Лисавета Челищева
Райские цепи

Глава I

Индийский океан дышал жаром, выдыхая на крошечный островок воздух, густой, как патока. "Лазурный Балос" – жемчужина, затерянная в бирюзовых водах, где белоснежный песок сливался с джунглями, пахнущими гармоней экзотических цветов и гниющих манго. Здесь всегда было +35°C, и даже тень не спасала – она лишь делала жару более коварной, обволакивающей, как шёлковый саван.

Я стояла на краю старого деревянного пирса, босиком, чувствуя, как шершавые доски впиваются в подошвы. Мой прозрачный хитон из тончайшего сингапурского шелка – тот самый, что Нико привез мне три года назад после "дела в Малайзии" – развевался на ветру, обнажая белые шрамы на бедрах. Он был почти невесомым, но сегодня висел на мне, как свинцовый плащ, с каждым вздохом врезаясь в обожженную солнцем кожу.

14:00

Прилив начал медленно забирать мой алый шарф – тот самый, цвета запекшейся крови. Вода ласкала край ткани, потом потянула за собой.

Я наблюдала, как шелк растворяется в бирюзовой пучине, но не пошевелилась.

"Он опоздает. На час. Как в прошлый раз, когда заставил меня ждать у храма Будды. Как в позапрошлый, когда я просидела всю ночь на берегу. Но он приедет. Он всегда приезжает. Даже если только затем, чтобы снова уйти."

15:17

Солнце прожигало кожу до волдырей. На плечах уже выступили розовые пятна – завтра они почернеют. Где-то за спиной слышался смех местных рыбаков, плеск волн о борт яхты, крики чаек. Но все это тонуло в гуле крови в висках.

16:30

Мои губы потрескались до крови. В глазах плавали черные пятна, и я сомкнула веки, чтобы не упасть. Лейла – моя верная служанка, единственная, кто осталась со мной после всего, – осторожно поднесла к моим губам стакан с личи-гранатовым соком.

– Госпожа… – ее голос дрогнул.

Я машинально оттолкнула стакан. Ледяные капли брызнули на горячие доски пирса и тут же испарились.

"Если выпью сейчас – он появится именно в этот момент. Увидит, как дрожат мои руки. Поймет, что я слабая. А я не слабая. Я выдержу и это."

17:48

Тень от маяка легла на воду длинной стрелой. Где-то вдали заиграла мандолина – наверное, рыбаки возвращались с уловом. Я вдруг вспомнила, как Нико учил меня завязывать морские узлы на этом самом пирсе.

"Туже, Садэ, – смеялся он, обхватывая мои пальцы своими. – Мертвый узел должен быть таким, чтобы даже смерть не развязала."

18:55

Песок между досками обжигал ступни, но боль уже не ощущалась – ноги онемели, будто кто-то перерезал невидимые нити, связывающие их с мозгом. Колени подкосились, и я рухнула на раскаленные доски.

Лейла вскрикнула, бросилась ко мне, но я жестом остановила ее.

"Если умру здесь… он найдет мое тело. Увидит, как ветер играет моими волосами, как прилив целует кончики пальцев. И это станет его самым страшным наказанием – знать, что последнее, что я чувствовала, было не его прикосновение, а безразличие моря."

19:44

Тьма.

Но сквозь нее – далекий рев катера. Глухой, как сердцебиение умирающего.

"Он приехал."

И тогда я засмеялась. Потому что знала – теперь он будет ждать.

…

Я открыла глаза в белоснежной палате местной клиники – месте, куда свозили рыбаков, изуродованных акулами, или женщин, переборщивших с опиумом.

Зеркало напротив отражало моё лицо: загар до бронзы, потрескавшиеся губы, пустые глаза. И… новый алмаз на тонкой золотой цепи.

Камень был холодным. Как его улыбка.

"Он здесь."

Лейла молча помогла мне сесть, её пальцы сжали мою руку.

– Господин приказал отвезти вас домой и подготовить к ужину.

Голос её был ровным, но я знала – она боится. Боится его. Я не знала почему, ведь Нико никогда даже не контактировал с обслугой на острове.

– Хорошо. Готовь.

Моя вилла – трёхэтажный монолит из тикового дерева и чёрного стекла, спрятанный в пальмовой роще. Ветер играл прозрачными шторами, открывая вид на манговый сад, где когда-то… Нет. Не сейчас.

Лестница на третий этаж. Каждая ступенька – как шаг к алтарю. Спальня. Гигантская кровать без постельного белья – только шкура белого леопарда, подарок от одного из его "партнёров" из Африки. На тумбочке – кожаный кнут с серебряной рукоятью. Наша третья годовщина.

Я подняла глаза к зеркальному потолку.

"Он помнит всё. Каждый след. Каждый шрам. Каждый мой крик."

Лейла принесла платье – новое, чёрное, с открытой спиной.

– Господин ждёт.

Я кивнула.

"Мой любимый день месяца наконец-то настал. Пора выжать из него всё."

Я спустилась на кухню, где Лейла уже наливала кофе – густой, черный, с кардамоном, как я любила. Аромат вился в воздухе, смешиваясь с запахом жасмина из сада.

– Спасибо, – я взяла чашку, чувствуя, как тепло проникает в ладони.

Служанка молча подошла сзади, взяла гребень и начала расчесывать мои волосы, капля за каплей втирая в них масло арганы.

– Лейла, ты сегодня особенно напряжена, – заметила я, пригубив кофе. – Каждый раз, когда приезжает Николаос, ты будто ждешь, что стены рухнут.

Девушка замерла.

– Это… ничего, госпожа.

Я повернулась, поймав ее взгляд.

– Мы же с тобой не просто хозяйка и служанка, правда?

Она опустила глаза, но я мягко коснулась ее руки.

– Расскажи.

Лейла глубоко вздохнула, будто собираясь прыгнуть в пропасть.

– Моя мама… в Марокко она была Шауафа.

– Кто это?

– Та, кто видит. Гадает. Предсказывает.

Я приподняла бровь.

– И тебе передалось?

Лейла кивнула, едва заметно.

– Иногда… по ночам… мне снится господин Николаос. – ее голос стал тише, будто опасаясь, что нас подслушает сам воздух. – Он приезжает на виллу. Весь в крови. Руки… в крови. И говорит: «Всех предателей – казнить!».

Я выдержала паузу и рассмеялась.

– Лейла, это же просто сон!

Она не ответила, только поставила гребень на стол и вдруг опустилась на стул, будто ноги отказали.

– Госпожа… – она обхватила себя за плечи, – кровь во сне – это не всегда кровь. Иногда это… обещание.

Я допила кофе, поставила чашку с легким звоном.

– Ты думаешь, Николаос кого-то убьет?

Лейла закрыла глаза, шепнув что-то на своем языке.

– Я думаю, госпожа… он уже убил.

Тишина повисла между нами, густая, как смола. За окном зашумели пальмы – поднялся ветер.

– Не выдумывай. Иногда начитаешься всяких ужасов, вот и снится всякое. – слегка улыбнулась я, переворачивая чашку на блюдце, чтобы погадать на кофейной гуще.

…

Каждый жест перед встречей с ним – это ритуал. Подготовка к долгожданной встрече. Ради которой я существую здесь.

Платье – «Dior La Lune» – чёрное, как ночь над Индийским океаном, с открытой спиной до самой поясницы. Шёлк, прошитый микроскопическими металлическими нитями, струится по телу, будто жидкая тень. Оно обволакивает каждый изгиб моего тела, подчёркивая линии, по которым он так любит проводить пальцами – рёбра, талию, бедро.

"Ты – моя статуя, – говорил он когда-то. – И я буду лепить тебя, пока не останется только то, что мне нужно."

Я поворачиваюсь перед зеркалом, наблюдая, как свет играет на ткани.

"Он заметит. Обязательно заметит как я готовилась к нему."

Украшения – бриллиантовые серёжки «Boucheron» в форме капель. Подарок.

"За хорошее поведение", – усмехнулся тогда Нико, вдевая их мне в уши своими руками.

Обувь – босоножки «Amina Muaddi» на каблуке-шпильке, тонком, как игла. Ремешки обвивают лодыжки, будто цепи. Лейла заплетает мои волосы в низкий хвост, но я останавливаю её.

– Оставь несколько прядей.

Она кивает, не поднимая глаз.

– Он любит их поправлять, – добавляю я, больше для себя, чем для неё.

Лейла подаёт мне перчатки – прозрачные, шелковистые.

– Господин ждёт в ресторане на пирсе, – шепчет она.

Я сжимаю её запястье – не сильно, но достаточно, чтобы она наконец подняла глаза.

– Спасибо, Лейла. Ты свободна.

Ресторан «Эвридика» нависает над океаном, будто корабль, готовый к отплытию. Его террасы, выстроенные каскадом, уходят прямо к кромке воды, и когда волны бьются о скалы внизу, кажется, будто само здание дышит в такт прибою. Гирлянды, протянутые между колоннами, мерцают в темноте, как звёзды, застрявшие в паутине, а музыканты в углу играют ремикс на «Cry Me a River» – медленный, томный, с примесью бузуки, будто сама Медея напевала эту мелодию, глядя на море.

Нико сидит за угловым столиком, погружённый в свои мысли. Белая рубашка с расстёгнутыми пуговицами, закатанные рукава, загорелые руки – он выглядит так, будто только что сошёл с яхты, хотя я знаю, что последние три дня он провёл в переговорах где-то на материке. В пальцах – серебряная ручка «Montblanc», подарок от какого-то немецкого банкира, который теперь, наверное, жалеет о своей щедрости. Он что-то пишет в кожаном блокноте, лицо непроницаемо, будто высечено из мрамора.

"Планы. Сделки. Или очередной список тех, кто ему перестал быть нужен?"

Я стою у входа, позволяя себе несколько секунд просто смотреть на него. Он не замечает меня – или делает вид, что не замечает. Но я знаю: он чувствует мой взгляд. Всегда чувствует.

Наши глаза встречаются. Он не улыбается. Его взгляд скользит по мне, оценивающий, холодный. Уголок рта дёргается – "одобрение? Или просто привычка?"

Я иду к нему, чувствуя, как взгляды других гостей жгут мою спину.

"Они знают. Все знают, чья я."

Сажусь напротив него. Он не отрывает пера от бумаги.

– Ты опоздал на семь часов и тридцать две минуты, – говорю я, проводя пальцем по ожогу на своем декольте. – Я чуть не умерла.

"Пусть видит, как я пострадала из-за него. Пусть запомнит."

Он бросает короткий взгляд, дергая бровью.

– Но не умерла же.

Гнев подкатывает к моему горлу, но я глотаю его. Не сейчас. Не здесь.

– Алмаз идёт тебе, – произносит Нико, наконец отрываясь от блокнота.

– Это компенсация за опоздание?

Моя босая нога скользит по его лодыжке.

– Нет. Слишком мало для неё.

