Марина Макерова
Зеркало истины

Надежда Григорьевна устало потёрла глаза, от долгого сидения за компьютером они начали слезиться. Подготовка к урокам занимала много времени. Чтобы заработать побольше, пришлось нахватать часов, взять смежные предметы, потому что педагогов в школе не хватало. Помимо любимой физики и информатики приходилось вести уроки химии, отвечать за школьный электронный журнал и сайт и выполнять кучу других обязанностей, далёких от того, чему её учили в институте. Дочь Лиза спала в своей комнате, муж смотрел какой-то фильм – в наушниках, чтобы не мешать ей думать. Время перевалило за полночь, и спать хотелось неимоверно, поэтому женщина решительно щёлкнула мышкой, выключая компьютер.

– Андрей, идём спать, – тихо, чтобы не разбудить дочь, позвала она мужа. – Встану пораньше утром и всё доделаю, голова уже ничего не соображает! – пожаловалась она, расстилая постельное бельё на диване.

Их небольшая двухкомнатная квартира с крошечной кухней находилась на втором этаже типичной хрущёвки, каких понастроили немерено по всей стране и даже в сёлах. Село Язовка, куда они приехали работать сразу после института, расположилось вокруг большого озера и имело все атрибуты современной деревни: большую среднюю школу, детский сад, новенький Дом культуры, почту, отделение зелёного банка, несколько магазинов и асфальт по главной улице. Как ни странно, но работы здесь тоже хватало, и Андрей, помучавшись в школе год, ушёл, как говорится, на вольные хлеба – зарабатывать деньги на вахтах. Вскоре супруги переманили в Язовку своих родственников, перевезли мать и начали потихоньку строить свой дом на берегу озера. Дочь радовала хорошими оценками, мать Надежды, купившая для себя в селе отдельный домик, с нравоучениями не лезла, и жизнь их текла неспешно, то взбуривая, как горная река на камнях, то тихо шелестя озёрной спокойной волной, как жизни тысячи простых, обычных людей.

Утром Андрей, не завтракая, убежал по делам. Надежда Григорьевна, спешно собираясь в школу, чертыхалась про себя – в общем учительском чате с раннего утра уже шла бурная переписка.

– Мам, – позвала её двенадцатилетняя дочь, – ты меня сегодня не жди, я после уроков сразу в клуб, на танцы.

В свободное от учёбы время девочка активно занималась в кружках при местном Доме культуры.

– Это даже хорошо. После седьмого урока педсовет, и одному богу известно, сколько он продлится. Если Тамара Петровна опять начнёт задавать директору нелепые вопросы, то мы просидим не один час, – ответила ей мать, спешно бросая в свою сумку флешку и ученические тетради. – Если придёшь раньше меня, в холодильнике плов, не ешь его холодным, обязательно разогрей! И покорми папу, ты же знаешь, он вечно ничего не может найти в холодильнике!

– Похоже, кто-то его разбаловал, – ответила матери Лиза. – Но, если что, поем у бабушки, мы ещё вчера договорились, что я к ней зайду.

– Отлично! Ты со мной?

– Нет, меня Алина ждёт, мы в школу с ней пойдём.

– Ну всё, я побежала, не опаздывай, там увидимся!

Надежда Григорьевна махнула дочери рукой и выскочила в пахнущий кошками подъезд.

«Скорее бы переехать в свой дом», – подумала она, толкнув тяжёлую подъездную дверь. Сентябрь в этом году был хорош: сухой, тёплый, с яркими листьями и всё ещё цветущими цветами, тонкими паутинками, покрытыми росой, и трелями птиц поутру.

– Доброе утро, – поздоровалась она с соседкой – маленькой, высохшей от старости, бывшей учительницей, одиноко живущей на первом этаже. Каждое утро она неизменно, шаркая немощными, больными ногами, шагала к колхозной конторе, чтобы купить литр свежего молока. Его продавали очень рано и привозили совсем немного, поэтому людям приходилось заранее занимать очередь.

– И тебе доброе утро, Наденька. На работу? – задала она традиционный вопрос, прижимая к груди банку с молоком.

– Как вы себя чувствуете сегодня, Антонина Ивановна? – спросила Надежда Григорьевна, игнорируя вопрос соседки.

– Как восьмидесяти пятилетняя старуха, Надюша, то тут болит, то там стрельнёт. Всё к единому идёт – возраст, что с него взять?

– Ну-ну, – ободряюще улыбнулась Надежда Григорьевна. – Вы у нас ещё бодрячком. Я забегу к вам после работы, если педсовет не затянется. Может, вам что-нибудь купить нужно?

– Всего полно, деточка, а ты беги, не смею задерживать, тебя дети ждут! – попрощалась с ней старушка и долго смотрела ей вслед, пока Надежда Григорьевна не скрылась за церковью, стоящей в центре села.

«Почему так получается? – думала про себя Надежда Григорьевна, спеша на работу. – Человек всего себя отдавал школе, дневал здесь и ночевал, любил детей и свой предмет, учил светлому, доброму, вечному, а в старости стал никому не нужен. Своих детей у неё нет, иные бывшие ученики даже не здороваются, а коллеги, занятые круговоротом собственных дел, и не вспоминают вовсе. Так, для приличия пригласят раз в год в школу, на День учителя, да открытку в лучшем случае отправят на 8 марта. А ведь женщина жила школой, заботами о других, и в итоге осталась не удел! Может, и не стоит так убиваться с чужими детьми? Давать потихоньку знания тем, кому это надо, а остальным рисовать троечку, да и дело с концом?»

Она кивала головой, отвечая на приветствия спешащих учеников, и какое-то неприятное чувство тревоги прочно угнездилось в ней, мешая радоваться яркому солнечному утру.

Педагогический совет и впрямь подзатянулся. Сначала долго и нудно вещала директриса, демонстрируя в презентации бесконечные таблицы и цифры, потом к ней присоединилась завуч, метая громы и молнии на головы уставших педагогов, а после на сцене появилась неугомонная Тамара Петровна, учитель русского языка и литературы, решившая немедленно, прямо тут, выяснить вопрос о том, куда исчезают школьные лыжи.

«Боже, ну какие лыжи в сентябре?» – простонала про себя Надя, чувствуя, как расползается по ней головная боль, прозванивает больные точки организма: заныла шея, пудовой тяжестью налились руки, закололо в боку.

– Так вот, – напористо говорила Тамара Петровна, – мне очень интересно, почему лыж в нашей школе становится всё меньше и меньше? Куда они исчезают? А?

Педагоги молчали, опустив головы, старались не сталкиваться взглядами с неуправляемой коллегой, присевшей на любимого конька – обличать почём зря всех и вся. Лишь молодой, работающий второй год учитель физкультуры пытался ей робко возражать, объясняя, что лыжи имеют свойство ломаться, тем более, что им исполнилось уже сто лет в обед.

– Правильный вопрос задаёте, Тамара Петровна, – поддержала её директор. – Это к той теме, что вы, коллеги, совсем не бережёте школьное имущество! А ведь каждый из вас является заведующим кабинетом и обязан следить за его сохранностью!

Ободрённая поддержкой начальства, Тамара Петровна раздулась от гордости и хотела было добавить к речи директора ещё что-то, но не выдержал всегда спокойный историк, Павел Александрович:

– Вы бы, Тамара Петровна, за своим кабинетным имуществом лучше смотрели, чем чужие лыжи считать! Между прочим, наши дети Пушкину, вернее, его портрету над доской, мобильный пририсовали и надели на него бандану. Чехову набили тату, а на носу Маяковского появилась огромная бородавка! Цветаева у вас с усами, а Шевченко в скафандре, между прочим!

Кто-то из коллег не выдержал и хихикнул, Тамара Петровна, оглядев ряды коллег, раздула ноздри, готовясь к ответному удару, но директриса ловко прекратила прения и распустила всех по домам.

– Здорово вы её, Павел Александрович, приложили! – восхищенно сказала Надя, переобуваясь в учительской раздевалке. – А не то сидеть бы нам всем тут ещё несколько часов!

– Не люблю терять время, – ответил ей историк, надевая на себя ветровку. – Что толку переливать из пустого в порожнее? Лыжи от старости прямо в руках разваливаются, а крайним решили сделать физрука – несправедливо! До завтра, Надежда Григорьевна, – попрощался он.

– До завтра, – ответила она и поспешила вслед за ним из школы.

Поначалу она пробежалась по магазинам, придумав по дороге домой, что приготовит на ужин. Не удержалась и купила для соседки двести граммов её любимых шоколадных конфет, не забыла и про дочь – маленькая шоколадка спряталась в бездонной сумке Надежды Григорьевны. Перед тем, как пойти домой, забежала к матери – та ещё утром жаловалась на своё здоровье.

– Мам, ты как? – спросила она сразу у порога, скидывая туфли.

– Твоими молитвами, – мать снова была не в настроении. В Язовке у неё не было друзей. Переехав из родной, опустевшей деревни, она так и не смогла здесь прижиться. Надя пыталась ей помочь, приглашала на концерты в клуб, записала в сельскую библиотеку, но замкнутая Лариса Сергеевна не находила здесь места.

– И всё-таки я спрошу ещё раз, как ты себя чувствуешь? – спросила Надя, выгружая на стол покупки из магазина.

– Голова болит, – нехотя призналась мать.

– Ты знаешь, у меня тоже! И многие коллеги сегодня тоже жаловались на головную боль! Говорят, что это из-за магнитных бурь, нынче солнечная активность бьёт все рекорды!

– Ах, оставь эти разъяснения своим ученикам, я не верю, что солнце способно так сильно влиять на человека! Просто мне нужно к врачу!

– Мам, мы были у терапевта на прошлой неделе, он сказал, что тебя хоть сейчас в космос отправляй!

– Да что он может знать, этот терапевт? Мне нужно к узким специалистам, запиши там меня куда-нибудь!

– Хорошо, – согласилась Надя. – Лиза заходила?

– Была, притащила какого-то котёнка, они с ребятами нашли его за клубом.

– Ясно, значит дома меня ждёт ещё и котёнок, – вздохнула Надежда Григорьевна, внезапно почувствовав, как ослабли от усталости ноги.

– Да щас, – фыркнула мать, – разве вам можно доверить ребёнка? Вон он в коробке спит, налопался и дрыхнет, блохастик.

– Как назвала? – облегчённо выдохнула дочь. Похоже, у матери появится друг.

– Муркой будет. Судя по всему, это кошка.

– Ну раз у тебя всё хорошо я, пожалуй, пойду, – Надежда враз засобиралась домой, не забывая, что обещала после работы зайти ещё и к соседке.

Антонина Ивановна уютно расположилась в большом и мягком кресле, с увлечением следя за действиями приглашённых гостей одного скандального шоу на федеральном канале. Дверь в её квартиру никогда не закрывалась – воров старушка не боялась, говорила, что брать у неё нечего, а просто так, как говорится, поболтать, к ней иногда заходили, вот она и ждала.

К приходу Нади она приготовилась, на плите стоял горячий чайник, в маленьком заварничке настаивался хороший чёрный чай, который очень любила пить гостья, особенно без сахара, но с молоком. Собственно, ради гостьи и ходила Антонина Ивановна рано утром в местную столовую, где продавали молоко крестьянского хозяйства – не сомневалась, что соседка обязательно забежит к ней в гости после работы.

– Знаю, что непотребство, – начала оправдываться хозяйка за своё увлечение передачей, – но смотрю, оторваться не могу! Это как же нужно себя не любить, чтобы трясти грязным бельём на всю страну? – всплескивала она маленькими ручками, спешно выключая телевизор.

– Так им за участие деньги платят, – устало отвечала Надя, сразу проходя на маленькую кухоньку, чтобы выложить покупки.

Изо дня в день они проводили один и тот же ритуал: гостья усаживалась у стола, Антонина Ивановна наливала ей и себе чай, добавляла молоко, и они молча пили, каждая думая о своём. Крошечная квартира старушки состояла из комнаты и кухни. Особых вещей не было, не накопила за свою жизнь, – кровать, кресло, шкаф в углу у окна, разлапистый фикус и телевизор – вот и все её богатства. Но имелось у старушки совершенно особенное, старинное, большое зеркало прямоугольной формы в тяжёлой деревянной раме, украшенной завитушками, розами и вензелями. Такому место в богатом купеческом доме или, скажем даже, в царском дворце, но никак не в маленькой хрущёвке, где оно занимало собой целый простенок и нелепо смотрелось среди обычных вещей. Зеркало манило, притягивало, завлекало. Рассматривая в нём себя, Надя видела не уставшую женщину, а красивую, привлекательную девушку, улыбающуюся двумя симпатичными ямочками на розовых щёчках.

– Откуда оно у вас? – спросила она как-то у хозяйки, но Антонина, загадочно улыбаясь, так ничего и не ответила, лишь обмолвилась, что всему своё время.

Дома, на кухне, возле стола, недовольный Андрей жевал огурец, щедро сдобренный солью, и заедал его хлебом. Надя, бросив сумку с тетрадями на стул, засуетилась, доставая из холодильника плов и быстро сооружая бутерброды, которые так любила дочь.

– Полный холодильник еды, а кусочничаешь, – попеняла она мужу, споро накрывая на стол.

– Надоела твоя работа – одна школа на уме, ты на часы-то глянь! Другие дома давно уже, а ты всё, как блудная корова, шляешься. Опять у этой полоумной соседки сидела?

– Андрей, прошу тебя, не начинай!

– А что не начинай сразу? Уходи ты со своей школы, есть же нормальная работа с нормированным графиком, отпуском и отдыхом в праздничные дни, когда тебя не выдернут в поход или на слёт, или на митинг, на который явятся только учителя! Вон рядом, в соседнем селе, например, на добывающее предприятие тебя с радостью примут. На работу привозят и увозят, обеды бесплатные, не то что в школе этой вашей – пять минут на еду, да и то на ходу. Нет же, вцепилась в педагогику, как собака в мясо, тоже мне Макаренко новый выискался! Опять на педсовете допоздна сидели? А завтра что? Родительское собрание? Школьный вечер? Олимпиада? Я тебя практически не вижу! То ты к урокам готовишься, то какие-то опросы и анкеты заполняешь, то родителям учеников до полуночи отвечаешь!

– Андрей, ну что ты на ровном месте завёлся? Садись ешь уже, всё готово! А где Лиза, не знаешь?

– Не знаю, – бункнул муж, поворачиваясь к столу. – Мне не докладывают.

Надя вздохнула – каждый вечер одно и тоже. Вот уже долгое время он уговаривает её уйти из школы. Сам он, поработав в ней всего год, никакой тоски не испытывал, нашёл себя на новом месте и был счастлив, но она вот уже одиннадцать лет не мыслила себя без своей профессии. Как не любить, когда сегодня семиклассник Женька на её вопрос о том, кого из учёных физиков он знает, показал на портрет Попова и сказал: «Этого, он к папке в гараж приходил!»

Она оставила мужа на кухне и ушла в комнату, есть совершенно не хотелось. Прилегла на диван, чтобы чуточку отдохнуть, но и этого не удалось сделать – дочь вернулась домой. Чем-то долго шуршала в прихожей, не проходя к себе, пока нетерпеливая мать не вышла к ней в коридор. Щелкнув выключателем, чтобы рассмотреть, что происходит, Надежда невольно охнула и прижала ладонь ко рту – голова дочери переливалась всеми цветами радуги.

– Лиза, что это? – спросила она и крикнула в кухонный проём: – Андрей, иди сюда!

Отец, жуя, появился в коридоре и громко присвистнул:

– Ничего себе! Ты в краске купалась сегодня?

– Мам, пап, вы ничего не понимаете! – отчаянно выкрикнула дочь. – Это сейчас модно! Называется тайное окрашивание!

– Какое же оно тайное, если твоя голова похожа на радугу? – спросил Андрей.

– Это всё Светка, я ей говорила, как красить нужно, а она перепутала! – Лиза разрыдалась, склонившись и уткнувшись в плечо матери – ростом она её догоняла и даже чуточку переросла.

– А ты, стало быть, у нас парикмахер? – не унимался отец. – И откуда же у тебя столь обширные познания в покраске волос?

– В Интернете посмотрела, – глухо ответила Лиза, всё ещё лицом прижимаясь к маме.

– Вот! Вот твоё воспитание! Полюбуйся! – сказал Андрей жене и, развернувшись, ушёл доедать свой плов.

– Мам, как я завтра в школу пойду? Морковка меня поедом съест! – простонала Лиза.

Морковкой меж собой звали ученики Тамару Петровну, красившую свои жидкие волосы в огненный морковный цвет.

– Не Морковка, – поправила дочь Надя, – а Тамара Петровна, я с ней с утра поговорю. А тебе придётся терпеть до выходных, там поедем в город, мой мастер что-нибудь придумает. Идём в комнату, расскажешь, что заставило тебя столь радикально изменить свой имидж.

Всё на самом деле оказалось до смешного просто: Лиза влюбилась и хотела поразить любимого красивым, необычным цветом волос. Улыбаясь, Надя засыпала рядом с мужем, думая о том, как быстро повзрослела её девочка, но в то же время оставалась ещё ребёнком, верящим, что причёской можно привлечь противоположный пол.

После первого урока, на перемене, в учительской разразился скандал – Тамара Петровна, увидев голову Лизы, не выдержала и выгнала девочку из кабинета. Зашедшей за журналом Надежде Григорьевне она язвительно заметила, что школа – это учебное заведение, а не слёт неформалов. Наде стоило немалых усилий, чтобы сдержаться и не ответить коллеге грубо. Глядя на её тонкие, выкрашенные красной помадой, размазавшейся по уголкам, губы, она сказала:

– Не понимаю Тамара Петровна, разве в нашей школе разрешили удалять учеников с урока? Насколько я помню, локальным актом это строжайше запрещено! Интересно, директор и завуч в курсе, что моя дочь, отличница, между прочим, провела целый урок в коридоре только потому, что педагогу не понравился цвет её волос?

– Уж будьте уверены, я сама поставлю их в известность! У нас школа, а не притон, и вам как педагогу об этом должно быть доподлинно известно! – брызжа слюной, громко говорила Тамара Петровна.

