# Металлист. Назад в СССР

Геннадий Борчанинов

Я был фронтменом одной из самых успешных российских метал-групп… Пока во время концерта в меня не ударила молния. Теперь я не сорокалетний мужик с пузом, а простой советский десятиклассник… В 1983 году. Андропов закручивает гайки, Холодная война вышла на новый виток, а цензура выискивает крамолу даже в самых невинных строках. Однако всё это не помешает мне играть музыку. Снова.

## Глава 1

Я стоял за кулисами огромной сцены и смотрел на собравшуюся возле неё толпу народа, чувствуя, как внутри от волнения всё сжимается в тугой комок. Каждый раз – как первый, я так и не избавился от этого чувства, но оно давало мне понять, что я всё ещё люблю музыку и выступать на сцене, что это до сих пор призвание, а не рутинная работа.

Плечо, как всегда, оттягивала гитара. ESP Eclipse, кастомный, сделанный под заказ специально для меня. Чёрный как ночь, штатовская фурнитура, инкрустация на ладах в виде названия нашей группы. Боевой топор, верный товарищ, на котором я нарезал металл уже больше десяти лет, как до этого нарезал на китайских зомбаках и стареньком «Урале». Двадцать пять лет на сцене, серьёзный срок.

Началась длинная барабанная сбивка, на сцене зажглись огни, заревел перегруженный бас. Вова Седой, как обычно, выбежал на сцену первым, и толпа, приехавшая на фестиваль, заорала и захлопала, накрывая басиста бурей оваций. Я почувствовал, как по рукам побежали мурашки.

Мы были хедлайнерами фестиваля, приглашёнными звёздами. «Железный Август-24» проходил каждый год, и мы решили выступить по старой памяти. Вспомнить, как это было на самых первых фестивалях, когда «Сибирская Язва», будучи ещё сопливой школотой, играла свои сырые песни на малой сцене. На большую нас не пускали. А теперь, поглядите-ка, хедлайнеры. Вернулись в родные пенаты, в провинцию.

– Саня, давай, ни пуха, – хлопнул меня по плечу один из организаторов, мой старый знакомый.

Пора.

Мы выступали последними, уже стемнело. Весь день стояла жара, а на горизонте собирались тяжёлые тёмные тучи, которые пока так и не разродились дождём.

Я наконец выбежал на сцену, как обычно, последним включаясь в процесс под визг малолетних фанаток.

– Буря мечей! – я без лишних слов объявил первую песню.

Нас и так знали, представляться было ни к чему.

Миша Бульдозер начал дубасить по барабанам, мы заиграли первую песню, риффы которой были знакомы всем. Толпа начала бесноваться возле сцены, и я наслаждался теми эмоциями, которые испытывал сам и которые отдавали мне зрители.

Быстрая и ритмичная песня во всю мощь ревела из колонок. Над полем бывшего военного аэродрома, заставленного палатками и припаркованными байками, разносились звуки моего голоса и жужжание моей гитары, приправленное рычащим басом и стремительным, пулемётным бласт-битом. Жители соседней деревни сегодня слушают хорошую музыку. Даже если им не очень-то и хотелось.

Песня оборвалась резким одиночным ударом в барабан, на мгновение повисла тишина, которая тут же взорвалась криками и аплодисментами. Сейчас мы играли старые песни, всем знакомые. Люди не слишком-то любят новое, им надо некоторое время, чтобы привыкнуть к звучанию, и мы всегда начинали со старых треков.

– Гибель Народа Емь! – прорычал я, объявляя следующую песню.

Начиналась она с замысловатого гитарного соло, и я, поставив ногу на монитор вопреки просьбам организаторов, высекал ноты в самом конце грифа, пока Миша медленно бил в барабаны, словно забивал гвозди в крышку гроба.

Где-то вдали сверкнула молния, оглушительный раскат грома стал аккомпанементом для песни, и я ухмыльнулся. Соло закончилось, начался взрывной припев, который толпа хором скандировала вместе со мной.

Народ был уже достаточно хорошо разогрет, группы, выступавшие перед нами, отлично постарались. Мы тоже выкладывались на полную. Только для этого и стоит выходить на сцену. Никогда не понимал артистов, отрабатывающих номер как какую-то повинность. Все эти люди перед сценой пришли, чтобы ты поделился с ними своим творчеством, может, в надежде взять автограф, сфотографироваться. Мы всегда работали с полной отдачей, и наши фанаты это знали и ценили.

Песня кончилась длинной барабанной сбивкой и эпичным соло на бас-гитаре. Начали падать первые крупные капли, ливень обрушился на аэродром внезапно, как удар хлыста, но никто и не думал расходиться. Раз уж мы вышли на сцену, мы доиграем сет во что бы то ни стало. Однажды я, почти как Закк Уайлд, разбил пальцы в кровь, но концерт доиграл. Гитару потом пришлось отмывать спиртом.

– Смерть! И Слава! – заревел я в микрофон, бешеным взглядом окидывая толпу зрителей.

Первые ноты были знакомы всем нашим фанатам, и они заорали в такт песне под стремительное молотилово Мишиных барабанов и рёв гитар. Эта песня была одной из моих любимых, и у меня вновь побежали мурашки по спине. Воздух, казалось, был наэлектризован до предела. И хоть я был уже с пивным пузом и больными коленями, я вновь почувствовал себя шестнадцатилетним пацаном, вышедшим на сцену в косухе не по размеру, занятой у друга, и с неисправной гитарой, которая нещадно фонила, стоило только на миг отпустить струны.

Чистый, неподдельный кайф.

Вокруг всё сверкало и громыхало, дождь лил как из ведра, а я орал в микрофон свою лучшую песню, глядя, как беснуется толпа, вымокшая до нитки, но продолжающая прыгать у сцены. На мгновение мне даже подумалось, что вот он, пик, лучший момент моей музыкальной карьеры.

Не первый миллион проданных альбомов, не запись в Нью-Йорке и не сотрудничество с немецким лейблом. А вот это выступление в родной провинции на заштатном фестивале. На Родине.

Я доиграл песню и вскинул вверх руку с зажатым в пальцах медиатором, как всегда это делал.

И в этот момент в меня ударила молния.


Что чувствует человек, в которого ударила молния? Я, если честно, так и не понял. В один момент я стою на сцене, вскидывая руку вверх, а в следующий миг уже просыпаюсь в задрипанной больничной палате, понимая, что я, чёрт побери, не доиграл концерт.

Разлепить глаза удалось с большим трудом, хотелось спать, пить и в туалет по-маленькому, мысли путались, в горле першило от сухости. Но я сумел подняться на локтях и осмотреться по сторонам.

Я думал, что у нас до всех больниц так или иначе дошла цивилизация. А тут какое-то ретро. Железная сетчатая кровать с дужками, колючее армейское одеяло, полосатый ватный матрас, сбившийся комками. Деревянная тумбочка у кровати, пустая. На потолке обыкновенная лампочка Ильича, стены наполовину покрашены, наполовину побелены. Прямо как в детских воспоминаниях, когда я лежал в похожей палате Чернавской ЦРБ с воспалением лёгких.

В больничной палате я был один, хотя в палате стояло четыре таких панцирных кровати, перемежаясь одинаковыми тумбочками. Почему-то лежал я в углу возле стены, а не на козырном месте у окна.

Никаких кнопок вызова медсестры или датчиков дыма, которые обязательно ставились в каждой палате по требованиям пожарной безопасности. Тут на эти требования кто-то, похоже, плевал с высокой колокольни. Даже деревянные окна, заклеенные бумагой, не открывались, похоже, уже несколько лет. Спартанская обстановочка.

Я тяжело вздохнул и откинулся назад, на тонкую пуховую подушку. Выпростал руки из-под одеяла… И обомлел, уставившись на тонкие жердинки вместо моих татуированных лапищ. Руки определённо принадлежали не мне, и я глядел на них, как наркоман в трипе, неотрывно следя за тем, как шевелятся пальцы.

На всякий случай потрогал лицо. Под носом пушились тонкие усики девственника. Прикоснулся к голове, понимая, что вместо длинного хаера у меня там теперь какой-то короткий ёжик, сравнимый по жёсткости с унитазным ёршиком.

Кошмар какой-то.

Это, что ли, и есть ад? Странно, я ожидал услышать в нём хорошую музыку. Как минимум AC\DC, хайвей ту хелл, все дела. Значит, на ад непохоже. Что тогда? Пересадили мой умирающий мозг какому-то школьнику? Тогда и обстановка была бы совсем иной, с непрерывным наблюдением, кучей датчиков и медицинского оборудования неясного назначения. Похоже, я попал.

Теперь надо только выяснить, куда именно.

Я откинул одеяло, критически осмотрел тощее тельце. Оттянул резинку немодных сатиновых труханов. Ну хоть тут школьнику повезло. Но в остальном – дрищ дрищом, бухенвальдский крепыш.

Попытался встать с кровати, нашарить ногой тапочки. Тапочек не оказалось, только эмалированный горшок, слава Ктулху, пустой. Пришлось идти босиком. Больница же, пол моется по несколько раз в день.

Двери в палату тоже оказались в стиле ретро, деревянные, двойные, с непрозрачными стёклами и узором в виде ромбиков. Сразу за дверью обнаружился пост медсестры. Самой медсестры не обнаружилось.

Аккуратно шлёпая босыми пятками по крашеному деревянному полу, я подошёл к посту, отгороженному ширмой от любопытных глаз. Заглянул внутрь, на случай, если там всё-таки кто-то есть. На столе стоял недопитый чай, на раскрытой карточке лежала надкусанная баранка. Коричневый телефонный аппарат без диска и кнопок, для внутренней связи. Сто лет таких не видел.

Прочитать содержимое карточки я не успел.

– Таранов! Ты чего там роешься, паразит такой! – визгливый, истеричный голос резанул по ушам, словно ножом по стеклу.

Я отпрянул назад, повернулся на звук голоса. По коридору стремительным шагом двигалась дородная медсестра, явно недовольная моим вторжением в её закуток. Следом за ней семенил подросток во фланелевой пижаме. Тот глядел на меня насмешливо, как на сельского дурачка.

– И чего ты вообще встал? А ну, марш в постель! Доктор на обходе придёт, тогда и скажет, можно тебе вставать или нельзя! – недовольно провозгласила она.

Бейджика с именем и фамилией я на ней не увидел. Спорить с этой фурией не было никакого толку, тем более что она в два раза шире меня нынешнего. Скрутит в бараний рог и даже не вспотеет. Так что я понуро кивнул и вернулся в палату.

В голове роились самые разные мысли, но ярче и громче всех остальных пульсировала одна – надо отсюда как-то валить.

Я рухнул на кровать, жалобно скрипнувшую сеткой, уставился в белый потолок. Закрыл глаза, надавил на глазные яблоки, перед внутренним взором послушно заплясали разноцветные круги-мандалы. Не сплю, значит. Ущипнул себя ногтями, на тонкой коже сразу же остался заметный след. Больно.

На психбольницу это, однако, не было похоже. Но я не сомневался, если начну всем подряд рассказывать, что мне на самом деле сорок с хвостиком, что зовут меня Саня Островский, и что я рубаю на гитаре в «Сибирской Язве», то мне тут же выпишут билет в один конец в комнату с мягкими стенами и добрыми санитарами. Придётся мимикрировать. Маскироваться под школьника, хотя я сильно сомневался, что у меня получится.

В палату ввалился подросток в пижаме, покосился на меня, упал на заправленную кровать у окна, вытянул ноги в мягких тапочках.

– Ну чё, Таранька? Очнулся? – спросил он, хватаясь руками за дужку кровати и расслабленно потягиваясь.

Я даже и не понял сперва, что он обращается ко мне. Прозвище мне не понравилось, с такой фамилией сам Бог велел зваться Тараном, но такую погремуху пацан явно пока не заслуживал.

Нас разделяло две пустых кровати, но я ощутил острейшее желание перескочить через них и наброситься на этого парня с кулаками. Не просто желание, я ощутил настоящую первобытную ярость, хотелось крушить, кромсать, давить, пинать, оторвать от кровати дужку и забить его, как шелудивого пса.

Пришлось вцепиться пальцами в одеяло и несколько раз выдохнуть через сжатые зубы, чтобы хоть немного отпустило. Причины этому я не понимал. Но сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди, а колючее одеяло чуть не затрещало в пальцах.

– Мы уж думали, всё, хана коту Ваське, – как ни в чём не бывало, продолжил парень. – Больше так не делай, понял?

На меня он даже не смотрел. Словно разговаривал с пустым местом.

– Как? – выдавил я.

– Башкой на бордюр не падай, – сказал парень.

Я медленно ощупал бритую под ёжик голову. На затылке обнаружилась гематома, одно прикосновение к которой заставило меня зашипеть от боли. И что-то мне подсказывало, что я (ну или парнишка, чьё тело я занял) головой на бордюр упал не сам, а с чьей-то помощью.

– А ты кто такой вообще? – спросил я.

– Прикалываешься, – ухмыльнулся парень.

– Нет, – сказал я.

– Да брось, – ухмыльнулся он снова.

– Не прикалываюсь, – сказал я, вновь ощущая острое желание набить ему морду.

– Для тебя – Григорий Иваныч, – сказал он. – Для нормальных ребят – Гришаня.

– И как ты сюда попал, Гришаня? – спросил я.