Он поворачивает блокнот – на странице мой профиль. Губы, скулы, изгиб шеи.

"Нарисовал меня, как богиню. Мило."

– Как тебе такая компенсация?

Кровь приливает к моим щекам.

"Чёрт. Он до сих пор умеет это делать."

– Принимается.

Официант – молодой грек с татуировками змей на руках, подходит к нам с меню. Нико говорит с ним на родном языке, слова льются густо, как оливковое масло. Я не понимаю греческий. Но его голос – это отдельный язык. Его я прекрасно понимаю.

Моя нога поднимается выше по его голени, пальцы сжимают ткань брюк.

Нико не двигается, но сухожилия на шее напрягаются. Нож в его руке сжимается.

"Ты чувствуешь это, Нико? Чувствуешь, как я управляю твоим дыханием? У меня тоже есть контроль над тобой."

Моя пятка давит на его внутреннюю часть бедра, круги становятся сильнее, настойчивее. Внезапно он бросает нож на стол – лезвие звенит. Его рука хватает мою лодыжку, прижимает ступню прямо к паху.

"Вот ты и попался."

– У тебя пятно, – его голос низок, как гром перед штормом. Кончик ножа указывает на каплю вина ниже моей ключицы. – Иди убери. Я подожду.

Я допиваю вино, медленно, специально растягивая момент.

"Ты ждёшь? Хорошо. Жди, пока я не допью до последней капли."

Встаю, позволяя его взгляду прожигать мою спину. Босоножки цокают по мрамору.

"Раз. Два. Три."

В зеркале вижу, как он захлопывает свой блокнот.

"Работа закончена. Наконец-то. Теперь его единственный проект – я."

Дверь в дамскую комнату захлопывается за мной. Но я не успеваю повернуть ключ. Чьи-то пальцы впиваются в мои волосы, заставляя меня запрокинуть голову назад.

Глава II

Щелчок замка отрезает нас от мира. В уборной пахнет жасмином и ванилью – ароматические свечи в золотых подсвечниках мерцают, отражаясь в огромном зеркале, где я вижу: свои глаза – чёрные, как смола, но с искрами вызова. Его тень за моей спиной – медленная, преднамеренная, как приближение бури.

Нико снимает шёлковые лямки платья с моих плеч кончиками пальцев, словно раздевает подарок. Ткань сползает до бёдер, обнажая грудь без белья. Его руки – горячие, шершавые – сжимают мою талию, притягивая к себе так резко, что моя грудь подпрыгивает – хочу, чтобы он сжал ее, прикусил, заставил забыть о любых других руках, кроме его.

Его губы опускаются на мою шею, зубы скользят по коже, а пальцы уже разводят мои бёдра, находя там влажность и жар, которые кричат о нём.

– Малышка… – его голос хриплый. – Ты божественна. Чёрт. – он прикусывает мочку моего уха, заставляя меня вздрогнуть. – Ты зверски меня возбуждаешь, даже когда просто сидишь и молчишь. Другие меня не возбуждают. Даже когда танцуют стриптиз на закрытых вечеринках моего отца в Афинах.

Я резко разворачиваюсь, упираясь ладонями в его грудь.

– Ты на них всё ещё ходишь? – мой голос непредвиденно резок. – Ты же обещал…

Он смотрит на меня со смесью развлечения и голода.

– Иногда так надо. По работе.

Я закатываю глаза, прижимаясь к нему ещё сильнее.

– Ага. А на стриптиз для лучшей рабочей концентрации смотришь?

Его губы растягиваются в опасной улыбке.

– Не смотрел бы на стриптиз – тебя бы проглядел.

Его рука скользит по моей талии, притягивая так, что моя грудь вдавливается в него еще больше, становясь ещё аппетитнее.

– Упустил бы такой алмаз… – он проводит пальцем по моему ожерелью, цепляя его, будто поводок.

Я нахально приподнимаю подбородок.

– Хочешь найти себе алмаз получше? Поярче?

Он смеётся, низко, гортанно, и внезапно сжимает мою грудь через платье, больно, но так, что я стону.

– Уже нашёл. – его пальцы сжимают мой сосок, крутят, заставляя меня выгибаться. – Но если хочешь доказательств…

Он наклоняется, целуя мою шею, пока его другая рука спускается между ног. Его пальцы медленно входят в меня, без предупреждения, и я ахаю, хватаясь за его плечи.

– Видишь? – он шепчет, двигая пальцами внутри. – Никакие танцовщицы не смогли бы сделать так… чтобы я захотел их сразу, в туалете кафе.

Я смеюсь, задыхаясь, потому что он прав.

– Ты… чёртов… нарцисс…

Он прикусывает мою губу, останавливая дерзкие слова.

– Не груби.

Я злюсь, но тело предательски откликается – ведь это игра, в которой я добровольно сдалась.

Его пальцы выскользнули из меня, оставив пустоту, но ревность всё ещё жгла изнутри.

– И на скольких вечеринках отца ты уже побывал без меня? – язвлю я, прикусывая губу, чтобы не выдать дрожь в голосе.

Нико закатывает глаза, но ухмылка выдаёт его удовольствие от моей ревности.

– Прекрати ревновать. Мне не нравится, когда во мне сомневаются.

Я вздыхаю, прижимаясь к нему ближе, чтобы он чувствовал, как моё тело дрожит от желания и злости.

– Да, но я не твой бизнес-партнёр, чтобы сомневаться. Я ревную, как девушка. – мой шёпот обжигает его шею: – А ревную тебя только потому, что прекрасно знаю: эти эскорт-девицы, что танцуют у вас на вечеринках, готовы на всё – лишь бы оказаться на моём месте. – я отстраняюсь, глядя ему прямо в глаза. – А я не собираюсь ни с кем делить свой рай. И тебя.

Мужчина ухмыляется, откидывая чёрные кудри со лба.

– …Если это твой рай, то кто я для тебя здесь, Садэ?

Его вопрос застаёт меня врасплох. Я краснею, закусывая щёку, но слишком поздно – он уже видит, как мои зрачки расширяются.

Он чуть отстраняется, чтобы окинуть меня испытующим взглядом. Я не заслоняя грудь руками в смущении, не стыжусь влаги, что стекает струйками по моим бедрам. Мне уже давно не восемнадцать, чтобы считать, что это прекрасное тело принадлежит только мне. Раньше, оно принадлежало самым влиятельным магнатам и политикам Европы, – тому, кто больше заплатит за ночь. Пока однажды меня не забросило на одну закрытую вечеринку на Крите. И с того дня, мое тело принадлежит только одному мужчине уже пять лет подряд – Николаосу Иоаннидису.

– Садэ, я жду ответа. Без него не притронусь к тебе больше.

Его тон спокоен, но глаза горят опасным огнём.

Я гневно сжимаю губы.

– Опять твои провокации…

Он не отвечает, медленно расстёгивая ширинку брюк. Мои глаза прилипают к его движениям, я нервно сглатываю, дыхание сбивается.

Нико стягивает брюки до середины бёдер, обнажая упругий бугор в белых боксерах Calvin Klein.

– А что, если я не хочу давать ответ? – бросаю я, пытаясь казаться равнодушной.

Он ухмыляется, цепляя резинку боксеров двумя пальцами и лениво оттягивая её вниз, будто гипнотизируя меня.

– Тогда будешь просто наблюдать.

Я не могу отвести взгляд. Его тело – совершенство: жилы на руках, пресс, упругая плоть под тканью, готовая вырваться наружу.

Моя грудь тяжелеет, между ног пульсирует влажным ритмом. Черт. Он знает, что я не выдержу, но продолжает мучить, медленно оголяя себя по сантиметру.

Его белые боксеры сползают ниже, и передо мной предстает его член – ровный, величественный, с голубоватыми венами.

– Боже… – вырывается у меня шёпотом.

За всю мою карьеру в эскорте я никогда не видела ничего подобного. И каждый раз прихожу в жаркий трепет при виде его.

Нико лениво покачивает бёдрами, словно дразня меня, как быка красной тряпкой. Мои глаза прикованы к нему. Сердце колотится в горле, тело горит.

Но нужно играть по его правилам.

Я медленно провожу ладонями по своему животу, цепляясь за пирсинг, затем накрываю грудь, сжимая её, сводя ноги и выгибая спину.

Он вздыхает, беря себя в руку, проводит ладонью по длине, чуть сжимает основание, начинает медленно водить по нему большим пальцем с металлическим кольцом.

Я сглатываю, наблюдая, как он ублажает себя, глядя на меня. Его дыхание прерывистое, глаза блуждают по моему телу – грудь, бёдра, губы, лицо.

– …Ну? – он бросает вызов. – Кто я для тебя?

Я зажмуриваюсь, но образы в голове яснее реальности.

Кто?… Он – мой грех. Он – мой владыка. Он – единственный, кто не пытался меня "починить", а принял разбитую. Согласился спрятать ото всех.

– Ты… – мой голос срывается. – Ты мой бог.

Нико замирает, глаза вспыхивают триумфом, губы растягиваются в ленивой улыбке.

– За такой долгий ответ придётся тебя наказать.

В следующий миг его руки хватают меня за плечи, прижимают к стене, выбивая воздух. Его губы находят мою грудь, зубы впиваются в сосок, тянут, сосут, заставляя меня стонать. Когда он переключается на другой, оставшийся без внимания, мне становится нестерпимо холодно.

Мысль мелькает: «Если бы только он мог раздвоиться…».

Но я тут же отгоняю эту глупую мысль – двое Нико разорвали бы меня на части. От одного я отхожу неделями.

От этой мысли всё внутри сводит.

– Вот видишь, – он шипит между укусами, – как просто было сказать правду.

Его руки опускаются на мои бёдра, разводят их, пальцы размазывают жидкость по бедрам.

Хочу что-то сказать, но его ладонь грубо накрывает мой рот, пальцы впиваются в щёки, заставляя замолчать. Колено раздвигает мои ноги еще шире, прижимает к раковине, и я покорно опускаюсь на холодный фарфор, дрожа от предвкушения.

Он берёт себя в руку, проводит по длине, глаза почти чёрные от желания – зрачки расширены так, что радужка исчезает.

– Хочу, чтобы весь ресторан услышал, чем мы тут занимаемся, – он входит в меня лишь головкой, заставляя меня вздрогнуть.

Я стону, цепляясь за его ладонь, он чуть отпускает, разрешая вдохнуть воздух ртом.

– Они и так знают, что мы здесь не… – мой голос обрывается на вскрике, когда он входит в меня до упора.

Нико замирает, его дыхание горячее на моей шее, зубы впиваются в плечо.

– Наконец-то… Он там, где ему положено быть, – его шёпот обжигает, а я ловлю его губы в поцелуй, сладкий и нежный, пока его язык захватывает мой рот.

В тот же момент он начинает двигаться во мне, медленно, но с такой силой, что я цепляюсь за его плечи, чтобы не потерять опору.