– А вы знали, что древние греки, например, думали, что после смерти рыжие люди перерождаются, причём чаще всего в вампиров? Египтяне считали рыжих невезучими и предпочитали приносить их в жертву Амону-Ра в надежде на прекращение полосы неудач. А на Руси про них говорили: «С чёрным баню не топи, с рыжим дружбу не води», – подключился к разговору Павел Александрович, сидевший за столом. Огненно-красная Тамара Петровна вспыхнула лицом, сравнявшись с цветом своих волос, и фурией вылетела из учительской, громко хлопнув дверью так, что висевший на стене портрет Сухомлинского скособочился набок.

– Спасибо, Паша! Второй раз меня выручаешь, – поблагодарила его Надя. – Как бы боком тебе не вышло – Тамара Петровна злопамятна, ты же знаешь.

– Ерунда, волков бояться – в лес не ходить! Ты мне лучше скажи, с чего вдруг тихая и послушная Лиза начала вдруг бунтовать? Ты же понимаешь, что волосы – это только начало?

– Обычная детская шалость, с подружкой неправильно развели краску, вот и получили это серо-буро-малиновое безобразие.

– Думаешь? Тогда почему твоя дочь одна с такой головой? Подружка не захотела подкраситься? Не смогла? Не разрешили? Ты подумай. Нет, Лиза у тебя замечательная, но почему именно сейчас она решилась на перемены?

– Паш, ты отличный педагог, друг, коллега, но давай со своей дочерью я сама разберусь, хорошо? – рассердилась Надежда.

– Как скажешь, – Павел Александрович примирительно поднял вверх руки. – Не заводись только, тебе сейчас на урок идти. Всё, я молчу!

Он встал из-за стола и, прихватив с собой атласы, вышел из учительской. Немного постояв и подумав, Надежда отправилась следом за ним.

К сожалению, внимательный историк был не далёк от истины – Лиза бунтовала. Своим цветом волос она пыталась привлечь внимание, но не одноклассника, как она рассказала матери, а своего отца, которого очень сильно любила. Сколько себя она помнила, столько она пыталась заслужить его любовь. Андрей мечтал о мальчике и, когда родилась дочь, воплотил свою мечту в ней: с детства приучал её к мужским забавам. Девочка увлекалась рыбалкой, ходила с отцом на охоту и много времени проводила с ним в гараже, разбирая и собирая их старенькую машину. С десяти лет она села за руль, умела вязать морские узлы и легко могла развести костёр в дождь. Казалось бы, их тесная связь со временем станет ещё прочнее, но всё рухнуло в один миг, когда девочка случайно увидела отца с чужой женщиной.

Это случилось прошлой весной, когда она внезапно заболела и мать отправила её из школы в медпункт, а оттуда домой. В горле скребли кошки, было больно глотать, а поднявшаяся температура заставила девочку чувствовать себя слабой. Лиза тихо шла по селу, выбрав не центральную дорогу, а тихие проулки, когда в одном из них увидела знакомую машину. Отец помогал сесть в неё красивой, улыбающейся молодой женщине. Лиза быстро сориентировалась и спряталась за большой, подтаявшей кучей грязного снега. Машина промчалась мимо, и вода из-под колес долетела до девочки. Утирая лицо, дочь успела разглядеть смеющегося отца и женщину рядом с ним – незнакомка поправляла рукой шикарные волнистые волосы.

С этого дня для Лизы начался личный ад. Не желая расстраивать маму, она стала наблюдать за отцом и с удивлением замечала, что он совсем не изменился: всё так же проводил с ними много времени, делал подарки и возил на выходных в город. Целое лето девочка следила за домом, возле которого видела весной отца, и выяснила, что и в нём он бывает часто. Приезжает с букетами и даже остается ночевать в то время, когда они с мамой думают, что он на вахте. Однажды, когда она, прячась за забором, наблюдала за домом, её заметил одноклассник, Женька – тот самый, к которому известный физик Александр Степанович Попов ходит в гости.

– Привет! – поздоровался он. – Что ты здесь забыла?

– Гуляю, – ответила ему Лиза, – а что, нельзя?

– Почему нельзя? Можно, просто я тебя здесь постоянно вижу, когда к бабушке прихожу, вот и удивился.

– Я здесь по делам, а ты шагай куда шёл! – рассердилась девочка.

– Ну ладно, не нервничай так, биологичка говорит, что нервные клетки не восстанавливаются!

– Ты уйдешь или нет?

– Да ухожу я, ухожу! Кстати, а там не твой отец? Вон, видишь, у зелёного дома?

– Тебе показалось! – Лиза схватила Женьку за руку и потянула прочь. – Идём к озеру, там наши ребята собрались купаться, а ещё будем печёнки делать, и Колька принесёт гитару, ты же хотел научиться на ней играть?

– И всё-таки там возле дома твой отец стоял, – сказал Женька, пока девочка тянула его за собой, – я часто его здесь вижу, он к Лике приезжает.

В ином селе любое событие мгновенно становится известным, но бывает и так, когда все вокруг знают, но молчат, обсасывая подробности за плотно закрытыми дверями. Целый год Андрею удавалось скрывать от жены отношения на стороне. Он считал, что всё закрутилось случайно, но не знал, что их встреча с Ликой была подстроена. В селе она появилась не просто так: Лика достаточно накуролесила, и родители отправили дочь подальше от города, в Язовку. Опекать её взялась близкая родственница – Тамара Петровна – и в свойственной ей манере стала лезть в чужую жизнь, раздавая советы там, где не спрашивают. Лика устроилась работать в сельский фельдшерско-акушерский пункт медсестрой и очень скоро начала ловко ставить местным жителям уколы и капельницы, вести запись на прием к врачам в районную больницу, следить за графиком диспансеризации. Прозорливая Тамара Петровна поселила её у своих знакомых, чтобы в будущем добиться для девушки казённой квартиры от администрации села.

– Ничего, Лика, пока поживёшь в съёмной. А как отработаешь в ФАПе пять лет, так заедешь в собственную квартиру. Разве плохо? В городе бы пришлось брать ипотеку, платить столько лет, а здесь чуток помучиться – и всё, квартира, можно сказать, у тебя в кармане. Плохо только, что ты одна, часики-то тикают – пора дитё рожать, да только делать это нужно по уму. Ровесники твои – всё пьянь да рвань, ни кола, ни двора, а тебе муж нужен рукастый да головастый, чтобы ты за ним, как под парком жила. Ты пока обживайся в селе, привыкай, а кавалера я тебе присмотрю, – учила она родственницу, соображая, кому можно пристроить девчонку.

Хотелось Тамаре при этом и самой в наваре остаться. Жизнь деревенская такая, что помощь разная никому не помешает. Огород, например, бесплатно вспахать, сено с полей привезти или до города подбросить. Перебрав мысленно более-менее стоящих местных кавалеров, проанализировав плюсы и минусы каждого из них, она наконец определилась и выбрала для Лики будущего жениха. Её не смутил тот факт, что будущий жених женат на коллеге Тамары Петровны, имеет дочь и гораздо старше Лики. Именно он, Андрей, одинаково хорошо владеющий плотничьим, сварочным, строительным мастерством, в одиночку отстроивший новенький дом и имеющий под собой машину, показался ей идеальным кандидатом. Ни мало не сомневаясь, она быстро подготовила для них встречу, создав идеальные условия для знакомства, и довольно потирала руки, наблюдая за тем, как быстро развиваются их отношения.

Надежду Григорьевну она ненавидела с самого первого дня, когда молодые педагоги появились в школе. Дети сразу к ним потянулись, на переменах окружали стол молодого учителя и задавали тысячи вопросов по её предмету. К счастью для Тамары Петровны, Андрей в школе не задержался и всю свою нелюбовь она направила на физичку, как презрительно называла коллегу, вечером жалуясь на неё мужу.

– Эта выскочка рисует им мультфильмы, – говорила она мужу, плюхая перед ним на тарелку кусок мяса к жаренной на сале картошке. – Как будто мультфильмами можно чему-то научить! Что это за педагог? Какие знания она даст детям?

Сама Тамара Петровна с компьютером не дружила, не умела делать самую простую презентацию и перед открытыми уроками просила помочь учеников или коллег, подчиняясь требованиям всеобщей информатизации, коснувшейся, в первую очередь, школы. Ей не под силу было даже скачать нужное из Интернета, она не имела собственной электронной почты и ни за какие коврижки не сумела бы зарегистрироваться на каком-нибудь сайте. Гибкие коллеги, понимающие, что нужно шагать в ногу со временем, сразу обратились к Надежде за помощью, и Надя даже организовала для них своеобразные мини-курсы после уроков, где спокойно и доброжелательно обучала их компьютерным премудростям. Но только не Тамару Петровну. Ей казалось унизительным учиться чему-то у вчерашней студентки, и она продолжала пользоваться услугами учеников, не проверяя даже перед уроками, что они там скачали для неё в Интернете.

Самоуверенность и косность взглядов очень сильно подвели её однажды во время открытого урока. Казалось бы, что могло пойти не так? Скаченная презентация, посвящённая Пушкину, не вызывала подозрения – что там особенного может быть? Всё, как всегда: детство, портреты, отрывки стихов, дуэль с Дантесом.

Тамара Петровна мельком на неё взглянула и с улыбкой начала урок, кивая головой отличнику, переключавшему слайды презентации. Она даже не волновалась – столько лет за этим столом, десятки открытых уроков, есть что показать, да вот хотя бы красивую презентацию, сама же её делала, есть чем похвалиться. Урок проходил спокойно, коллеги, приехавшие со всего округа, и представители управления образованием что-то чиркали в своих тетрадках, перенимая опыт педагога. Занятие спокойно перевалило за вторую половину, когда после очередного переключения слайда по классу пронесся смех.

Недоумённая Тамара Петровна строго посмотрела на учеников, призывая их к порядку. Затем взглянула на размахивающего руками, словно ветряная мельница, завуча и медленно повернулась к экрану за ее спиной. Оттуда всеми цветами радуги подмигивали такие строки:

«С утра садимся мы в телегу;

Мы рады голову сломать

И, презирая лень и негу,

Кричим: пошёл! Ебёна мать!»

Фривольный стихотворный отрывок как будто ввёл её в ступор. Педагог растерялась, замерла, но тут подскочила завуч, с силой дернула шнур, экран погас, урок был безнадежно испорчен – как, впрочем, и репутация Тамары Петровны.

Почему она потом обвинила в своём позоре Надю, одному богу известно. Мол, она как учитель информатики обязана была проверить, что скачивают ученики в её кабинете. Скандал быстро замяли, гостей плотно накормили в школьной столовой и, вручив небольшие подарки, с поклонами проводили домой. А Тамара Петровна затаила с тех пор обиду на Надежду Григорьевну и пестовала её уже несколько лет, пытаясь вставлять молодой коллеге палки в колёса.

Упустить возможность нагадить ей в карман, уводя мужа из семьи, она не могла, поэтому активничала в сводничестве и даже преуспела в нём – Андрей сам не заметил, как влюбился в Лику. Единственное, что удерживало его в семье, это нежелание делить совместно нажитое имущество, поэтому он не торопился с уходом, продумывая все пути отхода, и потихоньку вывозил дорогие инструменты в гараж к Тамаре Петровне.

Многие утверждают, что предчувствуют беду заранее, видят некие знаки и вещие сны, но Надя ни о чем не догадывалась, дочь молчала, правда начала дерзить, но мать всё списала на подростковой возраст и искала к дочери особый подход, стараясь сглаживать острые, конфликтные углы.

В ноябре Андрей уехал на очередную вахту, и с капризами дочери Наде пришлось справляться одной. Слякотный, серый ноябрь уложил в постели многих, вот и их соседка, Антонина Ивановна, не устояла перед непогодой и слегла с температурой. Надежда Григорьевна не могла оставить одинокую старушку без помощи и принялась её выхаживать. Днём на работе, вечером у постели соседки – особенно в первые дни болезни, когда страшенный кашель сотрясал худенькое тельце, в котором едва держалась душа Антонины Ивановны.

Нагрузка на Надю оказалась непомерно высока, и на третий день, сидя у кровати заснувшей соседки, она взглянула в зеркало. Лишь затем, чтобы убедиться, что стала похожа на печёное яблоко из-за навалившихся на неё проблем. В комнате стоял полумрак, верхний свет потушен – он раздражал глаза больной, – и лишь на небольшом столике у кровати сиял маленький светильник в виде звезды. Отблесками его света объяснила потом себе Надя блики, появившееся в старинном зеркале. Они мерцали, передвигались, сплетались между собой, создавая причудливую картину. Надя словно смотрела кино, не понимая – явь это или сон?

16 октября 1861 года выдалось ясным. Заливавшие до этого землю дожди прекратились, и ясное солнце с утра обосновалось на небосводе. Тринадцатилетняя Акулина, дочь купца Зайцева, покрутилась перед матерью, показывая свой новый наряд. Сегодня, в воскресный, базарный день ей и ещё двенадцати девочкам предстояло пойти на литургию в приходскую церковь. После службы они должны были сопровождать крестный ход по случаю открытия в Далматово первого женского училища. Именно её отец пожертвовал училищу дом, в котором планировал раньше открыть богадельню.

– Маменька, посмотри, как тебе моя мордовка? Она миткалевая, тятя сказывал, что у всех учениц будет единая форма, такая же, как это платье, – сказала Акулина, кружась перед Ефросиньей Петровной – доброй и милой женщиной, любящей своих дочерей пуще собственной жизни.

– Больно маркий миткаль, белый. Твой отец разорится на этих платьях.

– Ну что ж, так тому и быть, но я постараюсь его не расстраивать. Тем более, я думаю, что в училище на уроках письма, чтения и законе божьем, да и на рукоделии особо не испачкаешься!

– Поспешай, дочка, на литургию, опаздывать не стоит. Беги, а я следом за тобой приду! – перекрестила мать Акулину вслед.

Далматово – небольшой купеческий город – прославился ярмарками и мужским монастырем на берегу тихой Исети. История монастыря началась аж в 1644 году, когда пришёл в эти края Далмат. Здесь, у подошвы возвышенного места, называемого Белым Городищем, в овраге с северо-западной стороны выкопал он себе «пещеру» (землянку), с тем, чтобы в ней поселиться. Была с ним на тот момент только котомка и икона Успения Божией Матери, помогавшая в его чаяниях.

Задумал Далмат построить на берегу Исети монастырь. Вскоре из Нижнего Новгорода прибыл к нему старец Иоанн, а вслед за ним по глухим лесным тропам и еле заметным тропинкам стали стекаться в пещеру Далмата странники, бездомная голытьба. Когда в пещере стало тесно, пустынники построили на холме часовню, огородив её деревянным частоколом. Только одного они не учли – земля вокруг принадлежала тюменскому татарину Илигею, которому странники совсем были некстати.

Здешние места были богаты рыбой, птицей, выдрами и бобрами, и терять промысел Илигей не собирался. Бабушка рассказывала Акулине, как подлый татарин не давал покоя Далмату, к которому потянулись люди со всей страны. Несколько раз татары сжигали постройки, возводимые незваными гостями, пока однажды не явилась к Илигею во сне Матерь Божия да не пригрозила карами небесными за препятствия, что он чинил Далмату и его людям. Говорят, поутру он приказал своим людям больше не трогать Далмата, но врагов у монастыря после этого меньше не стало.

Вскоре в округе появились новые поселения. Самое крупное из них – Служилая слобода – как и монастырь была не раз разграблена и сожжена башкирами. Но, несмотря на трудности и превратности судьбы, народ в Далматовскую пустынь всё прибывал и прибывал. Шли к Далмату из разных районов Поморья, Кунгура, Казани, Тобольска и Тюмени. Вместе с людьми рос и ширился монастырь, обрастая церквями и деревянными, а потом и каменными стенами. Служилая слобода стала селом Николаевским, при Далматовском Успенском монастыре, которое, в свою очередь получило статус города 22 ноября 1781 года.

Акулина спешила по тихой улице на литургию в приходскую церковь. День был базарный, и площадь перед монастырём шумела людским многоголосьем:

– Дешевле рублика, два с маком бублика! Берите, милые, да поскорей!

– Тары-бары растабары, есть хорошие товары! Не товар, а сущий клад – разбирайте нарасхват!

– Иголки не ломки, нитки, тесёмки, налетай, разбирай!

– Люди! Подходите! Платки поглядите. Один красный, другой синий, а уж третий-то хорош, покупай-ка на свой грош!

Вообще в Далматово проводилось несколько ярмарок (зимняя Николаевская), торжки (Васильевский, Успенский) и еженедельные базары по субботам, на которых в основном продавали мясо и сало, привозилась рыба: осетрина, стерлядь, нельма. Имелось в продаже и масло, семя конопляное, льняное. Город в то время являлся важнейшим перевалочным центром продовольственного снабжения промышленного Урала, ведь продаваемый здесь товар шёл на заводы и крупные города. Хорошо продавались и изделия местных мастеров: корзины, короба, бочки, верёвки и даже кареты.

Ярмарки и торжки давали хорошие обороты, но Акулина слыхала, как бранился отец на то, что некоторые местные крестьяне, да и жители города, участвующие в них в качестве продавцов, оставляли после себя свалки, состоящие из требухи, обрези и гнилых кусков мяса. Он боялся, что они, разлагаясь, могут заразить домашний скот. Отец даже предложил настоятелю монастыря перенести Николаевскую ярмарку в другое, более просторное место и добился своего, чем безмерно гордился. Он вообще любил этот городишко, больше напоминающий большое село, хотя на тот момент в нем уже было шестнадцать кабаков, харчевен и портерных, и жили здесь мировой судья, судебный следователь, становой пристав, волостной старшина, писарь, сельский староста и урядник с сотскими. В другой раз девочка обязательно бы поглазела на товар, но волнение перед тем, что должно было произойти, гнало её вперёд. После литургии ей предстояло принять участие в крестном ходе, а народа по случаю базарного дня вокруг было очень много, а это значит, что и зевак будет не меньше – такое событие в городе грех пропустить.