Он даже повернулся ко мне вполоборота, с недоумением глядя мне в глаза. Пытался, наверное, понять, шучу я или нет. У меня появилось стойкое ощущение, что я определённо причастен к его попаданию в больницу.

– Тебе что, в самом деле память отшибло? – спросил он.

– Ну, типа, – пожал плечами я.

Гришаня вдруг откинулся на подушку и уставился в потолок.

– Ну, чего замолчал? – спросил я.

– То-то я думаю, ты смелый такой стал, – фыркнул он. – Подрались мы. Если можно так сказать.

– Говори как есть, – потребовал я.

– Сам вспоминай, – буркнул он. – Я тебе не справочная.

Ну и хрен с тобой, золотая рыбка, не больно-то ты мне интересен. Я растянулся на кровати, тоже уставился в потолок и начал размышлять об этих выкрутасах судьбы. Картина вырисовывалась совсем не радужная. Попадос конкретный, я теперь в теле дрища, неизвестно где и неизвестно когда. Вид из окна никаких ответов тоже не давал, за грязноватым стеклом виднелся небольшой скверик, позади которого можно было заметить одноэтажные домики частного сектора.

Что ещё хуже, так это то, что мой реципиент явно не самый уважаемый человек в своём окружении. Где-то ближе к аутсайдерам, нежели к лидерам мнений. Вот это будет не так-то просто переломить и изменить. Будут ставить на место, причём жёстко. Если я вообще здесь останусь, конечно, а не уеду в подвалы спецслужб, где меня будут разбирать на винтики любопытные люди в белых халатах.

Я начал перебирать в памяти всё, что может мне пригодиться из будущего, но вряд ли тексты песен «Ярила», «Сатанинской Оргии» или «Мясницкого Крюка» пригодятся в… Стоп, а куда я попал-то вообще?

– Слышь, Гришаня… Год-то хоть сейчас какой? – спросил я.

– Настолько ты башку отбил? – хмыкнул он. – Восемьдесят третий. Э-э-э… Третье сентября.

День, когда горят костры рябин, блин. Что я знаю о восемьдесят третьем годе? Совок совком. Брежнев умер, чекист Андропов греет кресло для Черненко, который тоже фактически одной ногой в могиле. Гонка на лафетах. Гайки закручены так, что резьба трещит, а до горбачёвской перестройки ещё несколько лет.

Всё, что я умею делать – играть музыку. Вот только моя музыка тут по факту запрещена, и даже послушать невинные записи какого-нибудь Black Sabbath или AC/DCможно только с великим трудом. О том, чтобы выступать на сцене с моим репертуаром – даже говорить нечего. Засада.

Вот только без музыки мне оставаться надолго нельзя, как пела Суханкина. Без музыки у меня появляется раздражительность, ухудшается концентрация, речь, появляется нервный тик, тошнота, галлюцинации, бредовые идеи, и даже выпадают волосы. Шутка, конечно, но в каждой шутке есть доля правды.

Нет, музыку я всё равно буду играть, так или иначе. Хоть в подвалах, хоть на квартирниках, хоть в Большом Кремлёвском дворце. Но делать это здесь и сейчас будет гораздо труднее. К тому же, я всего лишь подросток. Да, снова молодой, не болят ни колени, ни спина, и даже зрение острее моего прежнего, но всё же сильно ограниченный в средствах и возможностях.

Но из больницы надо выбираться. Всё равно тут наверняка кроме зелёнки и физраствора нет нихрена, а я не так уж плохо себя чувствую, чтобы валяться в кровати и жрать больничную кашку.

Дверь как раз распахнулась, в палату ввалился небритый смуглый доктор, от которого стойко несло дешёвым куревом типа «беломора». Обход, получается. Можно проситься домой.

## Глава 2

– Таранов, да? – равнодушно спросил доктор. – Как самочувствие, Таранов?

– Как у космонавта! – бодро отрапортовал я.

Я сел на кровати, снизу вверх глядя на доктора, который лениво листал карточку.

– Черепно-мозговая травма… Закрытая… Гм… Коварная штука, – протянул он. – Ну, полежишь у нас недельку, подлечишься… Считай, каникулы себе продлил, да? В каком классе учишься-то?

Я покосился на Гришаню. Если не отвечу, точно оставят здесь, лечиться клизмами. Гришаня незаметно показал две растопыренные пятерни.

– В десятый перешёл, – неуверенно сказал я. – Выпускной класс.

– Хорошо, хорошо… – кивнул доктор. – В институт поступать потом будешь?

Моей заминки он даже, кажется, не заметил.

– Не решил пока, – сказал я. – Товарищ доктор, я хорошо себя чувствую, выпишите меня, пожалуйста.

Доктор поскрёб густую чёрную щетину, посмотрел на меня ещё раз поверх карточки.

– После черепно-мозговой понаблюдать тебя надо, – сказал он.

– В дневной стационар переведите, буду отмечаться ходить, мне же учёбу пропускать никак нельзя. Выпускной класс, – с жаром возразил я. – Навёрстывать потом много придётся.

– Тяга к знаниям похвальная, – сказал он. – Но и отпустить я тебя не могу, ты же только вчера поступил. Скажут, Рашид Алиевич не лечил тебя совсем. Тебя же без сознания совсем принесли.

– Рашид Алиевич, а если я отказ от госпитализации напишу? – спросил я. – Ну мне правда надо. Я и чувствую себя хорошо, и голова не болит, и не тошнит, и хоть сейчас…

– Придумал тоже, отказ! – вспылил вдруг доктор. – Ладно, если хорошо всё, выпишу тебя. Освобождение от физкультуры… На две недели. Так. Друга твоего ещё надо посмотреть.

Я кое-как удержал торжествующую улыбку. Рашид Алиевич открыл вторую карточку и подошёл к Гришане.

Всего один невинный вопрос доктора практически ввёл меня в ступор, и я понял, что придётся отыгрывать амнезию по полной программе, иначе придётся туго. Если воспоминания Таранова каким-то чудесным образом вдруг не перетекут ко мне. Во всяком случае, его эмоции по отношению к Гришане я отлично считывал. Злость, переходящая в ненависть. В СССР, конечно, школьного буллинга не было, все пионеры до единого дружно ходили строем и сдавали макулатуру, но что-то мне подсказывало, что здесь имел место быть именно он.

Будем исправлять, пусть даже это и выпускной класс. Все мысли школьников заняты совершенно другим, устремлены в светлое будущее.

И я теперь тоже – простой советский школьник. Это случившийся факт, который можно только принять. Вот только я чувствовал, что ещё далеко не всё сказал своей музыкой в той жизни, и мне теперь придётся навёрстывать в этой, со всеми положенными трудностями.

То есть, по пунктам.

Сколотить группу, то есть, вокально-инструментальный ансамбль, как тут принято называть группы. Единомышленников отыскать будет непросто, но попыток оставлять нельзя. А формат one-man-band, когда ты сам себе и швец, и жнец, и на дуде игрец, без интернета практически не работает.

Достать инструменты. Именно достать, купить вряд ли получится. По блату, списанные, или пристроиться к какому-нибудь дому культуры, где инструменты должны быть. Дрова, конечно, но за неимением лучшего будем играть на дровах.

Пробиться со своей музыкой на какие-нибудь площадки. Вот это будет сложнее всего. Цензура просто не допустит такую музыку и тексты к публичному воспроизведению. Разве что можно подождать начала перестройки, когда гайки немного ослабят, но это слишком долгое ожидание. Что-нибудь придумаю.

Но я твёрдо решил, что если судьба даровала мне второй шанс, то я просто обязан им воспользоваться, заново пройти тернистый путь провинциального музыканта, зная, где нужно подстелить соломку.

Другие пути меня не интересовали. Попытаться спасти СССР? Я хоть и творческий человек, но я предпочитаю реально смотреть на вещи, в моём положении это объективно невозможно. Да и в восьмидесятых спасение будет скорее напоминать гальванизацию трупа. К тому моменту, когда у меня хотя бы в теории появятся какие-то шансы, советское общество будет уже слишком сильно разложено буржуазной пропагандой, а дефицит и прочие радости социализма только ускорят процесс этого разложения.

Нет, империю мне искренне жаль, развал Союза это настоящая катастрофа. Но молодёжь уже тихонько требует перемен, и с каждым днём их голоса будут звучать всё громче и громче.

Рашид Алиевич тем временем изучал состояние Гришани, который явно симулировал. Доктор, впрочем, подвоха не заметил, прописал ему покой и оставил отдыхать. Я же принялся готовиться к выписке.

Домашний адрес подсмотрел на обложке своей больничной карточки, забрал потёртое серое пальто и уродливые боты из больничного гардероба. Едва не заблудился в этой больнице, хотя в прошлой жизни я тут совершенно точно был, некоторые вещи остались неизменными и всплывали в памяти как дежа вю.

С Гришаней не попрощался, с медсестрой тоже, хотя она уговаривала меня подождать обеда, поесть, и только потом уходить. Мне хотелось поскорее отсюда свинтить, а настаивать она не стала.

Поэтому в начале двенадцатого я уже стоял на крыльце Чернавской больницы, моросил мелкий неприятный дождик, серые тучи затянули небо сплошной пеленой. Настроение у меня было примерно таким же, серым и мрачным. В зимнем пальто было жарко, я шёл расхристанный, перепрыгивая через лужи и попинывая камешки от досады.

Чернавск. Вот уж не думал снова в нём оказаться, да ещё в восемьдесят третьем году. Я, блин, даже ещё не родился. Появлюсь на свет только в декабре, под самый Новый Год, и не в Чернавске, а в Пыштыме. Это потом сюда переедут мои родители. Здесь и пройдут мои детство и юность, пришедшиеся на конец перестройки, девяностые и начало нулевых, это уже потом мы всей бандой переберёмся в Питер. Я даже пионером не успел побыть, только октябрёнком, так что от всей этой коммунистической пропаганды я максимально далёк.

Ещё и эта сраная провинция с гопотой, наркотой, алкашами и прочими радостями жизни. Может, в восемьдесят третьем ещё не так всё плохо, но в девяностых тут творился кромешный ужас, и воспоминания мои были отнюдь не радужными. Чернавск в полной мере оправдывал своё название. Чёрный город, злой, мрачный. Наполовину из частного сектора, наполовину из дореволюционных бараков, наполовину из серых панельных пятиэтажек. Ну и промзона, разваленная в девяностые.

Адрес, который я прочитал на больничной карточке, находился не в самом благополучном районе. Как раз в тех самых бараках, которые снесли и расселили только к середине десятых годов. С удобствами на улице, водой из колонки и соседями-маргиналами. Это потом на их месте выросли элитные жилые комплексы с высокими заборами и подземными парковками.

Прохожих на улицах было немного, то ли из-за мерзкой сырой погоды, то ли из-за того, что сейчас был разгар рабочего дня. Я шёл прямиком к дому этого самого Таранова, других вариантов у меня не имелось. Прошёл мимо школы, мимо кинотеатра «Спутник», закрывшегося в девяностых, мимо дома культуры железнодорожников. У вокзала заметил троих милиционеров, на всякий случай, обошёл их стороной, по дворам. Не то у них обязательно возникнет желание узнать, почему это школьник болтается по улице во время уроков.

Снова ощущать себя школьником было довольно странно. Я свою бросил после девятого, позабыв, как страшный сон, так что бытие десятиклассника должно стать для меня чем-то новым. Как и бытие комсомольца. Если этот Таранов вообще принят в комсомол, чего могло и не произойти.

Я наконец дошагал до старого кирпичного барака, двухэтажного. Первый этаж из красного крошащегося кирпича, второй – из дерева. Улица Блюхера, дом десять, квартира четыре. Окружён забором из потемневших досок, калитка с верёвочкой, всё как в старые добрые. Пёс во дворе приветственно гавкнул, не высовываясь из будки. На верёвках сушилось (хотя в такую погоду скорее наоборот, мокло) бельё, вдоль забора виднелись сложенные поленницы дров. Я вздохнул и вошёл в единственный подъезд.

Лампочки в подъезде вполне ожидаемо не имелось, после того, как тяжёлая дверь закрылась самодельным доводчиком-пружиной, я оказался в кромешной тьме. По выщербленным ступенькам подниматься пришлось на ощупь.

Да уж, в той жизни я жил в гораздо лучших условиях. В благоустроенной квартире, которую отец получил от завода. А тут какой-то мрак и ужас. Хотя я знал, что такие бараки местами существовали даже в двадцатых годах, пусть даже активно расселялись и сносились.

В темноте искать нужную квартиру оказалось непросто. Это когда долго живёшь в таких условиях, просто по привычке идёшь на автопилоте в нужном направлении, а у меня такой автопилот ещё не выработался. Пришлось немного поплутать по подъезду.

– Да кто там, млять, шабаркается? – дверь одной из квартир вдруг распахнулась, оттуда выглянул бритоголовый сухопарый мужичок с синими перстнями на пальцах.

Я как раз задел рукой какую-то пепельницу из консервной банки, которая со звоном покатилась по полу.

– Шурик, ты, что ли? – спросил он, подслеповато щурясь. – Мамка-то тя потеряла, а ты чего, школу прогуливаешь?

– Из больницы я, домой иду, – ответил я.

– А чё? Простыл? – хрипло спросил сосед.

– Головой ударился, – сказал я.

– Сотряс? – спросил он.

– Нет вроде, – пожал плечами я.