– Чёрт!… Как же ты его сжимаешь. В глазах аж темнеет, – хрипит он, ускоряя ритм, каждый толчок достигает самой глубины. – Как будто каждый раз приезжаю к девственнице.

Я обвиваю его шею руками, закусываю его губу, чувствуя, как он улыбается.

– Так и есть.

– …В этот раз будет быстрее, чем планировал. Кое-какие дела нарисовались. Ночью на тебе отыграюсь.

Его движения становятся резче, глубже, и внезапно он выходит из меня, заливая мой живот горячими струями. Его ладонь скользит по моей коже, размазывая себя по мне, будто помечая собственность.

Я откидываюсь назад, дыхание прерывистое, тело дрожит, но не от оргазма. Ну и что… Главное, что ему сейчас хорошо. Довести себя я и сама всегда смогу.

Нико опирается о раковину, смотрит на меня из-под бровей, глаза полные удовлетворения.

– Такая красивая… Моя райская девочка, – его голос хриплый, он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и я покорно принимаю его язык, ожидая нежности.

Но вместо этого он берет меня за затылок, заталкивая свой горячий язык мне в рот. Двигая им так, чтобы я начала его посасывать. Глубоко, грубо, параллельно его пальцы находят мою эрогенную зону, растягивают удовольствие, входит второй палец, и я содрогаюсь, выгибаясь в спине.

– Думала, что забуду про тебя? Садэ, не будь такой покорной овечкой. Моё главное удовольствие – доставить его тебе.

Он обхватывает меня за талию, прижимает к себе, входит ещё раз, резкими толчками доводя до накала. Чувствую, как всё внутри напрягается, волны удовольствия мгновенно накрывают, и с последним мощным толчком я разряжаюсь, содрогаясь в его руках.

– Умница моя, – его шёпот звучит у меня в мозгу, эхом вытесняя все мысли.

Нико подхватывает меня, усаживает на раковину, аккуратно вытирает полотенцем со своими инициалами, словно заботливый палач, ухаживающий за своей жертвой. Его пальцы вплетаются в мои волосы, накручивают их на кулак, заставляя меня открыть шею его вниманию.

Пробегается по мне взглядом, выжимает мокрое полотенце на мою грудь, холодные струйки стекают по коже, заставляя меня вздрогнуть. Он слизывает их все языком. Тщательно. До последней капли.

– Всегда бы так, когда жажда берёт.

Я надеваю платье обратно, ощущая его взгляд на себе. Это единственное место, где я хочу быть. Единственный мужчина, который может заставить меня чувствовать себя живой. Даже если это больно. Даже если это унизительно. Потому что это – мой выбор.

Мой рай. Мой бог.

Перед уходом Нико поправляет новый алмаз на моей шее, его пальцы скользят по моей коже, оставляя мурашки. Он открывает дверь, и шум кафе врывается в наше временное ритуальное святилище, разрывая тишину.

– Сегодня ночью жду тебя в театре, – бросает он, закрывая дверь, оставляя меня наедине с последствиями.

Я привожу себя в порядок, открываю дверь и выхожу в коридор. Там стоит официант-грек, высокий блондин с карими глазами, редкость для этих мест. Он ставит поднос на столик для грязной посуды, но замечает меня и замирает.

– Мисс… – мямлит он, его взгляд скользит по моему платью, задерживается на декольте, и вдруг его глаза округляются. Он быстро отводит взгляд, заставляя меня смутиться.

Из-за глубокого декольте что ли?…

Кидаю взгляд вниз – мои соски всё ещё напряжены, как две крупные бусины, резко выделяясь на шёлке.

Я неловко улыбаюсь, проходя мимо парня, обратно в кафе – губы распухли, макияж стёрт, но новый алмаз на шее сияет. К чёрту, всё равно этот официант и пальцем меня не тронет. Никто не тронет. Они знают, чья я собственность.

Ловлю гольфкар, еду до своей виллы через тропики, ветер развевает волосы, но не может сдуть ощущение его рук на моей коже. Нико сейчас в театре, готовит сюрприз. У меня есть немного времени, чтобы отдохнуть перед долгой ночью.

Глава III

Крит, 5 лет назад

Шёлк моего платья шуршал по бедрам, когда я шагала по саду магнолий в сторону поместья, где проходила вечеринка. Я была здесь не просто гостьей – я была событием. Той самой роскошью, которую арендуют на пару часов, чтобы потом хвастаться в клубах Цюриха: «Да, я провёл вечер с той самой Садэ».

И вот он – мужчина, из-за которого мраморная Афродита в кустах алых роз внезапно показалась мне дурнушкой. Высокий, с плечами, способными удержать весь Олимп, и взглядом, от которого даже у меня задрожали колени. Он пил вино, разглядывая статую, будто сравнивая её с кем-то из прошлого.

Я подошла ближе, специально задев куст жасмина, чтобы лепестки упали мне на оголенные плечи. Он не повернулся. Но я знала – он уже почувствовал мое присутствие.

– Эта Афродита совсем не похожа на настоящую, – мой голос прозвучал как шёпот волны о берег. – Эта копия была раскритикована многими экспертами мифологии.

Наконец мужской взгляд скользнул ко мне, ленивый, безразличный.

Я вежливо улыбнулась, продолжая:

– Она была высечена для храма в Пафосе, но жрецы её отвергли, – я провела пальцем по плечу статуи. – Говорят, богиня ночью пришла к ним во сне и приказала разбить её лицо… Потому что никто не смеет сравниваться с ней. Никакая каменная реплика.

Брови незнакомца едва поднялись. Я отмахнула свои волнистые волосы назад, акцентируя его внимание на своей фигуре.

– Но скульптор ослушался. Спрятал её в пещере, где она стояла века, пока её не нашли местные моряки… Говорят, каждый, кто прикасался к ней, влюблялся в первого же человека, которого видел после.

Мужчина ухмыльнулся, медленно переводя взгляд с меня на статую.

– И в кого же влюбился сам скульптор?

– В самого себя, – улыбнулась я, пожимая плечами. – Он посмотрел в свое отражение в озере.

Незнакомец отставил бокал, оценивающе оглядывая меня с ног до распущенных волос. Я видела этот взгляд тысячу раз на лицах других мужчин – расчётливый, голодный, но впервые в нём было что-то ещё. Любопытство.

– Николаос Иоаннидис, – представился он, и я поняла, что он не часто говорит это другим женщинам.

– Садэ.

Я протянула руку, зная, что он увидит на запястье тонкие белые полосы от бриллиантовых браслетов моего последнего клиента, что остались на мне после отдыха под солнцем на его яхте.

Прекрасный незнакомец почему-то не торопился целовать мою руку, вместо этого он провёл большим пальцем по внутренней стороне моей ладони, где пульс бился как крылья пойманной птицы.

– Если хочешь прикоснуться к прекрасному, можешь начать с меня, – шепнула я, чувствуя, как его палец замирает.

Николаос хмыкнул, наконец прижимая свои губы к моей коже, но не к костяшкам, а к тонкой голубой вене на запястье. Его щетина слегка покарябала кожу, и я вздрогнула.

– Очень приятно познакомиться, Садэ, – произнёс он, отпуская мою руку. – Предложение интересное. Я подумаю.

– Оно скоротечно. Можете не успеть.

…

Я скользила между гостями, улыбаясь так, как учат в Лос-Анджелесе – губы приоткрыты, взгляд чуть с вызовом, но без наглости. Мои каблуки оставляли невидимые ожоги на мраморном полу, а шёлковое платье напоминало змеиную кожу – слишком откровенную, чтобы игнорировать.

Весь последний час после нашего знакомства он следил за мной. Николаос. Не как охотник – как коллекционер, уже решивший, что эта ваза будет стоять в его кабинете.

Я чувствовала его взгляд на затылке, когда наклонялась к бару, чтобы взять бокал шампанского. Его тень мелькала в толпе, всегда в трёх шагах от моей спины.

К барной стойке рядом со мной прислонился мужчина в костюме, который стоил больше, чем весь алкоголь в этом поместье вместе взятый. Русский. По взгляду – тот самый тип, который считает, что деньги дают право на любой каприз.

– Very exquisite, (Очень изящно), – произнёс он, коверкая английский с акцентом, достойным фильмов 90-х.

Я сделала глоток шампанского, оставив отпечаток красной помады на бокале, и ответила на его родном языке:

– Вы сейчас про шампанское или про мое платье?

Его брови взлетели к лысине.

– О, знаешь русский? А сама откуда будешь? – он заулыбался и придвинулся ближе, и я почувствовала запах его дорогого одеколона с нотками алкоголя.

– А Вы угадайте, – я провела языком по нижней губе, ловя вкус вина.

Внезапно чья-то ладонь легко опустилась на мою талию, прижимая меня к чужой груди.

– Этот ангел свалился с неба, – раздался голос Николаоса за моей спиной, глухой и с небольшим акцентом. – Это я её сбил.

Я недоуменно обернулась с легкой улыбкой. Его лицо было ближе, чем я ожидала – скулы, достойные античного мрамора, губы, которые явно знали, как заставить женщину забыть своё имя.

Русский нахмурился.

– Ты её хозяин?

Николаос усмехнулся, не отводя от меня глаз.

– Нет. Я тот, кто собирается им стать.

Олигарх фыркнул.

– У меня есть яхта. Дом в Монако. Сколько она стоит?

Николаос наклонился ко мне, целуя мою шею ровно в том месте, где пульс предательски стучал, и прошипел по-русски, с акцентом, который сделал бы его звездой криминальных сериалов Запада:

– Этот ангел больше не продаётся.

Олигарх побледнел, глядя на кольцо с гербом на пальце Николаоса. Он знал, что это за семья. Все знали.

– Понял, – прохрипел он и исчез в толпе.

Николаос не стал ничего объяснять мне. Мы уже все знали. Он взял меня за руку, провёл через сад, где гости притворялись, что не видят нас, и то, как он по-собственнически прижимает меня к себе.

Автопилот в его машине включился, а он посадил меня к себе на колени, как ребёнка, которого забрали из школы раньше звонка. Его губы прижались к моей шее, зубы слегка зацепили кожу, а руки заскользили по бёдрам, словно проверяя, реальна ли я.

– Ты больше не будешь работать ни дня, – прошептал он, и в его голосе была не просьба, а приговор. – Для такого ангела нужен рай, а не эта преисподняя.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как его пальцы зарываются в мои волосы.

Так я нашла своего бога.

Сейчас

Лейла разбудила меня ровно в девять, поставив на прикроватный столик медный джезву с кофе, где кардамон и шафран спорили за право обжечь мне горло. Она знала – я люблю кофе с чем-нибудь сладким, поэтому финики всегда лежали рядом.

– Госпожа, платье будет готово через двадцать минут, – прошептала она, исчезая за дверью с походкой тени, которой научились только те, кто годами служит в домах, где тишина важнее слов.

Я включила Miles Davis – «Blue in Green» – и начала красить губы алой помадой, двигаясь перед зеркалом, будто пыталась убедить саму себя, что это танец, а не ритуал заклинания его имени.

