одна – с ключами. Одна – с тишиной. Работать будем с тишиной.

Случайный магазин у дома – плохое место. Слишком много ненужных глаз. Я выбираю подземную парковку. Там у каждого действия есть звук. Скрип шин, гул вентиляции, мерный стук капель с потолка, как метроном, отсчитывающий время до сделки. Я приезжаю раньше, делаю два круга по периметру. Отмечаю камеры, слепые зоны, места, где свет делает лицо неузнаваемым. Старый профессиональный навык: всегда знай, где можно стоять спиной.

Она появляется точно по графику. Ключи уже в руке, сумка через плечо, волосы собраны. Тонкий шлейф ванили – запах уюта, который она носит как броню. Она одна. Это важно. Я стою в тени бетонной колонны, делаю шаг – не слишком близко, не слишком издалека. Так, чтобы она увидела меня вовремя, но не успела поднять щит.

– Ольга, – окликаю спокойно. Не громкостью, а концентрацией внимания.

Она поворачивается. Лицо ровное, готовое к вежливости. Идеальная поверхность. Значит, можно оставить на нем царапину. Неглубокую. Красивую.

– Хотел сказать спасибо за лифт, – начинаю с нейтральной территории. – И за терпение к шуму.

– Ничего, – отвечает она. Холод держится, как правильно замерзшая вода – прозрачный и твердый, без пузырьков воздуха.

Я киваю. И наношу удар. Маленький, рассчитанный, не под кожу, а по воздуху рядом, чтобы он зазвенел.

– Вы – очень красивая. И очень холодная, – говорю я ровно, как диктор, объявляющий погоду. Как факт природы, который не требует одобрения. – Такие женщины – самая большая загадка.

Отец обожал и уничтожал именно таких.

Тишина в гараже становится вязкой. Звук капающей воды – оглушительным. Ее взгляд… делает то, что должен. Не отводится сразу. Полсекунды она выдерживает мой взгляд, потом опускает ресницы – не из кокетства, из контроля. Уголки губ не двигаются. Превосходно. Она выбрала не ответить. Еще лучше.

– Не думаю, что нам стоит разговаривать на эту тему, – спокойно произносит она. Сталь. Без звона. И разворачивается. Щелчок центрального замка ее машины звучит как приговор.

Я улыбаюсь ей в спину. Не для нее – для себя. Отказ – не стена. Это дверца сейфа. Правильный код редко пишут на видном месте. Обычно он выгравирован на механизме внутри.

Дома я открываю ноутбук. Музыка без слов. Привычный файл: «Ольга. Наблюдения». Не потому, что забуду. Потому, что любая игра выигрывается не харизмой, а бухгалтерией. «Реагирует на порядок. Любит контролировать расстояние. Лексика: “режим”, “дозировать”. Запах: ваниль. Орхидеи: уязвимость. Муж: ресурс. Дочь: помеха». И внизу строка. Последний пункт – самый важный. Я извлек его из руин собственного детства: «Нежность – самый острый инструмент для вскрытия».

Телефон моргает. Андрей: «В субботу в семь, ждем. Я возьму вино. Ты на закуске?» Он ставит смайлик, потому что чувствует себя молодцом. Отвечаю: «Приду с сыром». Без точки в конце. Мелочь. Но игра состоит из мелочей. Ольга заметит.

Я выключаю свет, остаюсь в темноте, как ныряльщик перед погружением. Тишина за стеной дышит. Там – ее спальня. Удивительно, как быстро чужие дома становятся акустическими картами твоей охоты. На балконе орхидея, которую я все-таки купил, выглядит жалкой подделкой. И правильно. У меня цель не вырастить цветок. У меня цель – чтобы она сама захотела научить меня его не убивать.

В субботу я не опоздаю. И не приду раньше. Я появлюсь так, чтобы застать её с мокрыми руками. Разговоры в такие моменты честнее. И когда Андрей пойдет за штопором, я скажу то же, что сказал сегодня, только ближе. На полтона тише. На один шаг опаснее.

Ставлю будильник на 18:42.

И в тот же момент слышу через стену девичий голос, пронзительно-чистый: «Мам, ты любила когда-нибудь по-настоящему?»

Пауза.

Воздух между квартирами становится плотным, как стекло.

И я улыбаюсь. Не от предвкушения. А от узнавания. Этот вопрос задавал когда-то маленький мальчик, глядя на свою угасающую мать-балерину. И он до сих пор не знает ответа. Но теперь он будет тем, кто этот ответ спровоцирует.

В субботу у меня будет ключевая минута. И если я все правильно рассчитал, к концу вечера она либо перестанет закрывать шторы. Либо начнет запирать их на засов.