– А че домой не заходишь? Ключей нет? – спросил он. – Заходи тогда, почаёвничаем. Мамку у меня дождёшься.

Первым моим порывом было отказаться от его предложения, отвык я от таких соседских отношений, но урчащий желудок и отсутствие ключей оказались слишком убедительными аргументами. В своей питерской квартире я не знал даже соседей через стенку, не говоря уже о соседях по площадке или по подъезду. А тут так не принято.

– Спасибо, – сказал я.

Никакой угрозы, несмотря на синие наколки и откровенно криминальный вид, от соседа не ощущалось, и я смело шагнул в его квартиру, вопреки всем ожиданиям, довольно чистенькую. Бедненькую, но чистенькую. Снял в прихожей свои уродливые чёрные боты, повесил пальто на железный крючок.

– Ну, Шурик, давай колись, кто тебя отоварил, – ставя пузатый чайник на плиту, произнёс сосед.

– Никто, поскользнулся я, – сказал я.

– Вот это ты, Шурик, мамке своей заливай, да? – проворчал сосед.

Он поставил на стол, покрытый цветастой клеёнкой, две щербатые кружки из разных сервизов, заварник, достал из ящика чай в металлической банке. Грузинский экстра. Я с интересом глядел, как он маленькой ложечкой насыпает новую заварку, чтобы не поить гостя вторяками.

– Чифер не предлагаю, мал ещё, – строго сказал сосед. – И водку тоже.

– Да я и сам не хочу, – сказал я.

– Давай колись, – нетерпеливо произнёс сосед, возвращаясь к предыдущей теме.

– Упал я, на бордюр, – буркнул я. – Не помню толком ничего.

Что мне ещё сказать, если я сам не в курсе? Нет, понятное дело, что одним из фигурантов дела был Гришаня, но что-то мне подсказывало, что он был с компанией. Или в компании. Всё-таки это немного разное.

– Ладно, не хочешь – не говори, – махнул рукой сосед. – Что я, следак, что ли, допрашивать тебя?

– Не похож, – сказал я.

Сосед больше напоминал бывалого сидельца, полжизни мотающегося по лагерям. При этом он был вежлив, трезв и участлив, что с его образом совсем не вязалось.

– Вот и я думаю, что не похож, – хохотнул он.

Я с интересом разглядывал интерьер его кухни. Старые, ещё явно довоенные столы с ящиками, кургузая белая газовая плита, красный баллон рядом, укрытый цветастой занавеской. Само собой, никакой мойки. На табуретке в углу стоял бачок с водой, вёдер этак на восемь, а на стенке висел эмалированный таз.

Отвык я от такого. Теперь даже в деревенских домах зачастую налажено водоснабжение и канализация, а тут… Ну, прогресс и сюда дойдёт.

Чай наконец заварился, сосед, имени которого я так и не знал, разлил чай по кружкам и пододвинул одну из них ко мне.

– Пей, не стесняйся, чем богаты, – сказал он.

К чаю он положил на стол пачку «Юбилейного» и рафинад в сахарнице.

– Спасибо, – сказал я.

– За спасибо… Ладно, неважно. «Благодарю» надо говорить, понял? – усмехнулся он.

– Понял, – сказал я.

– То-то же, – хмыкнул сосед. – Не обижает никто?

Я вопросу, надо сказать, удивился.

– Да нет, – сказал я.

– Смотри, если кто на тебя это самое, ты говори, – сказал он.

Я вместо ответа предпочёл наконец швыркнуть чаю. На вкус оказалось лучше, чем я ожидал, но ничего сверхъестественного, заварной чёрный чай, самый обыкновенный. С китайским не сравнить, но что-то на уровне масс-маркета из пакетиков, ничуть не хуже какого-нибудь «Майского» или одной из многочисленных принцесс.

– Да ладно вам, за меня не беспокойтесь, нормально всё, – сказал я.

Пару минут молча пили чай. Я старался цедить понемножку, больше налегая на печенье, чтобы не выдузить всю кружку залпом. К тому же я очень поспешил, отказавшись обедать в больнице.

– Мамка-то во сколько у тебя приходит? – спросил он.

Я пожал плечами. Самому хотелось бы знать.

– Когда как, – хмыкнул я.

– Она же у тебя на молокозаводе вкалывает? Хорошая баба, – сказал он. – Давай её не расстраивай, понял? Она у тебя одна.

– Ага, – хмыкнул я.

Общаться с ним я не очень-то хотел, особенно если учитывать, что я ничегошеньки не знаю о жизни моего реципиента, но приходилось терпеть общество соседа. Всё лучше, чем куковать у закрытой двери или мокнуть на улице.

Чай мы допили, кружки остались на столе. Переместились в единственную комнату с продавленным диваном и полупустым сервантом. На стенах вместо обоев – побелка, на смежной с другой квартирой стене висел довольно пожилой ковёр.

А в уголке возле серванта стояла гитара. Ленинградка, с бантом на голове грифа, семиструнная. Деку украшала наклейка в виде розы. Всё моё внимание тут же оказалось приковано именно к ней, я мигом позабыл и про чай, и про соседа, и про всё остальное. Фабрика народных музыкальных инструментов имени Луначарского производила этих монстров почти полвека, и если в СССР можно было найти акустическую гитару, то это с большой вероятностью будет именно ленинградка.

Судя по тому, как она заросла пылью, у соседа гитара была скорее предметом интерьера. Руки сами потянулись смахнуть с неё пыль.

– Шурик! А разрешения спросить не надо? – строго сказал сосед.

Он прав, я бы тоже не позволил соседскому ребёнку трогать мои инструменты.

– Можно? – спросил я.

– Можно козу на возу, – буркнул он. – Умеешь играть-то?

– Ну так, – неопределённо ответил я.

Играть я умел на всём, кроме баяна и клавишных. Семиструнка у меня тоже была, но не такая. Не с цыганским строем, а с пониженным, с дополнительной струной для более низких диапазонов.

– Где играть научился? Ты ж не умел вроде, – сказал сосед.

– Да я так, немного… В лагере, – соврал я.

Сосед заржал.

– Я тоже… Ха-ха-ха! В лагере!

– Только я на шестиструнке, – добавил я.

Я наконец взял гитару в руки, провёл пальцами по струнам. Так и думал, расстроена.

– Высоцкий так играл, на расстроенной гитаре, – с видом знатока заявил сосед.

Хотелось сказать, что ты-то не Высоцкий, но я сдержался и молча принялся крутить задубевшие колки. Для того, чтобы настроить ленинградку, нужны недюжинная сила в пальцах, твёрдая уверенность и абсолютный слух. Ну или пассатижи, если силы в пальцах не хватает, потому что колки на ней не смазывались, наверное, года этак с пятидесятого.

Камертона, само собой, не имелось, поэтому настроил просто по первой струне, не особо заботясь о точности. Пришлось ещё и вспоминать классический строй семиструнки. На открытых струнах должен получиться соль-мажор.

Когда всё оказалось готово, я провёл пальцами по струнам, наслаждаясь чистым звучанием, а потом начал играть.

## Глава 3

Я играл до тех пор, пока не почувствовал, как начинают болеть пальцы, на которых ещё пока не было нужных мозолей. Ну хотя как играл. Импровизировал, на ходу сочиняя и обыгрывая обрывки знакомых мелодий. Запинался, косячил, само собой. В пальцах не было такой подвижности, суставам и сухожилиям подобные нагрузки были в новинку. Да и строй классической русской семиструнки был для меня непривычным, из-за чего я несколько раз сбивался.

– В лагере, говоришь, научился? – удивлённо воскликнул сосед, когда я в последний раз провёл пальцами по струнам и с сожалением отставил инструмент в сторону.

Всё это время, пока я играл, он молча таращился на меня, как на инопланетную форму жизни.

– Я-то думал, тебе пару аккордов блатных показали… А ты вон как шпаришь… – сказал он. – Это так нынче в пионерлагерях учат?

– Показали-то немного, остальное я сам, – сказал я.

В принципе, даже почти не соврал. Примерно так и было в моей реальности, гитару я осваивал самостоятельно, без всяких преподавателей и музыкальных школ. Подбирал аккорды и мелодии на слух, упорно просиживая десятки и сотни вечеров наедине со своей первой гитарой, шестиструнным болгарским «Орфеем», доставшимся в наследство от дядьки, который разбился на мотоцикле. Сейчас у меня, значит, есть фора.

– Талант! – воскликнул сосед.

– Да бросьте, – сказал я.

В талант я не верил и не верю. Есть предрасположенность и целеустремлённость с упорством, и их соединение обычно и принимают за «талант». Если человек предрасположенный не будет трудиться над собой, то его легко заткнёт за пояс человек, просто потративший тысячи часов на обучение. Талантливым музыкантом я себя никогда не считал. А вот целеустремлённым и упрямым – да.

– Не, зуб даю! – возразил сосед. – Ты ж прям… Вот так!

Он изобразил в воздухе что-то отдалённо похожее на соло на воображаемой гитаре.

– Никогда не слышал, чтобы вот так пиликали, – добавил он. – Вживую, в смысле. А аккордами можешь? Высоцкого знаешь песню, про дурдом?

– Не, пальцы болят, – отбрехался я, демонстративно потирая раскрасневшиеся от струн подушечки пальцев.

– Ну ты, конечно, даёшь, – протянул сосед. – Не ожидал, не ожидал. Давай краба!

Я протянул свою тощую ручонку, и он сграбастал мою ладонь в свою пятерню, крепко пожимая обеими руками. И я не ожидал, что моя импровизация приведёт его в такой неподдельный восторг. Подумаешь, немного размял пальцы. В конце концов, это же не соло Фридмана из «Tornado of Souls». И даже не гнусавая песня про одуванчики на трёх блатных аккордах.

– А дома-то гитара есть у тебя? Я бы пришёл, послушал ещё, как играешь, – сказал сосед. – Хотя чё это я, откуда у вас, Люська же эт самое… Слушай, Шурик, а забирай вот эту, дарю!

Я недоверчиво нахмурил брови.

– Ну нет, как это, – буркнул я. – Я не могу.

– Бери-бери, мне всё равно скоро эт самое… Да и всё равно без дела стоит, пылится, а так хоть в хороших руках будет. Бери, говорю, – настоял сосед.

– Спасибо, конечно… – протянул я.

Грех отказываться, когда тебе предлагают инструмент, который всё равно пришлось бы добывать так или иначе. Пусть это всего лишь старая пошарпанная ленинградка, она станет первым шагом на моём пути обратно к музыкальному Олимпу.

Снаружи, в подъезде, послышался какой-то шум, голоса, детские визги. Сосед криво усмехнулся.

– Ну, маманя твоя точно идёт, зуб даю, – сказал он, поднялся, сунул в зубы папиросу и уверенно направился к двери.

Я пока остался сидеть на тахте.

– Люсь! Привет! Нашёлся твой Шурик, вон, у меня сидит, чаёвничает, – послышался голос в подъезде.

– Ну я ему щас задам… – послышался другой голос.

В крохотную квартирку разъярённой фурией влетела дородная баба, мокрая от дождя и разбрызгивающая холодные капли.

– Ты! Скотина! Подлюка такая, где ты шляешься! Где шлялся, я спрашиваю! И чё мы сидим?! Расселись, как королевичи, а ну, поднимайся, бестолочь, живо домой! – вместо приветствия она перешла на визг, который я воспринимал с трудом.

На соседа ей, похоже, было абсолютно плевать, как и на троицу малолетних детей, заглядывавших из подъезда внутрь чужой квартиры. Скандалами и сценами она, очевидно, питалась, как энергетический вампир.

Даже выглядела она как не очень умная, но зато склочная и желчная баба. Брыластое лицо, мелкие пергидрольные кудри, презрительно поджатые тонкие губы. Мне она показалась крайне неприятной собеседницей. Особенно когда диалог начинается с прямого оскорбления.

Так и хотелось спросить, мол, тётя, вы вообще кто. Но я понимал, что таким вопросом, возможно, подпишу себе смертный приговор.

– Я в больнице был, – открыто сказал я. – С черепно-мозговой травмой.

Женщина ахнула, картинно схватилась за сердце. Актриса из неё была посредственная.

– Ты дрался? Дрался, я спрашиваю? – визг превратился в театральный шёпот. – Кто тебя побил? Ты их запомнил? Мы сейчас пойдём в милицию!

– Да ладно тебе, Люсь, чё пристала к парню, – попытался вмешаться сосед.

– Витя, не лезь, – строго ответила она.

Ага, ну хоть так имя своего благодетеля узнал, надо запомнить.

– Чё не лезь, это ж пацан, обычное дело, – возразил сосед.

– Вот своих детей родишь, тогда и будешь воспитывать! – взвизгнула мать.

Ставлю копейку против всего золотого запаса СССР, Таранов-старший вышел за хлебом и не вернулся. Короче говоря, я собрал настоящее комбо из проблем. Даже неудивительно, что мой реципиент был… Таким. Мать-тиран загнобила всю семью, и вот кто с полным правом носит фамилию Тарановых.

– Пошли домой, хватит истерики устраивать, – чётко и внятно произнёс я.

Мать заткнулась мгновенно, захлопав ртом, как вытащенный на берег карась.

– Ты как с матерью разговариваешь, щегол!!! – визг превратился практически в ультразвук.

Я переглянулся с соседом. Он продолжал криво ухмыляться, явно развлекаясь от созерцания подобного шоу.