Мало кто учил девочек в те времена. Участь их была определена с детства: быть матерью, хорошей послушной хозяйкой сначала в хозяйстве родителей, затем в семье мужа. Поэтому уже в пять лет девочку старались приучить к веретену; вначале доверяли только «сучить», с шести лет сажали за прялку. К десяти годам она уже умела шить и жать, водилась с младшими братьями и сёстрами, домовничала во время страды. К четырнадцати годам будущая мать уже ткала на кроснах, проворно жала и косила, умела вышивать, вымачивать холсты, шить рубахи. Она доила коров, ухаживала за скотом.

К семнадцати-восемнадцати годам девушка становилась полноправной работницей в доме, выполняла все работы на поле, знала все сорта холста, шитьё одежды. Но примечательно, что готовить её особо не учили – особливо, варить и печь в своем доме, – ведь она не должна нести традиции своей семьи в дом мужа, а получить их от будущей свекрови. И конечно, ни о каком обучении в школе не могло и быть речи.

Но Акулине повезло, ведь о судьбе крестьянских девочек задумалась Павла Асафовна Черемухина, которая открыла в Далматово женское училище и стала в нём первой учительницей. Она была женой священника Николаевской церкви, уговорив мужа стать в нём законоучителем. Павла Асафовна долго искала подходящее помещение, пока отец Акулины не отдал на благое дело пустовавший без дела дом. Он очень любил свою умненькую дочь, которая помогала ему в торговых делах. Понимая, что за образованием будущее, он не колеблясь отправил её учиться. Перед этим он долго и дотошно выспрашивал у учительницы, чем же конкретно они будут заниматься в училище, и успокоился, узнав, что в нём помимо чтения, письма, закона Божьего, священной истории, катехизиса будет ещё и рукоделие: шитьё крестом, вязание чулок и кружев, плетение кружев и вышивание по канве.

Сегодня, оставив лавку на помощника, отец быстро смахнул слезу с бородатой щеки и посмотрел на девочек: выстроившись по две в ряд, они шагали к училищному дому. Жена, стоящая рядом с ним, незаметно пожала ему руку и улыбнулась раскрасневшейся Акулине. Многие в городе осудили стремление её мужа начать обучение дочери. Мальчиков учили абы как, многие пропускали занятия, а тут девчонки – им бы замуж да деток побольше родить, а не это вот всё. Если бы не муж, лично она никогда бы не разрешила дочери учиться, ведь считала учёбу пустой тратой времени.

– Идём, Фрося, молебен сейчас начнётся, – отвлек её от мыслей муж, прокладывая им дорогу в толпе зевак.

* * *

Под окном взревела машина, завизжали тормоза, раздалась отборная брань. Надя с удивлением обнаружила, что задремала, облокотившись на стол.

– Надо же, какие мне сны снятся, – пробормотала она, взглянув на спящую Антонину Ивановну. Проверив, что у старушки есть всё необходимое, она тихонько вышла из квартиры, чтобы подняться к себе домой.

Дома Лиза с телефоном в руках валялась на кровати, на столе горкой громоздилась грязная посуда.

– Лиза! – крикнула мать, сгружая посуду в раковину. – Иди-ка сюда! Что, сложно за собой посуду вымыть? – сердито сказала она, ставя чайник на плиту.

– Вымою сейчас, – бункнула девочка себе под нос и добавила чуть тише, чтобы мать не расслышала: – Тоже мне трагедия!

Пока мать в неведении ухаживала за чужой старухой, дочь усиленно следила за Ликой в социальных сетях. Для этого девочка создала анонимные профили и напросилась к разлучнице в друзья, чтобы увидеть, что она постит на своих закрытых страницах. К огорчению Лизы, компромата на неё не нашлось, но выяснилось родство с Тамарой Петровной, тщательно скрываемое. План возник моментально: отомстить Морковке за то, что отец похаживает к Лике.

Подростки зачастую делают глупости, ведь не обладают житейским опытом, терпением и не умеют бесконфликтно решать свои проблемы. К делу был подключен одноклассник Женька, тайно влюбленный в Лизу, и план мести начал воплощаться в жизнь. Первое, что сделала Лиза – записала крик и ругань Морковки на уроке. Тамара Петровна, не стесняясь, костерила учеников почём зря, используя совсем не литературные слова. Дальше – больше: запись, анонимно загруженная в сеть, разлетелась в мгновение ока, словно её там только и ждали. Растиражированная по всем каналам и блогам, она вызвала массовые дискуссии среди людей. Одни с пеной у рта утверждали, что современные дети вполне достойны подобного ора, потому что совершенно перестали учиться и слушаться взрослых; другие требовали гнать училку из школы поганой метлой.

Тамаре Петровне пришлось нелегко. Многочисленные объяснительные надолго отвлекли её от устройства судьбы Лики, ведь нужно было спасать собственную шкуру, особенно после того, как выяснилось, что она берёт деньги за дополнительные занятия, которые проводит после уроков прямо в школе, и лишь острая нехватка кадров позволила ей удержаться на своём месте.

Не секрет, что ситуация с педагогами ухудшается с каждым годом. Молодые специалисты, напуганные предложенной зарплатой, несоизмеримой с нагрузкой, в школы не спешат. Измотанные пенсионеры, работающие на износ, бегут из школ, как только появляется возможность. Да и переезжать в село никто особо не спешит. Как правило, до города далеко, а это значит – и до больниц тоже, а тут ещё повсеместно отменили коммунальные выплаты, позволявшие раньше не платить за газ, электричество или купить дрова, уголь, и остались педагоги на голой зарплате, сущих копейках в условиях реального времени. Да и сама школа очень изменилась. Престиж профессии сильно упал, свою лепту внесли и журналисты, раздувающие из каждой истории сенсацию, да и государство расстаралось, отнеся учительство к категории услуг. А тут, как всем известно, кто платит, тот и танцует музыку.

Нет, в большинстве случаев дети остались детьми, добрыми, любознательными, а вот некоторые родители, изучив все пункты в статье о своих правах, ногой открывают двери в школьные кабинеты, зубатясь с педагогами, пишут жалобы по малейшему поводу во все инстанции, забывая, что следом за их правами идут и обязанности. Вот и сегодня урок Надежды Григорьевны прервал стук в дверь.

– Надежда Григорьевна, вас директор приглашает, – сказала ей секретарша Леночка, в прошлом году окончившая школу.

– У меня же урок! – возмутилась педагог.

– Это срочно, – Лена помахала рукой, показывая ту самую срочность и предложила: – Я послежу за детьми.

Надя обречённо вздохнула. Срывать учителя с урока стало привычным делом: то срочный звонок, то немедленный отчёт, то родитель в школу явился, вот как сегодня, например.

В кабинете директора сидела местная звезда – Лидия Гавриловна, директор клуба, считающая себя актрисой, певицей, сценаристом, режиссёром в одном флаконе. Будучи женой местного руководителя крестьянского хозяйства, она искренне верила в свой талант и всячески подчёркивала свою звёздность – постила в социальных сетях фото с выступлений и видео с концертов. В семье имелось дитятко, рождённое матерью в позднем возрасте, великовозрастный детина Егор, неоценённый, по мнению родителей, учителями. Егор с трудом закончил девять классов и должен был в дальнейшем получать какую-нибудь рабочую профессию, но отец с матерью решили иначе, и парня зачислили в десятый профильный класс, где количество часов на предметы естественно-научного профиля было увеличено. Класс ориентировался на такие сферы деятельности, как медицина и биотехнологии, а Лидия Гавриловна спала и видела сына врачом. Вот только Егорушке было не до учёбы, и все ночи он проводил в сетевой игре, приходя в школу отсыпаться.

– Вот, Надежда Григорьевна, – сказала директриса Светлана Павловна, жестом показывая ей, где можно сесть. – Жалоба на вас поступила от Лидии Гавриловны, на качество домашних заданий. Тех, что вы даёте детям!

– Не поняла, о каком качестве идёт речь? – удивилась Надежда Григорьевна. – Обычные задачи, формулы, ничего особенного.

– Ну вот, например, вчера у вас был урок, и Егор получил два за домашнее задание. Можете объяснить его маме, за что?

– Тут просто всё: он его не сделал, поэтому и получил два, – спокойно ответила Надежда Григорьевна.

– Но позвольте! – возмутилась посетительница. – Почему Егор должен выполнять какое-то дурацкое задание по физике? Может, нам ещё на ОБЖ его делать? Мой сын будущий врач, физика нам совершенно не понадобится, как и другие предметы, так зачем на них тратить своё время?

– А вы на работе все свои трудовые функции выполняете или нет? – директор школы еле сдерживалась, зная скандальный характер Лидии Гавриловны. – Думаю, что да! Для Егора учёба сейчас – это его работа. Так почему он должен выполнять её через раз?

– Ну, знаете ли, я, работая в Доме культуры, несу людям радость, а ваша задача научить сына учиться, и если он этого не умеет, то грош цена вашей работе! И потом, что это за задание – приготовить сообщение? Как будто из прошлого века. А если у человека нет Интернета, то где он должен его взять?

– В библиотеке, например, – подсказала Надежда Григорьевна. – У нас там много энциклопедий, справочников, вполне возможно выписать нужное и приготовить небольшое сообщение на две минуты.

– В смысле – выписать? Руками? – мать Егора вытащила из сумочки платочек и начала обмахивать разгорячённое спором лицо. По кабинету поплыл тяжёлый, душный запах её парфюма.

– Да, взять ручку и листок и выписать требуемое, – Надежда оставалась спокойной, чувствуя свою правоту. – Так мы учим детей находить информацию в разных источниках и умению выделять главное. Ничего сложного в этом нет, даже пятиклашка с этим справится, – сказала она, умолчав, что Егору и такие действия сложны.

Парень совершенно не хотел учиться. На уроки он являлся в лучшем случае с листочком и ручкой, садился за последнюю парту и просто спал на уроке, игнорируя учителя. Зная его родителей, которые уже не раз писали жалобы на школу, педагоги с Егором периодически разговаривали, убеждали, требовали, но воз так и оставался там.

– Ну знаете! Я этого так не оставлю! Везде новые технологии 3Д принтеры, шлемы виртуальной реальности, и только в нашей школе всё по старинке – листочек и ручка!

– Если бы вы, Лидия Гавриловна, чуточку больше уделяли времени своему сыну, то знали бы, что в нашей школе всё это имеется, только Егору это неинтересно, он предпочитает на уроках спать. Представляете? Просто спит! Интересно, чем он ночью занимается? – не выдержала Надежда Григорьевна.

– Тебе бы, Надька, лучше за мужем своим последить, чтобы он не шлялся по чужим бабам, а с сыном уж я как-нибудь сама разберусь! – всё воспитание слезло с посетительницы, как кожура с переспелого банана, явив миру тщательно скрываемое хабалистое нутро.

Надя как будто получила удар в солнечное сплетение, попыталась вдохнуть воздуха, но не смогла – комок встал в горле. Выручила директор школы – под локоток вывела родительницу из кабинета.

– Ну-ну, не раскисать!

Это вернувшаяся Светлана Павловна присела рядом, сунула в руку стакан с водой.

– Ох уж эта Лида! Совсем не изменилась, а ведь я её со школы помню! Хабалкой была, хабалкой и осталась! Не слушай её, со зла ляпнула, сама не понимая, что несёт! Ты посиди здесь, а я тебя на уроке заменю. До перемены десять минут осталось, не надо тебе сейчас к детям, – сказала она и вышла из кабинета.

Надя беспомощно оглянулась вокруг. Что сейчас было? Почему мама Егора так сказала?

«Нет! Ерунда какая! – возмутилась она про себя, отпивая из стакана воду. – Андрей любит меня!» – успокаивала она саму себя, но малюсенький червячок сомнений уже поселился в ней.

Вечером она, как обычно, заглянула к Антонине Ивановне. Соседке стало чуточку лучше, и она даже немного порозовела, но от принесённого куриного бульона отказалась и вскоре незаметно задремала, тихо посапывая во сне.

Надя прошлась по её квартире, вымыла посуду на кухне, замочила в тазу бельишко старушки, подмела пол, стараясь избавиться от мучивших её мыслей. Ей не давала покоя полученная в кабинете директора информация – неужели муж ей изменяет? Она подошла к зеркалу, вглядываясь в его зеркальную гладь, и, попятившись, плюхнулась на стул, стоявший рядом. В зеркале снова появилась туманная картинка.

Тридцатичетырёхлетняя Акулина, мать большого семейства и счастливая жена, спешила в школу. Земство экономило средства, не желая тратить их на образование, поэтому в городе была открыта одногодичная школа грамоты, в которой она работала учительницей. Обеспечение школы осуществлялось за счёт родительских средств, так что особо не разгуляешься, да и знания там давали хуже, чем в начальной школе, но Акулина была рада и этой работе. Самой ей учёба давалась легко и благодаря отцу она не только закончила женское училище, но продолжила своё образование дальше, стремясь следовать за Павлой Асафовной, своей первой учительницей, и быть похожей на неё во всём. А вот и она сама, словно услышав мысли своей любимой бывшей ученицы, появилась на городской улице. Спешит, торопится на занятия.

– Акуля! – обрадовалась она, увидев женщину. – Как я рада тебя видеть! Как поживаешь, как детки твои?

– Всё хорошо, Павла Асафовна, болели немного, но уже поправились. А вы, как всегда, в делах и заботах! – ответила Акулина, улыбаясь.

– А, – махнула рукой собеседница, – что-то я тебя на последней службе не видала. Всё ли дома хорошо? Слышала, муж твой суров.

– Каков есть, Павла Асафовна, мы с ним перед Богом венчаны, значит, единое целое. Тяжело ему после смерти моего отца с лавкой управляться, не привыкнет к тому, что единоличным хозяином стал. Да и я после того, как матушка преставилась, в себя прийти не могу, плачу каждый день.

– Родители твои славными были, кабы не они, сироты грамоты так бы и не узнали. Это ведь отец твой оплачивал для них проживание в городе да платья покупал. Помнишь, ночлежного приюта у нас не было и приходилось девочкам у чужих людей жить?

– Как не помнить, Павла Асафовна, когда вы самолично нас всему научили и даже давали сироткам заработать. Всё, что мы в училище шили, вязали, вышивали, они продавали и в монастырской лавке, и в лавке моего отца. А теперь вот в помощи вашей я нуждаюсь. Нельзя ли мне пару хороших учеников из вашей начальной школы для моей одолжить? Пусть учат чтению, письму и арифметике в пределах первого класса, никак не справляюсь я одна. Сами знаете, мал мала меньше у меня, а жалование положили курям на смех – восемьдесят рублей в год. Вот и ругается муж, мол, сиди дома, неча время на обучение других тратить. А так, с помощниками, мы хоть какие-то знания дать успеем!

– Поговорю вечером с мужем, с настоятелем посоветуемся, что-то да придумаем, деточка! А ты уходить не моги! Мало нас, учителей. Верю, что тяжело тебе, но недалёк тот час, когда образование повсеместным станет! А теперь беги, заждались небось ученички твои, да и я поспешаю, и службы пропускать не вздумай боле – с Богом любое дело легче даётся!

Муж Акулины, Пётр Николаевич, был внешне мужчиной суровым: сердитый взгляд из-за кустистых бровей, чёрная окладистая борода, но внутри – мягче тонкого пуха, особливо если жена пускала слезу. А уж ей приходилось использовать этот приём часто, иначе как убедить любимого Петеньку оказать помощь её ученикам и школе? Тут ведь разное нужно: и дрова зимой, и грифельные доски, да и книги бы не помешали. Сложно жить с учительницей, когда вокруг бабы домом занимаются да собственных детишек растят.

Подсмеивались над Петром мужики, подтыкали острыми языками, правда до поры до времени, пока тяжёлый его кулак не приводил шутников в чувства. Вот тогда уж замолкали, втайне завидуя тонкому стану Акулины, не изменившемуся после нескольких родов. А уж когда начала она желающим помогать писать прошения разные в земства, чуток и зауважали даже. Не отказывала Акулина и мужу, помогая, между дел своих, вести бумаги в лавке да вылавливая обманщиков, желающих погреть руки на чужом добре.

– Нужно помочь Любаве, Пётр Николаевич, – просила она мужа, ласкаясь. – Ведь за две версты она в школу ходит, а в городе остановиться негде, сирота.

– Ни к чему ей тогда образование, пусть волостное правление о сиротке заботится, тебе какая печаль? – привычно сопротивлялся он, уже понимая, что всё равно сдастся и пойдёт на уступки.

– Девочка умненькая, учительницей стать хочет, старается очень, может, стипендию получит от земства, – наглаживала мужа по руке Ангелина. – Что тебе стоит квартиру ей оплатить, да вот хоть у Засыпкиных? И училище рядом, и место имеется – последнюю дочь замуж отдали!

– Да согласятся ли? – медленно уступал Пётр.

– Я сама с ними договорюсь, тебе и делать ничего не придётся!

– Разорение с тобой одно, как же – не придётся! А денежки Засыпкиным кто платить станет? Я! Одни убытки от тебя, жена! Нет чтобы о собственных дитях подумать, ты всё о сиротах печёшься, – торощился он, улыбаясь в бороду да снисходительно принимая благодарность жены.

Тяжело продвигалось обучение в Далматово – сезонные работы заставляли учеников оседать дома, чтобы помогать по хозяйству родителям. Зимой не хватало одежды, да и морозы не добавляли радости – классные комнаты отапливались худо, в них было холодно. Учителям приходилось уговаривать крестьян отпускать детей в школу, подкармливать их во время учёбы и помогать деньгами, хотя сами они в то время получали не лишка – три рубля в месяц. Выручали благотворители, такие как муж Акулины, благодаря им при училище была открыта своя библиотека.

Чуть позже сама Акулина, оставив школу грамоты, стала помощницей Павлы Асафовны при женском училище, её правой рукой, перенимая опыт и любовь к детям. Они вместе вели уроки рукоделия, изделия их учениц даже попали как-то на Сибирско-Уральскую выставку в Екатеринбург, получив высокую оценку за качество и оригинальность. Иногда Акулине казалось, что в Павле Асафовне живёт какой-то живчик – она всюду успевала: воспитывала своих семерых детей, принимала участие в церковном хоре, читала лекции и следила за судьбой своих учениц. В 1901 году она вышла в отставку, ей было семьдесят два года, но она всё ещё жила школой. Умерла она в 1913 году в возрасте восьмидесяти четырех лет, и земство возложило на её могилу венок «В признательность за учительство».

