Геннадий Есин
Homo soveticus erectus

Часть 1. Милиционер Сергеев

Субъективная сторона

Субъективная сторона преступления – это внутреннее психическое отношение лица к совершаемому им общественно опасному деянию.

Побывавшие в Штатах рассказывают, что каждый законопослушный американец полагает своей святой обязанностью заложить ближнего. Да и дальнего тоже. Попробуй там пустую сигаретную пачку из машины выбросить – тут же найдётся сознательная домохозяйка и застучит: кто, где, когда – и номер машины в придачу.

«Стук, стук! Это я, твой друг!» Прямо бальзам на сердце тамошних копов! Правда, недоброжелатели базарят, что дело тут вовсе не в гражданской сознательности, а их доброхотам процент со штрафа капает. Наговоры. Лично я в такое ни в жизнь не поверю! Хороших людей всегда стараются оболгать. По себе знаю…

Если бы у нас так было, полстраны давно бы уже в тюрьмах сидело, а вторая половина их охраняла. Но, к моему глубокому сожалению, те великие времена канули в Лету. Но ведь было же! Было…

Стучали. С упоением и наперегонки… Кто – за комнату в коммуналке, кто – за тёплую должность. Но попадались и такие, что из любви к «искусству»! А щас?

«Да как вы смеете? Да что вы за кого меня принимаете?»

А чего парятся? Я им что, групповой секс без резины предлагаю? Хорошо хоть зэки – люди бесхитростные и без понтов, а то потолковать по душам было бы не с кем. Ваще! И выступал бы тогда один… Без ансамбля. Один… бля!

Дежурство в оперативной группе – обязанность хлопотная и неблагодарная, а пользы – ни на грош. Только один вред для здоровья. Сутки на ногах, а свои материалы будь любезен, исполни в срок. А текущая почта. Отказные. Отписанные для проверки заявы. ОПД. ОРД.

Ещё и отчётная документация по работе с негласным аппаратом, и не подумайте, что я говорю о специальном устройстве, что глухие себе в ухо вставляют.

Я не знаю, как там у них в Штатах, а наша опергруппа состоит из представителей уголовного розыска, охраны общественного порядка и следствия… Но со следака, что возьмёшь? Интеллигенция райотделовская.

Они люди капризные, занятые и не чета нам, грешным. И обращаться с ними надо бережнее, чем с мумией фараона Тутанхамона в Египетском национальном музее: вывозить только на откровенный криминал, да чтобы с понятыми, да чтобы факт был, что называется, «на лице»! А ты шарахайся по подвалам и по притонам, гоняй «наркомов», с бомжами и блох собирай по теплотрассам!

Милое дело быть штатным дежурным! Сутки отбарабанил, трое – дома. Не кантовать, а при пожаре выносить первым!

Да и участковым в последнее время подвезло. В наш райотдел подбросили курсантов, так участковых вообще освободили от дежурств. Мол, им надо свои участки отрабатывать. Им, выходит, надо, а мы так… в дырочку подглядываем.

Не послушался, а ведь говорила мама: «Учись, сынок, на врача!» Щас бы пинал воздух ногами, шатаясь по больничным коридорам в белом халате, с оттопыренными от взяток карманами.

Я выкрутил стекло вниз до упора и плюнул на разбитый, на фиг, асфальт. Полегчало или показалось?

Сегодня на очередной вызов мы выехали втроём: водила, курсант-стажёр и опер, то бишь я, ваш покорный слуга.

Сержант прекратил материть дорогу и переключился на смену, с которой ему круто и конкретно не повезло: в то время как шофёры других смен уже отсыпаются дома, он только начинает мыть наш видавший виды патрульный уазик…

– Куда едем? – прервал я заунывные заклинания сержанта.

– Второй городок… – практикант бойко отбарабанил по памяти адрес.

– Что там?