Она попыталась схватить меня за ухо, но я увернулся, протискиваясь мимо неё к выходу. Получил несколько несильных оплеух, пока накидывал пальто (прилетело именно по нему), быстро сунул ноги в боты, юркнул в подъезд, где меня ждали ещё трое невольных зрителей.

Две сестры-двойняшки и братик, получается. Младшие. Девочки точно из начальной школы, а пацану на вид было годика четыре.

– Привет, – на ходу бросил я.

– Привет, – хором ответили они.

Мать выскочила следом, толкнув меня плечом, и пошла открывать дверь уже в нашу квартиру. Номер один. Ключи, оказывается, были под ковриком.

– Шурик! – ухмыляющийся сосед выглянул следом и тихонько протянул мне гитару.

– Благодарю, дядь Вить, – так же ухмыльнулся я в ответ.

Наша квартира была такой же маленькой и тесной. Кухня и единственная комната разделялись тонкой стенкой, в которую была встроена круглая железная печь, выкрашенная чёрной краской. Здесь интерьер выглядел ощутимо беднее. Впятером, значит, ютились в однушке без удобств. Людмилу Таранову стало даже немного жаль.

– Так! Сашка! Воду иди неси, кто её потащит, я? Таня, Лиза, уроки делать, через полчаса проверю! Максимушка, солнышко моё, иди сюда ко мне, я с тебя курточку сниму, хороший мой!

Понятно, кому в семье достаются все крохи тепла и заботы. Я не стал даже раздеваться. Тайком поставил гитару в уголок у входа, прикрыв чьей-то курткой, схватил ведро.

– Ты идиот? – уперев руки в боки, спросила мать. – Нет, я спрашиваю, ты идиот?

Я выдохнул носом, потирая переносицу, чтобы сейчас не натворить глупостей ещё больших. Меня такое обращение категорически не устраивало.

– Флягу бери, придурошный! На колонку за водой марш! Тебя сколько не было, кто нам воды принесёт? – продолжила мамаша.

– Соседа бы попросила, – сказал я.

– Чего-о-о-о?! – вновь начался визг, но я в этот момент уже захлопнул дверь снаружи.

Взял и флягу-сорокалитровку, и погнутую в нескольких местах тележку на колёсиках. Пустая фляга громыхала о тележку на каждой кочке и луже.

Колонку я видел по дороге сюда, поэтому пошёл напрямик к ней, не переставая удивляться таким поворотам судьбы. Да уж, неожиданно это всё. И неожиданность это не самая приятная. Как будто бы Бог, Сатана или кто угодно ещё решили проверить, из насколько глубокой задницы я смогу вылезти.

Возле колонки ожидаемо разлилась большая лужа. Мне она, впрочем, не особо помешала, и я, расположив флягу на нужном месте, принялся налегать на рычаг. Да уж, это тебе не водомат с озонированием и оплатой через мобильное приложение, это старая советская колонка, однако вода из неё лилась до изумления вкусная.

Возвращаться домой не хотелось совершенно, и я тянул время, наполняя флягу максимально медленно. Только когда к колонке подошла баба с пустыми вёдрами, пришлось немного ускориться.

– Привет, Санька, – сказала она.

– Здрасьте, – буркнул я.

Тут, похоже, вообще все всех знали. И обо всех. Так что я предпочёл смыться прежде, чем она заведёт беседу ни о чём.

Дома меня снова встретила недовольная мать.

– Тебя только за смертью посылать! Ты за водой в Ленинград ездил? – проворчала она, но всё же помогла поставить флягу на место.

Я наконец разделся и прошёл в комнатку, где девочки вдвоём за одним столом корпели над уроками, а маленький Максим играл на полу с ярким пластмассовым самосвалом. Мать осталась на кухне, изобретать, чем в этот раз накормить четверых детей.

Пора посмотреть, чем вообще жил Саша Таранов до того, как ему проломили голову. И как жил.

А жил он, судя по всему, как простой советский задрот-радиолюбитель. Нашлись стопки явно бэушных журналов «Техника – молодёжи», паяльник с медным жалом, россыпь выдранных отовсюду конденсаторов, транзисторов и диодов, самодельный радиоприёмник, какие-то полуразобранные недоделки, инструменты вроде бокорезов, пассатижей и прочее барахло, которое сам Сашка наверняка почитал за настоящие сокровища. Я же радиотехникой никогда особо не увлекался, освоил паяльник для домашних нужд, и всё, этого мне было достаточно. В моём времени всё необходимое можно было в два клика заказать в готовом виде. В том числе электронику.

Хотя вид Сашкиных богатств навёл меня на мысли о кастомных педалях перегруза и прочих эффектов. Некоторые мои знакомые увлекались подобными самоделками. Я же предпочитал взять хороший процессор, например, AXE FX или Line 6, и не парить себе мозг вечно коротящими соединениями, отваливающимся заземлением, проблемами с коммутацией, питанием, экранировкой, и прочими сопутствующими увеселениями.

Похоже, мне всё-таки придётся освоить пайку в нужном объёме, здесь не получится заказать примочку из Китая или найти на сайте с объявлениями. Буду мастерить самоделки, как в старые добрые.

– Са-а-а-ша! – пожарной сиреной заорала мать из кухни. – Это ещё что такое?!

– Что? – я выглянул из комнаты.

Мать держала в руке гитару, так, будто это была ядовитая змея. Твою медь.

– Гитара, – сказал я.

– Я вижу! Откуда она тут?! – спросила она.

– Сосед подарил, – сказал я. – Дядя Витя.

– Нет, ты совсем ку-ку? Нашёл, у кого подарки принимать! А если он у тебя теперь за эту гитару что-нибудь попросит? Какую-нибудь маленькую услугу? – произнесла она. – Сколько раз говорить, не бери чужое! Ты же знаешь, кто он такой!

Она в сердцах поставила гитару обратно в угол, почти швырнула. Струны жалобно дзынькнули, я дёрнулся к гитаре, как подстреленный.

– Кручусь, как белка в колесе! Как рыба об лёд! – повизгивая, затянула жалобную слезливую шарманку она. – А ты! Неблагодарный! Весь в отца!

Я равнодушно смотрел, как она пытается привычно манипулировать собственным сыном, но что-то идёт не так. На дешёвые провокации и манипуляции я не поведусь. Я на всякий случай прошёл в кухню и взял гитару, эту несчастную дешёвую ленинградку, которая точно не стоила никаких истерик. Уберу подальше, у этой женщины точно хватит наглости сломать инструмент только потому, что сын действует не по её хотению. Порвать струну или ещё как-то напакостить. Лишь бы я вернул гитару соседу.

– Ма-ам! Мы уроки сделали! Можно нам погулять? – раздался голос одной из сестёр.

Мать уставилась на меня с недобрым прищуром.

– Саша. Проверь у них уроки, – приказным тоном сказала она. – Потом пойдёшь с ними. Присмотришь.

Пф. А я-то думал. Но и гитару оставлять наедине с мамашей не просто опасно, а жуть как опасно. В вольере с крокодилами и то безопаснее.

– Гитава! – воскликнул Максимка, потянул ручки к струнам, провёл пальцами неуклюже.

Первым порывом было забрать инструмент, но в мозгу тут же родилась единственная верная тактика.

– Максимка! Хочешь, научу? – спросил я.

– Научишь? Ты?! – фыркнула мать.

– Научи, научи! – восторженно завопил ребёнок.

– Я пока гитару положу на шкаф, а когда вернусь, то мы с тобой будем учиться играть, хорошо? – я присел на корточки, заглядывая братику в лицо.

– Ховошо! – улыбнулся он щербатым ртом.

Я извлёк несколько мажорных аккордов, частушечных, резко заглушил струны, поднялся. Гитару положил наверх, на платяной шкаф, надеясь, что у матери хватит совести не лишать ребёнка обещанного урока. Преподавателем гитары я тоже какое-то время подрабатывал, программа занятий у меня примерно выстроена.

– Вот и договорились, – сказал я, скрепляя наш договор крепким рукопожатием.

Сёстры удивлённо переглянулись, когда я подошёл к ним, заглядывая в раскрытые тетрадки. Домашка по математике, несколько примеров. Всё аккуратно, чистенько, по-девчачьи.

– Молодцы, отлично, – сказал я, даже не вникая в суть заданий. – Собирайтесь.

– Ты уже проверил? – тихо спросила одна, но вторая пихнула её в бок, мол, не надо лишних вопросов.

Пришлось ещё немного подождать, пока они выберут, что надеть. При всей нашей бедности гардероб у них более-менее приличный. В отличие от меня.

Когда девочки наконец собрались, я тоже быстро оделся. Мельком взглянул, чем занимается мать – на плите что-то кипело и бурлило. Сейчас ей точно не до моей новой гитары. Попрощались, ушли.

Молча вышли во двор, синхронным отработанным манёвром покинули пределы видимости из окон. Дошли до колонки с водой, где я уже недавно был. Лужа возле неё стала ещё больше.

– Всё, дальше можешь не провожать, – сказала одна из сестёр. Кажется, Таня.

– Надолго вы? – спросил я.

Девочки переглянулись. Кажется, я начинаю их отличать друг от друга.

– Какая тебе разница, подождёшь, – нахмурилась Таня.

– Ну Тань, зачем ты так… – тихо промямлила Лиза.

– Нет, ждать я никого не буду, у меня и своих дел хватает, – возразил я. – И либо вы сейчас называете мне точное время, либо я иду вас везде сопровождать.

– Только не это, – закатила глаза Таня.

– Да я и сам не хочу, – сказал я.

М-да, у сестёр я тоже не в авторитете. В каком они классе, в третьем? Четвёртом? Уже появляются свои секретики, в которые старшего брата посвящать не надо.

– Саш, мы через часик придём, – сказала Лиза.

Хотелось бы верить, но не верилось. Если бы это сказала первая, то ещё ладно, но в их парочке Лиза явно была ведомой. Лидером и заводилой была Таня, ершистая и самоуверенная.

– Ровно через час на этом же месте, – строго сказал я.

– Ага, – бросила Таня.

Рычагов воздействия на них у меня, кажется, немного. Но один всё-таки был.

– Иначе следующего раза не будет, – сказал я.

– Саша! – взвилась сестра. – Я… Я… Маме расскажу!

Я засмеялся в ответ. Вот это пугало меня меньше всего.

– Про то, что вы уходите одни? – спросил я. – Запомни, сестрёнка, я теперь на голову отбитый, мне всё похрену.

– Ну точно, башкой стукнутый… – пробурчала она.

– А тебе в больнице уколы ставили? – спросила Лиза невпопад. – Больно было?

– Нет, Лиза, не больно, – сказал я. – Всё, шагом марш к подружкам.

– А ты откуда зна… – начала Лиза, но сестра дёрнула её за рукав.

– Идём, – приказала она.

А я остался вновь предоставлен самому себе, по крайней мере, на ближайший час. Мне есть, чем заняться и без сестёр. Например, пройтись по Чернавску и подумать о том, где можно оборудовать себе репетиционную базу. Которая послужит мне ещё и убежищем. Долго находиться под одной крышей с Людмилой Тарановой я точно не смогу.

## Глава 4

Чернавск. Такой родной и такой постылый. Глухая уральская провинция, унылая и депрессивная, но сейчас, в восемьдесят третьем году, она казалась вполне живой и цветущей. Возможно, образ города в моей памяти был взят из девяностых, когда всё разваливалось и разрушалось, или из нулевых, когда всё немного устаканилось, но в любом случае, сравнение выигрывал Чернавск образца восемьдесят третьего. При всей его неказистости.

Не было назойливой уличной рекламы, не было граффити на стенах, не было бомжей. Многих зданий, впрочем, тоже не было, но это в большинстве своём были уродливые безвкусные торговые центры из стекла и бетона, так что городской пейзаж от их отсутствия становился только красивее.

Зато работали предприятия, о существовании которых я даже не подозревал. Вернее, успел давно забыть. Завод железобетонных изделий, не доживший до нулевых, мясокомбинат, хлебозавод, ГРЭС, завод сельскохозяйственного машиностроения, и прочие, и прочие. Вокруг города располагались разного рода лесхозы, учхозы, колхозы и прочие -хозы, многие из которых в девяностые оказались заброшены и забыты. На бывших колхозных полях как грибы вырастали коттеджные посёлки с высокими заборами.

И я сейчас не просто так вспоминал городские предприятия. Как водилось в СССР, каждое из них обязательно тянуло на себе кучу сопутствующих подшефных организаций, в том числе, объектов культуры. Не только пионерлагеря, санатории и базы отдыха, которых тоже в лесах вокруг города построили с избытком. Но и Дворцы культуры, Дворцы спорта, кинотеатры и прочий соцкультбыт.

А где, как не в ближайшем ДК, можно сколотить свой ВИА?

Надо бы этот вопросик провентилировать. Нет, первым вариантом был и будет школьный ансамбль, прямо как в песне, в каморке за актовым залом. Но чаще всего это уже существующий коллектив под чутким руководством кого-нибудь из учителей, и творческой свободы в нём мне точно не видать. Если туда вообще получится пролезть на вакантное место, которого может и не быть вовсе.

А вот в одном из местных домов культуры шансов гораздо больше. Основная трудность в наборе людей, конечно, не все пойдут играть незнакомую новую музыку, большинство предпочтёт лабать попсу, чтобы клеить девчонок. Хотя могли бы рубить металл, чтобы клеить альтушек. Они куда интереснее. Во всех смыслах.

