# Товарищество БФБК

Андрей Коробкин

Трое преступников из позднего СССР и один ученый из постперестроечной России заброшены на сто лет назад. Очутившись в Российской империи конца XIX века, они умудряются менять мир под себя, еще раз доказывая, что наш советский человек способен на многое.

## Глава 1

«Боклин»

Все началось год назад, десятого ноября в десять часов утра. Ко мне подбежал молодой сменный мастер, который даже на работе не расставался со своим приемником «Спидолой».

– Клавдий Иннокентьевич, сейчас по радио объявили, что Леонид Ильич помер! – прокричал он, перекрикивая шум работающих станков.

– Леонид Ильич Брежнев?!

– Да! Брежнев сегодня в восемь тридцать скоропостижно скончался! Только что сообщили от имени центрального комитета и правительства!

– Осиротели мы все, – произнес я, продумывая свои дальнейшие действия. – В комнате мастеров портрет товарища Брежнева висит, организуй траурную ленточку.

Все так прекрасно складывалось в моей жизни, и вдруг такой неожиданный поворот – смена главы государства. За мои тридцать шесть лет это случилось в третий раз. Когда помер Сталин, мне было всего семь лет, но я помню, как плакала бабушка. На мой вопрос, почему она так убивается, она ответила, что пенсию за погибшего на войне сына, моего дядю, летчика орденоносца, могут отобрать. Нашей семье, проживавшей в селе, и других денежных доходов не имевшей, эта пенсия была большим подспорьем. Впрочем, пенсию перестали платить, потому что бабушка через два месяца тоже умерла, а моей матери она не полагалась. Когда сняли Хрущева, мне было уже восемнадцать лет, и я проходил службу в рядах Советской армии. Вечером замполит собрал всех в ленинской комнате и зачитал из газеты «Правда», что Никита Сергеевич ушел со всех занимаемых постов в связи с преклонным возрастом и проблемами со здоровьем. Генеральным секретарем ЦК КПСС стал Брежнев на долгие шестнадцать лет. Теперь опять наступали перемены, а вся моя взрослая жизнь прошла при дорогом Леониде Ильиче. Как в народе говорится, придет новая метла и начнет по-новому мести.

После обеда нас, начальников цехов обувной фабрики, вызвал на летучку директор и объявил о траурных мероприятиях в стране и что нам надо их организовать на предприятии. Предложили выставить во всех цехах большие портреты в траурном обрамлении. После летучки все были какие-то радостные, только я грустил.

– А я портрет этого дурака приказал уже на мусорку отнести, – рассмеялся начальник цеха сандалий и босоножек. – Теперь надо возвращать.

– Сам ты дурак, Петрович, – зло отреагировал я. – Леня сам жил и другим давал пожить.

– Особенно тебе. Вся фабрика план по валу опять не выполнила и без прогрессивной премии осталась. Одни вы в цеху модельной обуви как сыр в масле катаетесь. На какие шиши ты «Волгу» черную, как у заместителя министра, купил?

– Я наследство получил – материн дом в деревне продал.

– В деревне Кукуево? Так там дома и половины твоей «Волги» не стоят. Я десять лет копил и только «Запорожец» купить смог.

Опять мне этой «Волгой» в глаза колют, надо было скромнее быть и покупать «жигули». Все из-за жены, пристала тогда как банный лист: «бери «Волгу», бери «Волгу»». Хотя просто так ко мне не подкопаешься: дом в деревне я продал за три тысячи, а в договоре записали, что за десять.

Вечером десятилетний сын меня спросил:

– Папа, а что же теперь будет?

– Война, скорей всего, сынок.

– Какая война?! – крикнула из кухни жена. – Болтаешь ребенку всякую чепуху!

С женой я жил последние годы больше по привычке, разводиться было лень, да и как член партии, я должен был быть примерным семьянином. Мои нетрудовые доходы составляли три тысячи рублей в месяц, и я спокойно содержал сейчас в любовницах девушку-студентку. Эта студентка была тоже ненадолго, как только начнет клевать мозги, заведу себе новую. Ведь подрастает красивое юное поколение, которое хочет модно одеваться, вкусно кушать в ресторанах и посещать культурные мероприятия, на которые простому смертному билетов не достать.

Возглавляемый мной цех модельной обуви работал на советскую экономику в две смены, а по факту – в три. Только в ночную смену люди выходили работать сами на себя. В третью смену мы выпускали самую модную обувь в стране, ставя на нее лейбл фирмы «Саламандер». Реализовывалась она не через магазины, а через сеть спекулянтов, и цена у нее была соответствующая. Всей цепочки реализации и поставок даже я не знал, но точно знал, что наша фабрика никак не могла выполнить положенный ей план по валу, и ее постоянно лишали прогрессивки. Но зато мой цех хоть чуть-чуть избавлял советских граждан от дефицита.

– Работаем как прежде, – сказал директор фабрики, вызвав меня одного в кабинет. – В министерстве, если что, прикроют.

Меня взяли через месяц после кончины дорогого Леонида Ильича, показательно, прямо на рабочем месте. Влетели сотрудники органов в штатском и заломили мне руки. Вместе со мной еще скрутили двух мастеров и пять рабочих. Бутырская тюрьма нас встретила с распростертыми объятиями. Андроповские чистки начались внезапно. Люди, думавшие, что все будет как прежде, глубоко просчитались. Меня не прикрыли ни директор, ни министерство, ни кое-кто повыше. Следователь пришил мне частнопредпринимательскую деятельность, спекуляцию, а главное – хищение государственных средств в особо крупных размерах. Особо крупные размеры – это пятнадцать лет лишения свободы или расстрел. Адвокат передал мне записку с просьбой никого больше не сдавать. Взамен мне обещалось, что я отделаюсь тюремным сроком и отсидкой на теплом месте. Я послушался и взял всю вину на себя.

– Гражданин Башмаков, не усугубляйте свою вину, – ломал меня на допросах следователь по особо важным делам. – Где вы брали заготовки для обуви? И должен признаться, хорошей обуви, если ваша обувная фабрика выпускала откровенную халтуру.

– Не надо клеветать на нашу фабрику, мы все выпускали согласно ГОСТа и номенклатуры, брак мы на прилавки не поставляли.

– Зато модели у вашей обуви, как в годы моей молодости, в середине шестидесятых годов.

– Это не ко мне, линейку моделей разрабатывает отдел технологов и их утверждает министерство.

– Ты мне зубы не заговаривай. Где кожу брал?! Подошву, где брал, тварь?!

– Кожу мы брали из отходов и некондиции, а подошву нам поставлял Егорович из подошвенного цеха, – ответил я, так как знал, что Егорович сидел в соседней камере и тоже шел за свой цех паровозом. – Он тоже из отходов и брака лил.

– Врешь ты все, Башмаков! Видел я вашу обувь – от фирменной не отличить! Рационализаторы хреновы!

– Вот именно, мы сберегали валюту для страны, давали гражданам дефицитную обувь.

– Не морочь мне голову, Башмаков, не давали, а продавали. Использовали для своей выгоды государственное сырье и станки.

Полгода шло следствие, в итоге, на суде я оказался главным организатором подпольного цеха по производству обуви. Директор типа ничего об этом не знал и отделался только переводом на периферию. В министерстве легкой промышленности только руками всплеснули, и все остались на своих местах. Я думал, что отделаюсь годами восьмью – максимум, десятью.

– Прошу для осужденного Башмакова исключительной меры наказания с конфискацией, – заявил прокурор в конце прений.

Меня после его слов всего передернуло. Исключительная мера наказания – это же расстрел.

– Прошу учесть смягчающие обстоятельства и ограничиться пятнадцатью годами заключения в колонии строгого режима, – попросил адвокат.

Судьи ушли на совещание, я был в полной прострации. Даже адвокат просил для меня максимальный срок отсидки по советскому законодательству. Оказалось, все меня бросили в беде.

– Башмаков Клавдий Иннокентьевич приговаривается к исключительной мере наказания, – объявил вернувшийся судья и принялся зачитывать остальные приговоры по обувному делу.

– Приговоры утверждались на самом верху, – зашептал мне через решетку адвокат. – Я ничего не мог поделать, но мы подадим апелляцию.

К горлу подступил ком, и я ничего не мог говорить. Пускай было бы даже пятнадцать лет, я же не убийца и не насильник, существуют же амнистии. Все равно я бы вышел раньше, а в тайнике бы меня ждали ювелирные украшения, которые я скупал. Квартира у меня государственная, дачу я только начал строить, подлежала конфискации только машина. Основной капитал был в золоте и брюликах, которые только дорожают.