– Угроза убийства…

Я посмотрел в зеркало заднего вида на нашего стажёра. Глаза горят, адреналин попёр. Для него это ещё кино, приключения. Он не знает, что самое страшное в нашей работе – это не выстрелы и не трупы. Самое страшное – перестать удивляться. Когда смотришь на всё это и не чувствуешь ничего, кроме усталости.

– Слезай, приехали! – машина резко остановилась, и я чуть было не ткнулся в лобовое стекло. – Потише, Петрович! Не дрова везёшь… Останешься в машине на связи. А ты, пацан, – на подхвате. В хату войдёшь только в крайнем случае.

– А как я узнаю…

– Узнаешь…

Только что я сказал стажёру очевидную глупость. Практикантам не выдавали табельное оружие, и «в случае чего» наш стал бы очередным «жмуриком».

Дверь была не заперта, и я вошёл без приглашения и ордера. Внутри было темно и прохладно. На фоне противоположного окна чётко темнел силуэт здоровенного мужика. Лучики утреннего солнца весело играли на воронёной стали двуствольного обреза шестнадцатого калибра…

– Здорово, старшой! – заорал мой визави. – Руки вверх!

– Капитан, – машинально поправил я, добросовестно выполняя команду.

– А ты – молоток! Настоящий легавый! Я в бегах часов всего как шесть, а ты уже здесь. Быстро у вас радио работает…

– Факс, – зачем–то поправил я.

– Факс твою мать… – беззлобно согласился беглый зэк.

– Слышь, братан! – обратился я к нему. – Хорош гнать. Бросай волыну и получишь только за побег. Твой ствол я возьму на свою совесть.

– Какой я тебе на хрен «братан», ментяра? Ты всё попутал! Это мне грех на душу придётся брать! Дослужился до капитана – а ведёшь себя как последний фраер. Заходишь в чужой дом, как на пресс-хату: один, руки в карманы… А где ваш спецназ, шумовые гранаты, «черёмуха»? Или все скурвились в этой твоей ментуре и, окромя тебя там больше служить некому?

– Служат собачки в цирке, а я работаю.

– Утю-тю, обиделись! Стой, где стоишь, мент! А хошь, я тебе напоследок анекдот расскажу? Поймал зэк золотую рыбку, а та ему трёт: «Отпусти меня, блатной, а я взамен любое твоё желание выполню!» «Хорошо, шпротина копчёная! Пускай по речке мимо меня плывут менты. И чтобы все – в гробах!» «Да как же так! – изумилась золотая рыбка, – ведь среди милиционеров и хорошие попадаются?» «А ведь верно! Тогда пусть плохие менты проплывают в плохих гробах, а хорошие – в хороших!»

– Смешно… Слышь, кирюха? Ты крест правильный, зачем тебе мокрухой масть менять?

– Ссышь, ментяра, когда страшно?

– Ссу… Ты бы отпустил меня, старче, может, и я на что сгожусь!

– Может, и сгодишься, когда рот пошире откроешь…

В этот момент я поймал его взгляд. И не увидел в нём ничего. Ни злости, ни страха, ни ненависти. Выжженная пустота. И я понял, что «базара» больше не будет.

Указательный палец шевельнулся на спусковом крючке. Щаз шмальнёт…

Я падаю на правый бок, носком левой ноги подсекаю его пятку. Он теряет опору. Его корпус валится с поворотом налево. Правая нога взлетает. Колено подбивает локоть. Руку с обрезом подбрасывает так, что стволы уходят под челюсть. Грохочет сдвоенный выстрел. Голова отлетает назад…

Я не ощущаю ни теплоты, ни боли. Я… не убит и даже не ранен. Собираюсь с силами и поднимаюсь на трясущихся ногах.

Рядом. У стены. Сучит ногами тело с почти начисто снесённой головой. Стена за ним и часть потолка обильно забрызганы кровью и блестящими багровыми комочками.

А что вы хотите от снаряжённой картечью двухстволки?

Выдохнув воздух, я потащился на улицу.