Мое частое одиночество здесь – не пустота. Оно густое, как этот кофе, терпкое, как вино, которое Лейла приносит мне по вечерам, когда я скучаю по нему. Я обменяла обычную жизнь на эти минуты его внимания, и теперь жду их, как приливов берег океана – предсказуемо, каждый месяц, но всё равно затаив дыхание.

Но когда он здесь…

Наверное, мы с Нико, как два острова, соединённые подводным тайным хребтом. А на поверхности – разделены. Глубиной – одно целое. Но об этом никто не должен знать.

Лейла вернулась с платьем – шёлк цвета ночного моря, расшитый серебряными нитями, которые вспыхивали, как луна на волнах. Мы с моей служанкой одного роста, и это иногда смущало гостей нашей виллы: "Как это служанка смотрит тебе прямо в глаза?"

Дураки… Надменные и чванливые.

– Примеришь? – бросила я с улыбкой, кивая на ожерелье, когда Лейла застёгивала молнию на моей спине.

Она засмеялась, притворно отказываясь, но глаза её уже заблестели. В такие моменты я разрешала себе забывать, что мы не подруги. Но при Нико – я была холодна с ней. Он не терпит фамильярности, а я… я не терплю его гнева.

Гольфкар пришёл ровно в десять. Шофёр – не слуга – никогда не слуга, у Нико все имеют титулы, молча кивнул, провожая меня внутрь. Мы ехали сквозь пальмовую аллею, где гигантские мотыльки бились о стёкла, приняв свет фар за луну.

Театр Нико – его гордость. Неоклассический фасад, но внутри – современная акустика, которая не режет ухо традиционным бубнам и лютням. Он построил его не для показухи – здесь местные артисты получают гонорары, о которых их деды не смели и мечтать.

"Этот жест влюбил меня в него ещё сильнее, чем все драгоценности, которые он мне постоянно дарит", – подумала я, глядя на афишу: «Сага о рыбаках» – драма о потерянных невестах моря.

Я взяла шампанское и пошла между гостями театра, ловя обрывки фраз.

Пара из Милана, он – в очках Persol, она – в платье, которое кричало «Лето в Капри»:

– Этот театр – единственное место на острове, где нет туристов с айфонами… – хмыкнул мужчина, отпивая из чашечки кофе.

– Потому что владелец театра запретил фото. Говорят, в прошлом году он выбросил телефон одного американского блогера в бассейн. – прошептала его спутница.

Я улыбнулась про себя и углубилась дальше в толпу.

– …Я предлагал ему купить мою коллекцию античных амфор, но он сказал: «Искусство должно умирать в земле, а не в сейфах»… Чёртов эстет! – гаркнул какой-то британский дед.

Местные люди меня уже давно узнавали и всегда добродушно улыбались, потому что думали, что я и есть жена того самого состоятельного господина, что построил их театр. В чем-то они были правы.

Вот и сейчас столкнувшись с одной местной парочкой, они чуть ли не кинулись мне в ноги с поклоном.

Краем уха услышала, как один местный чиновник, рассуждал в стороне, закуривая трубку:

– После этого театра наши дети перестали уезжать на материк… Теперь у них есть мечта – играть на этой сцене!

Я подошла к своему месту – центральный балкон, скрытый от любопытных глаз бархатными шторами и играми света.

Нико поймал мою руку до того, как я успела сесть. Его пальцы обхватили моё запястье, притягивая ближе к себе, и в этом движении было столько собственности, что у меня перехватило дыхание.

– Ты опоздала на двадцать минут, – прошептал он, целуя моё плечо там, где шёлк платья сполз, обнажая кожу. Его парфюм – дым, кожа и что-то запретное – ударил в сознание. Мгновенная капитуляция моей смелости.

Я прикусила губу, чувствуя, как тепло от его губ растекается по телу.

– Я ждала, пока Лейла закончит с моим платьем, – соврала я, играя в невинность, хотя знала – он ненавидит оправдания.

Нико усмехнулся, проводя пальцем по моей шее, следя, как кожа покрывается мурашками.

– В следующий раз – будешь выходить голой.

– Ты только этого и ждешь.

Зал под нами постепенно заполнялся. Где-то внизу звенели бокалы, смешивались голоса на десяти языках. Они не знали, что этот театр – фасад. Как и я.

Нико развалился в кресле, вальяжно закинув ногу на ногу, но его поза была обманчива. Я видела – напряжение в челюсти, тяжесть взгляда, который полз по моим бёдрам, груди, губам.

Десять минут представления – и его рука лёгко упала на моё колено.

– Когда увидел тебя впервые… – он наклонился, губы в сантиметре от моего уха, – скультуры, банкет… Ты в том узком платье. Помнишь?

– Помню.

– Так вот. У меня тогда даже часы встали.

Я прикрылась бокалом, скрывая улыбку, но он все равно поймал её с хищным прищуром.

– Малышка, ты выглядишь сегодня просто обворожительно. – его ладонь сжала моё колено. – К чёрту это представление.

Мой стул придвинулся к нему одним его резким движением за ножку. Его дыхание обожгло мою шею.

– Садэ… – шёпот грубел, – Так хочу размазать твою помаду.

Фраза должна была вызвать смущение. Но низ живота свело от желания.

Мой взгляд упал на его колени, пополз вверх… А там – уже чёткий, выпуклый бугор под тканью.

В театре… Мы ещё не пробовали театр.

Я медленно провела языком по губам, откинулась в кресле, раздвинув ноги чуть шире, чем нужно.

– Ты действительно хочешь испортить мне платье? – прошептала я, зная, что это его ещё больше заведет.

Его ладонь, что опускается на мое плечо не просит – требует.

Я медленно опускаюсь на колени между его расставленных ног, шёлк платья шелестит, как предсмертный вздох.

Он расстегивает ширинку, приспуская край брюк.

Мои губы скользят по внутренней стороне его бедра, язык чуть задевает ткань. Нико напрягается, пальцы сжимают подлокотники.

Одним движением освобождаю его от ткани. Размер всегда ошеломляет: тяжелый, горячий. Притворяюсь, что не замечаю его пристального взгляда, целую основание, наслаждаясь стоном, который он подавляет. Медленно беру в рот, прокручивая языком по основанию. Горло расслаблено – годы эскорта научили не давиться. Пальцы обхватывают то, что не помещается, синхронизируя ритм с движениями губ. Исполняю так, чтобы щеки втягивались, создавая вакуум. Правой рукой массирую его, левой – кружу там, где кожа особенно чувствительна.

– Сука… – шипит он, его спина выгибается, когда я резко опускаюсь до конца, нос упирается в его живот.

Оркестр взрывается медными трубами, заглушая его рык.

Я приподнимаюсь, вытирая перчаткой подбородок. Губы горят, вкус его – солёный, горький, мой.

Нико тянет меня на свои колени, руки обвивают талию, губы прижимаются к моему виску.

– Ты… Чёртова ведьма, – дыхание ещё сбито, голос хрипит.

– Если бы я была ведьмой, ты бы никогда об этом не узнал.

Я смеюсь, прижимаясь грудью к его рубашке, чувствуя под тонкой тканью холодный металл пистолета. Мышцы спины мгновенно напрягаются, пальцы непроизвольно впиваются в его плечо.

– Зачем тебе оружие? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – И откуда оно вообще здесь?

Он медленно отводит взгляд от сцены, где актёры кланяются под аплодисменты. Его глаза – как два куска антрацита, непроницаемые, но в глубине будто мерцает искра.

– Это не твоё дело, Садэ, – его ладонь скользит по моей спине, успокаивающе, как будто гладит испуганного зверька.

Я отстраняюсь, надуваю губы.

– Ты всегда так говоришь. «Не твоё дело», «не задавай лишних вопросов, Садэ». А если я хочу знать? Мы вместе уже целых пять лет. Я просто хочу знать, чем ты занят, когда не со мной.

Нико вздыхает, будто раздражённый, но тут же подносит руку к моему лицу, проводя большим пальцем по моей нижней губе.

"Отвлечение через эмоции?… Он ничего не объясняет – он касается меня. Его пальцы на моей губе должны переключить мое внимание с тревоги на физическое ощущение. Неужели, он думает, что это сработает?"

– Малышка, ты действительно хочешь погружаться в такие вещи? – его голос становится мягче, почти шёпотом. – Я здесь, чтобы защищать тебя. Помнишь? Чтобы этот рай оставался раем, как ты и просила меня. Разве тебе не хватает чего-то здесь?

"И опять… Вместо ответа он задаёт встречный вопрос: «Разве тебе не хватает чего-то?». Это должно меня заставить усомниться в своём праве спрашивать его чего-либо."

– Нет… – бормочу я, внезапно чувствуя себя глупо. – Просто…

– Просто ничего, – перебивает он, притягивая меня ближе. – Ты же доверяешь мне?

– Да.

– Умница. Тогда забудь и наслаждайся спектаклем.

И я забываю. На секунду в голове мелькает мысль: "Почему я так легко соглашаюсь с ним?". Но тут же вспоминаю – это же Нико. Он подарил мне этот остров, эти закаты, эти бриллианты, что сверкают на моей шее. Он знает, что для меня лучше.

Мой протест тает, как сахар в горячем чае.

"И правда? Почему я опять лезу к нему с дурацкими расспросами и претензиями? Он же столько для меня сделал – как я могу не доверять ему?"

Представление заканчивается, занавес падает под гром оваций. Нико встаёт, подставляет мне локоть – изящный жест, будто мы на балу XVIII века.

Я беру его, улыбаясь, и он прижимает мою руку к своим губам.

– Ты сейчас особенно прекрасна, малышка. Как будто светишься изнутри.

– Это потому что ты рядом.

Он не отвечает, только слегка сжимает мои пальцы.

"Интересно… Почему я особенно прекрасна лишь тогда, когда соответствую его ожиданиям и соглашаюсь с ним?"

Мы идём вниз, по затемнённому коридору за кулисы, и я вдруг замечаю, как актёры, ещё секунду назад улыбающиеся зрителям, замирают при нашем появлении. Их взгляды скользят по Нико, потом быстро опускаются в пол.

– …Они тебя боятся? – спрашиваю я шёпотом.

– Они уважают меня, – поправляет он. – Как и ты. Так ведь?

Я киваю. Конечно. А как иначе?…

Глава IV

Мы идём под руку по холлу театра, его ладонь на моей талии. Гости вокруг перебрасываются фразами о спектакле, но мой мир – только он.

– Завтра уеду до твоего пробуждения, – внезапно заявляет Нико, смотря на свои умные часы с каким-то оповещением на греческом.

Я морщусь, прижимаюсь к нему крепче.

– А наш завтрак? А утренний секс? Ты же знаешь, как я люблю его…

Он смеётся, губы прижимаются к моему виску.

– Купил тебе игрушек, чтобы ты не сильно расстраивалась.