Оба варианта – начало игры.

## Глава 6. Неприступная скала, Ольга

Паркинг пахнет бетоном, выхлопными газами и чьими-то поспешными решениями. Здесь все звуки кажутся преувеличенными: капля воды, сорвавшаяся с трубы, отдается в ребрах, как щелчок взводимого курка. Я иду по белой направляющей стрелке, как по канату. Сумка на локте, ключи зажаты в кулаке – ими можно было бы защищаться, если бы я умела. Но я умею только закрывать двери.

Я слышу его до того, как вижу. Не шаги – присутствие. Есть мужчины, от которых к воздуху примешивается легкая уверенность, как к кофе – молоко. Не сладко, но плотнее. Воздух вокруг него становится его территорией.

– Ольга, – он произносит мое имя так, будто пробует на вкус редкое вино. В этом спокойствии – небрежная власть. Я останавливаюсь, потому что вежливость – моя первая линия обороны. Мой автоматизм. Мое проклятие.

Я поворачиваюсь. Он стоит на расстоянии, которое прилично для знакомых и недопустимо для чужих. Тень от колонны делит его пополам – левая сторона в свету, правая – будто держит что-то при себе. Он улыбается едва заметно, как человек, который знает исход игры еще до ее начала. Я не верю таким улыбкам. Я видела, как мужчина с такой улыбкой уходил от моей матери, забрав с собой весь свет в доме.

– Хотел сказать спасибо за лифт в тот раз, – произносит он, будто мы обсуждаем погоду, – и за терпение к шуму.

– Ничего страшного, – отвечаю я. Мой голос ровный, как гладь воды в безветренный день. Из него невозможно вывести меня на эмоции, я сама себя с трудом вывожу на что-нибудь, кроме списков покупок. – Днем можно.

Он кивает – понимающе, взросло. Под этим кивком я вдруг ловлю тончайший ток – где-то между ключицей и сердцем. Неприятно. И одновременно – живо. Та секунда, когда ты понимаешь, что не окаменела окончательно, хотя так старалась.

– Вы – очень красивая, – говорит он ровно. Не как комплимент. Как диагноз. И добавляет вторую половину, как нож к вилке: – И очень холодная. Такие женщины, как вы, – самая большая загадка.

Звук капающей воды становится неприлично громким. Я чувствую, как позвоночник сам выпрямляется, а подбородок чуть приподнимается. Инстинкт. Рефлекс. Я ненавижу это движение в себе: словно меня попросили пройтись по подиуму, а я, забыв о приличиях, взяла и прошлась. Тщеславие – мой маленький, тщательно укрытый грех. Да, я красивая. Эта красота – результат моего труда, моей дисциплины. И да, я холодная. Этот холод – результат моего выбора. И я никому не позволю превращать мой выбор в свое развлечение.

Голод по признанию – моя уязвимость. Он нашел ее с первого раза. И это бесит.

– Не думаю, что нам стоит разговаривать на эту тему, – произношу я, вкладывая в каждое слово вес гранита. Слова ложатся, как плитка: ровно, без зазоров. – Никогда.

«Никогда» в моем рту хрустит, как лед под каблуком. Я вижу лицо мамы, ее шепот: «Никогда, Оля. Никогда не дай им победить». Мне шептать некогда. Мне надо выйти из этого разговора красивой и целой. Победительницей.

Он не обижается. Не оскорбляется. В его глазах вспыхивает огонек – не злость, а азарт. Я знаю таких. Если им закрывают дверь, они начинают оценивать прочность стен. Его лицо говорит: «Я услышал ваше “никогда”. Теперь мне интересно, сколько оно стоит».

– Принято, – он кивает, будто я оказала ему услугу. – Больше не повторится.

«Больше не повторится» из его уст звучит как «пока я не найду другой способ». Я делаю шаг, чтобы уйти, и в этот момент понимаю – в груди у меня будто кто-то незаметно прибрался: смахнул толстый слой пыли с зеркала, в которое я давно не смотрелась. От его «вы – очень красивая» у меня на секунду стало светлее. От «и холодная» – я распрямилась. Я ненавижу это признание в себе. Как орхидея, которая вдруг распускается не потому, что пришло время, а потому, что на нее кто-то слишком пристально посмотрел. Стыдно. И сладко.

Я иду к машине, не оборачиваясь. Спина прямая. Каждый шаг выверен. Я чувствую его взгляд на своих лопатках. Он не отпускает. Он изучает.

Сажусь в машину, захлопываю дверь. Звук получается слишком громким, слишком резким. Предательский звук. Я кладу руки на руль и только сейчас замечаю, что они дрожат. Совсем чуть-чуть.