Я забрёл наконец в район КПД, крупнопанельных домов, рабочее гетто Чернавска, соседствующее с частным сектором. Здесь я жил в своей прошлой жизни, и не проходило ни дня, чтобы рабочая молодёжь в палёном адидасе не попыталась спросить у меня за длинные волосы или музыкальные предпочтения. КПД научил меня разруливать кризисные ситуации не хуже, чем дорогие курсы. Здесь же была и подвальная качалка, в которой я тягал железо под Manowar,лучшую музыку для занятий тяжёлой атлетикой, и я сейчас направлялся именно туда.

Остро не хватало музыки в наушниках. Душу бы продал за айрподсы и подборку любимых треков. Идти и слушать, как хлюпают лужи под говнодавами, было непривычно и даже странно. Музыка окружала меня везде. В машине, на улице, дома. А тут я испытывал прямо-таки физическую нехватку, дефицит. Даже не знаю, что проще, раздобыть портативный плеер типа кассетного волкмена или вернуться в будущее за айрподсами и телефоном. Наверное, второе более реально.

До боли знакомый подвал оказался закрыт на большой навесной замок. Жаль, такому дрищу, как Сашка Таранов, не помешало бы немного набрать массу. А заниматься дома, становясь объектом насмешек матери… Так себе перспектива, честно говоря. Ладно, тоже решаемо.

Здесь же, в районе КПД, располагался и ближайший к нашему частному сектору дом культуры, носящий громкое имя Владимира Маяковского. Раз в неделю там проходили танцы, в будние дни репетировал народный ансамбль песни и пляски, а по праздникам в большом зале проходили концерты, посвящённые тому или иному красному дню календаря. А ещё именно в «маяковке» мы с группой впервые вышли на сцену. Наш тогдашний басист ужрался так сильно, что перед выступлением наблевал в гримёрке, и нам пришлось уходить по-английски, не прощаясь.

Моё внимание привлекла афиша возле дверей ДК, приглашающая всех желающих на вечер живой музыки, на танцы. Играть должна была какая-то «Веснянка», про которую я вообще впервые слышал, хотя музыкальную историю Чернавска знал довольно-таки неплохо. Я всё же крутился среди музыкантов почти всю жизнь.

Мельком изучив афишу, которая гласила, что играть «Веснянка» будет в пятницу, я потянул за жёлтую латунную ручку массивной двери. Немного помедлил сначала, конечно. Не совсем ясно было, к кому идти и с кем поговорить, в моей памяти этим ДК рулила молодая девчонка, которая в восемьдесят третьем году, скорее всего, пока ещё носила пионерский галстук. А то и вовсе значок октябрёнка. Руководство здесь точно было другое, не то, которое я знал.

Где-то внутри дома культуры играл аккордеон.

Бабулька – божий одуванчик, что сидела на входе и вязала крючком, не обратила на меня совершенно никакого внимания, в конце концов, никаких мероприятий в ДК сейчас не шло, так что я проскользнул мимо неё и очутился в холле с гардеробом. Совершенно пустом.

Интерьер ДК не слишком-то отличался от того, что помнил я. Маяковка была не самым большим культурным центром города, в отличие от филармонии или Дворца Культуры Машиностроителей. Актовый зал, несколько гримёрок, подсобные помещения, комнаты для кружков и секций, пара кабинетов начальства.

Именно туда, к начальству, я и отправился.

Никогда не любил общаться с высоким начальством, будь то арт-директор занюханного клубешника или продюсер крутого зарубежного лейбла. Не любил, и всё тут, хотя и приходилось. Менеджер у «Сибирской Язвы» появился далеко не сразу, и организационными вопросами, в основном, занимался именно я.

Здесь меня встретила высокая женщина в строгом брючном костюме и тугим пучком каштановых волос на затылке, настолько тугим, что казалось, распусти его, и её лицо тут же перестанет быть похожим на восковую посмертную маску. Табличка на её двери гласила, что это Коротких И.И., ни больше, ни меньше. Даже о должности её приходилось только догадываться. Но она занимала самый большой кабинет из всех.

– Чего тебе, мальчик? – вместо приветствия спросила она.

Я от подобного обращения, конечно, давно отвык, так что даже немного опешил.

– Здравствуйте, – начал я после небольшой паузы. – Хотел узнать насчёт ВИА.

– Автограф взять у кого-то хотел? – спросила она.

– Нет, узнать хотел, как бы его основать, – сказал я.

И. И. Коротких натянуто улыбнулась.

– А чего в школьный ансамбль не вступишь? – спросила она.

– Выпускной класс, – произнёс я.

Исчерпывающий ответ.

– На чём играешь? – скучающим тоном спросила она.

– На всём, а что именно нужно? – решил пошутить я, но моего юмора И. И. Коротких не оценила.

– Кажется, это тебе что-то было нужно, – приподняла брови она. – В нашем доме культуры сейчас репетируют и играют девять ансамблей различной направленности и тематики, и её один ансамбль, тем более, непрофессиональный…

– Десять ансамблей в отчётности смотрятся гораздо солиднее, – сказал я, и она позволила себе наконец искренне усмехнуться.

Как же всё было проще в мои времена. Захотел собрать группу – кинул клич в соцсетях, пришли на репточку, скинулись на часик, поиграли, разошлись. Главное, инструменты иметь, но и с ними никаких проблем. Наши китайские и индонезийские товарищи весь мир снабжают дешёвыми инструментами, по качеству ничем не уступающими тем дровам, на которых играли советские музыканты. Для начального уровня более чем достаточно, а уж если отдать на пару дней мастеру для отстройки, то и подавно.

– Если и правда на всём играешь, то у нас «Яхонты» барабанщика ищут, а в «Икарусе» бас-гитариста в армию призвали, – сказала она.

Вступать в существующий коллектив мне не хотелось. Слишком трудно будет перевести его на нужное мне направление, с нуля начинать гораздо проще.

– Я всё-таки предпочёл бы гитару, – сказал я.

Она молча развела руками. Да, с ней, похоже, каши не сваришь.

– Понял. Хорошо. Спасибо за помощь, – сказал я. – До свидания.

– До свидания. Приходи на кружки, авиамоделирование у нас есть, Николай Андреич всех желающих приглашает…

Окончание фразы я не дослушал, вышел за дверь. В крайне скверном расположении духа. Я, конечно, воздушных замков не строил и особых надежд не питал, но всё равно. Ладно, трудности закаляют.

Я поплёлся на выход, у гардероба встретил каких-то модников в джинсах. Заметил у них два кожаных чехла для гитар с инструментами внутри, но настроения общаться с ними у меня не было. Да и вряд ли общение сложится, мой затрапезный внешний вид заранее ставил меня в уязвимое положение. Встречают-то всё равно по одёжке, даже в стране победившего социализма. А я, в отличие от этих молодых денди, выглядел, прошу прощения, как чухан. С подростковыми усиками и одеждой не по размеру.

Поэтому не стал даже пытаться подходить и что-то узнавать. К тому же, час наверняка уже прошёл, девчонки должны бы ждать меня на условленном месте. Надо обзавестись наручными часами, пригодятся.

Возле водопроводной колонки вполне ожидаемо никого не оказалось. А на улице уже потихоньку начинало смеркаться. Я прошёлся вдоль улицы туда-сюда, выискивая взглядом сестёр. То ли они опаздывали, наплевав на наш уговор, то ли это я чересчур сильно задержался и они не стали меня ждать, я так и не понял. Но ситуация мне шибко не понравилась.

Какое-то время я болтался там, возле условленного места. Спросил время у прохожего в болоньевом сером плаще, был послан на три советских буквы. Не все здесь, однако, светлоликие добрые эльфы.

Делать нечего, пошёл домой, надо было проверить, вдруг сёстры уже там. Если нет – пойду искать по Чернавску, без вариантов. Сейчас хоть и не девяностые, но всё равно. Мало ли что. Без мобильного телефона ужасно непривычно.

Девчонки сидели на лавочке во дворе нашего дома, и я облегчённо выдохнул, завидев их одинаковые ладные фигурки.

– Саша! Ты где пропадал?! – спросили они наперебой.

– До маяковки ходил, – честно признался я.

– Зачем? – спросила Таня.

– По делу, – расплывчато ответил я. – Идёмте домой.

Дома нас встретила недовольная мать. Ничего необычного, впрочем. На этот раз её претензия ожидаемо была в том, что мы слишком долго шлялись, и ужин уже остыл. Ничего, поели холодного. Гречневая каша с луком и морковью, в которой часто попадались чёрные крупинки. Кому-то, кажется, лень было перебрать гречку перед готовкой.

Гитара, слава Богу, не пострадала, так и осталась лежать на шкафу, заступничество всемогущего Максимушки надёжно защищало её от любых посягательств со стороны матери. Ну а мне, стало быть, надо выполнить своё обещание, чтобы так оставалось и впредь.

Мы с ним расположились в уголке, сев друг напротив друга.

– Саша, ему через полчаса спать пора! – строго сказала мать, переодевшаяся в страшную ситцевую ночнушку с цветочками.

Страшно представить, как Сашка выживал в этом бабьем царстве раньше. В одной-то комнате со всей семьёй.

– Мы недолго, – сказал я.

Гитару я всё же перенастроил в стандартный строй, благо, их калибр позволял это сделать. Седьмую просто снял, чтобы она не болталась, как сопля, настроить её в Си не получилось, а вот остальные – вполне. Ленинградка мне попалась хорошая, с ровным грифом, звонкая, ничего не дребезжало и не гудело. Не Альгамбра, конечно, и не мастеровой Мартин, но тоже неплохо.

Пробежался пальцами по грифу, размялся немного. Максимка смотрел на это, разинув рот от изумления, да и девчонки тоже оторвались от своих занятий и удивлённо уставились на меня. Одна только мать невозмутимо читала журнал, лёжа на диване.

Подушечки пальцев снова заболели, и я остановился прежде, чем разминка переросла в сольный концерт. Пора начинать урок, а то и правда, малому скоро укладываться спать.

Начал с самых азов. Рассказал и показал устройство гитары, как что называется и где что нажимать для того, чтобы гитара издавала звук. Не просто звук, а правильный и чистый. Что нажимать на струны необходимо самыми кончиками пальцев, что держать инструмент надо прямо, что лучше не задевать ненужные струны, чтобы не было грязных призвуков. Показал Максимушке песенку про кузнечика, дал попробовать сыграть самому. Смотреть, как ребёнок, высунув кончик языка от усердия, пытается сыграть простую мелодию, оказалось весьма умилительно.

Схватывал он довольно быстро, хотя гитара для него оказалась великовата, почти полностью закрывая ему обзор. Тут мать уже равнодушной не осталась.

– Максимушка! Да рыбонька ты моя, заинька! Ты у меня талантливый мальчик! – восхитилась она, засюсюкала, откладывая журнал «Работница» в сторону.

Максимушка задрал нос, загордился, возбуждённо забил рукой по струнам невпопад, позабыв мои уроки и рискуя эти самые струны порвать. И ладно бы просто порвал, найти их пусть и непросто, но всё-таки можно, так ведь полёт порванной струны непредсказуем и опасен, особенно для ребёнка. Может и глаз выбить при особом везении, так что я аккуратно взял брата за ручку и гитару у него забрал.

У него сразу скривилось лицо, задрожали губы. Он посмотрел прямо на меня, а потом зарыдал в голос.

– Сашка, паразит такой, ты чего наделал?! – сиреной заорала мать, отчего ребёнок зарыдал ещё сильнее.

– Ему спать пора, – сказал я.

– Ну, попробуй его сейчас уложить, он в истерике! Паскуда такая! – закричала мать.

Я не выдержал. Никто бы не выдержал. Моя психика и так трещала от всей этой ситуации с попаданием так, что кукуха рисковала отлететь далеко и надолго, а в такой обстановке бесконечных скандалов и обвинений нервные клетки горели одна за другой.

– Закрой рот! – рявкнул я, рывком поднимаясь на ноги с гитарой в руке.

Голос у Сашки уже поломался, рык получился басовитый и грозный.

На мгновение повисла тишина. Даже Максимка затих.

– Саша… Сашенька… Ты чего… – пробормотала мать.

Я ожидал чего угодно, только не этого. Даже немного растерялся поначалу. Но быстро взял себя в руки, железо надо ковать, пока горячо. Пока мать не вернулась в привычную колею крика и скандалов.

– Тихо! – приказал я. – Тихо. Не надо тут орать. Максим, давай, писать и спать, завтра ещё на гитаре поиграем, она устала. Ты же не хочешь, чтобы гитара завтра была уставшая? Вот она проснётся, тогда и поиграем, хорошо?

– Ховошо… – тихо всхлипнул Максимка.

– Вот и чудно, давай, беги к маме, – сказал я.

Я вдруг осознал всю тяжесть своего положения. Мне не хотелось находиться в этом доме ни минуты сверх необходимого, но, будучи советским школьником, у меня абсолютно не было выбора. Точнее, он был, но все остальные варианты казались мне ещё хуже. Сбегать из дома не вариант, в армию рано, да и неиллюзорный шанс загреметь в ограниченный контингент советских войск в республике Афганистан нехило так остужал пыл. Поступить в универ и свалить в общагу смогу не раньше, чем через год. Засада, короче.