Со времени суда прошло полгода. Я сижу в одиночной камере и жду исполнения приговора. Адвокат пишет свои апелляции, но положительного решения нет. Одиночка обрыдла мне неимоверно, хорошо хоть из библиотеки приносят книжки читать. Я готов читать, что угодно, лишь бы отвлечь свои воспаленные мозги. На воле я был высокий красивый уверенный в себе мужчина, одетый по фирме и имеющий под жопой автомобиль «Волга». После оглашения приговора и заключения в одиночку, я опустился: неделями не брился, некогда ровная спина ссутулилась, мне стало наплевать на себя. Три месяца назад из библиотеки перестали приносить художественную литературу, в моем положении это была трагедия. Для чтения мне были теперь доступны только классики марксизм-ленинизма. Я прочел «Капитал» К. Маркса и «Развитие капитализма в России» В. И. Ленина. Оказалось, что очень интересные книги. В институте нас пичкали этими книжками, заставляли конспектировать, а мы отбрыкивались. В тюрьме, в одиночке, нужна была хоть какая-то пища для ума или крыша могла потечь конкретно.

По ночам мне снилось детство в деревне, отец, у которого осколок с войны застрял в пояснице. Он ходил, опираясь на костылик, но инвалидность ему была не положена. Отец прожил после войны только пятнадцать лет, никакой работы он толком делать не мог, только шить и ремонтировать обувь. Меня он тоже учил ставить на сапоги набойки, менять подошвы и голенища. Он приговаривал, если наша фамилия Башмаковы, значит, все наши предки имели отношение к обуви. Вообще меня из-за моей фамилии и имени в детстве как только не дразнили: Башмачкиным, когда проходили в школе Гоголя, императором Клавдием, когда проходили Римскую империю, а в тюрьме мне дали кликуху Обувщик. В общем, я на клички с детства не обижался, а потом и сам научился их хорошо придумывать для других людей. Когда я пошел в армию, мне знание обувного дела очень пригодилось: весь батальон, включая офицеров, бегал со своими сапогами ко мне. А от этого были свои привилегии, как освобождение от нарядов и караулов, отпуск домой и досрочный дембель. Возвращаться в родной колхоз после службы в армии я не хотел и поехал в Москву. Пошел работать на обувную фабрику, подготовился к экзаменам и через год поступил учиться заочно в Московский технологический институт легкой промышленности. Все складывалось просто отлично: стал мастером, женился, родился сын, получил квартиру, стал старшим мастером, начальником цеха. Потом я придумал, что мы на новых чехословацких станках сможем делать обувь не хуже фргесовской. Пришел с рацпредложением к директору фабрики, а он мою рацуху развил в нелегальное производство. Самое интересное, что наша обувь была не хуже импортной, а по износостойкости подошвы даже лучше. На меня и работников, участвовавших в подпольном производстве, пролился дождь из советских рублей, но львиная доля доходов оседала где-то наверху.

Когда очередная апелляция была отклонена, я шепнул адвокату, что мы так не договаривались, я могу напроситься на допрос к следователю и рассказать ему все, что знаю. Адвокат заверил, что исключительная мера наказания будет в ближайшее время заменена. На миг в его глазах мелькнуло что-то ехидное.

– Подъем, немедленно покинуть камеру! – криками поднял меня в эту же ночь конвой.

– Что случилось?

– Переводишься в другой корпус! Быстрей, быстрей, не разговаривать!

Я плохо соображал, меня вели по темным коридорам, лестницам, вывели в тюремный двор и запихнули в специальный транспорт – «газон» с будкой и решетками на окнах.

– Куда меня везут? – спросил я конвоиров, но они молчали.

Ворота Бутырской тюрьмы распахнулись, мы выехали на улицу, но проехали несколько кварталов и, свернув, остановились. Меня вывели из «газона», пригнув голову, я успел ее немного вскинуть и увидел большое темное здание, похожее на церковь.

– Бегом! Бегом! Не осматриваться!

С заломленными за спину руками и пригнутой головой меня бегом ввели во входную дверь. Опять плохо освещенный коридор, лестница, а затем резкий удар света по привыкшим к мраку глазам. Прищурившись, я осмотрел просторную комнату, напичканную всяким электронным оборудованием, но мне не дали хорошенько оглядеться.

– Осужденный Башмаков, садитесь в кресло, – прозвучал голос находившегося в комнате маленького человека в белом халате с противным лицом в очках.

Это было скорее приглашение, чем приказ, и я остался стоять на месте. Меня подтолкнул конвойный, и тогда я уселся в кресло, похожее на стоматологическое. На запястьях клацнули наручники, кресло трансформировалось, и я оказался в полулежащем положении. Кроме конвойных и человека в белом халате в комнате был еще подполковник и прокурор.

«Мне что, собираются среди ночи зубы сверлить?» – подумал я.

Сверху на меня начала наезжать какая-то платформа.

– Осужденный Башмаков Клавдий Иннокентьевич, ваша просьба о помиловании отклонена, – объявил человек в прокурорской форме. – Исключительную меру наказания привести в исполнение.

– Расстрельная команда где?! – крикнул я.

– У нас все намного гуманней, – услышал я последние слова на этом свете.

На меня обрушилось сияние, я закрыл глаза, тело проткнули тысячи иголок, и я исчез.

## Глава 2

«Боклин»

Я словно вынырнул из воды и сделал первый вдох, наполнивший легкие блаженным кислородом.

– Первый вдох в новой жизни, – произнес кто-то надо мной и накинул сверху простыню.

– Что за хрень? – тихо спросил я. – Тот свет все же существует? А нас всю жизнь учили, что Бога нет, черта нет, ада и рая тоже нет. Эй, любезный, я в раю или в аду?

– Нет, товарищ Башмаков, вы в тысяча восемьсот девяносто шестом году.

Я сдернул с лица белое полотнище и увидел противное лицо небольшого роста человека, провожавшего меня с того света.

– Ты что, архангел? Там провожаешь, здесь встречаешь?

– Нет, я такой же путешественник во времени, как и ты.

Я приподнял туловище и осмотрелся. Я лежал под кирпичной стеной, рядом проходили одетые по-старомодному люди.

«Не ад – это уже хорошо, варить и жарить не будут, – подумал я. – Но и не рай – в прекрасных кущах не гулять, райских птиц не слушать».

– Что за здание? – спросил я. – Что за место?

– Москва, Новослободская улица, храм Всемилостивого Спаса.

Мое тело начало приходить в себя, и я наконец ощутил, что сижу на мостовой, под стенами храм, голяком лишь накрытый простыней.

– Мне что-то холодно, дай одеться во что-нибудь.

– У меня для тебя припасены вот такие классные штаны с заплатой и рубаха.

– Это рубище какое-то, – возмутился я. – Поприличней ничего не нашлось?

– Сразу видно, что ты спекулянт-хапуга. На меня, когда я сюда переместился, хоть бы кто-нибудь простынку накинул. Монахини за мной с хворостинами гонялись, думали, что я сатана. Ты, Башмаков, барин –простынку накинули, штаны с рубахой дают, а ты нос воротишь.

Еще раз повертев штаны перед глазами, я натянул их на себя под простыней, затем одел серую, зашитую в нескольких местах косоворотку.

– А на ноги что обуть? – спросил я вставая.

– Вон лапти лежат, их и обувай.

Всунув босую ногу в поношенный лапоть, я ощутил покалывание со всех сторон. Одевшись, обувшись, я еще раз осмотрелся. Вокруг ходили монахи, монашки, мужики с бородами, женщины в платках и более прилично одетые, видимо, господа. Потом я рассмотрел получше своего собеседника. Маленький, худенький человечек с неестественным сглаженным лицом и подрубленным носом. Лет ему было пятьдесят, а может, чуть побольше или поменьше.

– Тебя как звать? – обратился я к нему. – И, наконец, объясни, как я сюда попал?

– Садись слушай, разговор будет долгим, а милостыню собирать надо. Когда монетку в шапку кинут, крестись и говори: господи помилуй, господи помилуй.

– Ты тут побираешься что ли?

– Нет, блин, милостыню прошу! Ты мог и через год прибыть и через два, а может, вообще никогда, тебя могло бы в какое угодно время забросить. А жить нам на что-то надо.

– Ладно, давай рассказывай, – уселся я на бревнышко перед кинутой на землю шапкой.

– Меня зовут Роман Иванович Епишев.

– В ЦК какой-то Епишев сидит, не родственник ли тебе?