И в этой тишине, в запахе кожи и моего едва уловимого парфюма, я понимаю страшную вещь. Он не просто увидел меня. Он узнал. Он увидел во мне ту пятнадцатилетнюю девочку, которая дала клятву. И теперь ему до дьявола интересно ее сломать. А самое ужасное – мне самой вдруг стало интересно, получится ли у него.

Он делает полшага в сторону – уступает дорогу. И, кажется, одновременно включает в себе какую-то тихую лампу, под которой всё становится чуть честнее, чуть опаснее. Я почти слышу, как что-то у него внутри щёлкает: «цель отмечена».

– У вас есть муж, – продолжает он уже тише, в эту бетонную тишину, где каждое слово обретает вес, – и я его уважаю. Я просто… отметил. Дальше – ваши правила.

«Мои правила». Он бросает это, как приманку, и моя гордость, мой единственный натренированный мускул, поднимает голову. У меня есть правила. Они высечены на стенах моего дома невидимыми чернилами. «Не смотреть в чужие окна. Не открывать шторы, потому что так красиво. Не брать в руки то, что не отмоется в посудомойке». И еще одно – самое старое, написанное голосом моей матери, глядящей на свое отражение в темном окне: «Не быть, как она. Не быть той, которую бросают».

– Тогда отметьте еще и это, – я смотрю ему прямо в глаза, и на секунду вижу там не мужчину, а азартного, жестокого мальчика, который привык выигрывать. – Вы никогда больше не будете говорить со мной о моей красоте и моем… климате. Ни здесь, ни у лифта, ни у меня под дверью. Никогда – слышите? – не поставите меня в позицию, где мне придется выбирать ответ.

Я сама удивляюсь, как четко и холодно умею звучать, когда мне страшно. Страх у меня всегда превращается либо в уборку, либо в инструкции. Сейчас – в инструкции.

Он молчит. Секунду. Две. Потом опускает глаза – на ключи в моей руке, на белую стрелку под ногами – и снова вверх. И улыбается так, что, не знай я лучше, решила бы, что он сдался. Но я выучила: у настоящих хищников «сдаться» – это просто занять позицию для прыжка.

– Слышу, – спокойно говорит он. – И уважаю.

Он отходит к своей машине. Его шаги – неслышные, кошачьи. Я остаюсь на месте еще на мгновение, как оркестр, который переждал аплодисменты, и только потом двигаюсь. Пальцы сводит от напряжения. Я сжимаю брелок, чтобы им было на что злиться, и иду, чеканя каждый шаг, как печать.

Внутри – монастырский холод. Чистый, высокий. И где-то в самой глубине – крошечная, подлая искорка предательства по отношению к самой себе: меня увидели. Не как функцию, а как женщину. Я делаю с этой искоркой то, что делаю со всем опасным: складываю в ящик, запираю. Ключ от этого ящика – на шее, вместе с крестиком, который подарила мама. Иногда мне кажется, что мы обе верим не в Бога, а в дисциплину.

Я сажусь в машину, завожу мотор. Радио включается на середине песни из нашего старого плейлиста – артефакт из той жизни, где Андрей обнимал меня на кухне, пока мы резали салат. Теперь песня звучит как чужая свадьба за стеной: громко, фальшиво и не про меня. Я переключаю на новости. Там всегда все хуже, чем дома. Успокаивает.

На выезде из паркинга я мельком вижу в зеркале заднего вида его силуэт. Он стоит, опершись ладонью о крышу своей машины, и смотрит не на меня – в пространство. Будто слушает эхо нашего разговора. Я нарочно поворачиваю голову, обрезая его отражение. Моя сила – в том, чтобы не оглядываться. Я – женщина, которая не падает.

Дома я мою руки – ритуал очищения после любого разговора, который подошел слишком близко к коже. Лимонное мыло пахнет контролем. Я делаю чай – не кофе. Чай учит терпению: с ним нельзя торопиться, иначе он будет горчить. Из окна видно, как вечер собирает двор в аккуратный, предсказуемый квадрат. Орхидея на подоконнике открыла еще один лепесток – белый, неприлично красивый, как внезапная, запретная мысль.

Телефон вибрирует на столе – как маленькое, настойчивое сердце. Андрей.

«Задержусь. Клиент заныл. Не жди, поужинаю чем-нибудь. Кстати, позвал соседа на субботу. Ты сделаешь свою шарлотку?»

Я читаю раз. Два. Слова бегут так спокойно, так буднично, будто это ерунда – впустить в дом человека, который минуту назад вскрыл твою оборону, как консервную банку. Будто это просто «по-соседски». Унижение – тихое, липкое – начинает подниматься от живота к горлу. Мой муж. Мой защитник. Мой соратник по строительству этой крепости.