Оставшись после того, как все попрощались, на её могиле одна, шестидесятипятилетняя Акулина дала волю слезам, оплакивая человека, который сделал так много для обучения детей. И лишь взрослая Ксения, дочь её, тоже ставшая, как и мать, учительницей, смогла увести Акулину домой.

* * *

Надя заметила, что каждый раз, как она глянет в зеркало в квартире Антонины Ивановны, ей вроде как становится легче на душе.

Приближался день возвращения мужа домой, а она так и не решила, заводить с ним разговор об измене или промолчать ради дочери, не лишать её отца. Информации о том, с кем гуляет муж, она так и не нашла – не будешь же людей расспрашивать, а подруги отводили глаза и пожимали плечами, мол, не знаем, не слышали об Андрее ничего предосудительного. На его страницах в социальных сетях ничего подозрительного не нашлось, в гараже, возле новенького дома, который она тоже проверила, было выметено под метёлку и вещи разложены по своим местам. Не хватало, правда, кое-какого инструмента, исчезла бетономешалка и станок по дереву, но муж любил одалживать инструмент друзьям, и она вовсе не обеспокоилась об их исчезновении.

Надя решила заглянуть, перед тем как пойти назад, в дом и, повернув за гараж охнула – дочь стояла с сигаретой в руках. Неумело затягиваясь, она пазила за гаражом и не боялась, что её увидят. Ошарашенная, Надя выхватила сигарету и, бросив её на землю, сердито растоптала ногой.

– Ты с ума сошла! – не сдержавшись, выкрикнула она. – Курить вздумала! Вот приедет отец, он тебе покажет, поганка такая! Ты же девочка! Разве ты не знаешь, как губительно влияет курение на женское здоровье? Ничего, отец разберётся!

– Ну, конечно, разберётся, папочка ведь у нас прямо святой!

– Лиза, следи за тем, что говоришь, – предупредила её рассерженная мать.

– Между прочим, наш папочка давным-давно шашни с Ликой крутит. Все об этом знают, только ты одна как слепой крот живёшь – ничего не вижу, ничего не знаю! – выпалила девочка, стараясь отвести от себя наказание за то, что курила.

– С какой ещё Ликой? – растерялась мать, протягивая руки к дочери, чтобы обнять.

– С Морковкиной родственницей, той, что в ФАП приехала работать, – девочка увернулась от рук и сделала шаг назад.

– Надо же, а я и не знала, – Надя пыталась вздохнуть, но воздух казался таким плотным, что вдох никак не получалось сделать.

– А что ты вообще знаешь? Носишься со своей полоумной старухой и ничего не замечаешь! А папа Лику в город возит и ночует у неё!

Лиза развернулась, чтобы уйти, но подвела нога, подвернулась. Лиза упала на подстывшую от первого мороза землю и расплакалась от боли и обиды. Мать бросилась к ней, пытаясь помочь встать, и, приобняв, подняла, прижала к себе, пряча от дочери ставшие мокрыми глаза.

– Давай дождёмся приезда папы, – тихо сказала она. – Спросим у него, может, всё не так, как ты думаешь? Мало ли? Наш папа и других людей в город возит, а ночует он всегда, когда не на вахте, дома. Может, ты ошиблась, дочка?

– Мам, ну нельзя быть такой доверчивой! – вздохнула Лиза. – Идём домой. А сигарету я первый раз закурила, хотела попробовать, ведь многие девочки в нашем классе говорят, что уже курят.

– Ну как? – спросила Надя, вытирая ладошками заплаканные глаза. – Понравилось тебе?

– Гадость страшная! – искренне ответила девочка. – И как только их курят? Меня сразу затошнило!

– Это хорошо, что тебе не понравилось, это очень хорошо, – рассмеялась сквозь слёзы Надя, и они, обнимая друг друга – мать за плечи, дочь за талию – тихонько побрели в сторону дома.

Есть несколько категорий женщин. Первая, узнав об измене, бежит разбираться с соперницей. Вторая устраивает разборки с мужем. Третья винит во всё себя и съедает поедом, прощая изменщика. А четвёртая молча собирает вещи и уходит от него навсегда.

За Надю всё решила судьба. Тамара Петровна, пришедшая в себя после недавнего скандала с видео, с новой силой набросилась на коллегу, желая вывести Надю из себя. В учительской, где весь коллектив собрался на большой перемене, пахло грозой, все напряжённо ждали, чем закончится спор, возникший между двумя педагогами.

В спор такой лучше не соваться, особенно если одна из спорящих – дама весьма неприятная и злопамятная, поэтому высказывания Тамары Петровны о том, что она, бедная, устала проверять тетради за копейки, поначалу никто не поддержал. Знали, что невинная беседа может вылиться в ссору, поэтому делали вид, что заняты своими делами. Она же, как осенняя муха, зудела и зудела, по очереди задевая словами коллег и, не дождавшись от них реакции, переходила к другой жертве.

Историка она проигнорировала. Тут нужно быть осторожной, он в ответ за словом в карман не лез, мог и статьёй пригрозить, уж очень в законах разбирался. А вот мимо Надежды Григорьевны грех было пройти. Обычно Надя никак не отвечала на подобные выпады Тамары Петровны, привыкла, что коллега, как вампир, напитывается эмоциями людей, их слезами и переживаниями, но теперешнее её состояние оставляло желать лучшего. Надежда не сдержалась и что-то резкое бросила в ответ на колкость Тамары Петровны. Тамара только того и ждала, шоу началось!

– Где вам понять учителя русского языка, Надежда Григорьевна, вы в два ночи спите уже, а я всё тетради проверяю, зрения почти лишилась, здоровье ни к чёрту, – сказала Тамара Петровна, глядя на женщину.

– У каждого своя работа, Тамара Петровна. Мы ночами к урокам готовимся, контрольно-измерительные материалы составляем с кодификаторами, лекции на курсах смотрим, технологические карты урока продумываем. Так ведь, коллеги? – спросила Надя присутствующих, но те трусливо уткнулись глазами в столы, и лишь один Павел Александрович ей кивнул, поддержал.

Ободрённая его кивком, она продолжила:

– Разве наш труд можно измерить деньгами, Тамара Петровна? Мы же не просто урокодатели, мы воспитатели человеческих душ, а за это оплаты ещё не придумали. Вы вот сегодня Диме Подкорытову двойку влепили за то, что он стихотворение не выучил. А у него родители уже вторую неделю в запое, мальчишка в бане ночевал, чтобы их пьяный разгул не видеть, и уроки делал со свечой.

– Он не первый и не последний! Сколько мы таких выучили? Ничего! Пойдёт скотником на ферму, вот увидишь, ещё лучше нашего жить будет!

– Дима очень умный мальчик, а его прибор, показывающий влажность почвы в теплице, занял первое место в Москве. А ведь он его создал самостоятельно, я лишь чуть-чуть ему помогла.

– Ну и что теперь? Он может на других уроках ничего не делать?

– Да как вы не понимаете? Он сегодня даже не спал ладом, а вы ему двойку сразу! Да сдаст он вам это стихотворение, дайте ребёнку время!

– Ясно, что вы как классная мама о нём печётесь, но если он не выспался, пусть его родителями занимаются соответствующие органы, а сюда дети учиться приходят!

– Какая же вы всё-таки… – Надежда Григорьевна даже замолчала от растерянности, не зная, что сказать в ответ.

– Ну какая? Какая? – завелась Тамара Петровна. – Что молчите? Начали говорить, так продолжайте!

– Сука вы, – вмешался в их разговор Павел Александрович. – Сука и редкостная дрянь! Диме есть дома нечего, его все педагоги подкармливают, в школьной столовой, по распоряжению директора, двойную порцию выдают. Одна вы делаете вид, что ничего не знаете!

Мужчина говорил резко, словно хлестал кнутом, но Тамара Петровна лишь победно улыбнулась на его слова.

– Ишь ты, защитничек выискался! Видали мы таких! Езжай в свою Москву да там распоряжайся! А то понаехали тут! Да я всю жизнь в Язовке живу, и родители мои тут жили и их родители тоже!!!

– И что теперь, нам поясные поклоны вам за это отбивать? Только и знаете, как детей и людей оскорблять!

– А ты вообще молчи! – пошла вразнос Тамара Петровна. – Все давно знают, что ты по Надьке сохнешь! Да только эта тетёха не видит ничего! Или делает вид, хитрожопая! Муж её вот уж год как с моей Ликой спит, ребёночка ей заделал, а эта только глазами хлопает, дурой прикидывается!

Гулкая до звона в ушах тишина обрушилась на учительскую. Разное бывало в коллективе, но чтобы вот так, при всех, да о личном – такого ещё не бывало. Кое-кто уже приготовился осадить орущую и брызгающую во все стороны слюной Тамару Петровну, но в учительскую зашла директор школы.

– Коллеги! Что здесь происходит? – громко спросила она. – Ваш ор слышно на втором этаже! Что подумают о нас дети! Попрошу вас всех разойтись по кабинетам, а вы, Тамара Петровна зайдите ко мне. Немедленно! – железным голосом сказала она, видя, что Тамара приготовилась препираться.

В помещении остались только Надя и Павел. Первая, оглушённая и не видящая ничего вокруг, так и осталась сидеть за столом. Мужчина неловко топтался рядом, не зная, как ей помочь.

– Кхм, ты, Надя, не обращай на Тамару Петровну внимания. Сама знаешь, змеюка ещё та. Как говорится, «язык мой – враг мой: прежде ума говорит».

– Что? – Надя непонимающе посмотрела на него.

– Я пойду, ладно?

– Иди, – она тихо заплакала, спрятав лицо в ладонях и поскуливая, как брошенный щенок.

Дверь учительской открылась, снова показалась директор школы.

– Павел Александрович, у вас вроде как последний урок? – спросила она. Тот кивнул в ответ. – Завуч вам его заменила. Вы же на машине? Вот и проводите Надежду Григорьевну до дома, её занятия я сама проведу. Дождитесь только звонка на урок, чтобы дети разошлись по кабинетам, и скажите ей, что завтра с утра я жду её у себя. До свидания, Павел Александрович, я на вас надеюсь, – сказала она и тихо закрыла за собой дверь.

Надя не помнила, как оказалась в своей квартире. Нет, она ощущала, как её поднимали со стула, натянули на неё куртку и сунули в руки сумочку, потом посадили в машину, – по пути Павел заехал в магазин, потом ещё куда-то, – завели в подъезд и, попросив ключи, открыли дверь. Но всё было как будто в тумане, в котором не хотелось даже дышать, и она заставляла себя сделать вдох. Внутри всё онемело. Казалось, шелохнётся – и сдохнет от боли.

Надежда увидела на вешалке куртку мужа и охнула, почувствовав, будто ударили её топором, рассекли от лица до паха. Очнулась, почувствовав запах чая – такой всегда заваривала её бабушка. Бабушка смешивала несколько сортов, добавляла сушёные листья, травы, плоды, и получался совершенно восхитительный, необыкновенный, ароматный, пахнущий летом, чай. Перед Надей стояла её кружка, желтел на блюдце лимон, тонкими, просвечивающими ломтиками манила любимая сырокопчёная колбаса, и горкой, прямо на столе, лежали конфеты «Мишка на севере» – те самые, из детства, из тех времён, когда была жива ещё бабушка и родители.

– Откуда? – удивилась она, посмотрев на Павла, сидящего напротив. – Ничего подобного в моём холодильнике не было.

– Купил в магазине, – пожал он плечами в ответ.

– А чай?

– Заехал домой. Я знаю, какой ты любишь. Я всё про тебя знаю. Когда ты смеёшься, то морщишь нос, а когда сердишься – фыркаешь, как ёж, хотя ты совершенно не умеешь сердиться. Тебе грустно, когда идёт дождь, и ты не любишь гороховую кашу, особенно ту, что дают в нашей школьной столовой.

– Паша…

– Подожди, дай я скажу! Я так долго решался это сказать, но ты была так счастлива, так от меня далека, что… Я, в общем, благодарен Тамаре Петровне, что она всё рассказала. Ведь она права в одном – я тебя люблю. Понимаю, это не ко времени и, может быть, неправильно, но это случилось, и теперь ты знаешь. Молчи! Ничего не говори! Я пойду, тебе нужно поспать, ты выглядишь усталой. Я ничего от тебя не прошу, просто знай, если понадобится моя помощь, я рядом.

Он ушёл, а Надя дрожащими руками развернула конфету, но съесть её так и не смогла – тугой комок оставался внутри, заморозив даже слёзы. Она, как сомнамбула, встала и, не закрыв квартиру, спустилась вниз, к соседке.

Павел завёл машину, но тронуться так и не смог. Живо вспомнилась собственная история, до смешного кретинская, вся какая-то киношная и от того очень больнючая. Он был женат. Жили с супругой в большом городе, она не работала, он преподавал в частной гимназии, попутно репетиторствовал, беря за занятия немалые деньги. Внешне всё было хорошо: семья, любовь, родители, квартира, машина, отдых за границей.

На январские праздники жена уехала с подругами в Сочи, покататься на лыжах. Он тогда приболел и не поехал, чтобы не портить отдых другим своим красным, шмыгающим носом и лающим кашлем. Отлеживался дома, накачиваясь лекарствами и просматривая сериалы. Жена вернулась сама не своя. Неделю ходила с мрачным видом, разговаривала с ним односложно, постоянно куда-то исчезала «по делам». А потом сказала:

«Ты, конечно, очень хороший муж, и мы через многое прошли вместе, но я влюбилась там, на курорте, и это настоящая любовь! С ним я чувствую себя маленькой девочкой, он так меня понимает, как никто другой! У меня там любовь, и я счастлива! Я хочу развода, давай останемся друзьями!»

И ушла в новую, счастливую жизнь.

Неделю он пил, не понимая, что сделал не так, потом как-то собрался, подал на развод и раздел имущества, после которого ему досталась маленькая квартирка на окраине города. Собирал себя по частям, а примерно через год бывшая жена появилась на пороге его новой квартиры:

«Прости, ошиблась, ты у меня самый лучший, давай попробуем всё сначала?!»

Выгнал и в августе, забрав документы из гимназии, уехал из города за несколько тысяч километров в маленькую Язовку, чтобы здесь, как старому псу, зализать раны и начать жизнь заново. Поначалу было трудно, деревенька жала в плечах городскому пижону, путалась под ногами, будила криками петухов, но он потихоньку привык, отмяк душою и обратил внимание на Надю.

Первый раз он посмотрел на неё как на женщину на школьном огороде, где помогал ученикам убирать картофель. Злая Тамара Петровна на другом конце огорода кричала на завхоза, который всё никак не мог принести мешки, а Надя весело смеялась, наблюдая за тем, как маленькая ящерка, пытаясь выглядеть грозной, открыла рот и шипела на людей, сидя на мешке с картошкой. Один из учеников, сняв с ноги сапог, вознамерился было прихлопнуть рептилию, но учительница остановила его, прикрыв ящерку маленькой ладошкой.

– Человечность определяется не по тому, как мы общаемся с другими людьми, ребята! – сказала она. – Человечность определяется по тому, как мы обращаемся с животными!

– Это же просто ящерица, – удивился мальчишка. – Мы в детстве им столько хвостов поотрывали!

– Мне жаль, что ты этим гордишься, Миша. Всякое живое существо к себе уважения требует.

– А вот в Индии люди ещё с древних времён считали, что, когда умирает человек, его душа отправляется в новое тело, чтобы родиться заново. Но увы, оно может оказаться и не человеческим вовсе, – не удержался и вступил в разговор Павел. – Это называется карма. И если ты, к примеру, много лгал, воровал и нарушал правила, принятые в обществе, то вполне себе можешь родиться заново лягушкой или тараканом.

– Фу, тараканом! – засмеялись собравшиеся вокруг них дети, с интересом слушавшие педагогов.

– Поэтому индийцы ходили всюду с метёлочкой и сметали на своём пути всех насекомых. А то наступишь случайно на жука, а это твой покойный дед, – дополнила Павла Надежда Григорьевна. – Так что, Миша, ящерку лучше не трогать. А нам уже несут пустые мешки, так что за работу, друзья!

– И откуда она так много знает? – с восхищением сказал Миша, бережно снимая ящерку с мешка и отпуская её в траву.

Павел улыбнулся, глядя на то, как Надежда Григорьевна работает наравне с учениками, а не стоит надзирателем, как Тамара Петровна. Дети безоговорочно любили учителя физики, и даже прозвище у неё было не обидным и уютным – «Конфетка».

Антонины Ивановны не оказалось дома, но дверь в квартиру была открыта, и Надя прошла в единственную комнату – к зеркалу. Его серебристая поверхность отразила её потухший взгляд, опустившиеся уголки губ.

– Что же ты наделал, Андрюша? – прошептала она, нашаривая руками стул позади себя.

– Наденька, – прозвучал тихий голос вернувшейся соседки, – а я до Тихоновны дошла, таблетку попросить, мои-то закончились. А мне сегодня легче стало, – похвасталась старушка, – вот я и встала. Да что с тобой, милая, на тебе словно лица нет, случилось что? Лиза? Андрей?

Она испуганно прижала руки к груди и побледнела так, что Наде пришлось вскочить и усадить её на стул вместо себя.

– Да не волнуйтесь вы так, все живы-здоровы, я просто заскочила вас попроведать, узнать, как у вас дела.

– Ох, слава богу, а я что-то перепугалась. Да как не испугаться, если ты бледная, потерянная вся, я же вижу, с тобой что-то произошло! Рассказывай! Опять Тамарка жизни учила? Иди с директором несогласия?

– Нет, Антонина Ивановна, хуже! – и Надежда, долго скрывая близкие слёзы, расплакалась так безнадёжно, что старушка не выдержала и, вскочив со стула, обняла её изо всех сил своими похудевшими руками, прижала к себе.