– Нет, однофамилец, не перебивай. В семьдесят седьмом году нашего века я работал старшим научным сотрудником в «Станкине». К нам пришел запрос из КГБ СССР по разработке аннигилятора органики. У нас тогда в институте помимо кафедр преподавания в лабораториях шли солидные научные разработки. Моя лаборатория размещалась в здании этого собора, при советах он был передан «Станкину». Я думаю, такие директивы из КГБ пришли во многие профильные научные заведения, но только нашему сопутствовал успех. От живой органики, помещенной в аппарат, не оставалось и следа. Мы начали проводить опыты на крысах и собаках. Когда у руля страны советов встал Андропов, к нам привезли первого человека. Это был заматерелый преступник-рецидивист, последний раз осужденный за убийство, Михаил Анатольевич Боцман. Мы его аннигилировали без остатка, на нашем рабочем кресле осталась только его одежда и золотые коронки зубов. Неживая органика и инородные тела не разлагались. Потом привезли историка Владлена Александровича Калякина. Он работал в институте марксизма-ленинизма и что-то там неправильно накалякал, да к тому же пытался передать документы сорока пятилетней давности в иностранное посольство. Его осудили за измену Родине. По идее его должны были отправить в дурдом. Туда отправляли всех, кто вздумал на шестьдесят пятом году советской власти сомневаться в правильности верности учения Маркса и Ленина. Это мог сделать только клинический идиот, но его привезли к нам, и эксперимент тоже прошел успешно. Потом был ты. Про себя ты, наверное, все знаешь.

– А как же аннигилировали тебя, чокнутый ученый? – зло спросил я, узнав, что являлся подопытным кроликом для этого придурка. – Ведь это ты придумал этот чертов прибор?

– Над ним работала вся наша лаборатория. Я лишь осуществлял общее руководство и наблюдал за работой прибора во время человеческой аннигиляции.

– Кнопочку, значит, ты нажимал? – в сердцах отвесил я человечку подзатыльник.

– Ты что руки распускаешь, идиот?! Я тебя от расстрела, можно сказать, спас, а ты дерешься!

– От расстрела?! – продолжал возмущаться я.

– Да.

– Я в другом времени, как ты говоришь, оказался – это все равно, что помереть.

– Я тут уже четыре года живу и ничего, как видишь.

– Четыре года милостыню собираешь? Это разве жизнь?

– Помимо этого я здесь тебя дурака ждал. Сюда всех аннигилированных выбрасывает.

– А кто уже тут?

– Вместе с тобой уже все. Все четыре человека, которые прошли эту процедуру. Боцман на рынке подворовывает. Калякин выучился с ятями писать и недавно устроился помощником нотариуса, а раньше на рынке грузчиком работал. Все вечером в ночлежке соберемся.

– А тебя тоже к смертной казни приговорили?

– Нет, я сам себя приговорил. Я прожил в двадцатом веке больше вас всех. Через несколько месяцев, как тебя сюда отправили, Андропов помер. Людей на аннигиляцию отправлять перестали. Потом следующий генсек Черненко через год помер. А потом пришел Горбачев с новым мышлением, и через шесть лет Советский Союз перестал существовать.

– Как перестал? Ядерная война случилась, и мы проиграли?

– Нет, распался на пятнадцать независимых государств. По факту конечно на большее, но их мировое сообщество не признало. В девяносто четвертом мне приказали лабораторию закрыть, материалы исследований передать нашим американским друзьям. После развала СССР и прекращения финансирования я был в удручающем состоянии и решил покончить с этими экспериментами раз и навсегда. Документацию на прибор всю сжег. Выставил прибор на самую большую мощность и лег вместе с тумблером включения на рабочий стол. Замкнув тумблер, я должен был замкнуть аннигилятор и тот через несколько секунд работы взорваться. Так я хотел покончить счеты с жизнью и сделать так, чтобы результаты нашей работы не достались врагам.

– И что было дальше?

– Меня выкинуло из двадцатого века сюда в тысяча восемьсот девяносто первый год.

– Значит, ты по временной шкале удалился от нашего времени дальше всех?

– Да, вероятно потому, что настроил прибор на запредельную мощность, а вес у меня маленький.

– И ты сел собирать подаяния на этом месте, ожидая остальных?

– Я вообще никого не ждал: денег нет, работы нет, стащил у людей старую одежду и начал побираться.

– У тебя же высшее образование. Физмат, наверное, закончил?

– Я "Станкин" закончил.

– Тем более, мог бы тут новые станки внедрять, – не понял я его ненаходчивости.

– Кому я нужен без денег, без связей?

– Но со знаниями.

– И знания мои тут никому не нужны, – грустно сказал научный сотрудник. – Там я был кандидат наук, а здесь – нищий. Я пытался устроиться во всякие акционерные общества инженером, но меня ото всюду выгнали.

– Я бы тебя в такой одежде тоже бы выгнал.

– Да я брал на прокат хорошую, а что толку? Им нужен диплом, аттестат, сертификат. А я в каких словах ставить их гадские яти до сих пор не выучил.

– Шел бы простым рабочим, потом бы показал свои знания, больше бы стали платить. Выучил потихоньку яти, поступил бы потом в университет.

– Может, я бы так и сделал, но через два года разнесся слух что у собора голый мужик бегает. Оказалось, что это вора и убийцу Боцмана сюда забросило. Тогда я произвел расчет предполагаемой массы преступника, мощность прибора, а на вас всех выставлялась одна. Я высчитал предполагаемое прибытие остальных участников эксперимента. Взвешивание все преступники проходили за два дня до аннигиляции, и ваш вес врезался в мою память. Историк прибыл в расчетную неделю, а ты немного раньше срока, видно, за последние дни перед казнью похудел.

После рассказа Епишева я долго молча сидел, обдумывая сложившуюся ситуацию. Сидевший рядом ученый тоже молчал, изредка говоря: «спаси господи». То, что меня не расстреляли, было отлично, но то, что забросило в непривычное для меня время, на это надо посмотреть.

– В твоем эксперименте участвовало только четыре человека? – спросил я.

– Да, ждать больше некого.

– А вы вообще тут обжились?

– Да как сказать, живем в ночлежке, бытовые условия по сравнению с двадцатым веком, можно сказать, хреновые.

– А чего тут не хватает? Электричество есть, водопровод есть, канализация есть, ванны есть, ватерклозеты есть, телефон и телеграф есть, поезда есть, автомобили уже появляются, самолетов только нет. Чего вам не хватает?

– Все это есть, да не про нашу честь. Все, что ты перечислил, слишком дорого стоит, а мы зарабатываем копейки. Я на паперти в будний день копеек двадцать – тридцать собираю, в воскресение или праздник до пятидесяти иногда доходит. Вон в шапке одни мелкие медяки лежат. По четверть копейки и полкопейки в основном бросают. Можешь посмотреть.

Я достал из шапки маленькие медные кружочки с буквой А и цифрой III на одной стороне, надпись одна вторая копейки была на другой.

– Так нищие тоже бывает хорошо зарабатывают. У Конан Дойла был, по-моему, рассказ, как клерк в Лондоне забросил службу, переодевался нищим и собирал подаяний намного больше, чем его зарплата служащего. Как раз про это время написано. Он еще грим, уродующий лицо делал, чтобы больше подавали, а тебе и делать не надо, и так рожа страшная.

– Грешно смеяться над чужим уродством, а еще начальник цеха с высшим образованием. Когда я был младшим научным сотрудником в лаборатории, произошел взрыв прибора. Мне несколько пластических операций сделали.

– Пересадили кожу с жопы на рожу, – засмеялся я, не нравился мне этот изобретатель, придумавший прибор для уничтожения людей.

– Да, именно оттуда.

– Не обижайся, Рома, но ты на Фантомаса похож, – продолжал смеяться я. – Ты с такой рожей и по полкопеечки собираешь. Что на них купить то можно?

– Пирожок с лапоть величиной, с мясом и картошкой, на полдня наесться можно. Нищие в Москве и больше собирают, но надо возле более проходного храма сидеть, а там так просто не втиснешься. Я возле этого собора с самого строительства обитаю, меня тут каждая собака знает. А места не менял потому, что тебя, свинью неблагодарную, ждал. Забрали бы тебя в полицейский околоток голышом, как Боцмана. Он мужик ушлый, выкрутился, а тебя бы могли и в дурдом упечь или на каторгу.

– С чего это я глупей уголовника какого-то?

– Сам ты и есть уголовник – нарушал социалистическую законность.

– Обидно мне, Епишев. За что меня в расход пустить хотели? Я же не вор и не убийца.

– Вот из-за таких, как ты, Советский Союз и развалился. Жили вы, гады, не по правилам социалистической морали, а еще и партбилетом прикрывались.

– Если бы все такими, как я были, никуда бы Союз не делся. Я страну от дефицита спасал.

– Ага, спасал, себе в карманы пихал. Пошли в кабак поужинаем, а потом в ночлежку. Вечереет уже.