Я кусаю губу, чувствуя, как тепло разливается по животу.

– Ненавижу, когда ты уезжаешь.

Официант подносит шампанское. Я смотрю только на его руки – змеиные тату ползут по запястьям. Красиво. Я люблю тату на мужчинах. Жаль, что у Нико кожа чистая. Ему не нравятся такие рисунки на коже.

Отпиваю глоток – кислятина. Морщусь.

– Гадость какая.

Нико хмурится, пробует тоже. Его взгляд становится жестким.

– Узнаю, кто заказал такое…

Краем глаза замечаю, как какие-то девки со скандинавскими блеклыми лицами и накладными ресницами смотрят на моего Нико голодными глазами.

Я обвиваю его спину рукой, показываю им средний палец, и увожу его прочь.

– Мне надо сделать звонок, – говорит он, доставая телефон из внутреннего кармана пиджака.

"Опять. Всегда этот чёртов звонок. Как будто кто-то свыше специально подгадывает, чтобы вырвать его из моих рук."

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

"Если бы я могла разбить этот телефон… Швырнуть его в стену, чтобы экран рассыпался на тысячи осколков, как моё терпение. Но нет. Я ведь у него хорошая девочка. Послушная."

– Хорошо. Жду тебя на вилле, – мой шёпот звучит сладко.

Нико поворачивается, и я задерживаю взгляд на его узких брюках, обтягивающих каждую мышцу.

"Мой личный наркотик. Моя религия. Мой грех и покаяние в одном флаконе."

Мечтательно улыбаюсь, закусывая губу.

"Беги, дорогой. Но знай: я уже придумала, как заставлю тебя компенсировать это ожидание."

И тут – Нико спотыкается.

Неловко, по-детски, будто его ноги вдруг забыли, как ходить.

"Что…?"

Его тело падает вперёд, как подкошенное. Затылок с глухим стуком бьётся о выступ мраморной скульптуры – той самой, что он привёз из Флоренции и так гордо называл "символом нашей любви".

Грохот. Тишина. А потом – Кровь. Алая, тёплая, она растекается по белоснежному мрамору под его головой, как вино по скатерти.

"Нет… Нет. Это не может быть реальным!"

В моих ушах – белый шум. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот разорвёт грудную клетку. Я уже лечу к нему, не чувствуя ног. Колени больно ударяются о камень, но боль где-то далеко, за толстым слоем ваты.

– Нет нет нет… – шепчу я, но своего голоса не слышу.

Лужа под его головой все растёт.

"Слишком быстро. Слишком много."

Темнота взрывается в моих висках. Мир сужается до одного – его лица, бледного, как мрамор, и этой чудовищной раны.

"Он не может уйти. Не сейчас. Не после всего, что было!… Не после того, как обещал, что это навсегда."

Подскакиваю и кидаюсь к толпе. Цепляюсь за рукав женщины в жемчугах – шёлк скользит между пальцами, как надежда.

– Помогите! Вызовите врача!

Но её лицо искажается брезгливостью, будто я протянула ей не руку, а кусок гниющего мяса.

– Не трогай меня! Боже мой!

Её голос – лезвие по стеклу. Рука резко дёргается, отталкивая меня в сторону.

Я спотыкаюсь о бортик фонтана. Вода встречает меня ледяным поцелуем.

"Как странно… Он всегда говорил, что этот фонтан – лишь для красоты. Но глубина здесь обманчива."

Мои ноги бьют по пустоте, не находя дна.

"Так вот каково это – тонуть в золотой клетке?…"

Кто-то кричит сверху, но звук будто из-под толщи стекла, а не воды. Мысли пульсируют, как ядовитые осколки: Шампанское. Мы пили его перед ужином и только что.

"Месть. Чья? Тех, кого он уничтожил в Ливии? Или тех, кого предал в ЮАР? Сделки с оружием?… Ничего не понимаю. Почему я не могу закричать? Почему голос застрял где-то в горле, как несчастная пробка от шампанского? Если он умрёт, умру и я. Потому что без него я – просто тень, которую он когда-то оживил."

И мир гаснет.

Тьма смыкается, но чья-то рука хватает меня за волосы, выдёргивая на поверхность.

Лёгкие горят. Я беспрерывно кашляю.

Передо мной появляется встревоженное лицо – блондин с карими глазами. Его волосы и одежда мокрые от воды.

"Этот официант… с пирса… Тот самый, что подавал нам закуски вчера."

– Что с Николаосом?! – мой шёпот рвётся в клочья.

Он не отвечает, подхватывает меня на руки, прижимая к груди. Где-то грохочут взрывы, стекло сыплется с потолка. Или это лишь в моей голове?

Дверь уборной захлопывается за нами. Звук засова. Тумбочка скрипит, блокируя вход. Парень дрожащими руками ставит на неё тяжёлый ящик с полотенцами в бронзовой оправе.

– Что происходит?! – хриплю я и сползаю по кафельной стене, ноги не держат.

Он приседает передо мной, глаза бегают по моему лицу.

– Мятеж. Приплыли на катерах из Эритреи. Говорят, их лидер купил половину полиции острова. Рубят гостей, все громят без разбора… – он замолкает, смотря на мои дрожащие веки.

Я хватаю его за рукав рубашки.

– Нас… отравили. В шампанском. Нико… тоже…

Тьма снова накрывает меня.

…

Холодная вода хлещет по лицу. Щёки горят от пощёчин.

– Ну, давай! Господи, приходи в себя уже! – голос с густым греческим акцентом рвёт тишину.

Веки подрагивают, я приподнимаюсь на локтях, ожидая увидеть Нико…

Но передо мной – всё тот же официант. Блондин. Карие глаза. Полотенце в окровавленных руках.

Значит, это был не кошмар.

– Что… происходит? – мой голос хрипит, в горле пересохло.

Он прислушивается, прижав ладонь к двери.

– Выстрелы затихли. Мятежники пошли в центр города. Но выходить сейчас все равно опасно.

Я встаю, цепляясь за раковину.

– …Мне надо найти Нико.

Парень резко хватает меня за плечо.

– И шага не ступишь!

Но я рвусь к двери, пальцы уже цепляются за бронзовую ручку, но официант – его имя, кажется, было Алексис, сейчас почему-то вспомнила – хватает меня за плечо, разворачивает к себе.

– Шага не ступлю? – я выдёргиваюсь, голос дрожит от ярости. – Я буду как тень! Они даже меня не увидят!…

Хлопок. Алексис бьёт меня по щеке. Звук, резкий и влажный, разрывает тишь уборной, как выстрел.

"Сильный. Но удар рассчитан – не чтобы травмировать, а чтобы встряхнуть. Но всё равно больно. Как будто он выжег на коже клеймо: "Ты – дура."

– Никуда ты не пойдёшь! – его голос срывается на хрип. – Идиотка, что ли?!!

Он замолкает, зажимая свою переносицу. Пальцы впиваются в кожу, будто пытаются выдавить из себя эту ярость.

"Странно. В его глазах не злость. Страх. Такой же, как у меня. Но я не имею права его показывать. Потому что если дрогну – всё. Конец игры."

Я прижимаюсь к стене. Шероховатая плитка холодна под спиной. Щека горит.

– …На моих глазах изнасиловали Лейлу, – он говорит тихо, глаза уставились в трещину на полу. – Потом прикончили. Одним выстрелом в голову. Это не люди… Они звери.

"…Лейла."

Имя вонзается в грудь, как нож.

"Лейла, которая смеялась, когда я неуклюже пыталась выговорить её имя на берберском. Лейла, которая прятала в складках платья лепестки роз, чтобы утром положить их мне на подушку. Лейла, которая знала, мое настоящее имя, когда даже Нико не догадывался о нем… Они убили её. Как собаку. Как мусор."

Я сжимаю челюсть. Ногти впиваются в локти, но эта боль – ничто.

"Я должна была её защитить. Но вместо этого сижу здесь, дрожа, как перепуганная девочка."

– Если пойдёшь искать своего папика, даже не хочу думать, что они с тобой сделают. – шипит Алексис.

– Не думай. Иди со мной.

– Нет.

– Но мы не можем здесь прятаться вечно.

– Скоро приедут силовики с материка и разберутся.

– А если не приедут?

– Приедут.

– А если не успеют?

Алексис резко вскакивает. Его тень накрывает меня, как волна.

– Черт! Садэ, ты такая заноза в заднице! – он кричит, и в его голосе – что-то дикое, истеричное. – Как он тебя терпел вообще?! Или только членом своим в тебя тыкал и всё?!

"Удар ниже пояса. Дешёвый. Грязный. Но… эффективный."

Я не думаю. Моя ладонь взлетает сама – звонкая пощёчина оставляет алый отпечаток на его щеке.

– Заткнись, ублюдок.

Он истерично смеётся, сползая по стене на корточки, пряча лицо в ладонях.

"Смех сквозь слёзы. Я знаю этот звук. Так смеются, когда уже некуда бежать."

Через минуту он поднимает голову.

– Хорошо. Подождём час. Потом попробуем уйти.

Я вздыхаю, опускаясь рядом. Холодный кафель под бёдрами напоминает: "Мы ещё живы. Пока."

Алексис достаёт из кармана складной нож, вертит его в руках. Лезвие ловит свет – холодная полоска на тёмной стене.

"Нож. Старый друг… Сколько раз это оружие спасало мне жизнь? В Кабуле. В Бейруте. В том проклятом порту, где пахло нефтью и смертью."

Снаружи – шаги. Кто-то орёт на арабском. Потом выстрел. Тишина.

Алексис сглатывает, прикрывая глаза.

"Он боится. И я тоже. Но страх – это топливо. Это то, что заставляет сердце биться быстрее, а пальцы – сжимать оружие крепче."

Алексис сглатывает, прикрывая глаза.

– Если через час не приедут силовики и все здесь будет тихо, – я беру нож, проверяю лезвие, – мы идём искать твоего папика. И если он мёртв… уходим через порт. У меня есть припрятанный катер в лагуне. Поняла?

Я молча киваю.

"Час. Шестьдесят минут. Триста шестьдесят ударов сердца. И тогда – либо мы найдём Нико, либо я найду тех, кто убил Лейлу… И сделаю так, чтобы их смерть была куда медленнее."

Смахиваю слезы, пальцы дрожат на веках. Перед глазами – Лейла, её смех, когда мы воровали ту бутылку красного у Нико в кабинете в прошлом месяце.

Она тогда сказала мне: – «Садэ, если он узнает, мне отрежут руки!».

Теперь эти руки – холодные, где-то в темноте с дыркой между бровей.

Алексис грубо прерывает мои мысли.

– Что ты вообще нашла в нем? Он же психованный. Может замочить, если что не так. Такие как ты могут найти любого мужика и получше.

Я усмехаюсь с горечью, нащупывая алмаз под платьем.

– Знаешь… Мне подружки по работе говорили, что есть такие мужчины… Смотришь на них – и лямки лифчика сами сползают. Я не верила. Смеялась над ними. Пока не встретила его.