– Да что ж это делается на белом свете, если мой стойкий оловянный солдатик на ногах не устоял и слезами заливается? – заворковала она, стараясь утешить гостью.

– А давай-ка мы на кухню с тобой пройдём, там чаёк, наливочка малиновая имеется, там мне всё и расскажешь. Я хоть бабка в возрасте, а из ума ещё не выжила, могу и подсобить, да хоть советом каким, а там, глядишь, и найдём решение. Идём милая, идём, хватит сырость разводить, на улице и так не пойми что: то снег, то дождь.

Уговорами ей удалось увести Надю на кухню, а там уж она засуетилась, захлопотала, выставляя на стол нехитрое угощение. Вот и наливочка заплескалась в маленьких хрустальных рюмочках, и чаёк душистым паром щекотал нос.

– Мне-то нельзя, а ты выпей, выпей, милая, хоть и не приветствую я алкоголь, но тебе сегодня надо. Андрюша твой когда приезжает?

Невинный вопрос старушки словно всколыхнул в Наде стоячее болото, в котором годами ничего не менялось: зелёная вода, тина, мохнатые кочки, но то ли от обиды, то ли выпитая наливочка поспособствовала, всколыхнулось оно, забурлило, и принялась гостья рассказывать о том, что мучило её всё это время.

– М-да, ситуация, – задумчиво сказала Антонина Ивановна, убирая пустую рюмку в раковину. – Не ожидала я такого от Андрея, совсем не ожидала. Казалось, всё ладком у вас да по согласию, а тут страсти такие, прямо турецкий сериал. Значит, на днях должен приехать? А ты, значит, на распутье стоишь?

– Да какое распутье? Разве можно простить предательство? Да как я после всего, что он сделал, на него смотреть буду, зная, что он так долго обманывал меня?

– Хочешь, анекдот тебе расскажу? Старый, еврейский анекдот, но очень глубокомысленный. Я тут интервью смотрела Николая Цискаридзе, он Юле Меньшовой его давал, и, ты знаешь, умные вещи говорил, как нельзя кстати подходят к твоей ситуации.

– Не до анекдотов мне, но, если хочется, расскажите.

– Моисей сказал, что всё от Бога. Соломон сказал, что всё от разума. Иисус сказал, что всё от сердца. Дарвин сказал, что всё сущее от желудка. Маркс сказал, что всё от потребностей. Фрейд сказал, что всё сущее зависит от половых органов. А Эйнштейн сказал, что всё это относительно.

– Какой-то несмешной анекдот, и я, честно, совсем его не поняла. В каком месте смеяться?

– Ну, смотри, милая, у каждого события, что случается в нашей жизни, есть две стороны: хорошая и плохая. Вот ты сейчас думаешь только о плохом, а ведь в том, что тебе изменил Андрей, есть и что-то хорошее.

– Антонина Ивановна, у вас температуры нет? Что-то вы совсем несусветное несёте. Что хорошего вы в измене любимого человека нашли?

– Подожди, ты неправильно меня поняла! – заторопилась хозяйка. – Может, она, измена эта, сподвигнет тебя на нечто большое, изменит твою жизнь? Вдруг судьбе угодно, чтобы ты стала директором школы или переехала в город? Может, ты откопаешь в себе какой-то талант и откроешь для себя иную жизнь? Может, Андрей – это не твоя судьба? Ты об этом думала?

– И даже думать не хочу! Средневековье какое-то! А чем плоха была наша семейная жизнь? Почему я её должна менять, если меня всё устраивало?

– Это ты у мужа спросишь, почему он решился на перемены, тут я не советчица, в чужую голову не заглянешь, – вздохнула Антонина Ивановна. – Но и у каждого человека, как и у события, есть две стороны. Вот он показал тебе худшую.

Знала бы старушка, как она была права.

Любящая Надя, хоть и отвергла её слова, вспомнила их, когда через несколько дней Андрей вернулся с вахты, но не домой, а к Лике. В квартире он появился лишь, чтобы забрать вещи, и один вопрос его только и интересовал: развод и то, как супруги разделят имущество: машину, новенький дом, квартиру. У мужчины, который прожил с ней несколько лет, не хватило мужества даже на разговор. Он что-то бормотал про «разлюбил», «школа», «сама виновата», а Надя смотрела в любимое лицо и не верила, что это происходит с ней. Разве у них не было любви? Разве всё так было плохо? Что со мной не так? И наконец, любимое всеми брошенными женщинами: «Чем она лучше меня?»

Но все её вопросы так и остались без ответа, ведь, чтобы быть честным до конца, нужно иметь мужество, а у Андрея его никогда не было, вот и отмалчивался мужик, выгребая в отсутствие жены свои вещи из шкафа, забирая с собой милые мелочи, совместно купленные в те времена, когда они были ещё счастливы. Однажды он пришёл, когда дома была дочь, со списком в руках, вычеркивая из него огрызком карандаша то, что нашёл, как будто без своих трусов и носков ему было трудно начать новую семейную жизнь. Лиза ему слова не сказала, притворилась спящей, наблюдая сквозь прикрытые ресницы, как кладёт отец в принесённую с собой сумку банку кофе, накануне купленную мамой. Тихая ненависть рождалась в душе дочери, уступая место вчерашней любви. Вернувшаяся поздно вечером, уставшая Надя, услышав её рассказ, лишь вздохнула – она никогда раньше не замечала, что муж был таким мелочным. Наоборот, она гордилась его хозяйственностью, ведь он всё нёс в дом.

Самой ей казалось, что она внезапно оказалась в каком-то вакууме, где разговоры слышны словно сквозь вату, и забывалась лишь на работе, видя заинтересованные лица детей. От матери никакой поддержки не было – она начинала реветь, как только Надя появлялась на пороге её дома. Коллеги стыдливо отводили глаза, обсуждая несчастную за спиной, а Лиза, не простив отца, всячески его избегала, чему, собственно, он был очень рад – заботы о новой, беременной, спутнице жизни полностью поглотили его.

Деморализованная Надя, не сопротивляясь, отдала ему всё, что он хотел, и осталась жить той же в квартире. Мать называла её дурой, ругая дочь за мягкотелость, но ей хотелось, чтобы всё поскорее закончилось и все оставили её в покое. Поначалу, как завертелась вся эта катавасия, она хотела уехать из Язовки – особенно после того, как Лика начала гордо носить свой живот и молодые въехали в новый дом, на широкую ногу отметив новоселье. Всё село смолотило языки, обмусоливая их историю, но множество «но», большую часть из которых она сама себе придумала, не позволили Наде уехать. Она с головой погрузилась в работу, не замечая, как снег укрыл Язовку по самые крыши, а потом растаял и в село пришла весна.

В школе проводили очередные всероссийские проверочные работы, и, хотя у Надежды Григорьевны их писали всего два класса, ей как информатику приходилось заносить результаты в особые таблицы на сайте организатора. Работа была несложная, но муторная. Заполненные учителями-предметниками таблицы были мелкими, и приходилось напрягать глаза, чтобы рассмотреть баллы, написанные ручкой. Заполняла она формы после уроков, когда в школе становилось тихо и даже коллеги трудоголики расходились по домам.

В один из таких дней в кабинет зашёл Павел и предложил свою помощь. Она не отказалась, тем самым позволив коллегам обсуждать новый виток сплетен про неё. Казалось, сплетни никогда её не покинут.

В конце апреля, когда на проталинках появились первые жёлтые цветы мать-и-мачехи, Антонина Ивановна тихо скончалась в своей квартире, не принося никому, как и при жизни, особых хлопот. Ещё при жизни она написала распоряжение насчёт своих похорон, оставив приличную сумму на их проведение. Так как жила она в муниципальной квартире, все её вещи отправились на помойку, а зеркало, фотоальбомы и несколько безделушек в виде коллекции статуэток, которые она собирала всю жизнь, забрала Надя. Ведь в оставленном Антониной письме было чётко указано, что всё это должно достаться именно Наде, хотя особо на это имущество никто и не претендовал – кому нужно старушечье барахло?

Надя замотала каждую статуэтку в газету и уложила в коробки, убрав их на антресоли вместе с фотоальбомами. А вот зеркало повесила напротив дивана, на котором спала, и оно резко выделялось на фоне современного ремонта, диссонируя с красивыми обоями и мебелью.

Акулина, тяжело переставляя больные ноги, шла вдоль торговых рядов. Очередная ярмарка широко раскинулась на Никольской площади, захватив близлежащие улицы. Людской гомон разбивался сотней голосов, продавцы спорили, покупатели торговались, вороны истошно орали на верхушках облезлых тополей. Белый дым от костров, пар от самоваров поднимались в высокое, холодное небо, примятый сотнями ног грязный снег не скрипел под её ногами. Акулине то и дело приходилось останавливаться и здороваться, беседовать с бывшими учениками и их родителями.

– Приветствую, Акулина Ефимовна, как сама, жива-здорова? – остановил её настоятель монастыря.

– Вашими молитвами, отец наместник, благословите.

– Что-то ты, Акулина Ефимовна, исхудала вся или болезнь какая приключилась?

– У меня сейчас одна болезнь, отец наместник, старость называется.

– Что ж старость, коли душа молода? Как дочь твоя? Вижу частенько Ксению Петровну за благими делами, наслышан, что по твоим стопам пошла, учительствует. Хорошее дело, богоугодное.

– Вот выбралась на ярмарку, подарок ей ищу. Хочется перед уходом в мир иной память о себе оставить.

– Память – это хорошо, только сдаётся мне, что останется после тебя след на земле в учениках твоих и после того, как покинешь этот бренный мир. А насчёт подарка подскажу. Присмотрись к статуэткам в третьем ряду, весьма забавные вещицы, непрактичные, конечно, но что-то в них есть. Больно ладные они. Да и купца мне жаль, не наших кровей, задубел на морозе, что твой воробей на ветке, как бы Богу душу не отдал.

– Спасибо, отец наместник, уж побегу я, не обессудьте.

– Беги, беги, – напутствовал её священник, глядя, как переваливается она на своих больных ногах, словно утка на скользком льду.

Всю жизнь проработала Акулина в школе, пропустив через себя не один десяток ребячьих душ. Одному помогла жильём, другого подкармливала, не делая различий между бедным и богатым. Наместник развернулся и поспешил в монастырь, не обращая внимания на продавцов, которые на все голоса зазывали его к своему товару.

* * *

Надя подняла с подушки голову, села и потёрла ладошками глаза. Надо же, задремала после работы и, что интересно, сон увидела, как знакомая ей Акулина покупает статуэтку на ярмарке.

– Похоже, я с ума потихоньку схожу, сны дурацкие вижу, – пробормотала она, руками приглаживая всклочённые во сне волосы. – Лиза, ты дома? – позвала она дочь, которая в последнее время совершенно отбилась от рук и постоянно конфликтовала с матерью. Надя терпела, понимала, что девочка тяжело переносит их расставание с мужем, и пыталась всячески минимизировать их ссоры.

В ответ тишина, Лизы дома не было. Надя поднялась, решив, что самое время заняться ужином. Она завела тесто и включила вафельницу – любимое лакомство должно порадовать дочь. Не успела она испечь первую порцию, как дверь в квартиру хлопнула и Лиза быстро прошла в свою комнату, не заглянув на кухню. Надя выдернула вилку вафельницы из розетки – вафли подождут – и пошла к дочери. Лиза лежала прямо в куртке, лицом вниз. Обеспокоенная мать перевернула дочь и, увидев заплаканное личико, уселась рядом.

– Что на это раз? Двойка? Ты поссорилась с Машей?

– Дура эта Машка! – выпалила девочка и рухнула обратно на подушку.

– Нет, так не пойдёт! – мать подняла её и, посадив, спросила: – А можно подробности? Что у вас произошло? Вы с детского сада вместе и никогда не ссорились!

– Мы готовимся к конкурсу, а Петька выбрал для танца Машку! Он всегда со мной танцевал, а не с ней!

– Но Маша ведь не виновата, – улыбаясь, сказала Надя, понимая, что дело вовсе не в подруге. – Это же не она его выбрала! Петя сам решил!

– Всё равно она дура! Она могла отказаться! Мы же с ней подруги!

– Могла, – согласилась мать. – А Петя почему вдруг решил с тобой не танцевать?

– Меня Андрюшка Смоленцев до дома после школы проводил.

– Так! А почему Андрей пошёл тебя провожать, тебя же Петя всегда провожал?

– Я хотела, чтобы он поревновал меня немножко, – призналась Лиза.

– Значит, ты сама всё придумала, не предвидя будущих последствий своего поступка, а твоя подруга теперь виновата? Нет, милая моя, когда завариваешь кашу, всегда помни, что тебе же придётся её расхлёбывать, и любой твой поступок будет иметь последствия. Умные люди их предвидят и необдуманные поступки не совершают.

– Но я же не знала, что так получится! Как думаешь, Петя передумает?

– Я думаю, что да. А теперь иди, сними куртку, и пошли есть вафли, а потом посмотрим какой-нибудь фильм, да?

– Мам, а уроки? А твои планы? – заметила Лиза. – Нет уж, вечером нас ждёт работа. Я в ванную, – и девочка вскочила с кровати, чтобы выйти из комнаты.

– А я на кухню! – крикнула вслед дочери Надя, поднимая с пола тетрадный листочек – записку, выпавшую из кармана её курточки. Она не хотела читать, но листочек сам развернулся. На нём было написано: «Я люблю тебя» и подпись, чтобы Лиза не ошиблась – Петя.

– Вот и к тебе пришла первая любовь, моя девочка, – прошептала она, засовывая записку в рюкзак дочери.

Ранняя весна бодро шагала по земле, щедрой рукою разбрасывая вокруг себя яркие краски: голубое небо, зелёные листья, переливающаяся первая радуга, нежные лепестки цветов. В школьных кабинетах стало жарко и душно, а в воздухе витала любовь. Старшеклассники вовсю целовались на лестницах запасных выходов, малыши писали записки, а учителя вздыхали: об учёбе никто и не думал.

Надежда Григорьевна заполняла электронный журнал, когда в кабинет вошла коллега, учитель географии Элла Владимировна, лет сорока, имеющая двоих детей. Сложно было назвать их подругами, скорее приятельницами, но время от времени они вот так встречались, потому что Эллочка-людоедка, как прозвали её дети, до жути любила слухи и сплетни и с удовольствием разносила их по школе.

– Ты слышала?! – возбужденно сказала она. – Павла дёрнули к директору! Прямо с урока!

– А что случилось? – Надя отвлеклась от монитора, оглянувшись на Эллочку.

– Не знаю, но, похоже, скандал. Директриса даже секретаршу свою выгнала и беседует с ним наедине.

– Может, просто решают рабочие вопросы?

– На уроке? Между прочим, сейчас перемена, а он всё ещё там сидит! Вот бы узнать, что ей от него надо.

– Когда-то же он выйдет из её кабинета, вот и спросишь, – пожала плечами Надя, возвращаясь к компьютеру.

– Сбегаю-ка я в школьную библиотеку, она через стенку с кабинетом директора, может, библиотекарь что-нибудь слышала!

Элла, влекомая жаждой новых новостей, унеслась, а Надя, вспомнив, что сейчас обедают её классные дети, отправилась в столовую. На лестнице она нос к носу столкнулась с Павлом.

– Есть время? – бледный историк, не обращая внимания на пробегающих мимо детей, схватил её за руку. – Мне нужно с тобой поговорить! Срочно!

– Я в столовую шла, там мои архаровцы обедают, а что случилось? – спросила она, аккуратно вытаскивая свою ладонь из его руки.

– Ничего с ними не случится, дежурный учитель присмотрит, а я, кажется, попал в неприятную ситуацию!

– В лаборантской нам никто не помешает, идём! – Надя пошла вперёд, не оглядываясь, зная, что Павел идёт следом за ней.

Тесная, узкая комнатка с единственным окном была завалена старыми компьютерами и приборами, которые годами не могли списать. Присесть было негде, свободным оставался лишь старый широкий подоконник, на котором они и расположились.

– Представляешь, меня обвиняют в том, что я рассылаю пошлые эсэмэски нашим ученицам, предлагаю им вступить со мной в интимную связь, обещая при этом высокие баллы по ЕГЭ, – сказал Павел, вытирая идеально белым носовым платком враз вспотевшее лицо. – Просто чушь какая-то! И главное, у директора на руках скрины якобы нашей переписки, где чётко видно моё имя, а некоторые фото явно сделаны в моей комнате. Вот только я их никому не посылал, клянусь тебе! Да и зачем мне эти школьницы? Телом некоторые из них, может, и выглядят на крутые восемнадцать, но разумом как малые дети!

Он не выдержал и вскочил с подоконника, но в лаборантской особенно не пошагаешь.

– Подожди, успокойся, я тебе верю! И потом, как ты можешь повлиять на результаты ЕГЭ? Такую чушь мог придумать только тот, кто понятия не имеет, как проходит экзамен, человек, далёкий от школы. Вспоминай, с кем у тебя были конфликты в последнее время? Может, ты кого-нибудь обидел, задел? Кто может тебе мстить? – спросила Надя.

От волнения историк переминался с ноги на ногу.

– Да не знаю я! – отчаянно выкрикнул он. – Но родители настаивают на вызове полиции! А им только зацепиться, найдут причину посадить!

– А ну стоп! – прикрикнула Надя. – Ты чего запаниковал? Ты же у нас все законы знаешь! Успокойся и включи мозги! Кто-то очень хорошо умеет пользоваться фотошопом, и я, кажется, догадываюсь, кто! Звонок! Как не вовремя. У меня контрольная работа. В общем, жду тебя сегодня у себя дома, часикам к семи подходи, – скомандовала она. – Думаю, мы найдём решение!

Вечером, дожидаясь Павла, Надя хорошенько поприжала Лизу, зная, что среди детей правду выяснить быстрее, чем проводить собственное расследование.

– Ты знаешь, дочь, что-то мне подсказывает, что ты в курсе всей этой истории с Павлом Александровичем. Я видела, как вы шушукались с девчонками на перемене. Выкладывай, что тебе известно?