Мы забрали шапку с милостыней и пошли какими-то закоулками, я не узнавал Москву. При мне это был город с широкими ровными проспектами и высотными зданиями, а тут – переулочки, одноэтажные здания, монастыри, церквушки. Одним словом, девятнадцатый век. Зайдя в заведение общепита с вывеской «Трактир Савельева», Епишев заказал щи с мясом, картошку с селедкой и полуштоф водки. Я был голоден как волк, набросился на еду и водку. Это была первая после года заключения моя еда на свободе, и это была не тюремная баланда, а неописуемого вкуса еда. Водка тоже хорошо снимала стресс, ведь сегодня меня лишали жизни, разлагая на атомы.

– Как щи, сиделец? – задал мне вопрос захмелевший ученый. – Давай выпьем за твое чудесное освобождение.

– Щи – первый сорт, в нашей фабричной столовой таких не готовят, может, только в горкомовской или на мясокомбинате, – восхищенно сказал я, и мы чокнулись стаканами. – Телятины больше, чем картошки.

– Ты вот сегодня на меня руки распускал, а зря, я ведь тебя не только от смертной казни спас, но и от тюрьмы. А то бы хлебал баланду, даже в случае помилования лет пятнадцать. Боцман на меня поначалу тоже драться кинулся, а сейчас, когда понял, от чего я его спас, как выпьет, всегда благодарит.

– Так ты же не знал, что ваша лаборатория машину времени создала. Никто об этом не знал и даже не догадывался. Ты создавал прибор для разложения на атомы живых существ, чтобы от них даже мокрого места не оставалось. Больше десятка лет мы были для тебя подопытными кроликами, от которых даже трупов не было.

– Не надо демагогии.

– Нам просто повезло, что вы в вашей лаборатории не то придумали.

Я не собирался высказывать этому недомерку благодарностей за то, что он нажимал кнопку, чтобы меня убить. По нормам уголовного кодекса это все равно квалифицируется как покушение на убийство, а то, что оно не удалось, не его заслуга.

– Так я же тебя встретил, одел, накормил, сейчас введу в курс нынешней жизни, – заблеял Роман. – Нам, пришельцам из будущего, надо держаться вместе. Давай выпьем за наш двадцатый век.

Мы пришли в ночлежку подвыпившие, когда уже стемнело.

– Вот тут, за занавеской, мы втроем и живем, – сказал Епишев, проведя меня между нар. – Встречайте Клавдия Башмакова – нового нашего товарища, начальника обувного цеха, осужденного за организацию незаконного производства.

– Михаил Боцман, вор в законе, – представился крепкий, коротко остриженный мужик в наколках средних лет. – Цеховик, значит, расхититель государственного имущества. Так себе статья.

– Владлен Калякин, – сказал прилично одетый по сравнению с другими молодой человек в пенсне.

– А этот вообще изменник Родины, – озвучил статью Владлена вор.

– Я никому не изменял, я просто хотел открыть правду о масштабах репрессий в тридцатые годы.

– И для этого ты спер у себя в архиве института документы под грифом секретно и понес их в иностранное посольство, гаденыш, – сквозь зубы произнес Боцман.

– Не стоило этого делать, Владлен, – примирительно произнес бывший ученый. – Ваш архив лет через шесть и так рассекретили. Ты бы прекрасно дожил свой век в своем времени с мамой на Арбате.

– Как там дела в нашем времени? – спросил вор.

– Его через месяц после тебя переместили, – ответил за меня Епишев. – Что он может знать?

– Утро вечера мудренее, что вспомню, завтра расскажу, – сказал я. – Мне бы поспать. Помоги, Роман, устроиться.

Научный сотрудник сходил оплатил за меня место и принес матрас, набитый даже не ватой, а какой-то соломой, и серую простынь.

– Пошел в жопу отсюда, – наехал Боцман на лежавшего рядом с занавеской бородатого мужика. – Наш кореш приехал, он будет тут спать.

– Я тут платил, – не захотел сразу уступать свои нары мужик.

– Видишь, вон свободная шконка? – угрожающе произнес уголовник, вставая. – Вали на нее, пока я тебе глаз на жопу не натянул и моргать не заставил!

Бородатый мужичонка схватил свой матрас, мешок с пожитками и переместился от греха подальше. Я расстелился, под голову мне подложили чей-то пиджак. За последнее время я привык к спартанским условиям одиночной камеры, здесь в принципе было не хуже. Коптившую в ночлежке керосиновую лампу погасили, и я моментально заснул.

## Глава 3

«Боклин»

Проснулся я от укуса в бок, когда начало светать. Почесавшись, я испытал следующий укус в шею. Ночью я эти укусы не чувствовал, потому что крепко спал. Теперь я начал разглядывать свое тело и раздавил на нем двух жирных клопов, уже насосавшихся моей крови. Этих насекомых я видел в первый раз в своей жизни. О них я знал только из литературы и рассказов старших. В тех местах СССР, где проживал я, такая тварь была полностью побеждена. Выйдя на улицу в сортир, я увидел там курящего самокрутку Боцмана. От него так приятно пахло дымом, что я попросил закурить.

– Отрывай от газеты бумажку, сыпь махорку, закручивай и кури, – обучил меня Михаил.

Мои пальцы с трудом выполнили подобные манипуляции. Я до посадки курил «Мальборо», в тюрьме совсем бросил и сейчас закашлял от крепкого дыма, который драл горло.

– Отвык, – оправдываясь, сказал я.

– Махорка, это тебе не «Герцеговина Флор».

– Что вы тут так хреново живете? – спросил я вора, когда вернулся из загаженного сортира.

– Тут на рынке много не украдешь. Закупаться в основном не господа ходят, а кухарки. Им хозяева деньги только на продукты дают. У купцов на несколько лавок своя охрана есть. Гоп-стопом заниматься банда нужна, а наши современники – сплошная интеллигенция. Местные же во мне чужака чуют, базар не тот. Чтобы места посещать, где богатая публика гуляет, одежда соответствующая должна быть, а то тебя дядя городовой быстро выставит. Тут с отрепьем не разговаривают, сразу в морду бьют. Удалось пару раз подвыпивших господ подрезать, но деньги на более хорошую одежду и обувь ушли. Еще историка приодел, чтобы он место приличное нашел, а то в грузчиках совсем загибаться стал.

– А чем ты у нас в СССР занимался?

– Я первый раз в тюрьму по бакланке попал. После двух лет службы во флоте к нам на крейсер наглых курсантиков прислали. Я одному из них челюсть и сломал. Дали два года тюрьмы. После того, как откинулся, начал карманными кражами заниматься, а потом гоп-стопом. Вышку дали за ограбления инкассаторов. Там заваруха вышла и пришлось парочку инкассаторов завалить за сопротивление, за это к расстрелу и приговорили.

– Здесь не пробовал?

– Я же говорю, банда нужна, револьвер какой-никакой и не один. Это тебе не просто так. Отследи банковскую карету, напади в нужном месте, имей хороший экипаж и лошадей, чтобы скрыться. Тут каждый дворник – стукачок полицейский, на зарплате у них стоит. Нужно сначала на тысячу рублей вложиться, чтобы приличное ограбление совершить.

– У ученого место плохое милостыню собирать, не проходное.

– Он не хочет оттуда уходить, говорит, что привык и перемещенных во времени нужно встречать.

– Так все, после меня уже никого не будет. Место ему подыскивали на паперти у другого храма?

– Никто ничего не искал.

– А Владлен что-нибудь думает, как тут получше устроиться? – раздраженно спросил я, мне уже начала надоедать их неприспособленность.

– Историк – ни рыба ни мясо, пацифист. Его походу в тюряге сломали, но грамотный яти ихние моментально научился писать. А вон и он легок на помине.

– Калякин, а ты события нынешнего года, который сейчас идет, хорошо знаешь? – спросил я, в моей голове уже начал складываться план по улучшению нашего материального положения.

– Конечно, моя специализация: Россия конца девятнадцатого – начала двадцатого веков и рабочее движение.

– Что тут в ближайшее время произойдет?

– Через десять дней состоится коронация Николая II и его супруги Александры Федоровны. Послезавтра они прибывают в Москву. Через две недели случится трагедия на Ходынском поле.

– Ходынка, Ходынка, – начал припоминать я. – Что-то мы в школе учили или в институте.

– Трагедия на Ходынском поле, – начал говорить Владлен, словно из учебника истории читать. – Там раздавали бесплатно подарки по случаю коронации императора, собралось много народу, произошла давка, тысяча триста человек погибло.

– С такими знаниями ты ютишься в ночлежке, Калякин, – радостно начал потирать руки я. – Цены тебе нет.

– Я уже ходил в полицию, – также монотонно произнес Владлен. – Надо мной посмеялись и выгнали.

– Зачем нам полиция? Нам полиция не нужна.

– А кто нам нужен? – спросил подошедшей Епишев.