Алексис закатывает глаза со вздохом.

– Дура ты… Хоть и красивая.

Час спустя. Дверь уборной скрипит, как последний вздох умирающего. Мы выходим – я первая, Алексис за мной.

Тишина. Не та, что перед бурей, а после. Когда буря уже выжгла всё дотла. Стекло хрустит под ногами, будто кости. Где-то далеко кричит чайка – насмешливый, почти человеческий звук. Как будто она знает, что мы обречены.

Алексис хватает меня за руку, тянет к выходу.

– Идём!

Но я вырываюсь.

"Нико. Я должна знать."

Лобби нижнего этажа – картина ада, написанная кровью и порохом. Оценка за секунду: справа – колонны, прикрытие. Слева – разбитая барная стойка, мёртвые глаза бутылок. В центре – африканец с автоматом. Спиной ко мне. Расслаблен. Считает, что здесь уже чисто.

Я приседаю, сливаюсь с тенью. Пятнадцать шагов до него. Пять – до ближайшей колонны.

Движения отработаны до автоматизма: первые три шага – бесшумно, на носках, дыхание через нос, четвёртый – скольжу за колонну, прижимаюсь, пятый – оцениваю его стойку: вес на правой ноге, ствол опущен.

"Ленивая позиция. Дилетант."

Африканец чешет затылок, зевает.

"Идеально."

Я проскальзываю мимо, как призрак.

Спускаюсь по лестнице, придерживаясь стены.

"Каждая ступень – тест на прочность. Не скрипнет? Не дрогнет?"

Внизу – пустота. Точнее, почти пустота.

"Место, где упал Нико. Лужа крови, уже тёмная, почти чёрная. Сливается с другими – красными реками на мраморе."

Я замираю.

"Он исчез. Но как?"

Варианты проносятся в голове: "Выжил? Утащили? Кто? Его люди? Или те, кто пришёл добить?"

Вокруг – трупы. Гости в смокингах, теперь пропитанных не шампанским, а свинцом. Женщины в разорванных платьях – их последний танец оборвался на полу.

Я отворачиваюсь. Не смотреть. Не думать. Не чувствовать.

– Его уже забрали охранники! – Алексис хватает меня сзади, шипя на меня. – Здесь нельзя оставаться!

И тут – Стоять! На пол!

Голос африканца режет тишину.

Я оборачиваюсь. Он стоит в десяти шагах, автомат направлен на Алексиса.

"Чёрт. Просчиталась."

Алексис замирает, медленно поднимает руки.

– Ложись! Закрой глаза! – африканец орёт, ствол дрожит.

Алексис падает на пол, лицом вниз. Он в шоке. Парализован.

Меня тоже заставляют лечь. Но я не закрываю глаза.

Африканец что-то говорит в рацию, подходит ближе. Три шага. Два. Один…

Он наклоняется, чтобы проверить, закрыл ли Алексис глаза. Его шея открыта.

Я резко приподнимаюсь, ребро моей ладони уже летит в его сонную артерию.

"Точный. Жёсткий. Без шума. Это движение, отточенное в тренировочных лагерях: мизинец чуть вперёд, запястье жёсткое, как сталь. Мгновенное отключение."

Мое колено уже вонзается в его солнечное сплетение.

Африканец оседает, как мешок.

Алексис поднимается, глаза – как блюдца.

– Как ты…? Он просто… упал?

Я проверяю автомат.

"Лёгкий. Слишком."

Отщёлкиваю магазин. Пустой. Муляж.

Алексис таращится на меня.

– Ты… ты его убила?

Я хмурюсь, вытирая ладонь о платье.

– Дурак что ли? Он поскользнулся. Смотри сколько крови вокруг.

Он смотрит на меня, как на призрака. Или демона. И я вижу момент, когда он понимает: "Она не та, за кого себя выдавала".

Алексис медленно встаёт, отряхивая колени.

– Ладно… Допустим, он поскользнулся… Что, блин, теперь? Ты нас сюда завела. Как будем выбираться из этого ада?

Я бросаю муляж автомата в лужу крови.

– Теперь идём в порт. Как и планировали.

Мы вылезаем на улицу, и сразу же в нос бьёт едкий запах горящего бензина и чего-то сладковато-гнилостного – наверное, разлагающихся тел под палящим солнцем. Я держу Алексиса за рукав, чувствуя, как его мышцы напрягаются под пальцами. Он дёргается, как пойманный зверь, и мне приходится сильнее сжать ткань, чтобы он не рванул куда-то в сторону в панике.

– Просто иди за мной. И не выкидывай глупостей, – говорю я, и мой голос звучит чужим даже для меня самой.

Он что-то бормочет в ответ, но я уже не слушаю.

Центральные улицы Лазурного Балоса, которые ещё вчера были наполнены смехом туристов и звоном бокалов, теперь больше похожи на кадры из какого-то постапокалиптического фильма. Машины горят, чёрный дым клубится над мостовой, смешиваясь с пылью и пеплом. Кто-то бежит, спотыкаясь о разбросанные вещи и тела. Одно из них – в полицейской форме, лицом вниз, рука всё ещё тянется к пистолету, который так и не успел выстрелить.

И тут я вижу её.

Женщина с ребёнком. Она бежит, прижимая к груди маленький свёрток, её ноги подкашиваются, а за спиной уже слышен рёв двигателя. Внедорожник с открытым верхом, полный вооружённых людей, медленно, но неотвратимо приближается. Они стреляют по витринам, смеются, будто это просто развлечение.

Алексис следит за моим взглядом, и вдруг его пальцы впиваются мне в запястье.

– Не смей, – он шипит, и в его глазах – не страх, а холодный ужас. – Ты погубишь нас обоих геройствуя.

Я вырываюсь, но он не отпускает. Тогда я резко разворачиваюсь, провожу болевой приём – его пальцы хрустят, он вскрикивает и разжимает хватку.

– Чёртова сука! Стой!

Но я уже бегу. Женщина падает, ребёнок вываливается у неё из рук. Я подхватываю его одной рукой, другой хватаю её за плечо и тащу за собой. Она кричит, но я не останавливаюсь.

– Молчите и бегите!

Мы врываемся в ближайшее кафе – стеклянная дверь уже разбита, внутри темно и пусто. Я толкаю женщину под стол, заваливаю её стульями, сверху набрасываю скатерть.

– Не шевелитесь, никуда не лезьте. Скоро все закончится.

Её глаза – огромные, полные ужаса, но она кивает.

Я выскальзываю обратно на улицу, прижимаюсь к стене. Внедорожник проносится мимо, не заметив нас. Но расслабляться рано.

Пробегаю вдоль домов, сливаясь с тенями, но вдруг из переулка выскакивает мужчина с автоматом. Он поднимает ствол, я вижу, как его палец сжимает курок.

– Ас-саляму алейкум, красотка!

Я бросаюсь в сторону, пуля врезается в стену за моей спиной.

И тут раздаётся рёв двигателя.

Алексис вылетает из-за угла на разбитой машине и таранит преступника. Тот взлетает в воздух, падает на капот, а затем на мостовую.

– Садись! – кричит Алексис и распахивает дверь.

Я запрыгиваю внутрь, и мы несёмся по улицам, петляя между горящими машинами.

До лагуны добираемся уже затемно. Катер стоит у причала, огромный, с затемнёнными иллюминаторами. Выглядит как что-то из фантастики – чёрный, бесшумный, готовый раствориться в ночи.

Алексис выключает двигатель, и вдруг разворачивается ко мне.

Он прижимает меня к валуну, нож упирается мне в живот, а в другой руке звенят ключи.

– …Ты чего? Спятил?

Я не шевелюсь, но внутри всё сжимается в комок.

Он смотрит на меня, и в его глазах – что-то дикое, почти животное.

– Это мой катер. Только я знаю код, чтобы разблокировать его. Возьму тебя с собой при одном условии.

Во мне всё холодеет.

– …Каком?

– Путь до материка займёт несколько дней. Буду иметь тебя, когда и сколько захочу. Покажешь мне всё, что делала с ним… Почему он так на тебе повернулся.

Я смотрю на него, не моргая.

– Не боишься зубы об меня сломать?

Он усмехается, и его нож слегка впивается в мою оголенную кожу на животе.

– Будешь кусаться, я тебе все зубы уберу. Тебе это надо?

Смотрю на него с каменным лицом.

Где-то вдали рвётся очередная ракета, и её отблеск на секунду освещает его лицо.

"Ну, посмотрим, как тебе понравится со мной на борту."

Глава V

Мы плыли уже пять часов. Море штормило, катер бросало из стороны в сторону, солёные брызги хлестали мне в лицо. Я сидела на кромке палубы, вцепившись пальцами в поручень, прижимая колени к груди. Чтобы не уснуть, шептала строчки из «Чёрных сонетов» Лорки – тех самых, что Нико читал мне в постели, когда я лежала на его груди, а за окном гремел дальний гром в тропиках:

«Кровь моя – чернила, тело – бумага, а ты – последнее слово, которое я не дописал…».

Если засну – он возьмёт меня как добычу. Нельзя спать, нельзя. Вспоминай, Садэ. Вспоминай, что ещё тебе читал он.

Алексис появился из каюты неожиданно, его силуэт расплывался в сумерках.

– Перекусишь? У меня есть еда.

Я неохотно поплелась за ним. Каюта пахла маслом, металлом и потом. Он пододвинул тарелку с макаронами – холодными, слипшимися. Свою он уже съел. Наверное, чтобы теперь наблюдать за мной.

– Расслабься, – хмыкнул он, доставая бутылку красного из ящика. – Я не накинусь на тебя как дикарь.

– А как тогда? – спросила я, но он не ответил, лишь налил мне вина в мутный бокал.

– Выпей. Хоть не так дрожать будешь.

Вино было кислым, как уксус. Я сделала глоток, но не глотала – держала во рту, пока он не отвернулся. Потом выплюнула в покрывало, что лежало на диване.

В кармане моего платья лежала ручка Нико – тяжёлая, с платиновым пером. Машинально забрала её с того места, где последний раз видела его. Лежащего. В луже крови. Если воткнуть эту ручку в шею под углом… Но сейчас не время. Пока не время.

Алексис сел напротив, развалившись в кресле. Его глаза скользили по мне, останавливаясь на расстёгнутой пуговице, на синяке на запястье.

Я молчала, запихивая в себя макароны. Мне нужны были силы. Я даже не помнила, когда в последний раз как следует ела. Все хотела подсушиться перед ежемесячным приездом Нико.

– Ты знаешь, почему он тебя выбрал? – спросил парень внезапно. – Я только недавно понял.

– …Почему?

– Потому что ты не боишься смотреть в глаза. Большинство девчонок опускают взгляд. А ты – нет. Но это не значит, что ты сильная или дерзкая. Возможно, просто глупая.