Ещё и жили-то все в одной комнате без перегородок и занавесок, так что если матери или сёстрам надо было переодеться, меня, независимо от того, занят я или нет, выгоняли на кухню. Максимку оставляли, мол, маленький ещё, не понимает ничего.

Даже бытовые условия у меня были худшие из возможных. Сёстры спали на двухъярусной кровати, мать и Максимка – на двуспальной тахте. Мне приходилось ютиться на брезентовой раскладушке.

– Спокойной ночи, – пожелал я, подхватил свою раскладушку и потащил на кухню.

Переселюсь пока туда. Потом, может, удастся переселиться куда-нибудь ещё. Цель я себе поставил твёрдо.

## Глава 5

Утро я встретил, почти не сомкнув глаз. Всю ночь ворочался и думал, лишь изредка проваливаясь в дрёму. Изо всех сил надеялся проснуться в двадцать первом веке, в своём прежнем теле, но нет, увы. Проснулся на обшарпанной кухне, разбитый, уставший, голодный.

Ладно хоть проснулся раньше всех, а не от того, что кто-то начал греметь чашками и ложками. Поставил на плиту чайник, немного повозился с её розжигом. Не сразу понял, что вентиль на баллоне закрыт. Отвык от такого. Да и вообще последние несколько лет я даже не готовил, предпочитая заказывать доставку. Тут доставку носят только вертухаи на зоне, три раза в день. Лучше обойдусь.

Умылся, позавтракал вчерашней гречкой. Хотел сбрить ненавистный пушок над губой, но не обнаружил в доме ни одной бритвы. Либо плохо искал, либо их не было вовсе.

Следом встала мать, затем сёстры, квартира снова наполнилась шумом и гамом. На улице сегодня неожиданно распогодилось, холодная осенняя погода сменилась бабьим летом, ясным, тёплым и ветреным, и можно было надеть просто пиджак, а не уродливое старое пальто.

Двубортный синий пиджак, явно перешитый из другого, неподходящего по размеру, со значком ВЛКСМ на лацкане, синтетическая рубаха в мелкую полосочку с огромным воротником. Слава Богу, красный галстук повязывать не надо, пионерия в этом доме представлена была Таней и Лизой. Под общим письменным столом нашёлся потёртый кожаный портфель, заломы и шрамы на котором до смешного напоминали мне нечитаемые логотипы дэт-метал групп.

Заглянул внутрь, нашёл там пару учебников за десятый класс. Алгебра, физика. Там же обнаружился и дневник, но сейчас, в сентябре, полезной информации выудить из него не удалось. Разве что заполнен он был аккуратным женским почерком. Лиза помогла, не иначе. Учебники вытряхнул, оставил только дневник и пару тетрадок с пеналом.

В школу идти пришлось к первому уроку, вместе с сёстрами. Дорогу, как ни странно, я знал. Помнил, хоть и в своём времени учился в другой, десятой школе. В этой, седьмой, учились несколько моих знакомых.

Едва мы вышли из дома, Таня попыталась сгрузить на меня свой портфель, набитый под завязку учебниками. Торбу со сменкой тащила сама. Я поначалу не поддавался на её манипуляции, но потом подумал, что так и останусь дрищом, если не поднимать тяжести, и забрал портфели у обеих сестёр.

– У вас чё там, кирпичи, что ли, – всё равно буркнул я.

– Как это ты догадался, – засмеялась Таня.

– Учебники, – сказала Лиза.

– Хоть бы поделили между собой, кто какие носит, – сказал я. – Можно же по одному на двоих учиться.

– Класснуха не разрешает так, – сказала Таня.

– Кобра, – сказала Лиза.

Прозвище класснухи, наверное. Будем надеяться, что у меня руководитель более лояльный к ученикам.

Снова идти в школу после тридцатилетнего перерыва было неимоверно странно, я очень многое успел забыть. Не только школьную программу, но и элементарные правила поведения, и многое другое.

На входе юная пионерочка строго потребовала показать сменку. Я свою не взял, всё равно лужи за ночь подсохли, испачкать боты я не успел, поэтому дежурных просто проигнорировал. Никакой охраны, рамок-детекторов, тревожных кнопок и прочих мер безопасности. Просто пионерка на входе. В СССР никому и голову не могло прийти устроить в школе теракт или что-то в таком духе. Сменная обувь волновала дежурных гораздо больше.

Школа была типовая, трёхэтажная. Холл, коридоры, спортивный, актовый залы, столовая. Расписание уроков висело в холле на первом этаже, рядом с огромным фикусом в кадушке. У меня первым уроком была история.

Кабинет был уже открыт, я вошёл, с интересом поглядывая на одноклассников и одноклассниц. Почти все пытались казаться старше, чем есть на самом деле, парни пытались отращивать усы и длинные волосы, девчонки пытались выделиться причёсками или одеждой. Всё скромно, впрочем, в пределах разумного. Ноль косметики на лицах, никаких украшений. Но видно было сразу, на ком костюм сидит, как на вешалке (на мне, например), а кто заморочился и подшил его по фигуре, и тому подобные мелочи.

Моё появление проигнорировали, и я бросил портфель к ближайшей свободной парте.

– Ты чё? Там Жека сидит, – с трудом подавив зевок, сообщил мне один из одноклассников.

– А я где обычно сижу? – я наморщил лоб, якобы вспоминая.

– Совсем ку-ку? За первой партой, возле учительского стола, – хохотнул другой одноклассник.

– Я слышала, что Саша головой ударился. В больнице лежал даже, – поправив очки в роговой оправе, произнесла щекастая девица, похожая на мультяшного бурундучка.

Я в разговоры не встревал, всё больше слушал, пытаясь понять, кто есть кто в классной иерархии. В любой стае всегда есть альфа-самец и альфа-самка, за которыми следуют их подпевалы, есть изгои, есть внесистемные, но полезные, которых не трогают, есть обычный планктон. Сашка Таранов, вероятнее всего, был изгоем, но не таким, которого бьют в школьном туалете ногами, а над которым беззлобно (и лишь иногда – обидно) подтрунивают и не воспринимают всерьёз.

Странно, конечно, что моё попадание в больницу не стало темой для обсуждений целого класса при том, что вместе со мной там лежал Гришаня. Или он не из моего класса? Я что-то запутался. В любом случае, после летних каникул у всех были куда более важные темы для обсуждения, нежели моё ранение.

Прозвенел звонок, разговоры потихоньку стихли. Я расположился на первой парте, крайне неохотно. Куда лучше я бы чувствовал себя на «камчатке», за спинами более усердных учеников, а не на виду у учителя. На партах у всех, кроме меня, виднелись учебники по истории СССР с нарисованными солдатиками и танком сверху, и космическим спутником снизу.

Уже после звонка вбежали ещё несколько учеников, в том числе, симпатичная девушка с толстой косой пшеничного цвета. К моему удивлению, села она рядом со мной, стараясь, впрочем, не обращать внимания на мои взгляды.

Последним вошёл сухонький старичок, и весь класс дружно поднялся, приветствуя учителя.

Один за другим потекли размеренные и рутинные сорокапятиминутные уроки, во время которых я больше считал ворон или глядел в окно, за которым ветер раскачивал желтеющие кроны тополей. Школа, как и прежде, показалась мне адски скучным местом. Единственным глотком свежего воздуха были короткие пятиминутные переменки.

А во время уроков я сидел и ждал переменки. Поначалу тихонько отстукивал ритмы карандашом по парте, но вскоре это всех достало и мне сделали замечание. Начал просто слушать музыку, играющую в голове, очень сильно жалея, что гитара не под рукой, и нет возможности эту музыку сыграть и записать. Риффы приходили очень даже неплохие.

Дождался большой перемены, сходил в столовую вместе с остальными ребятами. Давали борщ с капусткой, красный, картофельное пюре с какой-то красно-оранжевой подливой, в которой реденько плавали кусочки мяса, и вишнёвый компот. Ожидал, если честно, увидеть в тарелках богомерзкое хрючево, которое постеснялся бы давать даже поросятам, всё-таки воспоминания из школы девяностых оставались со мной, но нет. ОБХСС бдительно следило зорким оком и не давало поварам и прочим участникам процесса чересчур сильно объедать советских школьников, так что всё было очень даже вкусно.

Тем более что картошка, капуста и всё прочее на столе появлялось не абы откуда, а со школьного участка, на котором пионерия летом впахивала в поте лица. Кто не работает – тот не ест, и никаких справок, разрешений от родителей напрячь драгоценное чадо, ничего этого не требовалось. Партия сказала «надо», пионер ответил «есть».

Успел на большой перемене даже заглянуть в актовый зал, где на небольшой скрипучей сцене возвышалось пианино «Элегия». К моему удивлению, даже настроенное. Играть на клавишах я не умел, хоть и пытался несколько раз научиться. Освоить удалось только в минимальном объёме, чтобы можно было забить нужную ноту в редактор с помощью MIDI-клавиатуры. Ну и всякое элементарное и приставучее, вроде первых аккордов похоронного марша или «Имперского марша» из «Звёздных войн».

Открыл крышку, пробежался пальцами по клавишам, сыграл по памяти первые ноты «К Элизе» Людвига ван Бетховена. Мгновенно сбился, в очередной раз понял, что клавиши – точно не моё, закрыл крышку.

Со стороны дверей вдруг раздались жиденькие аплодисменты. Я обернулся и увидел там свою соседку по парте. В её серых глазах плясали смешинки.

– А я думала, ты кроме математики и физики своей ничего больше не умеешь, – сказала она.

– Талантливый человек талантлив во всём, – заметил я.

Она насмешливо фыркнула.

– Если твой талант – играть мимо нот, то может быть, – сказала она.

– Не для меня инструмент, – сказал я.

– А какой для тебя? Молоток? Паяльник? Лопата? – хихикнула она.

Что, у кого-то острый язычок?

– Топор, – максимально серьёзно ответил я.

– Может, уже пропустишь меня за фортепиано? А то перемена уже скоро кончится, – сказала она.

– Пожалуйста, – пожал я плечами.

– Спасибо, – кивнула она, усаживаясь за инструмент.

Она заиграла что-то мелодичное и нежное, почти невесомое, как будто солнечные лучи, преломляясь через хрусталь, вдруг превратились в музыку, искрясь и переливаясь на воздухе. Я почувствовал вдруг, что мне не хватает воздуха, и понял, что перестал даже дышать, заслушавшись мелодией.

Я, конечно, предпочитал музыку потяжелее. С бласт-битами и быстрыми барабанными сбивками, хрипящим басом, атональными гитарными соло и злым рычащим вокалом, но я не был зашоренным идиотом, я ценил музыку во всех её проявлениях. Ну, или почти во всех, если кальянный рэп вообще можно назвать музыкой, его я физически терпеть не мог. А так я мог с одинаковым удовольствием послушать и Стравинского, и авангардный джаз, и группу «Комбинация».

Пальцы её порхали над клавишами, одноклассница играла с полной отдачей, растворяясь в музыке целиком, даже не глядя на руки. Длинные пушистые ресницы были полуприкрыты. Она сейчас была не здесь, в актовом зале провинциальной школы, она сейчас была где-то далеко. В Государственном Кремлёвском Дворце. В Олимпийском. В Карнеги-холле.

Музыку прервал звонок.

Девушка вздохнула и остановилась.

– Нет-нет, постой! – взмолился я.

– Чего ещё? – недовольно спросила она.

– Это чье? – спросил я. – Ты играла только что… Чье?

– Ну… – замялась она. – Неважно.

Неужели собственное? Быть не может. Не верю.

– А можешь ещё что-нибудь сыграть? – попросил я.

– Урок начался, – возразила она, хотя я видел, как в ней борются желание поиграть ещё и чувство ответственности.

Знакомо.

– А что у нас сейчас? – спросил я.

– Алгебра. У Кобры, – вздохнула одноклассница.

– Может… Ну её? И алгебру, и Кобру? – предложил я.

– Таранов, ты с какого дуба упал? – удивилась она. – Кобру прогулять? Она же тебя потом живьём съест! И меня тоже!

– Да и плевать. До экзаменов ещё долго, отмажемся как-нибудь, – сказал я. – Сыграй лучше ещё что-нибудь.

Она хмыкнула, поправила выбившуюся прядь волос, задумалась на мгновение. Пальцы, готовые обрушиться на клавиатуру, зависли в воздухе, как выискивающий жертву коршун.

Наконец она определилась с произведением и начала играть. На этот раз что-то совершенно иное, что-то вроде попурри из отрывков известных мелодий, плавно перетекающих из одного в другое.

Музыка ускорялась, я невольно прихлопывал в такт. Жаль, нет ни гитары, ни чего-либо ещё, я бы даже, наверное, подыграл.

Несколько раз она ошибалась, морщила при этом носик, но я делал вид, что не замечаю ошибок. Точность исполнения, на самом деле, далеко не самое главное в музыке. Очень важный параметр, безусловно, но не главный. Куда важнее энергетика, которую ты передаёшь вместе с музыкой. Даже в записи. Из двух вариантов исполнения одной и той же мелодии я выберу тот, где исполнитель сумел прочувствовать музыку, а не чисто механически заучил ноты. Моя одноклассница музыку однозначно чувствовала, пропуская через себя, как свет через призму на знаменитой обложке Pink Floyd.

Звонок её больше не прерывал, она закончила сама, тремя мажорными аккордами.