В дверях сталкиваюсь с ошалевшим практикантом, следом пыхтит Петрович. Сержант даже не расстегнул кобуру…

Я опустился на крыльцо и вытащил сигареты. Для живых на улице вовсю светило солнце. Тёплый ветерок приятно обдувал лицо. Первым вывалился обратно стажёр. Ему было здорово не по себе, и он буквально рухнул на ступеньки рядом со мной.

– Твою мать! – удивился выбравшийся следом сержант. – Я же домом ошибся. А из чего ты его так уделал, Сергеев?

– Картечь… с двух стволов. Только не я. Это он сам себя…

– Ну-ну, рассказывай…

– А что? Так бывает. Он застрелился, потому что не смог убить другого человека. Не смог в себе перешагнуть… – практикант неожиданно замолчал.

– Кого перешагнуть? – не понял Петрович.

Парень удивлённо посмотрел на сержанта и тихо добавил:

– Барьер человечности.

– «Надо же, как точно формулирует, сопляк. – подумал я. – Только он не учёл один маленький нюансик. Мой убивец не перешагнул сей барьер, вовсе не из-за гуманных соображений, а исключительно по причине моей не по годам резвости…»

– Ну и повезло мне сегодня с вами. Теперь до пересменки хрен отпишемся… – уныло промямлил Петрович.

Наступающие сутки накрывались медным тазом, и только товарищ прокурор мог знать, когда для нас закончится сегодняшнее дежурство.

Ржавчина

Приказ министра был непреклонен, как трель милицейского свистка: «Обучающимся заочно в юридических учебных заведениях предоставлять один день в неделю для заочного обучения и подготовки к сессии». И к зависти моих коллег, наш начальник райотдела таким днём определил для меня воскресенье.

Как и большинство нормальных людей, я всегда откладываю на потом то, что можно сделать завтра, и у меня накопились долги, которые студенты почему-то называют «хвостами».

Открыв методичку, я углубился в изучение плана контрольной по предмету с амбициозным названием «Государство и Право». Мне предлагали в контрольной раскрыть тему: «Устройство федеративного государства и основные его отличия от унитарного».

В «поясниловке» советовали обратить внимание на различия между демократией и авторитаризмом и прозрачно намекали, что было бы совсем хорошо, если бы я указал ещё и основные отличия между конфедерацией и федерацией. А в завершение мне рекомендовали привести несколько дельных соображений по преобразованию нашего большого, но весьма безалаберного государства.

Из прочитанного я сделал вывод, что у профессуры из академии окончательно «поехала крыша», раз они обратились за советами по спасению Отечества к таким, как я.

Неожиданно зазвонил телефон. Конечно, это мог быть кто угодно, даже слон, что однажды уже имело место в стихотворении у Корнея Чуковского, но интуиция подсказывала, что на покой моего законного выходного дня покушается «чувство долга»…

– Алло, у вас вода есть?

– Есть, – осторожно ответил я.

– Тогда мойте ноги и ложитесь спать… – из трубки донеслось ржание схожее с лошадиным.

«Вот уроды», – незлобиво подумал я и вежливо положил трубку.

Телефон затрезвонил снова.

– Серёга! Ты что, шуток не понимаешь? Это я, дежурный…

– А знаешь ли ты, о балбес, что министр лично запретил тревожить меня по воскресеньям?

– Какой ещё, на хрен, министр? У меня помощник заболел. Прикинь – лето, а у него ангина… Гланды воспалились. Начальник распорядился тебя вызвать.

– А что, у нас в райотделе здоровых только трое: я, ты и начальник? – попытался съязвить я.

– Да я тебе русским языком объясняю: телефоны ни у кого не отвечают. Наверное все, на море…

– Какое, на фиг, море? Они, подлецы, телефоны поотключали и дома сидят. Какой идиот в такую жару на пляж потащится? Разве что приезжие.

Приняв карточку-заместитель, дежурный выдал мне две обоймы по восемь патронов и «родной» ПМ с порядковым номером 2146 УХ.