Еще одно сообщение приходит, пока чай остывает.

«Он приятный мужик, не переживай. Вино принесет. Я ему твой номер скинул – удобно будет списаться. Не против?»

«Скинул».

В груди что-то падает, как стеклянная крышка на кафель, и я еще не знаю – разбилась ли, или просто дала трещину. Он не спросил. Он не подумал. Он просто взял и отдал ключ от ворот. Мой номер. Мое личное пространство. Сдал мою позицию, даже не заметив, что идет бой. Я смотрю на экран, на эту легкую, беззаботную фразу, и впервые за весь день чувствую не холод, а жар. Резкий, обжигающий, как пар из чайника. Я не успеваю придумать ответ.

И не нужно.

Экран вспыхивает снова. Новое уведомление. Чужое имя в списке контактов: «Сергей (сосед)».

И входящее сообщение.

Я открываю его, и воздух в кухне становится густым, как вода.

«Ольга, добрый вечер. В субботу в семь удобно? И – раз уж мы теперь на связи – оставьте, пожалуйста, шторы открытыми. У вас очень красивый свет».

## Глава 7. Неприятный разговор, Андрей

Когда я открываю дверь, мой день еще гудит в голове, как старый трансформатор. От отчетов в ушах остается тонкий писк, и наша кухня каждый вечер похожа на тихую железнодорожную станцию: все лампочки горят, но поездов нет.

– Оля? – обувь ставлю носками к стене, привычно. Это мой личный ритуал заземления. Как проверка огнетушителя: успокаивает, даже если пожара нет.

– Здесь, – она появляется из гостиной. Волосы стянуты в тугой узел, лицо спокойное. Такое спокойное, что я сразу понимаю: это не про покой. Это про порядок.

Хочется тут же провалиться в кресло, закрыть глаза на семь минут и стать тем человеком, который не совершает ошибок в таблицах Excel и в собственной жизни. Я шагаю на кухню, ставлю портфель на табурет. Руки под кран, лимонное мыло. Запах – «всё под контролем». Как бы мне хотелось, чтобы это была правда.

– Как день? – спрашиваю, чтобы нарушить тишину, которая здесь плотнее воздуха.

– Нормально, – отвечает она.

«Нормально» – наше универсальное слово. Им можно описать суп, погоду и пятнадцать лет брака. Удобное, как пластырь: не лечит, но прикрывает рану.

– У меня клиент… – начинаю я, и уже задним умом слышу этот оправдывающийся тон. – Дел невпроворот. Завтра раньше девяти не жди. Прости.

Она кивает. Не «ничего», не «конечно». Просто кивает. И улыбается тем уголком губ, который ничего не обещает. Я чувствую, как во мне поднимается колючая, бессильная усталость.

– Андрей, – говорит она вдруг тихо, и ее голос вырывает меня из офисного гула. – Можем поговорить?

Эти два слова я слышу как «а давай сдвинем шкаф». Я всегда сначала оцениваю, можно ли это сделать одному или лучше отложить. С разговорами сложнее. Их нельзя отдать в ремонт.

– Сейчас? – я машинально смотрю на часы. На телефоне мигает уведомление: сервер упал, проект горит, завтра в девять планерка. – Оль, может, после ужина? Честно, я еле стою. Голова… – я стучу себя по виску двумя пальцами, изображая короткое замыкание. – Дай минут двадцать тишины, ладно?

Она опускает взгляд на стол. Пустой, идеально протертый. Здесь вещи говорят, когда люди молчат. Я слышу собственное «потом» и понимаю, что это «потом» уже давно превратилось в «никогда».

– Ладно, – она отходит к окну, поправляет штору. – Позже.

Я ем, не чувствуя вкуса. Наша жизнь на кухне – отлаженный механизм: она ставит тарелку, я убираю; она моет, я протираю. И в этот безупречный танец никак не встраивается такой сложный элемент, как разговор. Я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к тишине за стеной. Там – новый сосед. Раньше было пусто, и мне это нравилось. Теперь там иногда звучит музыка. Или сдержанный мужской смех.

Я иду в душ и под струями горячей воды задаю себе этот ленивый, дурацкий вопрос: «Чего ей надо?». У нее всё есть. Я – дома. Деньги – в дом. Дочь – почти взрослая. Орхидеи эти ее чертовы цветут, как по уставу. Чего еще? Когда-то давно, когда мой бизнес прогорел, я похоронил того парня, который мечтал и рисковал. Вместо него остался я – тот, кто платит ипотеку. Может, ей нужен он? Тот, кто мог съесть ночью холодный борщ прямо из кастрюли и потом засмеяться так, будто выиграл битву. Я того парня давно уволил. За профнепригодность.