– А ещё можешь? – попросил я.

– Ты издеваешься? – процедила она, держась за крышку фортепиано.

– Нет, – сказал я. – Будь здесь гитара, я бы и сам что-нибудь сыграл.

– Я такое не слушаю, – фыркнула она.

– Какое? – усмехнулся я.

– Мне дворовые песенки про любовь неинтересны, – сказала она. – Что, показали где-то пару аккордов? А-эм, дэ-эм?

– Вроде того. Только не совсем. Ты удивишься, обещаю, – сказал я.

– Сомневаюсь, – хмыкнула она. – Ладно, Кобра всё равно уже на урок не пустит.

Она порылась в брошенной возле педалей сумке, достала оттуда ключ, пошла куда-то к кулисам. Я остался сперва на месте, но вскоре опомнился и пошёл следом, в каморку, что за актовым залом. Легендарное место для любой школы.

Каморка оказалась завалена разнообразным хламом. Старыми партами, поломанными стульями, неактуальными плакатами и транспарантами к Первомаю и годовщине Октябрьской революции, новогодними украшениями и тому подобным. При более внимательном рассмотрении обнаружилась барабанная установка «Энгельс» без железа, только бас-барабан, один верхний том, напольный том и стальной рабочий с порванным пластиком. В уголке виднелся гриф от какой-то гитары, пара кожаных чехлов с неизвестным содержимым и старый пионерский барабан на ремне. Мне вдруг вспомнились телепередачи на «Дискавери» про охотников за реликвиями, которые скупают заброшенные контейнеры с хламом.

Одноклассница встала на цыпочки, позволяя мне полюбоваться на её длинные ножки, достала откуда-то сверху дермантиновый чехол. В чехле обнаружился «Урал», красно-чёрный, с тремя звукоснимателями и целой кучей крутилок и кнопок, разобраться в которых могли только инженеры свердловской фабрики. А после вмешательства народных умельцев, сунувших своё жало в потроха несчастной электрогитары – и подавно.

– Ну давай, удиви, – сказала одноклассница, протягивая мне гитару.

На неподключенной электрухе особо много не наиграешь. Не звучит. Но я всё-таки взял гитару, которая оказалась даже настроена. Решил немного подшутить, сделал вид, будто неумело ставлю аккорд, прижимая струны по одной, по очереди. Специально недожал, провёл по струнам. Одноклассница смотрела насмешливо и надменно, как английский лорд на папуаса, напялившего строгий костюм и монокль.

А потом я заиграл всерьёз. С репертуаром определился сразу же, неоклассика. Ингви Мальмстин. Свою легендарную «Трилогию» он ещё не выпустил, тем более в СССР, но я решил сыграть что-нибудь из неё, пусть даже у меня не жёлтый страт со скалопированным грифом, как у него, а обыкновенный «Урал-650», но руки-то помнят.

У одноклассницы натурально отвисла челюсть.

«Урал» был тяжёл и неудобен в игре. Струны высоко, лады царапались, словно зубья пилы. Но я снова играл на электрогитаре, и это главное. Пусть на неподключенной, но всё же электрогитаре, на инструменте, которому я отдал большую часть жизни.

Без всякой паузы перешёл с Мальмстина на попурри, которое моя одноклассница играла на фортепиано, щедро сдобрив его дополнительными вертушками, бендами и прочими красивостями, выпендриваться, так на всю катушку. Как по мне, настоящее мастерство исполнителя – это игра на инструменте прямо из головы, когда тебе не нужно долго и тщательно подбирать ноты. Владение на таком уровне, когда музыка льётся сама, лишь бы помнить саму мелодию.

Остановился я, только когда во время очередного пассажа порвалась первая, самая тонкая, струна.

– Вот блин, – только и выдавил я.

– Так, – хмуро спросила одноклассница. – Кто ты такой и куда ты дел Сашу Таранова?

## Глава 6

Я издал нервный смешок. Ещё никогда Штирлиц не был так близко к провалу.

Одноклассница смотрела на меня в упор, скрестив руки на груди. Молча буравила взглядом.

– Слышала, как я в больницу с черепно-мозговой травмой уехал? – спросил я, снимая остатки струны с колка.

– Краем уха, – сказала она.

– Вот. Понял, что музыку играть хочу, – сказал я. – Попробовал, стало получаться. Я про такое слышал раньше, читал где-то. Тётка одна после сотрясения на французском заговорила, про мужика читал ещё, слесаря, он картины писать начал. Не думал, что и со мной такое случится.

– Ну ты даёшь, Таранов… – выдохнула одноклассница.

Кажется, поверила. Вид у неё из напряжённого превратился скорее в обеспокоенный и даже заинтересованный.

– Просто… Ну… Прежний Саша алгебру у Кобры ни за что бы не прогулял. И то, как ты играешь… Я такого не видела даже никогда, так даже в музыкалке никто не может, – сказала она.

Я в ответ только пожал плечами. Повисло неловкое молчание.

– А ещё… Я никому не говорил. Но у меня амнезия. Тут помню, тут не помню, – признался я. – То есть, помню, как ложку держать, и каким концом в борщ макать. Теоремы там всякие, пифагоровы штаны. А вот с конкретикой проблемы. Даже имени твоего не помню, представляешь?

– Варя… Орлова, – представилась она, протягивая изящную ладошку.

– Саша Таранов, – я улыбнулся и пожал протянутую руку.

– Обалдеть просто, конечно… – неловко усмехнулась она.

– Блин, что вот с гитарой делать, – я наконец снял остатки порванной струны.

– В чехле посмотри, может, запасные есть, – посоветовала Варя.

Точно. Надо было самому догадаться, а ещё гитарист называюсь. Сам же правило имел, всегда запасные струны в чехле таскать. После второго или третьего раза, когда струна порвалась во время концерта, правило стало железным, нерушимым.

Тут тоже обнаружились какие-то струны неясного калибра, явно бывшие в употреблении, без какой-либо упаковки. Сравнил несколько с обрывком старой, нашёл подходящую. Жёсткую, правда, как проволока, но как будто у меня есть выбор. Начал ставить, продевая струну через уродливое ураловское тремоло.

– Запущено тут всё, конечно, – заметил я, рукой показывая на окружающее нас великолепие.

– Как в позапрошлом году Димка Жаринов выпустился, так больше ансамбль и не собирали, – сказала Варя. – Мхом всё уже заросло.

– Ты тоже в ансамбле играла? Ты, если что, не удивляйся, если я вдруг глупые вопросы задаю, – произнёс я.

– Немножко играла, – призналась одноклассница. – На клавишах. Пару репетиций всего успела.

– Нравилось? – спросил я.

– Ну… Да, наверное, – пожала плечами она.

– Ты классно играешь. В консерву поступать будешь? – спросил я.

Варя слегка порозовела.

– Ближайшая в Свердловске только, меня бабушка не отпустит, – сказала она. – В пед буду поступать, куда ещё-то.

В местный, значит, в Чернавский.

– А ты, наверное, с мечтой о Бауманке расстался, получается? – спросила она, глядя, как я накручиваю струну на колок.

– Получается так, – сказал я.

– Да… – протянула она. – Никогда бы не подумала. Ты ж стремился так…

– Удар по голове меняет людей, – пошутил я.

– Не настолько же… – сказала Варя.

– Иногда настолько, – пожал я плечами. – Только, пожалуйста, не говори никому. Сами увидят, сами всё поймут. Не хочу, чтобы сплетничали.

– Не скажу. Честное слово, – торжественно произнесла соседка по парте.

– Спасибо, – улыбнулся я.

Вновь прозвенел звонок. Эти сорок пять минут пролетели незаметно, как одно мгновение. В отличие от всех остальных.

Я натянул струну, настроил гитару, вернул обратно в чехол, протянул Варе, которая рассеянно вертела ключ от каморки в пальцах.

– Вон туда положи, – показала она.

Положил, вышел вслед за Варей на сцену. В раздумьях. Стоит ли вообще связываться со школьным ансамблем, если мы уже в выпускном классе. Логика говорила, что нет, не стоит, выхлоп несоизмеримо мал по сравнению с затраченными усилиями. А вот чувства требовали диаметрально противоположного. Возродить всё, привести в порядок. Как феникс из пепла.

Времени, однако, маловато. Пока найдутся участники, пока разберёмся с инструментами и прочей материальной базой, пока разучим хотя бы одну-две песни, уже время будет близиться к весне и экзаменам. Даже при том, что сентябрь только начался.

– Саш… На уроке увидимся, хорошо? – вдруг спросила Варя.

– Хорошо, – сказал я, так и не поняв, то ли она стесняется приходить в класс вдвоём со мной, то ли ей просто нужно в уборную. – Если что, мне поплохело, ты меня в медпункт водила, алгебру поэтому пропустили.

Варя посмеялась. Я счёл это хорошим знаком.

В класс я вернулся аккурат перед звонком на урок, и это была география. Урок вела молодая выпускница пединститута, новенькая, причём некоторые из одноклассниц выглядели едва ли не старше неё, как бы та не пыжилась и не напускала на себя строгий вид. Дисциплина ожидаемо упала до минусовой отметки, и я терроризировал Варю на тему того, кто есть кто в нашем классе.

С первой парты это делать оказалось крайне неудобно, приходилось вертеться и оборачиваться к остальному классу, но географичка к этому относилась снисходительно, едва-едва справляясь с остальными, которые почти срывали урок.

Двадцать два человека в классе. Уже взрослых, почти совершеннолетних, некоторые уже совершеннолетние, но вели они себя, как стадо бабуинов. Географичка, Любовь Георгиевна, она же Любочка, едва не плакала, но продолжала вести урок.

Зато я косвенно познакомился со всеми одноклассниками. Утром, конечно, была перекличка, но я пропустил её мимо ушей, тем более, на ней звучали только фамилии. А благодаря Варе я наконец узнал имена.

Всё-таки СССР – государство социальное, значит, и капиталом здесь надо обрастать социальным. Здесь как нигде в мире работает поговорка про сто рублей и сто друзей. Зачем рубли, если на них ничего толком не купишь? В девяностые годы миллионы советских рублей сгорели на вкладах. А вот множество друзей это непременные связи, блат, в социальном государстве жизненно необходимый.

Даже в моём времени знакомства решали многое. В СССР знакомства решают всё.

Десятый «А» класс по составу оказался интернациональным и разнообразным во всех смыслах, настоящее дайвёрсити. Казах со смешным для русского уха именем Канат и простой фамилией Алибеков, двое башкир, Альфия и Альберт Юмашевы, поляк Вова Мирецкий, кореец Серёга Ким, украинцы Оксана Терещенко и Данила Мартынюк, еврей Миша Коганов. Дочь второго секретаря горкома КПСС и королева класса Кристина Полянская, чемпион области по боксу Дима Горохов. Комсорг класса Настя Пономарёва, комсорг школы Лера Якупова. И прочие, и прочие, и прочие.

Девочек было больше, чем мальчиков, насколько я понял, большинство пацанов уходили после восьмого класса в техникумы и училища. Фазаны, как их тут называли по старой памяти, от фабрично-заводских училищ. А те, кто остался в девятом-десятом классах, планировали поступать в университеты. Саша Таранов, например, мечтал поступить в легендарное МВТУ имени Баумана, для чего плотно налегал на физику и математику.

Как и любой коллектив, десятый класс делился на более мелкие фракции и группки. В целом, конечно, класс был дружным, в конце концов, комсомольская организация зорко следила за тем, как бы чего не вышло. Но мелкие группки, организованные больше по интересам, чем по районам проживания, всё-таки существовали. Условно говоря, спортсмены, зубрилы, модники и тому подобные. Частично группы пересекались, частично нет, были и независимые одиночки. Таранов, скорее, относился к зубрилам. Варя не вписывалась ни в одну из этих групп.

География закончилась, все с облегчением высыпали в коридор. Пятиминутная переменка перед последним уроком, литературой. Пацаны гурьбой отправились на улицу, к школьному туалету, к месту паломничества, к храму пассивного курения. Я поплёлся следом, ощущая, как давит выпитый компот.

Сам я в прошлой жизни курил. Много раз бросал, начинал снова, лепил пластыри и жевал жевачки, но неизменно срывался, пока не оставил попытки вовсе. Чистым вокалом я не пел, поэтому за связки не переживал, но моё здоровье явно могло быть лучше без сигарет. Здесь меня на курево не тянуло, и я даже не хотел начинать. Мысленно представил скандал, который закатит мамка, если вдруг обнаружит у непутёвого сыночки пачку сигарет, посмеялся.

Школьный туалет, длинное деревянное строение с буквами М и Ж, выкрашенное в белый цвет, можно было издалека узнать по двум характерным запахам. Курили тут все, от младшеклассников до выпускников, особо не скрываясь от учителей. Те, прекрасно понимая, что курить всё равно будут, закрывали на это глаза.

Я протиснулся между нескольких пионеров, смолящих «Космос» и «Опал», прошёл внутрь, к длинному ряду отверстий, стараясь не касаться стен. Отовсюду слышались обрывки разговоров, смех, чирканье спичек.

– …а Тараньку первого числа пэтэушники отмудохали, в больницу на скорой увезли, башку ему пробили, что ли, – донёсся до меня чей-то рассказ.

– Сволочи, – вставил кто-то. – Подкараулили где?

– Да убежать, наверное, не смог, как обычно, – сказал первый.