– Ты! – радостно крикнул я. – Ты, Фантомас, нам нужен!

– Фантомас, – заржал Боцман. – А я все гадаю, на кого он похож.

– Еще раз говорю, не смешно, – обиженно сказал Роман.

– Ты в тюряге, как мы, ученый, не сидел, там без клички нельзя, она всю твою сущность раскрывает, – объяснил вор.

– Какой самый доходный по подаяниям храм в Москве? – задал я Епишеву относящийся к делу вопрос.

– Храм Христа Спасителя на Пречистенской набережной. Там на каждой службе несколько тысяч прихожан.

– Нет там никакого храма, – недоуменно сказал я.

– В наше время там находится бассейн «Москва», – внес добавление Владлен – Храм взорван в тысяча девятьсот тридцать первом году.

– Пойдешь туда на паперть побираться, – приказным тоном произнес я.

– Туда просто так не попасть, там своя мафия, – не принял моего предложения Фантомас. – Прирезать могут.

– А мы с Боцманом на что? Да мы любую местную мафию нагнем.

– Зачем мне туда переходить нужно? У меня есть свой приход, все меня там знают.

– Зарабатываешь ты, Фантомас, мало. Кто больше всего подаяний собирает?

– Провидцы всякие и юродивые.

– Вот ты, Епишев, провидцем и станешь. С твоей рожей и знаниями Владлена ты рубли должен зарабатывать, а не копейки. Будешь с сегодняшнего дня приставать к прихожанам и кричать: «на Ходынское поле не ходи – раздавят тебя там». Вот посмотришь, через две недели твоя популярность взлетит до небес. Будешь местным провидцем.

– Надо людей идти спасать, а не зарабатывать на трагедии, – начал высказывать свое мнение историк.

– Ты уже в полицию ходил, а толка ноль, – оборвал я его. – Хотя это они должны организовывать мероприятия, но я думаю, что кроме безопасности царя, полицию мало что интересует.

– В газеты надо сходить или до высших полицейских чинов.

– Еще до царя сбегай, Владлен, – поддержал меня Роман. – Ни одна газета до трагедии такого не напечатает. Это заранее намекать на плохую организацию торжеств. К юродивому на паперти люди прислушаются больше, чем к тебе. Тем более, что погибнут простые люди, которые газеты не читают. Господа не попрутся ранним утром за бесплатным подарком.

– Надо только Фантомаса в цепи нарядить, – внес свое предложение Боцман. – Я видел такого: нечесаный, грязный, цепями звенит, бормочет непонятно что, но люди ему полную шапку накидывают.

– Только не цепи! – воскликнул Епишев. – Они тяжелые и холодные!

– Пошлите в трактир жрать, – предложил Михаил. – Там и придумаем антураж для Фантомаса, чтобы он лучше запоминался.

За завтраком один только Владлен не участвовал в обсуждении предстоящего превращения Епишева в провидца.

– Я в Московский листок до Гиляровского пойду, – заявил Калякин. – Он уж точно напечатает.

– Сходи, блаженный, чтобы тебя опять нафиг послали! – крикнул вор.

Владлен, обидевшись, убежал. Боцман сходил украл цепь на колодце, и мы отправились отвоевывать местечко для Епишева возле храма Христа Спасителя. Пока мы шли к храму, я еще раз убедился, что Москва за менее чем сотню лет преобразилась в лучшую сторону.

– Если удастся Фантомаса устроить при храме, на новое место нужно будет переезжать, – сказал Боцман. – Делать каждый день забеги в десяток километров – ноги по колено сотрутся. А ехать туда на конке – времени будет все равно много уходить, да еще нищий наш прижимистый. Каждый день гривенник на дорогу тратить не для него. Вот она, Бутырская тюрьма – тюрьма на все времена.

– Не знаю, как ноги, а лапти точно каждый день менять нужно будет, – произнес, обгоняя более молодых товарищей, Епишев. – Тебе, Боцман, хорошо, ты себе сапоги купил, а я целый год в лаптях хожу.

– Тебе другая обувь по статусу и не положена. Раз ты нищий, то должен ходить в лаптях.

– А что, сапоги здесь такая престижная обувь? – спросил я.

– Конечно, рублей шесть самые дешевые стоят, – произнес Михаил. – В деревнях люди до сих пор большинство в лаптях ходят. Лапти хоть и стоят три копейки, но, если много ходить, за три дня и износятся. Ты точно назад босиком пойдешь.

– Стой, Боцман, сними сапог, – остановился я.

– Чего это я должен сапоги снимать? – насупился вор. – Ты что, меня разуть вздумал?

– Я же обувщик, хочу посмотреть, как сапоги делают.

Вор снял один сапог и протянул мне, оставшись в хорошо намотанной портянке. Подошва на его сапоге была кожаная, крепленая деревянными гвоздями, проклеенная, скорей всего, клеем из рыбьей чешуи. Технологии так себе.

– Хватит штиблеты рассматривать, – сказал Епишев. – Пошли, заутреннюю молитву уже пропустили, я устал.

– Я, наверное, в сапожную мастерскую устроюсь, – произнес я. – Хочу по профилю работать, нищенствовать – это не мое.

В моей голове начали смутно возникать планы.

– Значит, мое?! – возмутился Фантомас.

– Ты, Ромчик, как приборостроитель, давно бы прибор какой-нибудь изобрел и процветал тут. Я тебе еще вчера об этом говорил, а тебя все на паперть тянет.

– Да, я потерял квалификацию, но я первое время был один, нужно было выживать!

– Лихо ты оправдываешься, ученый, – засмеялся Боцман. – Может, тебя поставили кнопочку на приборе нажимать, потому что ты ничего другого не умеешь.

– Я кандидат технических наук, у меня пять изобретений! Это вам не сапоги воровать! Не купил ты их, а украл!

– Я украл другие, но они мне по размеру не подошли, – спокойно произнес вор. – Те продал, а эти купил. Я этого никогда не скрывал.

– А я честно на паперти сижу, в карман никому не лезу и с моим артритом хожу в лаптях, – готов был расплакаться Епишев.

– Ученые, они все такие, Миша, – примирительно произнес я. – Мозги есть, а практичности не хватает. Ты, Ромчик, успокойся, сейчас по-новому милостыню просить станешь. Как соберешь кучу денег, тогда только возле паперти в лапти переодеваться будешь.

– Я не Ромчик! Я Роман Иванович! Я старше вас всех, мне уже за пятьдесят. Я достоин уважения.

– Когда будешь полную шапку серебра зарабатывать, а не жменю медяков, вот тогда и уважать тебя стану, – зло высказался Боцман.

– Не надо ссориться, друзья, если судьбе было угодно закинуть нас сюда, надо держаться вместе и помогать друг другу, – начал я их мирить. – Нам надо хорошо устроиться в этом обществе, а это легче сделать сообща.

– Я устал, я не дойду, – начал причитать Епишев. – Боцман, не пожалей пятиалтынный, довези нас на конке до храма.

– Вот он как в местную жизнь вжился, уже пятнадцать копеек пятиалтынным называет, – опять начал подтрунивать вор над ученым. – Пошли на остановку.

Конка двигалась медленно – чуть быстрее бегущего трусцой человека. Мы сначала стояли на верхней площадке, а потом уселись на освободившиеся места. Конка ехала только до Кремля, и пришлось остаток пути опять идти пешком.

– Расступись, честной народ, дайте место юродивому, – начал пристраивать Фантомаса в толпу нищих Боцман.

– Вали отсюда со своим юродивым, у нас тут все места заняты, – начал лаяться самый наглый нищий. – Ты к верховнику на поклон ходил? Он разрешение дал?

– В гробу я видел вашего верховника.

Наглый нищий шепнул что-то мальцу, и тот убежал. Епишев же сел на подстилку и выставил вперед шапку.

– Эй, кто тут на паперти без спросу встал?! – спросил молодой высокий уверенный в себе человек с бородкой. – Брысь бегом отседова! – крикнул он.

Их было трое наглых молодых людей, которые покровительствовали над местными нищими.

– Мой юродивый будет тут стоять, – не испугавшись, ответил Боцман.

– Ты знаешь, кто определяет, кому на паперти стоять, а кому нет? Верховный дьяк!

– Да хоть сам патриарх, мне то что. Тут все люди божьи.

– Так патриарха у нас нет, – удивленно залупал глазами молодец. – Уходи или по-плохому будет, – начал закатывать он рукава.

Боцман держал в руке приготовленную для бывшего ученого цепь, и, когда трое молодцев двинулись на него, он начал ее раскручивать. В руках у нападавших блеснули ножи, но подойти к Михаилу они не решались.

– Юродивый будет стоять тут, – повторил свои слова вор.

– Мы за верховным дьяком пошли!