После душа дышать становится легче. Я смотрю на Олю – она вытирает стол медленными, круговыми движениями. И мне в голову приходит простая, как отвертка, мысль: нужно что-то сделать. Не разговор, а *действие*. Разговоры у меня всегда выходят криво, как забитый не по резьбе винт. А вот действия… В действиях я силен.

На следующий день я сбегаю с работы на полчаса раньше. На цветочном рынке у метро чувствую себя шпионом на вражеской территории. Все эти запахи, цвета… Я звоню в тот маленький магазинчик, где однажды – в прошлой жизни, когда у нас было много пятниц – покупал ей белые пионы. «В октябре, милок? – смеется продавщица. – Пионы – это фантастика. Но можем собрать что-то похожее по настроению». Мы собираем «букет-как-если-бы»: белые розы, эвкалипт. Я даже прошу завернуть его в простую крафтовую бумагу, потому что помню, как она морщилась от блестящей упаковки. Я беру бутылку вина – ту самую, которую она тогда хвалила. Я запомнил название, как пин-код от банковской карты. Теперь я достаю эти воспоминания, как старую флешку, с замиранием сердца: сработает?

Дома я накрываю на стол. Двигаю стулья на полсантиметра – чтобы было идеально ровно. Ставлю лучшие тарелки. В голове крутится смешная мысль: «У нас ведь нет гостей». И это хорошо. Это будет наше свидание. Свидание с призраком того парня, которого она когда-то полюбила.

Я ловлю Настасью в коридоре.

– Ты вечером где? – спрашиваю как бы между прочим.

– У нас в универе семинар, – она рисует что-то в блокноте. – Не поздно. А что?

– Ничего. Мы с мамой… – я делаю неопределенный жест рукой. Я не умею говорить на их языке: «тусим», «чиллим». – Поужинаем.

– Поужинаете, – повторяет она, и в ее кривой улыбке я вижу какую-то взрослую, печальную мудрость. Она знает. Она видит, что я пытаюсь починить то, что давно не издает ни звука. Это тревожит и почему-то придает сил. Как будто хоть кто-то здесь еще верит в ремонт.

Я жду Ольгу, нервно поправляя вилки. Я все продумал. Я открою вино. Я скажу, что цветы – просто так. Я расскажу смешную историю про клиента. Я не буду говорить о проблемах. Я создам идеальный вечер. Такой же идеальный, как ее скатерть. Идеально ровный и пустой.

И я еще не знаю, что она придет домой с парковки, где чужой мужчина только что назвал ее красивой и холодной. И что мой букет «как если бы» будет для нее не знаком любви, а лишь еще одним доказательством того, как отчаянно я не понимаю, чего ей на самом деле надо.

Оля приходит, когда уже стемнело. У нас в прихожей желтая лампа, которая смягчает острые углы и делает лица добрее. Я протягиваю ей букет, как объяснительную записку опоздавшего ученика.

– Это тебе, – говорю. – Я… помню.

Она берет цветы. Смотрит на них так, как смотрят на красивую вазу в чужом доме: можно оценить, но нельзя присвоить. Я тут же ненавижу себя за эту мысль. На что я рассчитывал? На аплодисменты? На «Боже мой, Андрей, как в кино»? Мы давно не кино. Мы – документальный фильм о выплате ипотеки.

– Спасибо, – говорит она, и ее «спасибо» звучит как чек из магазина: сумма верна, но гарантия на чувства не распространяется.

Я ставлю музыку. И то, что в моей голове было отрепетировано как светлая, трогательная сцена, в реальности выглядит как подлинный стыд. Я открываю плейлист, там наше «раньше». Первая песня включается слишком громко, я дергаюсь, убавляю звук, слишком сильно, и теперь она звучит как комариный писк из прошлого. Я ловлю на себе ее взгляд – не раздраженный, нет, а тяжелый, как у врача, который смотрит на очень плохой рентгеновский снимок.

– Помнишь, – спешу я, пытаясь перегнать неловкость, – я тогда поставил это, а ты сказала, что под эту музыку можно резать яблоки бесконечно…

Она кивает. Пауза длится чуть дольше, чем это удобно для жизни. Музыка скребет тишину, как ложка по дну пустой тарелки.

– Я… открою? – я поднимаю бутылку, как главный аргумент, показывая этикетку. «Та самая». Я запомнил ее, как пин-код от карты, на которой когда-то были деньги.

– Мне не надо, – мягко говорит она. – Голова сегодня.