– Как раз и вызовок подоспел, – неизвестно чему радуясь, пропел дежурный.

В шикарный супермаркет по ошибке забрела ничейная старушка и оккупировала там пластиковый подоконник. На замечания не реагировала, вела себя тихо и пристойно. Охраной магазина было установлено, что старушка «не в себе, ибо уходить не хочет, а где живёт, не помнит».

– Что за чушь? – возмутился я. – Мы-то здесь при чём?

– А вдруг она там чего стащит или, ещё хуже, окочурится? Тебе что? «Макара» сдал и гуляй, а мне потом до вечера отписывайся: почему не выехал, где был да что делал?

Водитель равнодушно глянул на бумажку с адресом, и со скоростью сорок километров в час мы потащились навстречу приключениям. Минут через двадцать я вывалился из густой и липкой жары кабины патрульного уазика и направился в магазин. В вестибюле меня встретила искусственная прохлада и безумно вкусный запах свежезаваренного кофе.

На низком подоконнике сидела сухонькая старушка в цветастом платочке. Её сторожил здоровенный охранник в чёрном. В её выцветших глазах не было ничего, кроме пустоты. Я уже сбился со счёта, сколько таких, позабытых жизнью и ненужных людям «потеряшек», мне приходилось встречать.

В затёртом ридикюле нарушительницы был обнаружен и изъят когда-то бывший кожаным бумажник. Из недр которого я аккуратно извлёк полуистлевшую бумажку с почти нечитаемыми цифрами, похоже, городского номера телефона. Прозвонив по нескольким возможным комбинациям, я набрал предпоследнюю. В трубку выдохнули нежное «Алло»…

– Капитан милиции Сергеев! – чётко представился я. – Среди ваших родственников случайно нет?.. – и я подробно описал ничейную бабушку.

С другой стороны телефонной линии обозначилось вялое оживление. Последовало несколько уточняющих вопросов, и только благодаря феноменальной памяти мне удалось на них правильно ответить.

– Запишите, пожалуйста, адрес и приезжайте за своей мамашей…

– А мы не сможем её забрать! – Я удивлённо посмотрел на телефонную трубку. – У нас нет условий для содержания пожилой женщины. Матери необходим постоянный уход, а у нас маленькая квартира и… собака. Вдруг у неё аллергия?

– У кого? У собаки?

– Что вы себе позволяете! – Прелесть женского голоса не испортили даже истеричные нотки. – Я буду жаловаться вашему начальству. Вы не представляете себе, какие у меня связи…

– Половые?.. – судя по услышанному мной звуку, телефонную трубку с той стороны разбили вдребезги-напополам.

Вот так всегда. Проблема возникала на пустом месте. Конечно, можно было развернуться и уехать… А если дежурный «накаркал» и бабуля взаправду надумает «кони двинуть»? Не явись мы, отвечала бы охрана, а теперь это уже пустые мечтания из разряда: «Если бы у бабушки был бы член, то она была быдедушкой»…

Я вернулся к машине и подробно изложил ситуацию каменному сфинксу с лицом водителя Петровича. Не услышав в ответ даже мычания, я грязно выругался и вытащил мобильник.

Я живу не на Марсе и даже не в Калифорнии. В моём родном городке не было, нет и, разрази меня гром, если когда-нибудь появится «скорая психиатрическая помощь»!

Заурядная «неотложка» приехала минут через двадцать, что свидетельствовало либо о малом количестве вызовов, либо о чуткости диспетчера. Но скорей всего, там, наверху, чего-то перепутали, и я стал свидетелем настоящего чуда.

Из машины выпорхнуло что-то до неприличия стройное и блондинистое.

– Доктор Анненкова! – почему-то по-русски представилась героиня сериала, наверняка прибывшая прямиком из голливудского павильона. Даже фонендоскоп на её шее висел хомутом.