Многие родители и не подозревают, насколько хитрыми и изощрёнными на выдумки бывают их дети, поставившие себе цель скрыть свою жизнь от взрослых. Сейчас, когда у каждого ребёнка есть телефон и возможность выхода в Интернет, сделать это стало очень легко. Вот и в их школе существовал тайный, закрытый канал, где они, общаясь друг с другом, репостили смешные видосики, мемы, фотографии, обсуждали новости и продавали ставшие ненужными вещи и учебники. Поначалу канал не представлял собой ничего особенного и, хотя подписаться на него было сложно, существовала целая система проверки. Лизе, благодаря её активному участию в жизни школы, это удалось. Теперь и не узнаешь, кому первым пришла в голову идея высмеивать учителей, но на канале стали появляться фотографии, где с помощью фотошопа у педагогов вырастали рога, копыта и хвосты. Участникам канала это казалось смешным, и они с удовольствием делились на нём подобными фото и видео. Именно с этого канала и просочились фото якобы интимной переписки историка и учениц.

– Понимаешь, мама, это же просто прикол такой, – со слезами на глазах сказала Лиза – мать была шокирована увиденным на канале.

– То есть тебе нравится, что кто-то унижает другого человека и вы все над этим угораете?

– Мам, ну что здесь такого? Твои фото, между прочим, на канале никогда не выставляли, а такой, как Морковка, так и надо! Ты знаешь, что она сегодня выдала на уроке?

– Лиза, мы с тобой договаривались, что обсуждать моих коллег дома мы не будем! Ты лучше скажи мне, кто выложил скрины переписки Павла Александровича?

– Ленка Белкина.

– Лена? – удивилась Надежда. – Вот уж не ожидала!

Одиннадцатиклассница Лена воспитывалась в хорошей семье и, в отличие от своего младшего брата Пети, одноклассника Лизы, была послушной, тихой отличницей, не замеченной ни в чем предосудительном.

– Ага, она в Пал Саныча втрескалась ещё в девятом классе, а он её бортанул, сказал, что ей подрасти нужно. Вот Петя и помог ей с фото, – доложила дочь.

– Насколько я помню, твой Петя ни черта не смыслит в фотошопе. Это ты ему помогла?

– Я, – Лиза покаянно опустила голову. – Но ты же сама меня учила, что друзьям нужно помогать!

– Да уж, помогла, нечего сказать! Ладно, сейчас придёт Павел Александрович, и будем разбираться. Иди, поставь чайник и садись за уроки! – приказала Надя, думая о том, как изменились детские шалости. В её детстве пух тополиный поджигали, а современные дети фотожабы рисуют. Теперь и не знаешь, что на самом деле страшнее.

Павел, с дежурным тортиком в руках, пришёл вовремя, но немного растерялся, хотя в квартире Надежды уже бывал. Пока хозяйка хлопотала на кухне, он быстро осмотрелся в комнате, куда его проводили. Внимание привлекло висевшее на стене большое зеркало в богатой раме.

– Откуда оно у тебя? – спросил он у хозяйки, поглаживая ладонью деревянные завитушки.

– От соседки досталось, можно сказать, перешло по наследству.

– Красивое очень, старинное, с хорошей энергетикой. Такие висели в богатых, купеческих и дворянских, домах, и дамы, промокая лоб платочками, с восхищением рассматривали себя в отражении.

– Да вы романтик, Павел Александрович, – Надя улыбнулась. – Но не о зеркале же вы пришли поговорить? Идём на кухню? Лиза в своей комнате делает уроки, хотя подозреваю, что опять сидит в телефоне, но нам нужно кое-что обсудить.

– Теперь понятно откуда ноги растут, – Павел отпил из кружки с чаем, рассматривая фотографии на ученическом канале, и продолжил: – Надо же, затейники какие. Как презентацию к уроку приготовить, то они не умеют, а здесь – пожалуйста. А я-то думаю, чего Пётр ко мне в гости зачастил? Я в свободное время люблю самолеты собирать, сейчас разные конструкторы есть и макеты, вот и у него любовь к ним внезапно проснулась. Главное, я с ними после уроков этим делом занимался, домой никого не приглашал, а он настырный такой, пару раз явился. Теперь понятно: фото квартиры нужны были, для достоверности.

– Ну ты особо его не ругай, ради сестры парень старался.

– А, – махнул он рукой, – ты лучше скажи, что мы будем делать с каналом? Расскажем администрации – твоя дочь пострадает, не простят ей, что слила информацию, но и молчать нельзя, этак они совсем распояшутся.

– Директору в любом случае сказать придётся, а там посмотрим. Лиза у меня крепкая, отобьётся, да и хорошим уроком будет для неё – всё тайное обязательно становится явным.

– Сама как? В школе не поговорить, всюду уши. Если помощь нужна, ты маякни, я всегда готов…

– Я справляюсь, Паша, спасибо, – перебила его Надя, и на кухне повисла долгая, неловкая тишина.

Через неделю от канала учеников не осталось и следа: скандал раздувать не стали, просто выяснили владельца и, используя техподдержку сервиса, заблокировали. Родителям сделали внушение, детям погрозили издалека пальцем – а что в нынешних реалиях можно с ними сделать? Павел Александрович был реабилитирован в глазах общественности, и никто не узнал от него, откуда он выведал про канал. Ребята кивали друг на друга, ища среди своего предателя, но полная анонимность в Интернете сыграла с ними плохую шутку – невозможно было выяснить, кому принадлежат те или иные никнеймы.

Школа благополучно прошла через экзамены и широко шагнула в лето. Учителя облегчённо сбросили с себя тяжёлые твидовые пиджаки и обязанности и с головой окунулись в отдых. Надя с дочерью проводили лето в Язовке, мучаясь от жары в духоте своей маленькой квартиры, но даже короткую поездку к морю они не могли себе позволить – Андрей алименты не платил, а зарплаты Надежды Григорьевны едва хватало на простую, без изысков жизнь.

Надя купила брошенный старый дом с участком и не без помощи Павла превратила землю при нём в небольшой огородик, где росло всё необходимое. Стоял дом в дальнем углу села, но дорога к нему пролегала мимо дома, который они строили с Андреем. Когда Надя проходила мимо, каждый раз сердце её замирало от боли, но, к счастью для неё, она ни разу не встретилась ни с бывшим мужем, ни с его новой супругой.

К августу ночи стали темнее, холоднее, звезды ярче, а от небольшой речушки, протекавшей через село, поднимались белые, плотные шапки тумана, расползаясь по улицам. Надя спала неспокойно, видя очередной сон, крутилась в постели, хотя, казалось, было не от чего.

* * *

Акулина с утра турнула дочь на сход жителей, который определял день хмелевания. Обычно он выпадал на пятнадцатое августа, в день Успения Божьей Матери, храмового праздника в Далматово.

Рос хмель в наволоках между Исетью (по левому её берегу) и Течей. Ни один житель города до определённого сходом дня не смел сорвать ни листочка хмеля. Но как только этот день наступал, город словно вымирал – жители уже накануне перебирались в наволоки, чтобы с раннего утра приступить к сбору. Целые семьи, с топорами, косами и крюками, пологами и мешками, прихватив с собой еду, отправлялись на заранее облюбованное место, передаваемое от отца к сыну. Хмель использовали для заквашивания теста, кваса, для варки пива, продажи. Заготовить нужно было много, чтобы хватило на целый год.

Вот и Ксения с мужем и детьми прибыла на свой наволок, оставив Акулину на хозяйстве. Жеребец, купленный мужем Ксении на ярмарке, громко заржал, увидев на их участке маленькую кобылку, запряжённую в телегу. Незнакомые мужички споро обрывали хмельные шишки, что было строжайше запрещено – до дня хмелевания заготовлять растение было нельзя.

– Это что же получается, уважаемые? На чужом участке да в нарушение правил охальничаете? Да на этом наволоке ещё мой дед хмелевал! – возмутился Степан Епифанович Мылтасов, муж Ксении, разворачивая коня, чтобы позвать на помощь других далматовцев.

Прибывшие мужики связали виновных по рукам и ногам, а общественный суд, быстро собранный по горячим следам, решил: лихоимцев привязать к их же телеге до окончания хмелевания, а собранный урожай отдать Мылтасовым – за причинённый урон. Пока разбирались с охальниками, уж и вечер подоспел, вокруг запалили костры, в ожидании утра готовили еду, выпивали.

Акулина смотрела с высокой белой стены на огни костров, слышала песни молодежи, звуки балалайки, ржание коней, наслаждалась открывшейся ей картиной и звёздной ночью, ветром приносящей хмельной запах.

Наспех отужинав, Мылтасовы устроились под телегой. Ксения, рассматривая звёзды, думала о том, что завтра зазвенят топоры, мужики начнут срывать с деревьев лианы с мягкими гроздьями, женщины будут обрывать кисти, а детишки раскинут на траве полога, собирая урожай, и будут набивать мешки духмяным богатством. Часам к десяти утра все пособятся, и потянутся в город телеги, гружённые хмелем, в сопровождении молодёжи верхом на конях, а дома хмель оберут, высушат в печке или на полатях, и медовый хмельной дух поселится в каждом доме.

– Не спится, люба моя? – сильной рукой Степан подтянул жену к себе, прижал к своему горячему телу. – Озябла? – шепнул он, и от его голоса мурашки разбежались по женскому телу.

Ксения оглянулась: сыновья сидели у соседнего костра, младший весело выплясывал под балалайку.

– Хороший завтра будет день, быстро управимся, – муж пощекотал её усами, приноравливаясь, чтобы поцеловать в нежную шею.

– Окстись, охальник, – ругнулась Ксения, улыбаясь в темноте, – этих бы поднять, а у тебя одно на уме.

Звёзды подмигивали им с неба, совершенно так же, как беспокойно спящей Наде, которая во сне ощутила щемящую нежность, потребность любить и желание делиться этой любовью с другими.

Именно после этой хмельной ночи понесла Ксения и в положенный срок родила дочь, названную Дарьей, в честь матери Степана. Жизнь неспешно текла, как вода меж берегов Исети, взбрыкивая по весне разливной волною, подтапливая поля и дома далматовцев.

Сам город прочно стоял на купеческих, промысловых, торговых ногах, наращивая пузико с ярмарочных гуляний. Имелись в Далматово промышленные, торговые предприятия, обеспечивающие не только город и его округу, но и горнозаводский Урал, и даже далёкую, и от того кажущуюся чужой, Москву.

Мещанка Наталья Ивановна Зайцева содержала салотопенное и свечное производство, правда сама в силу возраста не работала – всем заправлял любимый сын Дмитрий, с помощником. По меркам того времени, предприятия стоили двадцать пять рублей, что позволяло Наталье Ивановне и её сыну жить безбедно.

Купцы второй гильдии Понамарев и Иванов изготовляли пряники, а крестьяне Долгановы и Кудряшовы держали портняжные заведения – все они работали самостоятельно, без привлечения работной силы.

Имелось в городе чеботарное, овчинное дело, в больших количествах присутствовали торговые лавки, винные погреба и даже питейные заведения, которые держали как купцы, так и солдатская жена, и крестьянин, прибывший в Далматово из Нижнегородской губернии. Последние уж очень раздражали Ксению, которой не раз приходилось забирать оттуда мужа, пристрастившегося проводить вечера в компании мужиков.

– Иди, Даша, за тятей своим, полдни скоро, он опять у Нахратова в питейном ошивается, – посылала Ксения дочь за Степаном в один из жарких, ветреных июльских дней 1909 года.

Восемнадцатилетняя Дашутка засмеялась было, но, наткнувшись на суровый взгляд шестидесятилетней Акулины, сникла. Акулина жила вместе с ними после того, как ушёл из жизни муж, а его лавка перешла по наследству отцу Даши.

– Больно весела ты, девонька, – укорила Дашу бабушка. – Не к лицу это девице на выданье. Поспешай за отцом, дела неотложные его ждут, успеет ещё наклюкаться!

Даша согласно кивнула и быстро вышла из дома, боясь получить ещё одну лекцию от бабушки о том, как надобно вести себя незамужней девице. Порою Акулина была невыносима, зудела, словно жирная, осенняя муха, талдыча одно и тоже. Несмотря на свой приличный возраст, она по-прежнему была полна сил и активна, пела в церковном хоре и умудрялась давать уроки в местной школе, заменяя порою занедужившую Ксению.

Семья владела лавкой, закрытой сейчас по причине отсутствия хозяина, а Даша готовилась к учительству, пойдя по стопам бабушки и матери. Детей она очень любила – вот и сейчас, не удержавшись, присоединилась к стайке детишек, игравших в «бирюльки» в тени монастырской стены.

Игра увлекала и детей, и взрослых своей простотой. Суть её была такова. Брали от шестидесяти до ста палочек длиной в десять сантиметров и клали их в мешок. Мешочки были разные, иные разукрашенные шитьем и вышивкой, но в основном простые, холщовые. Да и палочки могли быть в виде разных фигурок. Затем палочки высыпали на ровную поверхность, и они ложились неравномерно, кучкой, и задача игроков была – по очереди поднять свою палочку крючком так, чтобы палочки, лежащие рядом, не шелохнулись. Если пошевелил – ход пропускаешь. А побеждает тот, у кого палочек после разбора кучи останется больше.

У Даши и мешочек заветный при себе был, и палочки особенные, любимым тятей излаженные в виде маленьких ложечек. Девчачьи палочки, чего уж там, а крючок удобный – прямо по руке её. И играть она любила, словно дитя малое, а не девица на выданье.

– А ну расступись! – скомандовала она ребятишкам, высыпая перед ними свои ложечки. – Кто на этот раз меня победить сможет? – спросила она.

Мальчишки радостно загалдели. Ещё ни одному из них не удалось обойти ловкую девушку, но они не огорчались, ведь после игры она щедро угощала их берёзовым жваком, который умела делать её бабушка. Жвак Даша носила в тряпице, завернув его в тряпочку, и не жалея одаривала им детишек, не делая меж ними различий.

– Может, и меня в игру возьмёте? – раздался весёлый мужской голос за спинами усевшихся прямо на землю игроков.

Оглянувшись, дети и Даша увидели перед собой врача местного ветеринарного участка. После учреждения в Шадринске земства, уезд был разделен на два больших ветеринарных участка, один из которых находился в Далматово.

Возглавлял его серьёзный, тридцатичетырехлетний Владимир Петрович Попов. Был он среднего роста, имел пышную шевелюру и бороду, голубые глаза и часто прятал озорную улыбку под шикарными усами. Работы в городе хватало. В одном монастыре содержалось скотины больше тысячи голов, не считая города с округой. Да и болезни животных не обходили их тихий городишко.

Мелкие скотопромышленники, закупавшие скот подешевле в неблагополучных местах и перегонявшие его в Далматово, часто заносили с ним чуму, поражавшую местных животных. Падёж скота в этом случае был так велик, что больные животные продавались беспрепятственно каждому желающему их приобрести, что лишь усугубляло ситуацию.

Одного врача на огромный участок явно не хватало, и Владимир Петрович мотался по сёлам, чтобы хоть как-то предотвратить эпидемии ящура, сапа, чесотки и бешенства, осматривая скот перед продажей. Он только что приехал из Теченского, где бешеная собака крестьянина Лобова искусала хозяина, двух соседских мальчишек, свинью с выводком поросят и пятнадцать собак разных владельцев. Детей и хозяина собаки пришлось отправить на лечение в Пермь, свинью заколоть, а покусанных собак уничтожить. Владимир шёл от наместника монастыря, где просил помощи в постройке здания ветеринарной амбулатории в городе, когда услышал детские голоса и заразительный, звонкий смех.

– Может, и возьмём, – ответила ему Даша, смело глядя на мужчину. – Проиграть не боитесь?

– Я в этой жизни уже ничего не боюсь.

Владимир Петрович присел перед кучкой ложечек на корточки и потянул крючком одну из них – игра началась. Вскоре догадливые ребятишки отошли в сторону, наблюдая, как соревнуются меж собой взрослые, и огорчённо взвыли, когда в руках у врача оказалось ложечек больше. Заветный жвак, раздаваемый Дашей, мог так и остаться в её мешочке.

– Вот так-то! – довольно сказал Владимир Петрович, как будто одержал самую большую победу в своей жизни. – Это вам не в бирюльки играть! – обратился он к Даше, не обращающей на него внимания и всматривающейся вдаль.

Там, в юго-восточной части города, поднимался чёрный дым.

– Пожар! – выкрикнул кто-то из мальчишек, и вся стайка рванула туда.

– Беда, вот беда! – сказал Владимир и вздрогнул, услышав тревожный звон колоколов на монастырской звоннице.

Пожары были обычным явлением в то время, несмотря на меры, принимаемые Шадринским уездным земством, такие как: создание пожарных дружин, оснащение их техникой. Причины пожаров всегда были одни и те же: людская халатность, худые печи и трубы, скученность деревянных построек, поджоги да изредка удары молний. Но этот пожар стал особенным, такого разгула огненной стихии не видели даже старожилы.

Начался он на задворках купца Гагаева, где нерасторопная хозяйка выбросила золу из бани в огород. Потухший с виду уголь вполне себе начал шаять и, разносимый порывистым северо-западным ветром, учинил своё чёрное дело. Стена огня пронеслась по улицам, сметя на своем пути сто шесть дворов вместе с хозяйственными постройками и квартирой станового пристава. В огне сгинул девяностолетний старик, и умер от разрыва сердца двадцатидвухлетний парень. К счастью, многие в тот день находились на сенокосе, а скот пасся на пастбищах, иначе больших жертв было бы не избежать.

Пожар не коснулся ни дома, ни лавки родителей Даши, но оставил в ней навсегда страх перед огнём. А ещё этот день стал началом большой любви между ней и ветеринарным врачом, всё-таки добившимся от земского собрания постройки здания ветеринарной амбулатории.

Клиника была небольшой, с конюшней и передней, где Владимир на особом столе проводил вскрытия мелких, страдавших бешенством животных. Даша разбила возле амбулатории огород и сад с невиданными цветами. По её же просьбе был вырыт колодец для их поливки. Вскоре к врачу присоединились фельдшер и аптечный практикант, помогавшие ухаживать за выздоравливающими животными.