– Вперед за орденами! – напутствовал их Боцман.

– А если дьяк полицию приведет? – спросил я. – Полиция документы начнет спрашивать?

– Так у меня паспорт есть, Фантомасу я тоже ксиву выправил. У тебя нет, так ты держись подальше. А закона, запрещающего милостыню собирать, в Российской империи еще не придумали. Это тебя в СССР могли за тунеядство привлечь, а сейчас нет. На какие я деньги живу, откуда я их получаю, никого не колышит.

Пришел тучный здоровый дьяк и начал качать права:

– Пошли вон, а то от церкви отлучу!

– Мы ничего не нарушаем, юродивый хочет богу за всех помолиться, а если кто за это подаст, так это не возбраняется, – вступился опять за Епишева вор. – А отлучением кое-кто повыше тебя занимается.

– Меня сам митрополит поставил наблюдать, чтобы порядок на паперти был!

– Так покуда ты не пришел, тут порядок и был.

– Хорошо, – пошел на мировую дьяк, видя, что не на тех напал. – Полтинник в день и по рублю в большие праздники за место.

– Пошли отойдем, деляга, – произнес Боцман и, взяв дьяка за руку, повел его в сторонку. – Слушай, дядька, чтобы тебе необидно было, будем тебе отчислять по рублю в месяц, не взирая на праздники.

– Так это меньше пятиалтынного в день, – быстро сосчитал дьяк. – Не пойдет.

– Ты же в Москве живешь? Имущество, наверное, скопил? Я адресок твой узнаю и обчищу тебя как липку. Соглашайся на моих условиях, а то больше потеряешь.

Вор сильно вжал указательный палец в пузо дьяка.

– Вижу, что соглашаешься, – добавил Боцман, хотя дьяк, медленно соображая, молчал. – Вот и ладушки, я пошел.

– Епишев, ты в самодеятельности выступал? – спросил я.

– Куда мне с такой рожей выступать?

– Тогда будешь учиться сейчас, – произнес подошедший Михаил и бросил нищему цепь. – Начинай концерт разыгрывать, который мы придумали, пока сюда собирались.

Служба первого часа уже закончилась, прихожан мимо храма проходило мало.

Роман Иванович взял в руки цепи и начал ими потрясать и приговаривать:

– На Ходынку не ходи, царской кружки не бери, царский пряник не ешь. Коль пойдешь, то умрешь.

Фантомас гремел цепями и распевал подобные слова в разных интерпретациях, как частушки. Иногда он подбегал к мимо идущему человеку и кричал эти слова, глядя в лицо. Люди пугались его, отскакивали в сторону, женщины иногда при этом визжали. Увидев, что у Епишева все получается, я решил оставить их с Боцманом.

– Миша, а где тут магазины или лавки, торгующие обовью? – спросил я.

– Тебе зачем?

– Хочу посмотреть, какая обувь в моде, как ей торгуют.

– Тебе надо бы в «Мюр и Мерилиз» сходить, где торговля по-правильному поставлена.

– Это где?

– На месте будущего ЦУМа, но тебе в таком виде без паспорта лучше туда не соваться. Иди к Кузнецкому мосту или по Тверской улице, по-нашему – улице Горького, там полно всяких магазинов. Если полиция пристанет, говори, что ты крестьянин Тверской губернии, деревни Соколовка, прибыл в Москву с обозом, документы дома оставил. Увидят, что с тебя взять нечего, пинка дадут и отпустят.

Я пошел в сторону Красной площади, зашел в первый же попавшийся магазин, на котором была обувная вывеска.

– Чего изволите? –тут же подбежал с вопросом приказчик, разбитной мужчина лет тридцати.

– Сапоги.

– Высота голенища сколько вершков? – говорил приказчик учтиво, несмотря на мой затрапезный вид. – Какая модель интересует: американская, французская, гамбургская?

– Принесите американскую, – назвал я первую модель.

– Есть высота голенища от восьми до одиннадцати вершков, жесткие и полужесткие.

– Мне бы подешевле.

– Восемь вершков намного дешевле, – глянув на мои лапти, сказал он. – А гамбургские будут еще дешевле.

– Неси, – произнес я, удивляясь обслуживанию покупателей.

– Сейчас соображу, какой вам размерчик нужен.

«Значит, дефицита тут, как в нашем времени, нет, – осматривая сапоги, думал я. – Очередей нет, а обувь хорошая».

– Подошва чересчур мягкая, быстро сотрется, будут промокать, – высказал я свое мнение с видом знатока, осматривая сапоги.

– Уступим. Эта модель стоит шесть рублей, отдадим за пять с полтиной. И купите сразу к сапогам калоши за рубль пятьдесят нашей московской мануфактуры – не хуже российско-американской, но дешевле. Промокать сапоги тогда не будут и сноса им тоже не будет.

– А где в Москве находятся обувные мастерские?

– На Кожевенной улице, но там выйдет дороже. Они работают индивидуально на заказ, подгоняют по ноге. У нас же мануфактура – машинное производство, оно всегда дешевле.

– Хорошо, когда будут деньги, зайду, – сказал я и вышел.

Я зашел еще в несколько магазинов, прицениваясь к сапогам. Выбор обуви был широченный, дефицит не наблюдался, но дешевой обуви из кожзаменителей не было. Возвращаясь к храму, где оставил своих товарищей, я вспомнил из учебников по технологии производства обуви состав, которым пропитывалась материя кирзовых сапог и химическую формулу резины для подошвы.

– Как дела? – спросил я у Епишева. – Много насобирали медяков?

– Прилично, особенно после литургии. Прихожане тут бросают даже серебро.

Я покопался в шапке Фантомаса и нашел там с десяток пяти, десяти и пятнадцати копеечных монет.

– Натуральное серебро? – спросил я.

– Пятисотая проба.

Я рассматривал белые монетки, которые в мое время тоже назывались серебром, но там его не было ни миллиграмма – один медно-никелевый сплав. В этом времени все было из натуральных материалов: кожа, значит, кожа, лен, значит, лен, шелк, значит, шелк. Бумажные деньги, если обеспечивались золотом, то в любом банке ты можешь их на него поменять. Время, когда же жил я, все стало синтетическим: кожи, ткани, мебель. На червонце с Лениным хоть и написано, что он обеспечен золотом, но попробуй его на него обменяй. Такое возможно в СССР только в ювелирном магазине, в котором цена золотых украшений год от года растет.

– Мне кошелек удалось подрезать, – зашептал прибежавший Боцман. – Рублей пятьдесят, не меньше. Сколько денег в шапке у Фантомаса?

– Три рубля двадцать копеек, – ответил я, пересчитав только что милостыньку.

– Вечернюю ждать не будем, – сказал вор. – Надо уходить.

Начинало вечереть. Мы пошли вдоль Москвы-реки, которая походила на речушку, гранитная набережная отсутствовала.

– Эй! – окрикнули нас трое утренних добрых молодцев. – Верховный дьяк велел передать, чтобы вы больше не приходили.

– Слушай сюда, пацан, я человек добрый, но я могу стать и злым, – снял цепь с нищего Михаил. – Мы с твоим пузаном обо всем договорились. Передай ему, что, если он слова своего не держит, я ему могу из брюха сало выпустить.

В руках у молодцев оказались длинные палки, но цепь в руках вора оказалась проворней. Боцман ударил цепью по ногам одного, по рукам второго и наградил ударом по спине третьего, попытавшегося убежать. Молодцы дружно завыли, и мы поспешили покинуть место схватки.

– Берем извозчика! – крикнул Михаил.

Мы побежали к стоявшей недалеко пролетке, и лихие кони, зацокав копытами по мостовой, повезли нас к нашей ночлежке.

## Глава 4

«Боклин»

Вечером наша четверка собралась в отдельном кабинете трактира и устроила праздник по случаю устройства Епишева нищенствовать на новом месте и украденного Боцманом кошелька. Были заказаны не щи и картошка, а кулебяка и расстегаи.

– Мои друзья современники, – выпив водки, начал я речь, которая целый день созревала в моем мозгу. – Вот смотрите, еще утром мы ходили пешком или ездили на конке. У нас не было денег, чтобы организовать такой царский ужин. Теперь Роман Иванович пошел работать в другое место и жизнь стала налаживаться.

– А причем тут Фантомас? – возмутился Михаил. – Это я кошелек украл.

– Если бы он не пошел нищенствовать к храму Христа Спасителя, то ты бы продолжал ошиваться на местном рынке, где с людей взять нечего. Посмотрите, в этом времени очень много людей хорошо живет, так давайте принадлежать к их числу. Я хорошо жил в наше время и не собираюсь прозябать здесь.

– Ты хочешь сказать, что мы тут без тебя прозябали? – опять возмутился вор. – Ты еще ни одной копейки не заработал.