Алексис наклонился ближе, и я поняла: он чувствует мое напряжение. И это его заводит.

"Ударить сейчас или ждать?…"

Я медленно опускаю руку в карман.

Алексис отпивает из горла, морщится, швыряет бутылку на стол. Стекло звенит, брызги попадают на стол.

– Мерзкое пойло! – цедит он, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Не то, к чему ты привыкла, небось, да?

Я молчу, следя, как его глаза мутнеют от алкоголя. Греки не умеют пить. Одна бутылка – и они уже ковыляют, как пьяные матросы. Но он не знает, кто я. Это мой козырь. Думает, наверное, что я какая-нибудь изнеженная европейка или американка. Откуда ему знать, что я выросла в далекой Сибири, где водка – это не напиток, а топливо. Где мороз закаляет тело, а предательство – душу.

"Надо разговорить его. Пусть пьёт больше."

– Мне нравятся твои тату. Змеи… Они интересные, – говорю я, кивая на его руки, где извивается чёрная гадюка.

Он вскидывает бровь, удивлённый.

– Знаешь, в Древней Греции змея была символом не только зла, – продолжаю я, медленно вращая бокал в пальцах. – Асклепий, бог медицины, носил её на своем посохе. Говорят, если змея обвивает твою руку – ты обречён на вечную жизнь… Или на вечную боль.

Парень усмехается, но взгляд его становится острее.

– У самой-то тату есть? – неожиданно бросает он.

Я замираю, медленно качая головой.

– А если найду? – хохочет он, наклоняясь ко мне через стол. Его дыхание пахнет плохим вином и табаком.

Я бледнею, натягивая улыбку.

– А знаешь, что в Египте змеи…

– Замолчи! – внезапно обрывает он, хлопая ладошью по столу. Бокалы подпрыгивают, вино разливается, как кровь.

Наступает тишина.

Потом он шипит, как та самая змея на его руке:

– Раздевайся.

"Он пьян. Но не настолько, чтобы потерять контроль. Он проверяет меня. Если начну спорить – решит, что надо брать силой. Если попрошу времени – накинется сразу."

Я медленно встаю, рука в кармане сжимает ручку Нико.

"Один удар. В шею. Или в глаз. Но если промахнусь…"

Алексис смотрит на меня, как на дичь, которую уже поймал.

"Нет. Сейчас не время. Надо играть дальше."

– Ты же не из тех, кто торопится, – говорю я, развязывая шелковый пояс платья.

Мой голос не дрожит. Словно это не я, а кто-то другой.

Он ухмыляется, в глазах – загорается интерес и похоть.

"Нико научил меня одному правилу – никогда не дерись, если можешь убежать. Но если драка неизбежна – бей первая."

Я отпускаю пояс. Он сползает на пол.

Лазурный Балос, 2 года назад

Ночной пляж дышит тёплым солёным ветром. Луна висит над водой, как открытая рана, её свет льётся на наши тела – бледные, лишённые одежды, обнажённые перед этой бескрайней чернотой. Нико стоит сзади меня, его руки скользят по моей коже, будто тени, оставшиеся от какого-то другого, забытого мира.

"Его пальцы знают меня лучше, чем я сама. Каждую родинку, каждый шрам, каждую дрожь."

Я запрокидываю голову, смотрю на луну.

– Научи меня, – говорю я, и мой голос звучит тише шелеста волн. – Как защититься, если… тебя не будет рядом.

Он смеётся, прижимает меня к себе, и его дыхание обжигает ухо.

– Хорошо. Здесь вот… Сонная артерия здесь, – его пальцы находят точку чуть левее моего кадыка, надавливают. – Чувствуешь пульс? Это твой собственный. А теперь мою.

Он берёт мою руку, прикладывает к своему горлу.

"Его кожа горячая, живая. Под пальцами – ритм, ровный и мощный. Как будто я держу в руках саму его жизнь."

– Яремная вена мягче, глубже. Артерия – как натянутый канат. Если перерезать – десять секунд, и человек падает.

Его губы касаются моего плеча, пока он ведёт мою руку, показывая угол удара.

"Он учит меня убивать. И делает это так, будто рассказывает сказку."

Я хмурю брови, разворачиваюсь к нему лицом.

– А если я промахнусь?

Нико сжимает мою шею – не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала: моя жизнь сейчас в его руках.

"Но он мне не причинит боли. Это же Нико. Только ему я могу доверять."

– Если кто-то захочет тебе сделать больно, а меня не будет рядом… – его голос становится твёрдым, как сталь. – Воткни и проверни. Как ключ в замке. Поняла?

Я киваю. Волны шумят, но я слышу только его голос.

– Десять секунд до потери сознания. Используй их, чтобы убежать.

Я веду его за руку в море. Вода обнимает наши ноги, тёплая, как кисель.

"Может, я и правда смогу убежать. Не от нападающего, а от всего этого… Только… Зачем мне это? Зачем бежать куда-то?"

– Мне одиноко здесь, – говорю я, глядя на горизонт, где луна касается воды. – Может, я вернусь на материк? Буду жить рядом с тобой.

Нико замирает. Его пальцы сжимают моё запястье – чуть сильнее, чем нужно.

– Нет.

Одно слово, но в нём – приговор.

– …Почему?

Он поворачивает меня к себе, его глаза – как две пустые гильзы в лунном свете.

– У меня серьёзная работа. Мои враги выследят тебя. На материке ты будешь мишенью.

"Он говорит так убедительно. Заботится обо мне. Значит, это правда?…"

– Но я не могу вечно прятаться здесь. Что будет дальше? До старости будем так жить?

Нико гладит мою щёку, его пальцы влажные от морской воды.

– Малышка, ты не прячешься. Ты в безопасности. Только здесь. Только со мной.

– …А если я всё равно уеду?

Он улыбается, но в этой улыбке нет тепла.

– Ты не хочешь этого. Потому что больше никто не сможет тебя защитить.

Волна накрывает нас с головой, солёная вода заливает рот, глаза, уши.

Когда мы выныриваем, Нико уже держит меня за затылок, притягивая к себе, удерживая на плаву.

– Видишь? Я вытяну тебя из любой пучины.

Луна смотрит на нас сверху, как равнодушный свидетель.

"Как открытая рана. Которая никогда не заживёт."

Сейчас

Алексис встаёт, подходит к зеркалу. Поправляет свои блондинистые волосы, закидывая их назад. Я наблюдаю за ним, как за змеёй перед ударом.

– Платье тоже, – командует он, не отводя глаз от моего отражения.

Я медленно снимаю платье. Ткань сползает по бёдрам, падает на пол.

Остаюсь в чёрных стрингах.

Алексис оценивающе кривит губу, прищуривается.

– Хороша. Очень хороша. Покрутись.

Я поворачиваюсь, чувствуя, как его взгляд ползёт по моей коже. Но когда спина оказывается повернутой к нему – он резко бросается вперёд.

Его руки сжимают меня: одна на талии, другая на груди. Дыхание горячее на шее.

– У тебя охрененное тело. Как оно может принадлежать только одному мужику?

Я не дрожу. Мой голос ровный:

– Николаос убьёт тебя, когда узнает, что ты тронул меня.

Он смеётся, и этот звук режет уши.

– Его грохнули. Твоего папика больше нет, дура!

"Если враг говорит, что твой союзник мёртв – он боится его больше, чем тебя."

Алексис резко разворачивает меня к столу, прижимает, заставляя нагнуться. Ремень со звоном падает на пол, ширинка расстегивается.

Я поджимаю губы, но слёзы не выходят – только холод в груди.

Он аккуратно стягивает с меня трусики, и я слышу, как за спиной его дыхание сбивается, становится влажным, как у животного. Не нужно оборачиваться, чтобы знать, что он сейчас делает. Старательно разогревается.

Я вздыхаю, сжимая челюсть до скрипа зубов. Как он меня отвращает.

Он стонет, готовясь войти, шлёпает меня, но я уже не здесь. Мои глаза упираются в его руки – в этих змей на его коже. Эти руки…

Я начинаю говорить ровным голосом, цитируя стихи, которые мама читала мне в детстве:

– "Ты помнишь, Алина, как падали звёзды,

Как море смеялось в лицо нам с тобой?

Но ты не запомнишь ни чаек, ни моря —

Ты станешь лишь ветром над бездной морской".

– Замолчи! Мешаешь! Когда я войду, ты должна молчать.

Но я продолжаю, словно заклинание:

– "Ты думала, море простит тебе всё,

Но волны не помнят предателей, злобы.

Ты слышишь, как ветер зовёт тебя вниз?

Он знает, что ты – скорее мёртв, чем жив".

– Что это за язык такой?! Немецкий что ли? Ты че, немка?!

В его глазах вспыхивает раздражение – мгновенная искра, которая гаснет быстрее, чем он успевает осознать, что происходит. Я уже разворачиваюсь, и ручка Нико в моей ладони вонзается ему в шею. Не тычок, не укол – я проворачиваю её, как он учил: разрез, чистый и точный, чтобы кровь хлынула быстрее, чем он успеет среагировать.

"Артерия – как натянутый канат. Десять секунд."

Алексис отшатывается, глаза выпучиваются, руки инстинктивно хватаются за горло. Его пальцы скользят по крови, тёплой и липкой, уже заливающей ему грудь.

– Выдернешь – истечёшь кровью на месте, – шепчу я, но он уже ничего не слышит. Его сознание заполняется паникой, до животного ужаса.

Он дёргает ручку, и тогда кровь бьёт фонтаном, как из открытого крана. Алый поток, яркий даже в тусклом свете палубных фонарей.

"Десять секунд. Он уже на пятой."

Он падает на колени, пятится к краю палубы, оставляя за собой дорожку – не след, а целую реку. Его взгляд мечется: от меня к своей крови, от крови к морю.

Я подхожу, глядя на него сверху вниз. Без эмоций. Без сожаления.

– …Это был русский язык, кстати, – говорю я спокойно, будто объясняю ребёнку простую истину. – Я не немка… Русская. Зря ты меня обидел…

Море штормит, волны бьются о борт, солёные брызги долетают до моих губ. Алексис пытается зацепиться за мокрое дерево, но его пальцы скользят, не находя опоры. В его глазах плещется ужас и, наконец, осознание: он проиграл.

– До последнего не хотела этого, – продолжаю я, указывая на его шею. – Но вспомнила, что это именно ты подал нам поднос с отравленным вином тогда, в театре. Я запомнила твои тату…

Его губы шевелятся, но вместо слов – только кровавые пузыри.

– На кого работаешь? – спрашиваю я, приседая рядом. – Кто заказал нас? Это как-то связано с мятежом на острове?

Он хрипит, выплёвывает проклятие по-гречески.

"Значит, будет больно."

Я нажимаю на рану. Он кричит, но звук тонет в рёве волн.

– Говори!

– Не знаю!… – он захлёбывается кровью. – Заплатили… этим катером… старый мужик… не знаю, кто…

Его глаза мутнеют, а лицо становится бледным.