Владимир Петрович Дашу любил и не раз проводил для ребятишек лекции в школе, куда она пошла работать. Про бирюльки девушке пришлось забыть, но иногда, когда их никто не видел, они доставали заветный мешочек и ложечки. Впрочем, Даше так и не удалось выиграть у Владимира по-настоящему, разве что только тогда, когда он специально ей поддавался, а случалось это каждый раз, когда они начинали играть.

* * *

Вспоминая свои сны, яркие, словно смотрела фильм, Надежда Григорьевна спешила на свой участок, чтобы открыть небольшую тепличку – день обещал быть жарким. Задумавшись, она не заметила машину бывшего мужа, притормозившего рядом, и вздрогнула, когда он громко посигналил.

– Садись, поговорить надо, – сказал он, опустив стекло с пассажирской стороны.

– Всё уже на сто раз сказано! – отрезала Надя, делая шаг назад.

– Всё да не всё! Или ты меня боишься? – усмехнулся Андрей. – Я, как помнишь, не кусаюсь.

– Вот ещё, стану я тебя бояться, – ответила бывшему мужу Надя и быстро села в машину. – Говори, что хотел, у меня ещё дел много!

– Короче, ты бы мать свою успокоила уже! Достала, млин! Названивает нам, к Лике на работу припёрлась, жалобы какие-то строчит, в налоговое целое письмо накатала, что я таксую!

– Мама? – удивилась Надя.

– Мама, – передразнил её Андрей. – Только не делай вид, что ты не в курсе, небось вдвоём придумали, как меня доставать! Главное, не пойму, что вам от меня надо? Ну разлюбил я тебя, и что? Мало ли мужиков из семьи уходит, что это – трагедия века? Устроили, понимаешь, кордебалет!

– Первый раз об этом слышу, мама ничего мне не говорила. Я даже не знаю, зачем она это делает!

– Ты овечкой-то не прикидывайся, не знает она! Короче, вправь своей мамаше мозги, иначе я за себя не отвечаю! А теперь шагай. У меня, между прочим, тоже дела имеются!

Надя долго смотрела вслед пылившей по дороге машине, силясь понять, что ей сейчас сказал Андрей. Нет, с мамой у неё всегда были непростые отношения, не сложилось меж ними тесной связи, какая бывает меж дочерью и матерью, но чтобы так, за спиной? Тут явно что-то не то, и с ней необходимо срочно поговорить. Надежда развернулась и, забыв про теплицу, отправилась к дому матери.

После того как Надя с Андреем перевезли маму к себе в село в отдельный дом, они много в нём изменили. Обновили крышу, выстроили новую баню, снесли и поставили новые заборы, убрали старинную русскую печь и подвели к дому газ и воду. Наде хотелось, чтобы мама чувствовала себя в Язовке так же комфортно, как в родном селе Ясном, где она была так счастлива с мужем, пока он слишком рано не ушел в мир иной.

К сожалению, нередко с лица земли исчезают целые деревни и села. Разные причины способствуют этому, но одна из главных, с чего начинается упадок – отсутствие работы. Молодежь и те, что стоят на ногах попрочнее, разъезжаются, остаются самые упёртые и старики, доживающие свою жизнь в родных домах. Вот и в деревне, где родилась и выросла Надя, приказал долго жить колхоз, державший молочную ферму и пилораму. Враз ставшие ненужными здания продали, а то, что не успели загнать за бесценок, растащили по домам предприимчивые жители. Поначалу они хорохорились: ничего, дескать, проживём и без колхоза, не ранешнее время, – но сначала районная администрация закрыла детский садик – всё равно ребятишек нет; чуть позже, по этой же причине, прихлопнули школу, начав возить желающих учиться в соседнее село. Постепенно из села ушло всё благополучие, закрылась почта, медпункт и клуб, где работала мама Нади, и дома чёрными, пустыми рамами грустно зияли в надвигающейся осени.

Каждый раз приезжая в гости, Надя звала мать с собой, но старушка сопротивлялась, кивая на сельское кладбище, мол, как уедешь, когда все родные тут лежат. Согласилась она на переезд лишь тогда, когда скорая помощь не смогла пробиться к ней через снежные заносы, и она чуть не умерла от внезапно поднявшегося давления.

Не все люди могут легко покинуть своё насиженное место и прижиться на новом, вот и Лариса Сергеевна страдала, не зная, куда приткнуться в чужом для неё селе, проводя время у телевизора и доставая дочь своими капризами.

Надя привычно толкнула створку новеньких ворот и вошла во двор материнского дома. Ещё в прошлом году они с Андреем соорудили здесь небольшой навес, чтобы, выйдя из баньки, можно было насладиться чайком. Посаженный осенью девичий виноград к лету разросся, давая тень, а яркие петуньи в горшках радовали глаз. Проходя к навесу, под которым сидела за столом мать, Надя прищурилась от яркого солнца и прикрыла рукой глаза – рядом с матерью кто-то сидел. Это было так неожиданно, ведь Лариса Сергеевна предпочитала одиночество. Каково же было удивление дочери, когда она увидела рядом с мамой льстиво улыбающуюся Тамару Петровну.

– Ой, Надюшенька пришла! – засуетилась коллега, отодвигая от себя любимую кружку Нади, из которой пила чай. – А мы тут засиделись с Ларисой Сергеевной, заболтались. Побегу, пожалуй, Ларисочка, дела, дела. На днях зайду к тебе, а ты с доченькой пока пообщайся, – заискосила гостья в сторону ворот, бросив на столе недоеденную булочку.

– Мама? – Надя, убедившись, что Тамара Петровна ушла, брезгливо, двумя пальчиками, взяла свою кружку и, вылив из неё чай, поставила тут же – в импровизированную мойку.

– Что она здесь делала? Ты же знаешь, какая она! Я сто раз тебе рассказывала!

– Перестань кричать и сядь! – приказала дочери Лариса Сергеевна. – Ничего плохого Тамара не делает, она просто хочет, чтобы Андрей вернулся в семью, и у нас с ней есть план…

– Какой ещё план? – обессиленно выдохнула дочь, пытаясь собрать мысли в кучу.

Оказывается, сделав ставку на Лику и свою будущую благополучную жизнь после того, как она сойдётся с Андреем, Тамара Петровна жестоко ошиблась. И заскрипела зубами от злости, когда услышала слова родственницы в ответ на просьбу свозить её до города:

– У нас своих дел невпроворот, – сказала Лика, уводя под руку Андрея, когда он вышел для разговора с Тамарой Петровной на крыльцо. – А до города маршрутка ходит, ну или попросите кого-нибудь, за деньги, – она голосом подчеркнула последнее слово. – Вас любой свозит.

Тамара неохотно расставалась со своими кровными, а потому разозлилась, но себя сдержала – как-никак родня. Потом молодые проигнорировали её просьбу помочь с посадкой картошки, отказались участвовать в помочи, когда Тамара решилась поменять крышу на доме. И, хотя Андрей вроде как не отказывался помогать, каждый раз рядом оказывалась Лика и рушила все планы родственницы.

Сойдясь с Андреем, она словно поднялась на пьедестал и терпеть назойливую, не пойми кем ей являющуюся, как она считала, Тамару, не стала. Все советы по обустройству своего новенького дома игнорировала, более того, дала понять Тамаре Петровне, что ей вовсе здесь не рады. Тут и вспомнилось Тамаре, что отправили родственники девушку в село от греха подальше не просто так – образ жизни, что вела Лика раньше, доконал всю её родню. Вздорная, заносчивая Лика не могла долго удержаться на одном месте и отовсюду увольнялась со скандалами, вечно вляпываясь в некрасивые истории, которые боком выходили всей родне.

– Ах ты финтифлюшка! – ругала Лику Тамара Петровна, лихорадочно придумывая, как прибрать строптивую девицу к рукам.

Была Тамара не из тех, кто будет терпеть нанесённые ей обиды. Привыкшая командовать бессловесными учениками, она терпеть не могла, когда ей перечили, и указать взбалмошной девице её место стало для Тамары Петровны делом жизни. Ущербным людям, обделенным любовью, добротой, сочувствием, приходят в голову больные мысли.

«А если сделать так, чтобы Андрей бросил Лику и вернулся в семью? Куда она с ребёнком на руках денется? Опять ко мне приползет, – думалось Тамаре Петровне бессонными ночами. – А потом я помогу его опять вернуть назад. Да девка на меня молиться станет!» – лихорадочно мечтала она, не понимая, что в затеянной ею игре участвуют живые люди, а не пешки.

– Ты поэтому Андрея звонками достаешь? А зачем ты жалобу на него написала? Чего ты этим хотела добиться? – спросила Надя.

На столе ещё лежали угощения, принесённые гостьей – твёрдые, словно камень, засохшие пряники.

– А что плохого, если ты снова станешь замужней, а у твоей дочери появится отец? – хорохорясь ответила Лариса Сергеевна, слегка струсив в душе от сердитого голоса дочери.

– У Лизы и так есть отец! От того, что мы с Андреем развелись, он не перестал им быть! Да, она ещё в обиде на него и, возможно, в тайне мечтает, что мы снова будем вместе, но это невозможно! Я предательства не прощаю, мама, и ты прекрасно это знаешь! Я тебя прошу: оставь Андрея в покое и не общайся с Тамарой Петровной – она нехороший человек.

– А с кем мне общаться? Ты раз в день забежишь и всё, Лиза вообще ко мне дорогу забыла, живу здесь как отшельница. В Ясном у меня хоть друзья были, а здесь что?

– Ну какие друзья, мама? Те, что на кладбище, что ли? Ты забыла, что на нашей улице только ты и осталась и больше никого? Да там на всё Ясное три дома жилых и было, а ты всё никак мне простить не можешь, что я тебя в Язовку перевезла. Мам, ты же не старая совсем, вон какая красивая, ты же ещё замуж выйти можешь и быть счастливой, – Надя подсела к матери на скамейку и обняла её. – А на Лизу не обижайся, я сама её практически не вижу – к танцевальному конкурсу готовится. Домой придёт и без сил на кровать валится, словно на ней черти воду возили. Хочешь, сходим на мою дачу, посмотришь, что там выросло?

– Говорила тебе, сажай всё здесь, а ты заладила – своё, своё, словно у матери тебе прокапало.

– Да я и посадила всего ничего, только чтобы земля не пустовала. Есть у меня мечта, мама, – свой дом хочу выстроить! Знаешь, просторный такой, чтобы в нём всем дышалось легко! А ты с нами жить будешь, выделим тебе самую большую и светлую комнату!

– Скажешь тоже, – улыбнулась Лариса Сергеевна, спихивая с колен выросшую Мурку, которую когда-то нашла Лиза. – Нет уж, два медведя в берлоге не живут. Пойдём в дом, там сейчас передача Малышевой начнётся, не хочу пропустить.

– Вот и поговорили, – тихо вздохнула Надя, поднимаясь за ней следом.

* * *

Даша несла к столу миску с квашеной капустой и ругалась про себя – опять муж с отцом вцепились друг в друга. А всё политика, будь она с этого света проклята. И ведь как мирно всё начиналось в этот четверг, в Семик, как его называли, праздник перед Троицей.

Накануне женщины украсили свои избы берёзовыми, смородиновыми ветками, собрали в лесу кукушкины слёзки и другие цветы, изобильно цветущие на зауральских лугах, затыкая их за иконы, наличники окон. Мужики в это время ставили срубленные в лесу берёзки к каждому окну и у крыльца. У ворот всегда ставили столько берёзок, сколько было у них столбиков – как правило, три. Молоденькие берёзки втыкали даже в огороде.

Всё Далматово наполнялось берёзовым духом, ведь молодой зеленью украшали помещения монастыря, ставя деревца и возле главного храма. Испокон веков далматовцы считали, что освящённые в церкви берёзы защищают от грозы. Пол в домах устилали свежескошенной травой, и три дня в избах не подметали, «чтоб не тревожить землю, воздух и воду», которые в это время были «именинницами». Из травы же, которой застилали пол в монастырском храме на Троицу, опосля делали подушки, которые (как утверждали старожилы) помогали при головной боли.

А ещё в этот день молоденькие девушки от двенадцати до семнадцати лет в тайне ото всех плели венки и завивали берёзки. Для этого на отдельных деревцах девушки скручивали веточки колечком и завязывали цветным лоскутком или ленточкой, загадывая на себя, на своего дружка (если таковой имелся) и на всех членов семьи. Плели косы из берёзовых веток и смотрели: если коса разовьётся – замуж идти. А ещё, желая узнать свою судьбу, завязывали «воротца», соединяя берёзки между собой вершинками через дорогу или приплетая их к траве. Существовало поверье: если берёзки разойдутся, то загадавшая на них девушка выйдет в этом году замуж.

В семицкий четверг поминали умерших неестественной смертью – утопленников, удавленников, убиенных и так далее. Это был единственный день в году, когда по «заложным» покойникам служили панихиду в церкви. Был такой и в семье Акулины, вот поэтому Степан, муж Ксении, и Владимир, муж Дарьи, вернувшись с панихиды и изрядно напоминавшись, спорили, сидя за столом, друг с другом о реформе Столыпина.

– Вот ты мне скажи, Владимир Петрович, на кой ляд разрешили хутора да отруба организовывать? Ты по уезду много ездишь, повидал кое-чего, много хуторян встретил? То-то же оно! – громко говорил в запале Степан, стуча кулаком по столу.

Раскрасневшееся бородатое его лицо блестело от пота, дневная жара только спадала, и в доме Мылтасовых было душно.

– Ты бы поел, Стёпочка, – вклинилась в разговор Ксения, ставя на стол капусту. – Закусил бы вот, скоро уж новую квасить будем, последнюю с ледника достала.

Но мужику было не до еды. Ноябрьский закон Столыпина от 1906 года о разрешении выхода из общины внёс не только в деревенскую, но и в городскую жизнь настоящую смуту, ведь отрубники и хуторяне ставились правительством в более благоприятные условия, нежели общинники, и это не давало никому покоя.

– Слыхал я, что провалились планы-то, – вступил в разговор Владимир Петрович, подцепляя руками запашистую капусту и отправляя себе в рот. – Многие хуторские участки назначены в продажу за невзнос ссудных платежей банкам. Вот в Ново-Петропавловском был недавно, у Назимова Михаила Викторовича, тот татарский омуток в двадцать десятин у общины в отруб взял да на тыщу сто девяносто три рубля тридцать шесть копеек ссуды под залог земли решился. А прошлое лето, помните, засушливое было, урожая не было, а банку хошь не хошь отдай! Ему всё едино, неурожай ли, али какая другая беда приключилась – отсрочки не получишь. Так Назимов от безысходности в петлю полез. Хорошо, что младший сынок увидел и тятю спас. Вот такие дела!

– Да что вы накануне Троицы разговоры такие ведёте! – теперь уж возмутилась Даша, помогая матери складывать одежду в сундук. – Или поговорить больше не об чем? Ты, Володя, хотел тяте помочь потребительское общество своё открыть, а сам только горазд капусту трескать!

– Ты, доча, в мужские разговоры не лезь! Шибко грамотная стала! – приструнил её отец и продолжил, повернувшись к зятю: – Говори, что там у тебя?

Хоть и хулил Степан реформы правительства, а новые веяния добрались и до заштатного Далматово. Люди начали открывать кредитные товарищества для выдачи займов и вступать в потребительские общества, добровольно объединяющие простых людей труда – кооператоров, которые совместно трудились и самостоятельно управляли хозяйством. Первое такое общество было открыто в селе Широково, и Владимир Петрович, как ветеринарный врач много ездивший по волостям, воочию видел, как оно работает. С этой идеей – создать потребительское общество – он и пришёл к Степану, владевшему на тот момент лавкой, мельницей и кузней и имевшему хорошие гроши за душой.

– А мне какой доход с твоей затеи? – лениво процедил хозяин, отхлёбывая из кружки квас. – Мне и так неплохо живётся.

– Как ты не понимаешь, тятя, – опять вмешалась в их разговор Даша. – За кооперацией будущее! Доходы с торговли увеличатся, заготовительная деятельность в городе вся твоя будет! – горячо затараторила она, боясь, что отец её прервёт и заставит замолчать. – Откроешь магазины, начнёшь покупать у крестьян дрова, сено, продукты и единолично продавать в Далматово, закупишь сельскохозяйственный инвентарь и, главное, на почёте и уважении жить станешь!

– У бабы волос долог, да ум короток, – осадил её Степан. – Не доросла ещё, чтобы отца своего уму-разуму учить!

Но по морщинам, появившимся на лбу отца, Даша поняла: он задумался, и слова дочери его заинтересовали.

– Хватит балаганить! – прервала их разговор Акулина. – А вам, – обратилась она к Даше и её мужу, – к родному крыльцу пора, а то до утра базлать будете, споря ни о чём.

– Подождите, я вам гостинчик соберу, – бросилась к дочери Ксения, не ожидавшая, что они так быстро уйдут. Акулину побаивались все и спорить не решались, даже мужчины.

Гости распрощались с хозяевами и неспешно отправились домой, дыша терпким, берёзовым духом, наполнившим город. Приближалась Троица.

Троица (Пятидесятница) отмечалась на пятидесятый день после Пасхи в честь и в прославление Святой Троицы и в память сошествия Святого Духа на апостолов. В этот день шли в лес всем городом. И хотя Акулина, Ксения и Дарья давно вышли из возраста, когда гадают на свою судьбу, но каждая из них помнила, как в этот день, с утра, девушки с парнями сламывали ветки берёзы и делали из них венки, по которым гадали, называя имя человека. Если венок быстро, буквально тут же, завял – то человек, на которого он был загадан, будет болеть (или умрёт, или выйдет замуж), если не завял – всё будет хорошо. К счастью, такие берёзовые венки могли продержаться до самого вечера. С этими венками они шли дальше к Исети, где их бросали с моста или лодки, часто стоя спиной к воде. При этом загадывали: «Куда поплывет – туда и замуж, потонет – к беде».