Я замер, вслушиваясь в чужой разговор, проливающий свет на события моего прошлого. Пусть сплетня, всего лишь слушок, но даже из него можно извлечь полезную информацию.

– А чё они вообще? – спросил ещё один.

– Им разве повод нужен? – вклинился другой.

Обсуждали коварство и подлость пэтэушников, невзирая на то, что многие из пионеров отправятся учиться именно туда. Я подумал, что мне в чём-то повезло даже. Что я попал не в рассадник гопоты и пролетарскую альма-матер, а в десятый класс, более-менее приличное место.

Затем они принялись перемывать кости уже мне лично, мол, слабак, двойки по физкультуре, даже подтянуться не могу, мол, неудивительно. Слушать такое, пусть не совсем про себя, оказалось достаточно неприятно, и я поторопился выйти из туалета.

– О, Таранька, и ты тут? Лёгок на помине! – гаркнул один из одноклассников, Данила Мартынюк. Дебелый, усатый хохол раза в два меня шире.

Остальные его собеседники закивали в знак приветствия, пряча ухмылки.

– Ты за словами следи, друг сердешный, – сказал я.

– Чего-о-о… – протянул Мартынюк, щелчком отправляя докуренный бычок мне под ноги.

Остальные предвкушающе загудели, сам собой образовался круг, внутри которого остались только мы двое. Различие в весовых категориях никого не смущало. Меня тоже, хотя я предпочёл бы разрулить на словах.

– Какой я тебе Таранька? – хмыкнул я. – Александром меня зовут, если вдруг забыл.

– Таранька и есть, – посмеялся кто-то в толпе одинаковых синих костюмов и красных галстуков.

Данила скорчил насмешливую рожу, попытался положить руку мне на плечо, но я не позволил ему этого сделать.

– Мне тут башку пробили на днях, слыхал? – спросил я. – Я после этого буйный стал, могу ведь и кинуться.

– Да я тебе дам разок в лоб, мозги на место встанут, – произнёс Мартынюк.

– Я тебе лицо обглодаю, – я уставился злым немигающим взглядом однокласснику прямо в лицо.

Он отвёл взгляд первым, не выдержал. А я понял, что массу мне срочно надо наращивать. Хотя бы на твороге и яйцах, хотя бы с помощью турника во дворе и самодельных тренажёров, но это жизненно необходимо. Провинция-с. Всякое может случиться.

– Э, да харош! В самом деле, вы чего?! – выкрикнул кто-то из толпы. – Брэк!

– Саньке и правда башку-то отбили…

– Он вообще чего?

– Да куда ему, не кинулся бы он, зассал бы…

– Слышь, Таранов, ты тоже базар-то фильтруй, – после некоторой паузы сказал Мартынюк.

На попятную пошёл, всё-таки, почувствовал что-то, увидел во взгляде. Не Таранька теперь, уже хорошо.

– Да без бэ, – сказал я, протягивая Мартынюку раскрытую ладонь.

Подлых ударов я ничуть не опасался. Время не то. За подлый удар его зрители сами потом уработают.

Данила пожал протянутую руку. Неохотно, но пожал. И слава Богу, что Саша Таранов тут не считается наравне с земляным червяком. И что я не в ПТУ, а в десятом классе.

А тут ещё и звонок прозвенел. Пионеры побросали окурки, быстрым шагом направились к школе, и я вместе со всеми.

– Ну ты даёшь, Санёк, – гоготнул кто-то, тихонько хлопнув меня по плечу.

Я обернулся. Канат Алибеков, ехидно улыбаясь, шёл следом за мной. Догнал, поравнялся.

– А ты вот скажи… Кинулся бы? – спросил он. – Он же тебя одной рукой бы опрокинул.

Немного задумался. Пожалуй, да. Иначе не стал бы и задираться. Я просто рос в девяностые, и там далеко не всегда решала масса. Дух важнее. Готовность пойти до конца. Мартынюк явно не был готов.

– Кинулся бы. Только фигня это, Канат, – сказал я. – Ну повозили бы мы друг другу по морде, разошлись бы. Только я-то знаю, что я прав. И он знает, что я прав, а он нет.

– Так-то да, – закивал Алибеков.

Остальные, из девятых и восьмых классов, незнакомые мне, закивали тоже. Хоть драки и не случилось, но обсудить было что, и ребята, перебивая друг дружку, делились впечатлениями на ходу. Я уже не слушал, ничего интересного они не произносили.

Вернулись в класс, где наряду с портретами Пушкина, Гоголя и Лермонтова висели портреты Маркса и Ленина, расселись по местам, подгоняемые недовольным взором русички.

Варя поморщилась, когда я уселся за парту.

– Ты теперь курить стал? – шёпотом спросила она.

Я молча покачал головой. Говорить, что это пацаны курили, а я рядом стоял, было как-то неловко. Да и кто она такая, чтобы я перед ней отчитывался? Просто соседка по парте, случайный человек.

– Таранов! Где ваш учебник? – визгливо спросила учительница, пожилая, но молодящаяся женщина с сожжёнными пергидролью волосами.

Я встал, заслышав свою фамилию, Варя пододвинула учебник на середину парты. Назвать имя учительницы она мне не успела.

– Э-э-э… У меня его нет, – признался я.

– Безобразие! – взвизгнула училка. – Вы же теперь десятиклассник, взрослый, сознательный человек, комсомолец!

Ха-ха-ха. Вы даже не представляете, насколько взрослый. Почти ровесник, наверное. Всё-таки старели здесь рано.

– И поэтому я принял сознательное решение оставить учебник дома, – сказал я. – Забота об экологии родной страны. Ради производства учебников вырубается значительная часть советских лесов! И благое дело по обеспечению каждого школьника собственным учебником оборачивается экологической катастрофой в Европейской части РСФСР.

– Во заливает, – тихонько заржал кто-то на задних рядах.

Учительница фыркнула.

– Вы на уроке литературы, Таранов, а не на комсомольском собрании, – произнесла она, хотя я видел, что моя речь её несколько смутила. – Будьте добры в следующий раз принести учебник. Садитесь, товарищ Таранов. Орлова, придётся вам поделиться учебником с этим… Экологом.

Варины щёки порозовели. Я сел за парту, изображая из себя прилежного ученика, а сам думал о том, как подобный формализм и строгое следование правилам отбивают у учеников тягу к знаниям. Я, конечно, не педагог, но с высоты прожитых лет понимал, что далеко не все выпускники педа могут быть учителями.

– Как её зовут? – шёпотом спросил я у соседки.

– Тамара Леонтьевна, – ответила Варя.

Учительница отстранённо бубнила что-то про Горького, пока весь класс пытался сдерживать зевоту. Несмотря на то, что это был последний урок, сонливость накатывала со страшной силой. Представляю, что творится в классе, если поставить её урок на восемь утра.

Зато когда звонок возвестил об окончании ещё одного дня учёбы, все подорвались со своих мест в радостном возбуждении. И я тоже.

## Глава 7

Из школы я шёл домой один. У сестёр уроки закончились раньше, а прибиваться к одной из компаний одноклассников или одноклассниц я не стал. Полупустой портфель казался почти невесомым, жёлтое осеннее солнце припекало так, что пришлось расстегнуть пиджак и несколько пуговиц на рубашке. Шёл и думал.

К моему удивлению, мне тут было нормально. Не сказать, что я влился в восемьдесят третий год, как тесто в формочку, были и раздражающие моменты, но в целом – нормально. Настоящему индейцу завсегда везде ништяк, и я решил, что если это произошло, то так и должно быть. Будем рваться наверх с низкого старта. Меня даже охватил некий азарт, предвкушение будущих свершений. Если я сумел добиться многого в своём времени, в девяностые и нулевые, то здесь и подавно сумею.

Но одно я решил твёрдо, никакого плагиата. Даже если авторы музыки или текстов ещё не родились, это всё равно будет плагиат, воровство, которое я терпеть не мог. Меня в своё время обвиняли в том, что «Сибирская Язва» сплагиатила несколько песен у Sodom и Testament,и пусть даже до суда дело не дошло, история вышла с душком, здорово потрепав мне нервы. Мне удалось доказать нашу невиновность, конечно, да и вообще, не украл, а вдохновился, как говорится.

Нет, рецепт быстрого успеха у меня был. Повторить успех и репертуар «Ласкового мая» до появления собственно «Ласкового мая», провернуть схему с фейковыми артистами и фонограммой, прочесать весь Союз с гастролями. Денег будет столько, что печку дома можно будет топить не дровами, а брикетами советских рублей. Но этот путь вонял слабостью. Да и при одной только мысли о том, что я буду прыгать на сцене в узких джинсиках, распевая мальчишеским тенорком про белые розы или седую ночь, мне становилось дурно.

Мы пойдём другим путём. Комсомольцы лёгких путей не ищут.

Если и выходить на сцену, то только со своим репертуаром, со своей музыкой. На собственных условиях. Да, цензура лютует, но ограничения только стимулируют творчество. Заставляют выдумывать что-то, изобретать, закладывать на второй слой, говорить иносказаниями, метафорами. Об этом можно долго спорить, конечно, но я считал, что настоящие шедевры могут родиться только в условиях, приближенных к боевым.

Наиболее наглядно это можно увидеть в советском кино до и после перестройки, когда именитые режиссёры, явно не обделённые талантом, начали снимать такое дерьмо, что хоть стой, хоть падай. Просто из-за отсутствия контроля сверху.

На западе, впрочем, продюсеры крепко держат своих подопечных за яйца, и крутость многих голливудских фильмов это больше заслуга продюсера, чем режиссёра, но об этом редко когда вспоминают.

Так и с музыкой. Творческая свобода это, конечно, отличная вещь. Когда у тебя есть чёткое видение и концепция того, что должно вообще получиться в итоге. Если такого видения нет и контроля со стороны тоже нет, то получится каша-размазня. У меня, впрочем, концепция была. Оставалось только её реализовать в жизни.

В таких раздумьях я даже и не заметил, как добрался до дома. С удивлением обнаружил в подъезде горящую лампочку, тусклую, жёлтую, но горящую. Оказывается, надо было всего лишь щёлкнуть выключателем на стене. Привык, понимаешь, к датчикам движения и светодиодным лампам.

Таня и Лиза были дома, мать с работы ещё не вернулась, Максимушка тусовался в детском садике. Так что несколько часов относительной свободы у меня имелись. И тратить своё драгоценное время на выполнение домашки я не собирался.

Пока я вновь ходил на колонку за водой, сёстры разогрели мне обед, вчерашнюю гречку. Лиза сделала пару бутербродов с маслом, Таня поставила чайник. В принципе, не нужны ни мультиварка, ни микроволновка, ни термопот, когда есть сёстры, готовые сделать всё за тебя. Я неторопливо обедал, выслушивая их сбивчивые монологи о произошедшем за день в школе. Перешли в четвёртый класс, как никак, столько всего нового.

К чаю нашлись пряники, совершенно зубодробительные, сухие и твёрдые как камень. Пришлось вспомнить бабушкин обычай размачивать их в чае.

Объелся так, что пришлось ослабить ремень. Самое время пойти погулять, погода как раз звала и манила. Это девочек нагрузили домашними заданиями так, что они до самого вечера будут корпеть над тетрадками.

Вот только в карманах свистели ветра нищеты, и после недолгих раздумий я принялся искать заначку. Всё-таки Саша Таранов был советским человеком, а заначка для советского человека значит многое.

Я принялся рыться в его вещах, в ящиках стола, мешая Тане, которая переписывала в чистовик аккуратным каллиграфическим почерком очередное упражнение.

– Ну Саша! Чего тебе надо тут? – наконец не выдержала она.

– Ищу кое-что, – буркнул я.

– У себя ищи! – фыркнула сестра.

Ладно, ещё раз у себя посмотрю. Может, в заветной шкатулке среди россыпи конденсаторов и транзисторов найдётся горстка мелочи, хотя бы на ситро из автомата. Совсем без денег идти не хотелось.

Добрался до шкатулки, до стопки журналов. Наконец, в майском номере «Юного техника» между страниц обнаружилась гладенькая зелёненькая трёшка. Самая обыкновенная, с Кремлёвским Дворцом на лицевой стороне. Заначка моя заначка.

– Бинго, – пробормотал я.

Сашка, наверное, копил на какой-нибудь паяльник или вольтметр. Обойдусь без вольтметра.

Не то чтоб мне предстояли какие-то крупные траты в ближайшее время, просто я ощущал себя увереннее, когда в кармане болталась хоть какая-то мелочь. Вообще, проблему заработка тоже надо как-то решить, не клянчить же у матери деньги, я, в конце концов, взрослый мужик. В облике подростка, конечно, но это пройдёт.

Трёшку сунул в карман пиджака, оделся. Решил идти в школьном, как был, модничать мне нечем, да и незачем.

– Саш, ты надолго? – спросила Лиза, глядя на мои сборы.

– Пока не знаю, – ответил я, глядя на своё отражение в тройном зеркале лакированного трюмо.

– Мама в шесть часов придёт, – сказала она.

– Понял, принял, – сказал я.

Время пройтись по магазинам.

Само собой, всё самое интересное лежит не на витринах, а прячется в кладовках и подсобных помещениях, чтобы пройти мимо торгового зала сразу в руки нужному человечку. Но даже так мне не помешает поглазеть на легендарные советские очереди. А может, и самому принять участие в этом увлекательном аттракционе.