"…Из-за него Нико может быть мёртв."

Я встаю, смотрю на него последний раз.

– Ты покусился на моего бога. Ты заслуживаешь смерти.

Мощный толчок волны. Я держусь за перила. А он – нет.

Его тело падает за борт, и море принимает его, как принимало всех предателей и обидчиков.

"Шесть часов до материка."

Я встаю за штурвал, включаю двигатель на полную. GPS показывает курс.

"Нико жив. Я знаю. Но где его искать?… Кто похитил моего бога?"

Ветер бьёт в лицо, солёный и резкий.

"Найду. И тогда они все узнают, что значит гнев божества."

Штурвал холодный под пальцами, но я сжимаю его крепче, будто он может передать мне хоть каплю уверенности. GPS мигает, карта выстраивается – прямой курс на Момбасу, ближайший порт, ближайший клочок земли, где можно потеряться и начать искать.

"Шесть часов. Шесть часов, и я должна быть готова."

Оставляю автопилот, иду в каюту. Воздух здесь всё ещё пахнет им – одеколоном и дешевым пойлом. Гардероб скрипит, когда я распахиваю створки. Роюсь в вещах, пока не натыкаюсь на простую хлопковую футболку и поношенные шорты. Чужие, но чистые.

Сбрасываю платье, пропитанное потом и брызгами, и замираю перед зеркалом.

"Его руки… они кощунственно касались меня. Но он не успел. Не успел осквернить."

Беру свёрток с окровавленным платьем – и за борт. Пусть море заберёт и это. Вино – следующее. Бутылки одна за другой разбиваются о корпус катера, стекло крошится, тёмно-красные брызги смешиваются с волнами.

"Яд. Предательство. Ложь. Всё – за борт."

Вода портативного душа обжигающе горячая, я стою под ней, пока кожа не покраснеет, пока не исчезнет последний след его прикосновений. Мылю руки снова и снова, натираю мыло между пальцами, под ногтями, там, где его пальцы цеплялись за моё запястье.

"Смыть. Всё смыть."

Ложусь на диван, закрываю глаза. Руки сами складываются в молитве. Не к Богу, нет – к нему.

"Нико… где ты сейчас? Дышишь ли? Чувствуешь ли, что я иду за тобой?"

Мои губы шепчут слова, которым он научил меня в те ночи, когда мы лежали на песке под луной.

"Пусть сталь не коснётся твоей шеи. Пусть огонь не тронет твоих рук. Пусть враги не найдут твоего следа… пока я не найду тебя первой."

Мотор катера ворчит подо мной, волны бьют в корпус.

"Я уже близко. Держись, мой бог. Я иду к тебе."

Глава VI

Индийский океан, порт Момбаса

Я причаливаю в Момбасе – шумном, пахнущем рыбой и специями порту Кении. Здесь говорят на суахили, но английский тоже спасает. Солнце жарит так, будто хочет выжечь из меня последние следы жизни.

В каюте Алексиса нахожу кошелёк – триста долларов, пару евро и складной нож. На еду, одежду и дешёвый телефон хватит.

Торговый центр "Nyali City Mall" встречает меня кондиционером и запахом жареных бананов. Компьютерный клуб в углу, два часа за доллар.

Я вбиваю в поисковик: "Мятеж на Лазурном Балосе" → захват власти террористами, погромы, но силовики уже "стабилизировали ситуацию".

Никаких имён, никаких подробностей.

Вздыхаю и вбиваю ещё один запрос: "Николаос Иоаннидис" → свежее объявление: благотворительный бал в поместье Иоаннидис в Афинах пройдет в эти выходные. Тема: "Помощь жертвам землетрясения на Крите".

Вся европейская элита, полсотни миллионеров и пара министров будут там. Нико жив. Или это ловушка?… Если бы с ним что-то случилось, его семья бы не устраивала балы в своем поместье. Так ведь?…

Выхожу на улицу, покупаю сок из манго и набираю номер, который помню уже шесть лет.

Голос на том конце провода – хриплый, с лёгким французским акцентом. Она всегда говорила, что это наследство от бабушки-парижанки.

– Allô?

– Катрин, это я.

Пауза. Я слышу, как она откладывает сигарету.

– Чёрт возьми… Садэ! Думала, ты сгинула с концами! Ни звонка, ни весточки пять лет. Что случилось? Какой-то олигарх выгнал из рая?

– Что-то типа того. Мне нужна работа. На один вечер. Благотворительный бал в Афинах, поместье Иоаннидис. Туда можно?

– Охренеть. Ты знаешь, что туда даже я не могу просто так попасть? Там будут люди из-за которых у других охрана проверяет ДНК по помаде на бокалах.

– Пожалуйста, Катрин. Мне очень туда надо. Вопрос жизни и смерти. А ещё… Мне нужен билет в Афины, платье и документы. Половину гонорара – по приезду. Вторая половина – после бала.

Она смеётся – звук, похожий на скрип старого дерева.

– Наглая!… Этим ты меня и зацепила тогда, в Париже. Ладно. Надо подумать…

– Спасибо. Буду обязана.

– Естественно!… Хорошо. Запоминай. Ты – графиня Вера Орлова, белая эмигрантка, живёшь в Ницце. Отец – банкир, мать – из рода Трубецких. Училась в Сорбонне. Говоришь на четырёх языках, включая русский, потому что 'ностальгия по корням'. Клиент хочет экзотику? Будет тебе родословная до Петра Первого.

– …Сможешь сделать мне документы за три дня? Благотворительный бал уже в эти выходные.

– Дорогая, я же Катрин Леруа. Мои девочки обслуживали принца Дубая в день его свадьбы. Пришлёшь адрес на этот номер – вышлю билет и доки. Но учти: если тебя раскроют, я тебя не знаю.

– Договорились. Спасибо, Кэт.

Она вешает трубку. Я смотрю на небо – розовое от заката. Ветер с океана пахнет свободой.

Я вернулась в игру.

…

Рынок в Момбасе – это хаос запахов, криков и пыли. Я пробираюсь между лотками с поддельными часами и вонючей рыбой, пока не натыкаюсь на палатку с очками. Сомалиец с золотым зубом и шрамом через бровь развешивает последние Ray-Ban – очевидно, такие же поддельные, как и всё здесь.

– Для красивой иностранки, – смеётся он, протягивая мне модель с тёмными, почти чёрными линзами.

Я примеряю. В отражении в треснувшем зеркале вижу чужое лицо – бледное, с синяками под глазами.

– Идёт, – бросаю ему двадцатку, разворачиваясь.

Он хохочет, золотой зуб сверкает.

Следующая моя остановка – грязный магазинчик с одеждой «second hand». Чёрные джинсы, серое худи без логотипов, кроссовки на плоской подошве. Всё, что нужно, чтобы исчезнуть в толпе. Переодеваюсь в кабинке, завешенной рваной шторкой. Ткань грубая, пахнет дешёвым стиральным порошком.

Два дня в ночлежке за пять долларов в сутки. Комната – каморка с клопами и матрасом, пропитанным потом поколений рыбаков.

Я сплю по двадцать часов в сутки, просыпаюсь от кошмаров, в которых Алексис хватает меня за горло, а Нико кричит где-то в темноте. Потом снова проваливаюсь в тяжёлый, как свинец, сон.

На третий день раздается стук в дверь. Курьер DHL в наглаженной форме, с планшетом в руке.

– Вера Орлова? Подпись вот здесь.

Внутри посылки – паспорт. Фото моё, но имя другое: Вера Орлова, место рождения – Санкт-Петербург. Печати идеальные, даже голограмма на месте. Катрин не пожалела денег…

Под паспортом – билет: Момбаса – Афины, Emirates, через Дубай. И конверт с деньгами. В нём записка: «Не облажайся. Ты теперь аристократка, веди себя соответственно».

Пластиковое кресло в аэропорту Мойи неудобное, но я всё равно засыпаю, прижав рюкзак к животу, будто это последнее, что у меня осталось. Во сне мне чудится, что за спиной стоит Алексис – я чувствую его дыхание на своей шее, горячее и тяжёлое, как в тот момент, когда он прижал меня к стене каюты.

Просыпаюсь от собственного вскрика, резко дёрнувшись, и на секунду мне кажется, что его кровь всё ещё на моих руках. Но нет – только пот, липкий и холодный.

Рейс задерживают на целый час. Я сижу, уставившись в экран с расписанием, и пытаюсь не думать о том, что произошло. Но мысли возвращаются снова и снова, как прилив.

Наконец посадка. Самолёт взлетает, и в тот момент, когда шасси отрываются от земли, меня накрывает волна осознания.

"Я убила человека…"

Раньше я дралась – много, по работе приходилось. Но чтобы вот так… холодно, расчётливо, почти механически. Что мной руководило? В тот момент думала только о нём… О Нико. И ярость поднялась из самой глубины, как цунами, сметая всё на своём пути.

"Алексис виноват. Это он подал нам отравленное вино. Что там было – снотворное? Что-то, чтобы ослабить реакцию? Он знал о мятеже. Кто-то ему сказал. Кто-то заплатил."

В голове прокручивается кадр за кадром, как киноплёнка. Ручка Нико, вошедшая в шею Алексиса. Его глаза – сначала злые, потом испуганные, потом пустые. Звук крови, бьющей по палубе, как капли дождя по стеклу.

Я вскакиваю с кресла и бегу в туалет, захлопываю за собой дверь.

Дышу, как сумасшедшая, но воздуха всё равно не хватает. Пытаюсь заплакать – слёз нет. Только сухие спазмы где-то глубоко в груди, будто кто-то сжал сердце в кулаке.

Минута. Пять. Десять.

Я умываюсь ледяной водой, смотрю в зеркало. Лицо Веры Орловой смотрит на меня с упрёком: "Ты теперь графиня. У графинь не бывает панических атак. У них бывают мигрени и любовники-художники. Соберись."

Возвращаюсь на место. Рядом сидит немец в очках, он косо глядит на меня, но молчит.

Меня вырубает. Дикая усталость наконец берёт своё.

Будит объявление пилота: "Дамы и господа, с вами говорит капитан борта. Мы начинаем наш спуск к Международному аэропорту Афин. Местное время 15:15, температура 28 градусов Цельсия, небо ясное. Пожалуйста, пристегните ремни безопасности и приготовьтесь к посадке. От имени авиакомпании Emirates мы желаем вам приятного пребывания в Греции."

Шасси касаются полосы.

"Ну вот. Я в Афинах. Там, где всё началось."

…

Катрин встречает меня у выхода из аэропорта в огромных солнечных очках и платье, которое больше походит на обертку от дорогого шоколада – узкое, золотое, с разрезом до бедра.

– Mon Dieu, ты выглядишь, как бродяга с вокзала! – она целует меня в щеку, пахнет дорогими духами и коктейлем с мятой. – Ну что, поедем пить вино? Или тебе нужно сначала три дня отсыпаться, как в Момбасе?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.