У Даши в своё время венок кружился на одном месте, что и понятно – её муж приехал в Далматово издалека. А вот венок её подружки плыл рядом с венком её будущего мужа, и вскоре они обвенчались. Как бы странно это ни выглядело со стороны, но к гаданиям всегда относились серьёзно. Акулина, укладывая спать дочь, а потом и внучку, рассказывала о случаях, когда бросавшие неудачно венки девушки впоследствии похоронили столько мужей, сколько утонуло венков, и маленькая Даша очень боялась, что её постигнет такая же участь.

В берёзовой роще на окраине города, возле Исети, после спускания на воду венков устраивалась общая трапеза, собиравшая всех жителей Далматова. Здесь пили пиво, чай, ели принесённую с собой стряпню, но главным угощением были варёные яйца (крашенные луковой шелухой, богородской травой и берёзовыми листьями) и яичница, которая называлась «селянкой». Акулина, Ксения, Дарья расслабились и не обращали внимания на Степана и Владимира – они и здесь продолжали свои разговоры о кооперации, собирая возле себя мужиков. Мужики шумели, размахивали руками, падали в сердцах на траву картузы.

Молодёжи было всё нипочем. Они устраивали хороводы, игры, пляски, пение под гармонь, катание на лодках по реке, разводили костры, через которые прыгали. Играли в разные игры. Люди постарше вели неспешные беседы и издалека наблюдали за тем, как развлекались другие. Они украшали и «кормили» берёзку, поставив перед ней все угощения, какие ели сами.

Вечером, возвращаясь домой, горожане брали деревце с собой и оставляли берёзку на краю города для защиты. А в селах, близ города, Троицу встречали по своим традициям: в Уксянском водили по деревне «куклу» из вырубленной берёзки, наряженную в кофту и юбку с серёжками в ушах. Когда доходили до местной реки Уксяночки, снимали с неё одежду, надевали венок и бросали в воду, приговаривая: «Пресвятая Богородица наша, мы тебя пускаем, чтобы ты спасла всех на свете и весь мир, спаси и помилуй нас!» В Ключах подружки наряжали девушку, давая ей в руки берёзку, вели по улице и пели:

– Берёзонька кудрявая! Вот где ты росла, повыросла? На солнышке, на вёдрышке!

Шли на яр, затем бросали венки в воду и расходились.

И конечно, как и любой крупный праздник, Троица не обходилась без поминовения предков. В Троицкую субботу после церковной службы далматовцы неспешно шли на кладбище, где устраивали поминки («троицкие родители»). С собой приносили крашеные яйца, «панахиду», булочки, блины, сыпали на могилу крупу. Раздавали милостыню детям, нищим и старушкам, сидевшим возле кладбищенских ворот и ходившим между могилками.

Акулина долго сидела возле могилы мужа, не забывала навестить и Павлу Асафовну, коллегу и подругу, нашедшую покой за оградой Николаевской церкви.

В понедельник после Троицы, по существовавшим поверьям, земля была именинница, поэтому трогать её не разрешалось. Нельзя было копаться в огороде, играть чижиком, бегать по земле, плевать и оправляться на землю (повсеместно). Существовала примета: если в Троицу забить гвоздь – дождя долго не будет. Непредсказуемая природа Зауралья нередко оставляла людей без дождей, поэтому чаще всего на Троицу (или незадолго до нее) они начинали молить Бога о дожде. Как правило помогал в этом деле крестный ход. Из монастырских стен выходила процессия во главе с настоятелем, состоявшая зачастую из всех жителей города. Длинная процессия обходила город по кругу и направлялась к Исети, где иконы устанавливались на столы или скамьи и служился молебен. Как правило, после крестного хода обязательно шёл дождь.

Вечером Владимир засобирался было в свою амбулаторию, но Даша его не пустила – в Троицу вечером из дома старались не выходить, «чтобы не поймали русалки, черти и лешие».

– Ты же образованная женщина, учительница, – сердился он, – а в сказки веришь как маленькая!

– Что ж поделать, миленький, вот такая я уродилась! А ты лучше с родной женой побудь, не убегут твои животные. Если что, фельдшер присмотрит.

Владимир подумал, вздохнул да сбросил с ног сапоги и повесил на крючок старенький картуз. Ласковые объятия молодой жены показались ему сейчас важнее амбулатории.

– Тятя завтра за вениками собрался, ты бы подсобил ему чутка, – попросила она, прижимаясь к Владимиру.

– Сам не могу, в уезд поеду, а помощника своего пошлю, не останешься без веников-то, – ответил он, обнимая Дашу.

– Когда жить по-человечески станем? – спросила она, чуть отстранившись, и посмотрела мужу в глаза. – Ведь если не тятя, давно бы ноги протянули с голоду. Ты ведь, окромя работы своей, и не видишь ничего!

– А вот и станем! Верю, что скоро всё переменится к лучшему! А пока идём спать, душа моя, поеду пораньше, путь не близкий.

Уже в постели шепнула она мужу, засыпая:

– Про веники не забудь! – но Владимир её не услышал.

Наполненный эмоциями дневного гуляния за городом, он уже крепко, похрапывая, спал.

– Бедовый мой, – вздохнула Даша, отгоняя рукой запевшего в воздухе комара.

Уездный, богатый купеческий город Шадринск был больше Далматово и стоял на перепутье торговых дорог. Имелась здесь прядильно-ткацкая фабрика братьев Бутаковых, сельскохозяйственная мастерская, женская гимназия, реальное училище и учительская семинария, в которой училась Даша. Большая часть города была деревянной, но дома располагались не как попало, а по плану улиц, компактно. На солнце блестели железные крыши Никольской, Спасо-Преображенской и Флоро-Лаврской церквей, а большинство каменных зданий были выкрашены зелёной малахитовой краской. Это был строгий, не лишённый обаятельности и уюта, маленький городок. Сюда-то Владимир Петрович и приехал по делам.

В дополнение к церквям и казённым учреждениям в городе было много лавок, а Михайловская площадь уже не вмещала всех желающих торговать во время ярмарок. Возле одной из лавок и спешился Владимир Петрович, оставив извозчика, нанятого для поездки в Далматово, под тенью раскидистого дерева. Захотелось ему сделать Даше приятное – купить красивый полушалок.

В лавке, располагавшейся на первом этаже каменного дома, никого не было, и даже колокольчик, висевший у двери, не известил хозяина. Владимир не спеша прошёл к прилавку и рассматривал привычные товары, нужные для хозяйства. Пряности, бакалея, образчики разной муки и крупы в ящиках, кули с овсом на полу, чай, табак, постное масло.

Цены в таких лавках были небольшие и доступны почти всем и, главное, хозяин охотно отпускал в долг, потому что, как правило, знал своих покупателей лично. Нередко в таких лавках цеплялись языками женщины, пришедшие за покупками, и тогда в разговор включался хозяин, имевший от этого свою выгоду. Пока женщины трендели о своём, он за разговорами успевал их обвесить или взять под шумок с них денег больше. Хитрые лавочники прикрепляли к весам зеркало, и пока хозяюшка рассматривала себя в отражении, продавец мудрил с весами и подсчитывал, сколько нужно заплатить. Как правило, сумма получалась больше, чем положено, и, хотя разница была небольшой, к концу дня набегало прилично.

Помещение лавки было весьма тесным, прилавок и шкафы с товаром располагались буквой «П». Напротив окон, в простенке, висело большое зеркало в тяжёлой деревянной раме, украшенной завитушками. Оно казалось столь неуместным, что Владимир Петрович несколько раз мигнул, чтобы убедиться, что зеркало ему не мерещится. Вдруг ему почудилось, что в глубине стекла мерцают огоньки и двигаются какие-то фигурки.

– Что изволите? – раздался голос продавца, маленького юркого мужичонки лет тридцати, выскочившего из подсобного помещения.

– Мне бы полушалок, – растеряно ответил ему Владимир и, мельком глянув на продавца, продолжил рассматривать зеркало.

– Пожалуйста, всё для вас. Вот с набивным орнаментом, с вышивкой шёлком имеется, а это шёлковые и шерстяные из Павловского Посада Богородского уезда Московской губернии, они подороже будут. Сами понимаете, доставка. Выбирайте, что глазу нравится, – предложил он.

– Скажите, а вот это зеркало? Оно продаётся? – с волнением спросил Владимир.

– Никак нет-с, зеркало старой хозяйке принадлежало, Ефимии Кондратьевне, – ответил продавец, тут же теряя интерес к покупателю – понял, что гость явно ничего не купит.

– Гришка! – раздался зычный голос, и в лавку вошёл хозяин. – Принимай товар, да глазами гляди – коли что попортишь, не сносить тебе головы! Шибче шагай, а я пока за прилавком постою. – Что тут у вас? – уже шёпотом спросил он продавца, кивая на замершего подле зеркала покупателя.

– Так вот, зеркалом интересуются, полчаса как замерши стоят, купить желают-с, – ответил Гришка, быстро ретируясь под суровым взглядом хозяина.

– Матушки моей зеркало, – пояснил он Владимиру, подходя к нему и становясь рядом. – Приданое её. Она сама-то не из местных была, за отца моего, царство ему небесное, взамуж из-за безысходности пошла. Из всего богатства только зеркало это. Берегла его пуще жизни своей, говорила, что оно особенное. Из всех, кто в лавку заходил, только вы на него внимание обратили, остальные покупатели словно и не видят его вовсе. А матушка, уходя, просила отдать его тому, кто цену спросит и захочет купить. Так что сымай его и владей, видать, тебя оно дожидалося! – решительно сказал он.

– Да куда же его мне, у нас и изба малёханькая, да и как его до Далматова везти? – засопротивлялся Владимир, когда магия зеркала его отпустила.

– А то не моя забота. Я просьбу матушки выполнил, а там как знаешь. Гришка! – закричал лавочник в открытую дверь. – Зеркало сыми да помоги покупателю до телеги донести! – скомандовал он и улыбнулся вновь зашедшим покупателям – краснощёким, хихикающим меж собой, горожанкам.

Укутав в дерюжку своё приобретение, Владимир Петрович отправился домой.

В следующее после Троицы воскресенье отмечали далматовцы Яичное заговенье, так как с понедельника уже начинался Петровский пост. В этот день собирались всем городом на берегу Исети, варили на костре яйца. Играли с ними, катая по желобкам, как на Пасху. Стреляли по яйцам, лежащим на жерди, проверяя свою меткость. Здесь же пытались попасть длинной палкой по корчаге с яйцами. Если попадали – что случалось редко – корчагу разбивали и черепки разбрасывали по воде. Качались прямо на берегу на качелях, играли в лапту, мужики меж собой боролись. Повсюду на берегу жгли костры.

Прислушиваясь к крикам, доносившимся с берега Исети, Даша напряжённо всматривалась в привезённое мужем зеркало. Оно её пугало. Каждый раз она вздрагивала и зябко ёжилась, когда взрывы хохота врывались в избу. Странный подарок, что уж тут говорить, и не поспоришь – разве против мужика пойдешь?

«Лучше бы полушалок мне привёз», – торощилась она про себя, ругая мужа. Повесить подарок было некуда, и она прислонила его к стене напротив кровати и, засыпая, прижимаясь к горячему плечу мужа, чувствовала холодную стынь зеркала.

«Завтра же уберу подальше», – подумала она, проваливаясь в сон.

* * *

Сон был настолько реальным, что Надя застонала, почувствовав схватки, как и роженица в её сне.

– Тужься, милая, тужься, – прохладные руки обтёрли мокрое от пота лицо, спрятали за ушко выпавшие из косы волосы. – Ещё немного, поднатужься! – сказал голос, и Надя напряглась, стараясь вытолкнуть из себя нечто.

– Ну вот, – сказал тот же голос. – Можешь пока отдохнуть, потом последом займёмся.

– Кто? Кто у меня родился? – обессиленно спросила Надя, и потеплевший голос сказал: – Мальчик у тебя, да такой ладный!

– Володе, Володе скажите! – попросила роженица.

– Да уж сказали, – усмехнулся голос, – вон он, под оконцем пляшет от радости.

– Пляшет? Это хорошо, это по-нашему! – ответила молодая мамочка, проваливаясь в небытие.

Надя резко проснулась, села, в панике ощупывая себя, и облегченно обвалилась обратно на подушку – поняла, что никаких родов у неё не было и она просто увидела сон.

– Опять прошлое увидела? – шевельнулся рядом с ней Павел, включая ночник над головой. – Что на этот раз?

– Даша родила! Мальчика! – с улыбкой ответила ему Надя, глядя на щёку с отпечатавшимися следами от подушки.

– Та, что учительница?

– Ага!

– Странные у тебя сны, целая история с продолжением. Признавайся, что употребляешь? – пошутил Павел, притягивая Надю к себе.

– Ну, Паша-а, – протянула она, нежась в его объятиях. – Это же просто сон.

Она и сама не поняла, как оказалось, что Павел стал жить с ними. Когда она вдруг поняла, что любит его? Тогда, когда он сидел рядом на конкурсе Лизы и громче всех хлопал её успеху? Или когда грубо приказал Тамаре Петровне не приближаться к ней ближе, чем на сто метров, и пообещал кары небесные, если она скажет хоть одно худое слово про Надю? А может, когда они копали картошку в огороде у мамы или чистили снег у неё во дворе? Может быть, в ту минуту, когда он сидел рядом с ней и держал её за руку из-за того, что она внезапно затемпературила и слегла? Кто может точно сказать время и место, когда ты вдруг осознаешь, что в твою жизнь пришла любовь? Нет такого слова, жеста, взгляда, которые скажут тебе об этом. Просто ты однажды смотришь на человека и понимаешь, что любишь и любима. И тогда становится неважным, как и когда это произошло, ведь ты просто становишься счастливой.

Надя выключила ночник и потеснее прижалась к Павлу. Точно так же, как девушка Даша из её снов. Любовь в своих небесных чертогах, составляя списки счастливых людей, задумчиво покрутила в руках гусиное перо, быстрым росчерком которого связала и объединила женские судьбы в одно целое, отделив их друг от друга на столетие.

Перед началом работы летнего лагеря при школе, всех, кто по приказу директора в нём работал, погнали в Далматово на медосмотр. Муторное дело эти медосмотры: толком ничего не организовано, пока анализы сдашь, пока всех врачей пройдешь, УЗИ, маммографию, флюорографию сделаешь – кучу времени потеряешь и нервы в больнице оставишь.

Уезжали на школьном автобусе с утра, брали с собой воду и перекус, потому что перед анализами есть было нельзя, а после них искать кафе или бежать в магазин некогда.

Надя плохо переносила автобус, особенно школьный: расстояние между креслами небольшое, рассчитанное на детей, ноги некуда всунуть, а ехать ни много ни мало пятьдесят километров – измучаешься, пока удобное положение примешь. Хорошо, что дорога новенькая, асфальтированная, а раньше яма на яме была, пока до города доедешь, растрясёт так, что ног не чувствуешь. А начальство, как назло, то совещание в районе для педагогов придумает, то открытые уроки, то на концерт пригласит, иной раз прямо с уроков. Вот и сегодня, несмотря на хорошую дорогу, Надю укачало, подступила тошнота, голова закружилась. Еле доехала, списав недомогание на то, что не позавтракала.

Сдав анализы, педагоги распределили нужные кабинеты между собой, чтобы занять очередь друг за друга, иначе медосмотр в один день не пройти. Наде достался женский врач, гинеколог, очередь в кабинет которого змеилась до конца коридора. Оптимизация дошла и до их больницы – теперь смотровой кабинет объединили с кабинетом гинеколога. Обреченно встав у стены, выкрашенной суровой тёмно-синей краской, она принялась покорно ждать, рассматривая дурацкие плакаты, каких в больницах всегда полно.

Очередь тихо гудела, женщины обменивались мнениями: у кого лучше рожать, в какой детский сад стоит вести ребёнка, и как они планируют организовать встречу новорождённого дома. Рядом с Надей стояла молоденькая девушка, девочка совсем, смешливая, с забавными веснушками на красивом лице. Стоять ей явно было тяжело – большой живот, опухшие ступни ног, видневшиеся в сланцах, – но она не теряла присутствия духа и умудрялась шутить.

– Вам, наверное, тяжело стоять? – сочувственно спросила её Надя, пристраиваясь рядом.

– Ничего, это я на вид страшненькая, – улыбнулась девушка. – Но чувствую себя вполне сносно. Я по записи, – пояснила она, – приехала рано, рейсовый автобус ходит только утром и вечером, приходится вот приспосабливаться. А вообще я привыкшая, в магазине работаю, в нашем, сельском, там за день мешков и ящиков натаскаешься, к вечеру спины не чувствуешь.

– Что ж вы тяжести сами носите?

– А кто же ещё, у нас помощников нету.

– А хозяин, что же?

– А что хозяин? Поставщики товар привезут, на пол сгрузят, а ты разбирай, фасуй, да покупателей успевай-обслуживай! У нас с напарницей договор: как товар приходит, мы сразу в магазин идём, и неважно, на выходном ты или занята – одной несподручно всё делать.

– Нет, всё-таки я поищу вам стул, – не вытерпела Надя и пошла по коридору, выискивая свободные места на кушетках.

У окна, под большим фикусом, ей удалось найти стул. Ни у кого не спрашивая, она принесла его новой знакомой.

– Спасибо, – девушка осторожно села и с наслаждением вытянула ноги. – Боже, как хорошо. Думала, умру, – призналась она. – Меня Маша зовут.

– А я Надежда.

– Ой, смотрите, место на скамейке освободилось! – воскликнула Маша. – Садитесь скорее!

Свободное место оказалось как раз возле стула Маши, и они продолжили разговор.

– Душно здесь, – пожаловалась Надя.

– Ага, и по́том пахнет! Я, как забеременела, сразу запахи все стала слышать, прям отчетливо так: муж чуть пшикнется после бритья, а меня всю выворачивает. Вот и теперь чувствую, кто чеснока наелся, а кто с утра подмышки не вымыл.

– Ой, а я помню, когда с дочерью ходила, тайком от мужа и свекрови известку со стены отколупывала, – засмеялась тихонько Надя, чтобы не мешать остальным женщинам вокруг.

– Что, свёкры суровые были? – спросила Маша.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.