Я качаюсь на пятках, как мальчишка, который не был готов к отказу. Неловко поворачиваю вино к себе, будто просто хотел еще раз прочитать название. Ставлю на стол. Пытаюсь не смотреть на розы, потому что они кричат о моем старании. А старание, когда оно такое очевидное, – это хуже всего. Оно выдает твою слабость.

– Оля, – говорю я, и мне кажется, что я начинаю правильный, конструктивный разговор. – Я знаю, ты… в последнее время… – я машу рукой в воздухе, пытаясь поймать это неуловимое «в последнее время», – и я… Я делаю, что могу. Правда. Но ты… скажи конкретно, пожалуйста. Чего тебе не хватает? Составь список. Я сделаю. Куда сходить? Что поменять? Я… – я сбиваюсь, потому что это звучит как техническое задание, а не признание в любви, – я просто хочу, чтобы тебе было… ну… лучше.

Она смотрит на меня – внимательно, как на сложный механизм, к которому потеряли инструкцию. И говорит очень аккуратно, чтобы не сломать окончательно:

– Мне не нужен список, Андрей.

Мне легче, когда есть список. Список – это место, где можно поставить галочку и почувствовать себя молодцом. Без списка я теряюсь, как человек, у которого отобрали карту метро в незнакомом городе.

– Тогда… тогда поговорим. Сейчас. Про нас.

– Про нас, – повторяет она, не улыбаясь. – Хорошо. Я…

В этот момент из-за стены, как по заказу, доносится чужой мужской смех. Низкий, сдержанный, но абсолютно живой. У нас с Олей одинаково дергается взгляд на стену, будто там кто-то шепчет нам подсказку к задаче, которую мы не можем решить. Я ненавижу этот звук не потому, что он мешает. А потому, что в нем есть та бесстыдная легкость, которую я сам давно потерял.

– Андрей, – Оля закрывает глаза на долю секунды, – не сегодня. Извини. Я очень устала.

Я сглатываю. Мой рот наполнен несказанными словами, как карман чеками, которые уже не сдать в бухгалтерию. Я киваю. Опять. Я мастер кивков.

– Хорошо. В другой раз.

И чувствую себя человеком, который обещает позвонить, зная, что номер давно удален.

Она уходит в спальню. Я остаюсь на кухне с выключенной песней и бутылкой, которую не открыл. Розы стоят в вазе, слишком белые, слишком идеальные для этой комнаты. Я сижу минуту, другую. «Делай, что можешь», – говорит мой внутренний голос. Делать – я умею. Говорить – нет.

Я хватаю телефон. Пишу соседу. Это не капитуляция. Это тактический ход. Так я себе это объясняю.

«В субботу заходи. Семь. По-соседски. Вино с тебя, шарлотка с нас».

Он отвечает почти мгновенно: «С удовольствием. Не опоздаю». И смайлик. Обычный, взрослый.

Я кладу телефон и вдруг понимаю, что у нас снова будет кто-то третий. Это легче, чем быть вдвоем. Когда в комнате еще один человек, меньше слышно, как молчит любовь.

На следующий день я замечаю, что Оля ходит по дому как-то иначе. Словно ее движения – это музыка в наушниках, которую выключили, а она по привычке продолжает двигаться в такт тишине. Я захожу в кондитерскую и покупаю два эклера с карамельной шапочкой. Это не букет. Это не музыка. Это проще. Конкретнее. Пункт из невидимого списка.

Я открываю дверь своим ключом и на секунду замираю. Дома пахнет яблоками с корицей. Она пекла шарлотку. Значит, не все потеряно. Шарлотку она печет, когда ей надо, чтобы дом напомнил ей, зачем он нужен. Это хороший запах. Это запах надежды.

– Оля? – зову я. – Я эклеры принес.

Она стоит у окна в гостиной. Шторы… приподняты. Она будто слушает улицу. Оборачивается. И в этот момент на столе рядом с ее рукой вспыхивает экран телефона. Я не подхожу, не заглядываю – я не тот человек. Но текст, если он светится достаточно ярко, сам находит твой взгляд.

Имя – крупно: «Сергей (сосед)».

И первая строчка, как строка из чужой пьесы, услышанная за кулисами: «В субботу в семь удобно? И – раз уж мы теперь на связи…»

Я отвожу глаза, как от яркого света. Воздух в комнате становится плотнее.

– Эклеры? – Оля улыбается. Аккуратно. Берет пакет. – Спасибо.

– В субботу… он придет. Тебе ок? – спрашиваю я, и голос кажется чужим.

Она смотрит на погасший телефон, потом на меня. В ее глазах нет ни удивления, ни радости. Ничего.

– Конечно, – говорит она. – По-соседски.