– Все верно, но у меня есть план, как получать не копейки, а миллионы. Выпьем же за наше будущее богатство!

– Смешной ты чувачок, Обувщик, – выпив, произнес Боцман. – Миллионщиком хочешь стать, а мы, типа, дураки.

Видимо, до моего прибытия вор был среди выходцев из двадцатого века авторитетом и не хотел уступать пальму первенства.

– Боцман, я не хочу выяснять, кто из нас лучше и главней. Я всю жизнь с малолетства занимался обовью. Сегодня я походил по местным магазинам и понял, что простому люду она не по карману, поэтому и ходят в лаптях. В наше время выход найден – это кожзам. Надо одеть местных мужиков в кирзовые сапоги, которые будут в три раза дешевле чисто кожаных. С каждой пары получим сто процентов прибыли. А потенциальных покупателей у нас сколько, Владлен?

– Миллионов пятьдесят, – ответил историк.

– Какими темпами растет население России? – спросил я, обводя взглядом всех присутствующих.

– Два-два с половиной миллиона в год, – произнес Калякин, знавший ответ.

– А это будущие покупатели, к тому же, обувь изнашивается и требует через насколько лет обновления.

– Что ты предлагаешь? – недовольно спросил вор.

– Вложить наши будущие доходы в производство дешевой обуви. Я знаю всю технологию, как это делать, на каких станках, и, не задумываясь, вложил бы в это дело весь капитал.

– Которого нет, – вставил свое слово Епишев. – И не будет.

– Будет! – оборвал его нытье я. – Обязательно будет! Выпьем за то, чтобы он появился! Главное, нам не расползаться, а держаться всем вместе.

Мы выпили. Я видел, что остальные тоже воодушевились моими идеями.

– Где же взять капитал? – загадочно спросил Боцман.

– Тебя, Миша, нужно прилично одеть, и ты будешь ходить в места, где собирается богатое общество, в карманах которого не медная мелочь, а пачки банкнот. У Фантомаса уже есть место работы. Дней через десять после Ходынской трагедии народ валом повалит его пророчества слушать. Подаяния возрастут многократно. Я пойду работать в сапожную мастерскую, буду узнавать, где взять кожу подешевле, как на первом этапе осуществлять сбыт, подбирать для себя будущих работников. Историк пускай ходит в свою нотариальную контору, изучает местные законы – нам это тоже пригодится. Он будет вспоминать историю во всех мелочах для пророчеств Епишева. Но, главное, когда пойдут большие деньги, нам не разбрестись. Вместе мы будем силой. Предлагаю клятву.

– Как пацанам, что ли? – ухмыльнулся Михаил.

– Клятва на крови, – сказал Калякин. – Я согласен.

– А кто помешает нам ее нарушить? – усомнился Роман.

– Мы же советские люди, жившие в самом великом государстве мира, – начал давить я на сознательность. – Главное, коллективное движение к общей цели.

– А какова цель? – спросил историк. – Обогащение для меня мелковато.

– Для меня в самый раз, – ухмыльнулся Боцман. – Всю жизнь мечтал пожить как барин.

– Переустройство мира под себя – вот глобальная цель, – выложил свою идею я.

– Фигня! – махнул рукой нищий, в прошлом, ученый.

– Наливай водки, надо выпить и обмозговать, – произнес Михаил.

– Я помню, была притча, как один человек хотел облагодетельствовать всех людей на земле, потом – свой город, потом – близких, и у него ничего не получилось, – сказал я после того, как все выпили. – А потом он занялся собой, и у него все получилось: лучше стали жить его близкие, родной город, а затем, и все люди на земле. Клянусь, что не оставлю вас в беде и мы вместе достигнем великих целей!

Налив полстакана водки, я полоснул ножом по ладони, и капавшая с нее кровь окрасила жидкость в стакане. Я передал нож Боцману, он проделал ту же процедуру. Владлен резанул ножом себя так, что кровь полилась в стакан ручьем.

– Это варварство какое-то, – возмутился Фантомас, но тоже ковырнул себе руку и сцедил несколько капель.

Я отпил глоток смешанной с водкой крови из стакана, подтверждая свою клятву и передал Михаилу.

– Клянусь жить ради нашего общего дела! – громко сказал вор.

– Клянусь быть с вами заодно, но не забывать про других людей! – вдохновенно произнес Владлен.

– Я с вами, мои современники, оказывается, тут это слово – значит больше, чем родственники, – добавил Роман и допил оставшийся глоток кровавой водки.

Мы были под хорошим градусом подпития, и я предложил еще одно нововведение:

– Я предлагаю создать товарищество под нашими именами, только сначала изменив их.

– Тебе что, твое имя не нравится? – спросил вор.

– А что хорошего в имени Клавдий? Моя мама в деревне любила по радио слушать песни в исполнении Клавдии Шульженко, вот и назвала меня Клавдием.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся Боцман, а за ним и все остальные.

– Смотрите, всем тут нравятся какие-нибудь титулы. Даже купцы соревнуются между собой, чтобы именоваться поставщиками императорского двора. Давайте будем именоваться мистерами.

– У них поставщик императорского двора – это как знак качества, – произнес нищий, посмеиваясь. – Мистер Твистер, хренов министр. Как в стишке Маршака?

– Я создаю аббревиатуру, например, фамилия моя Башмаков, первая буква Б. В тюрьме мне дали кличку Обувщик, значит, вторая буква О. Мое имя Клавдий, берем из него третью букву К и четвертую Л, а отчество Иннокентьевич, то пятая – И, шестая – Н. Складываем буквы, получается мистер Боклин. Звучит?

– Звучит, – подтвердил Михаил. – Давай следующих.

– Возьмем теперь нашего нищего. У него кличка Фантомас, первая буква Ф. Фамилия Епишев, вторая буква Е. Имя Роман, значит, третья буква Р, и отчество Иванович, следовательно, последняя – И. Будет мистер Фери. Теперь ты Боцман.

– Я в этой кутерьме не участвую. У меня фамилия Боцман, на службе в военно-морском флоте я был боцманом, и на зоне моя кличка тоже Боцман.

– Хорошо, Боц – от фамилии и клички, – продолжал я фантазировать. М – от заглавной буквы имени. А и Н – первая и вторая буква отчества. Опять получился мистер Боцман.

– Это мне пойдет, – довольно заулыбался вор.

– Остался один Владлен, – задумавшись, произнес я. Первая буква будет от фамилии К. Имя Владлен мы разделим на составляющие. Как там будет, Калякин?

– Сокращенно – Владимир Ленин.

– А мы сделаем Владимир Ильич Ленин. Вторая буква получится В, третья – И, четвертая – Л. Кличка Историк, стало быть, последняя буква И. У нас родился мистер Квили. Теперь нам нужно будет так друг друга и называть.

– А почему у меня первая буква из клички? – недовольно произнес Епишев.

– А ты хотел быть Ериф? – спросил я. – Не складно же.

– Ладно, Фери так Фери, все же лучше, чем Фантомас. Как будет управляться наше товарищество?

– Я предлагаю избрать пахана, – предложил Боцман.

– Лучше голосованием, как на партийном собрании, – сказал мистер Квили.

– Я думаю, голосованием это правильно, – поддержал я историка.

– Я тоже считаю, что паханов и прочих вождей быть не должно в нашем государстве, – высказал свое мнение Фери. – Это обязательно приведет к культу личности.

– А может, и вправду построим государство в государстве, – воодушевился Калякин.

– Да, – выпалил я. – Зачем нам встраиваться в это архаичное полуфеодальное сословное общество? Мы жили в самом передовом государстве планеты и…

– Передовым оно было только на бумаге, мистер Боклин, – оборвал меня Епишев. – Мы то знаем, что там были свои недостатки: преступность была не искоренена, все распределялось, кто стоял ближе к кормушке, у того куски были лучше.

– Мы в начале договорились, что будем работать на себя, – произнес слушавший до этого наши прения вор. – Теперь решаем строить какое-то государство. Нафига оно нам нужно? Я предлагаю остановиться на товариществе.

– Верно, товарищество звучит лучше, чем страна, государство, империя, – сказал я. – Товарищество БФБК – от первых букв наших новых имен.

– А что ты вечно свою букву первой суешь?! – возмутился вечно недовольный нищий.

– Может, это не моя буква, а Боцмана? Просто так более складно.

– Пускай будет БФБК! – вмешался в спор Михаил. – Ставлю на голосование.

Вопрос о названии поддержали трое, Фери был против, название Товарищество БФБК было принято.

– Выношу вопрос о финансах, – произнес я. – Считаю, что все заработанные деньги должны быть общими и распределяться с помощью голосования.