Полгода назад, в ожидании участкового Семёнова, я минут двадцать проторчал в комнате отдыха перед телевизором. По больничным коридорам, смотревшимся похлеще иных наших «властных», перемещались больные американские дядьки и тётьки, кто своим ходом, кто в элегантных колясках, а некоторых даже катили на носилках с колёсиками.

И всю эту разношерстную, но явно нездоровую братию беззаветно спасали от всевозможных травм и болезней обаятельные врачи и симпатичные медсёстры в ярких разноцветных халатах. Для выполнения столь высокой и, безусловно, гуманной миссии были задействованы автомобили и вертолёты. Самолётов и санитарных поездов, врать не стану, я не увидел. Может, попросту не успел…

А через час, под проливным дождём, в мечущемся свете автомобильных фар, я, как мартышка в зоопарке, скакал по слякотному асфальту, пытаясь остановить хоть какую-то «тачку», дабы отвезти в районную поликлинику Витьку Семёнова, получившего заряд реальной дроби в собственный живот. И удалось мне это только после предупредительного применения табельного оружия. Во второй раз за тот долбаный вечер…

Короткими рублеными фразами я пояснил ситуацию и тоном, не терпящим возражений, отдал нужную команду. Девушка прикоснулась длинными пальцами к рукаву моей куртки.

– Зачем же так? Я – врач и, конечно же, помогу.

Я хмуро кивнул и направился к уазику. С силой дёрнул ручку двери, из-под которой тут же посыпалась рыжая труха.

– Что это такое, Петрович? Совсем за машиной не следишь. Сгниёт скоро вся, на чём тогда на вызовы будем ездить? – беззлобно спросил я.

– Пешком будете ходить, – буркнул сержант, заводя двигатель. – А это ржавчина. Как и у людей…

– Чего у людей? – не понял я.

Петрович махнул рукой и со скоростью сорок километров в час мы потащились в рацотдел.

– Да не гони ты так, философ, – попытался сострить я.

Впереди был ещё целый день и вся ночь воскресного дежурства…

На. Златом. Крыльце. Сидели…

Какие-то уроды, что есть мочи, колотили в огромный турецкий барабан. На одной из пальм свил гнездо механический соловей и жутко фальшивил, обрывая истеричные рулады на одной и той же ноте. Контуженный, а может и с разрывной пулей в голове, я медленно поджаривался на раскалённом песке.

Я… обер лейтенант первой парашютной бригады Бернхарда Рамке. 26 октября 1942 года. Северо-восточная окраина оазиса Эль-Аламейн.

Болезненно и очень медленно я вытаскивал себя из сумрака небытия… Мерзкая птица никак не унималась, и я потянулся за парабеллумом. Пальцы нащупали скомканную тряпку. Я с трудом разомкнул глаза. Неправдоподобно низкий потолок тошнотворно закружился против часовой стрелки…

«Не фиг было вчера водку пивом запивать …» – Пить… – прохрипел я и попытался встать… Не с первого раза, но мне это удалось. Чудом удерживая равновесие, я потащился по узкому коридору. Барабанщики в голове застучали сильнее, а заунывные соловьиные вопли напомнили, что-то до боли знакомое…

«Дверной звонок»! – Осенило меня, и, выхватив пакет с кефиром из голодного чрева пустого холодильника, я припал лбом к оконному стеклу. Ночь с отвращением отшатнулась от моего отражения. Нежданный посетитель не унимался. Поглощая живительную влагу прямо из пачки, я поплыл в сторону входной двери.

– Боже! На кого ты стал похож? – Мелодичные переливы, казалось уже, навсегда забытого голоса, вернули меня на двадцать лет назад. Прогулянные уроки, конспиративные перекуры на задворках школы, беспощадные мальчишеские драки и до изнеможения сладкие поцелуи в холодном, пропахшем кошками и мочой парадном.

Окинув меня презрительным взглядом и оттолкнув в сторону, в мою жизнь бесцеремонно вошла моя первая любовь. Я уставился в безмолвную темноту и, не дождавшись ответа, медленно прикрыл входную дверь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.