Я ищу в ее голосе хоть что-то, за что можно зацепиться. И не нахожу. В груди щелкает тишина. Та, что бывает между песнями в плейлисте: ничего еще не закончилось, но и играть больше нечему.

Я ухожу в прихожую. Прислоняюсь лбом к холодной входной двери. За стеной, точно по расписанию, коротко смеются.

И в эту секунду мой телефон вибрирует. Сообщение от него. От Сергея.

«Андрей, добрый вечер. Спасибо за приглашение. Подтверждаю. Кстати, у вас чудесный свет по вечерам – редкая удача для этих домов. До субботы».

Я смотрю на эти слова. «Свет». Странное слово, когда дома так темно.

## Глава 8. Неожиданное предложение, Ольга

Лестничная клетка пахнет железом и чем-то сладковато-пластиковым – остаточная память о переезде, который никак не закончится. Я иду вниз с мусорным мешком – мой маленький утренний ритуал: выносить, выравнивать, выдыхать.

Дверь Сергея открывается без скрипа. Он появляется ровно в тот момент, когда я прохожу мимо – идеальный расчет времени, который невозможно списать на случайность. В руках у него пустая банка из-под кофе. Ему идет эта пустота в руках: она подчеркивает его право выбирать, чем ее заполнить.

– Доброе утро, Ольга, – он говорит спокойно, как всегда. – У вас минута?

«Нет». Это слово поднимается изнутри, как волна. Но вежливость – мой автопилот. Я останавливаюсь и киваю. Я не обязана, и все же останавливаюсь. В этом вся я: делаю правильно, даже когда это меня разрушает.

– У меня всегда есть минуты для мусора, – отвечаю я. – Остальные – по записи.

Он улыбается коротко, оценивая ход. Банка постукивает по его ладони – звук, как тиканье таймера.

– Тогда быстро, – он держит паузу ровно столько, чтобы я успела устать от нее. – Я уезжаю. График такой. Квартира… – его взгляд скользит куда-то сквозь стену, в мой дом, – требует порядка. И готовить кому-то надо. Я подумал, это может быть удобно вам. Пара раз в неделю: прийти, приготовить что-то простое, убрать. Все официально. Оплата достойная. Ключ – только если захотите. И никаких… – он на секунду подбирает слово, – двусмысленностей. Только работа.

Слово «работа» падает между нами, как камень. Меня качает. Не от неожиданности. От унижения, которое срабатывает быстрее мысли. Он – сосед, чужой мужчина, который видел мой свет в окне. Который назвал меня красивой. И теперь он предлагает мне деньги за то, чтобы я мыла его полы. Моя мама, если бы услышала это, умерла бы второй раз.

Я могу сказать тысячу правильных фраз: про агентства, про расписания, про то, что у меня есть семья и дом. Но изнутри поднимается одно-единственное слово, высеченное на руинах моего детства: «границы». Он перешагнул. Не громко, не грубо – так, как переходят через полоску на полу, уверенные, что она нарисована для красоты.

– Нет, – говорю я. Удивительно, как хорошо это слово ложится на язык, когда им долго не пользуешься. – Нет, Сергей.

Он слегка наклоняет голову – не как «не слышу», а как «интересно».

– Это не про деньги, – добавляю я, отрезая ему следующий ход. – И не про «удобно». Это – про нас. Мы – соседи. И мы останемся соседями. Я не буду убирать у вас. Я не буду готовить вам. Никогда. Даже если вы принесете контракт с печатью.

Он на секунду прикрывает глаза – как человек, который получил на калькуляторе неожиданный остаток. А потом – без тени раздражения – достает из внутреннего кармана аккуратно сложенный лист. Логотип, шапка, сухие формулировки. Он действительно подготовился. Конечно. Он все делает правильно.

– Я подумал, – говорит он ровно, – что так вам будет спокойнее. Никакого тумана. Честная услуга за честные деньги. Ваш муж… – он оставляет паузу, длинную, как трещина на льду, – …оценит прозрачность.

Внутри меня что-то рвется. Тихо, как тонкая нить. Он сказал «ваш муж» и «оценит». Он сделал мой дом, мою семью, моего мужа – частью своей бухгалтерской ведомости. Я вижу одновременно две картинки: как я мою его раковину – чужую, стальную, – и как мама, сорокалетняя, униженная, вытирает чужой стол на «подработке», потому что отец ушел. Я дала себе клятву: «Никогда не быть жертвой».

– Мой муж ничего не будет «оценивать», – голос мой становится стальным, и мне это нравится, как нравится держать в руках холодный, тяжелый нож, – потому что этой темы не существует. И не будет. Вы не будете обсуждать меня с моим мужем. Вы не будете обсуждать моего мужа со мной. Вы не будете обсуждать меня. Точка.

Я иду к мусоропроводу. Он делает полшага, чтобы встать на пути, но вовремя решает, что это будет слишком грубо. Отступает. Хороший охотник знает, когда не спугнуть дичь.

– Ольга, – произносит он мягко, и эта мягкость сейчас оскорбительнее крика. – Я не хотел вас обидеть. Я видел, как вы держите свой дом. Это… – он подбирает слова, как инструменты, – талант. Я думал, вам будет приятно, если ваш талант оценят по достоинству. Не только комплиментом. Но и… – его пальцы чуть двигаются, будто пересчитывая купюры, – по-взрослому. Я ошибся в формулировке. Прошу прощения.

Слово «по-взрослому» в нашем подъезде звучит как ругательство. Я выпрямляюсь еще на сантиметр. Плечи – назад. Подбородок – вверх. Орхидеи у меня сейчас открыли бы все бутоны, если бы умели злиться.

– Мой талант, – говорю я, чеканя каждое слово, – не продается. И не сдается в аренду. Мой дом – это мой дом, а не демонстрационный зал. И последнее, Сергей. Я не люблю, когда мои принципы называют «формулировками». Мне приятно, когда меня видят. Не оценивают. И уж точно не пересчитывают на часы.

Я бросаю мусор в черный зев мусоропровода. Звук падения – окончательный и глухой. Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

– Хорошо, – говорит он мне в спину. Голос спокойный, почти медитативный. – Тогда я просто найму кого-то. Будет приходить по средам и пятницам. Девушка. Молодая, старательная. Ей очень нужны деньги. Придется дать ей ключ. Надеюсь, она не будет шуметь.

Я замираю у своей двери. Спиной к нему. Я не вижу его лица, но я слышу улыбку в его голосе. Он не отступил. Он просто сменил оружие. Теперь это не прямое предложение. Это картина. Картина, которую он нарисовал специально для меня. Чужая молодая девушка. Дважды в неделю. В его квартире. С его ключом. Пока я через стенку варю борщ своему мужу. Это не угроза. Это хуже. Это – образ.

Я медленно поворачиваю голову. Смотрю на него через плечо. Он стоит, прислонившись к косяку, и смотрит на меня. Ждет.

И я понимаю, что он только что сделал. Он не предложил мне работу. Он предложил мне выбор. Стать униженной прислугой в его доме. Или стать ревнивой женой в своем.

И оба варианта – это ловушка.

Он молчит. И мне на долю секунды кажется, что его взгляд становится… другим. Не теплее. Глубже. Будто он увидел под слоем льда темную, быструю воду. Он опускает свой унизительный контракт, аккуратно складывает его, как складывают салфетку, которой не воспользовались. И не уходит.

– Прошу Вас, хотя бы подумайте, – спокойно. – На случай… обстоятельств. Я уезжаю послезавтра. Если что – напишите.

– Я не думаю, – отрезаю я. – И не пишу.

Возвращаюсь к двери. Ключ проворачивается в замке, как пункт в списке: «отказать, закрыть, забыть». И в этот момент он – тихо, почти как комплимент, – бросает мне в спину:

– Вы – все равно самая красивая и самая холодная женщина в этом подъезде. Жаль, если ваш талант останется без приложения.

Я замираю у самой двери, рука на холодной ручке. Воздух пахнет железом и его победой. Во мне вспыхивают одновременно две реакции – здравый смысл и кровь. Кровь выигрывает. Я медленно поворачиваюсь – не чтобы смотреть, чтобы сказать. И все слова, которые могли бы быть красивыми и хлесткими, отваливаются. Остается только простое, выстраданное:

– Еще раз произнесете что-то подобное – и мы будем здороваться через консьержа.

Дверь закрывается четко, как точка в приговоре. Внутри – мой дом. Моя тишина. Мои орхидеи, которые знают мой темперамент лучше, чем я сама. Я прижимаю ладони к столу – прохладная, гладкая поверхность возвращает меня в границы моей кожи. Чайник – включить. Он шумит, как дождь, от которого нельзя спрятаться. Я смотрю на свои руки – никакой дрожи, слава богу. Но внутри, глубоко, как забытая пружина в диване, тянет: унижение. Оно не горит, оно тянет – медленно, упрямо, лишая воздуха.

Он не просто предложил мне работу. Он предложил мне стать моей матерью. Встать на ее место у чужой раковины, с тем же выражением лица, которое я ненавидела в детстве – смесь покорности и тихого отчаяния. Он посмел. Это унижает так спокойно, так буднично, что хочется крикнуть. Я не кричу. Я мою кружку лимонным средством – словно пытаюсь отмыть что-то невидимое с собственной души.