– Это будет неправильный общак, – заявил вор. – На общак нужно давать процентов двадцать, остальные деньги остаются тому, кто заработал.

– Я за предложение мистера Боцмана! – крикнул нищий.

– Пока что ваша деятельность приносит доход и поэтому вы недовольны, – высказал я свою точку зрения. – Завтра будем зарабатывать мы с мистером Квили и будем складывать деньги в общую копилку. Ставлю вопрос на голосование, кто за полностью общий бюджет.

Подняли руки я и историк. Боцман с Фери долго спорили за то, сколько денег отдавать на общак. Сошлись на двадцати процентах и проголосовали за свое предложение.

– Нас двое и вас двое, – почесал затылок Михаил. – Мнения разделились пополам. Какое решение примем?

– Предлагаю жребий, – сказал Владлен. – В древние времена многое решалось жребием. Даже Цезарь, переходя Рубикон, кинул перед этим жребий, делать ему это или нет.

– Хорошее предложение, – одобрил вор. – У меня есть новенький полтинник с рожей Николашки. Будем кидать его в таких случаях. Наш с Фери орел.

– Только руками не ловить, пускай скачет по полу, как хочет, – добавил я, вспомнив тюремных ухарей, которые вертели монетки, как хотели, и у них постоянно выходили орлы.

Боцман закрутил пальцем монету, и она полетела. Упав полтинник несколько раз звякнул на полу и выпала на решку.

– Бюджет общий, но мы всегда будем вкладываться в выгодные проекты, и в итоге наши доходы всегда будут расти, – радостно заявил я.

– Ты еще ни одну пару сапог не продал, а уже куда-то наши деньги вкладывать хочешь, – заныл Епишев.

– Фери, ты же ученый, – укоризненно произнес я. – Разве тебе нравится нищенствовать? Тебя не тянет в чистенькую лабораторию изобретать какие-нибудь приборы, станки?

– Кстати, радиосвязи еще нет, – вставил Владлен. – Хотя Попов в прошлом году представил свое изобретение, но не запатентовал. А вот Маркони через месяц запатентует свое радио в Великобритании.

– Вот именно, радио не было, а ты тут уже был, – подхватил я мысль историка. – Ты знаешь его устройство?

– Чего его знать? – насупился Фантомас. – Школьная программа по физике.

– Ты что, не хотел бы стать в этой области первым? – насел я на ученого. – Или тебе больше по нраву копеечки у прихожан выпрашивать?

– Это был бы плагиат, я не хочу воровать идеи у великих ученых.

– Да все, чем мы пользуемся в быту через сто лет, сейчас плагиат: телевизор, холодильник, пылесос, электробритва. На патентах на эти приборы можно баснословно обогатиться. Причем, ты реально знаешь, как они устроены. Если тебе дать мастерскую и лабораторию, через сколько времени ты сделаешь рабочие приборы?

Мистер Фери на полминуты задумался, переваривая информацию, а потом выдал:

– Если будут подходящие станки и оборудование, то через месяц. Единственно, с телевизором будет посложнее.

– Наконец-то я слышу голос ученого, а не нищего, – поощрил я его словесно.

– Но работать в условиях ночлежки невозможно, – опять недовольно сказал Епишев. – Я плохо обут, одет, у меня постоянный насморк, по ночам клопы не дают спать. Да и когда я должен изобретать, отстояв смену на паперти?

– Мы можем найти недорогое жилье? – спросил я у всех.

– Можно снять меблированную комнату, но там платить нужно за месяц вперед, – произнес Калякин. – Я могу взять газеты и просмотреть объявления. Раньше мне встречались сдающиеся небольшие комнаты по пять рублей. Мы в такой можем все поместиться.

– Ищи, Квили, – одобрил его Боцман. – Если бюджет общий, то деньги у нас есть. Сейчас подсчитаем все бабки, и завтра с утра начнем действовать.

Несмотря на траты на извозчика и ужин, у нас осталось еще сорок семь рублей. Должно было хватить на комнату, одежду и обувь для меня и Епишева, а также на закупку материалов для производства первой кирзы. План действий на ближайшие дни был таков: я устраиваюсь работать сапожником, Фери побирается у храма Христа Спасителя, Боцман его охраняет и потихоньку подворовывает, Квили ходит на службу и подыскивает подходящую комнату.

## Глава 5

«Фери»

До прибытия сюда этого Башмакова я считал себя среди нас самым главным. Во-первых, я старше всех – по паспорту, выданному в СССР, мне пятьдесят пять лет. Во-вторых, я раньше всех прибыл в прошлое, и когда пожаловали остальные, то кое-как тут уже обжился. И главное, я на голову был умнее своих современников. Боцман, конечно, пытался внедрить свои воровские правила и подвинуть меня. Но куда ему со своим десятилетним образованием в школе и семилетним в тюрьме? Калякин же начитался в своем архиве про расстрелы во время гражданской войны и репрессий тридцатых годов. Решил дурачок поведать об этом миру, вероятно, славы захотелось и погорел. Я знал про этих отщепенцев советского общества многое. Перед тем, как их разложить на атомы, сотрудники КГБ дали мне почитать их личные дела, чтобы я не испытывал к ним жалости.

Тут прибыл этот Обувщик и начал учить всех, как надо жить и как можно в этом времени неплохо устроиться. Мои намерения вообще-то были прожить здесь еще двадцать три года, а потом пойти в ЧК и застучать Горбачева, чтобы Меченого никогда генеральным секретарем партии не ставили.

Сотрудничать с КГБ я начал, еще учась в институте. Кто-то может назвать это стукачеством, а я знал, что борюсь за правое дело. Комитет помог мне не ехать по распределению, а остаться в аспирантуре при институте. Я увлекся приборостроением и работал над экспериментальными разработками. Мне было всего двадцать пять лет, когда прибор взорвался прямо передо мной. После этого мое лицо осталось навсегда изувеченным. Помимо маленького роста, у меня появился еще один нескрываемый физический недостаток. Жениться с таким лицом я уже никогда не смог. После лечения я начал преподавать, потом защитил кандидатскую диссертацию. Студенты тоже за глаза называли меня Фантомасом. Казалось, мое будущее ясно: писать докторскую, становиться профессором, возглавить кафедру. Но, когда в середине семидесятых была создана лаборатория по разработке прибора по аннигиляции, меня в КГБ попросили ее возглавить, я, не задумываясь, дал согласие. Я не фонтанировал идеями, как другие сотрудники лаборатории, моя задача была в другом: систематизировать и выявлять перспективное в идеях других, а также следить за всеми и соблюдать секретность.

До восемьдесят пятого года наша лаборатория работала по нарастающей. Выделялись новые фонды, сотрудникам выплачивались хорошие премии и давались квартиры. Правда, после смерти Андропова эксперименты с людьми прекратились, но все равно мы двигались вперед. И тут началась перестройка, людям и государству стало не до научных разработок. Я пытался настроить людей на работу, но с каждым годом это становилось все сложнее. В начале девяностых люди начали увольняться из лаборатории, уходили в бизнес, в политику, эмигрировали. Почему-то сняли секретность и все надбавки, связанные с ней. После крушения СССР финансирование вообще прекратили. На фоне всех переживаний у меня развился рак желудка. Лечение результатов не дало, а тут еще приказ: передать все разработки нашим новым американским друзьям. После этого я решил уйти из жизни сам. Мне выписывали сильнодействующие обезболивающие, и вскоре я не мог уже без них обходиться. Зачем было дожидаться, когда тебя найдут мертвым, взломав двери в квартиру, когда ты начнешь вонять трупным запахом? Близких родственников у меня уже не осталось, а с дальними я не общался. Был только прибор по аннигиляции, которому я посвятил последние двадцать лет своей жизни, и он должен был исчезнуть вместе со мной, а не достаться тем, кого я всю свою жизнь считал врагами.

У меня все получилось, документы по нашим разработкам я сжег. Когда я лежал в кресле перед аннигиляцией, то видел, как прибор начал искриться от перенапряжения. Также были установлены три таймера с детонаторами, которые обязательно должны были взорвать лабораторию после моего исчезновения.

Я упал на землю возле строящегося собора на том месте, где находился наш прибор в пристроенном позже флигеле.

– Бес, бес! – закричала одетая в черное женщина, осеняя меня крестным знамением.

– Бес, сатана! – подхватили другие находившиеся рядом женщины, как я понял позже, это были монашки из находившегося рядом монастыря. – Окропить его святой водой, чтобы он исчез!

– Бей его! – закричала, видно, самая смелая.

Гонимый этими криками я побежал, за мной побежали монашки и строители с лопатами. Благодаря своей худобе и маленькому росту, я забился в щель под навал из досок, и преследователи не смогли меня найти. Была осень, лежать на сырой земле было холодно, я весь трясся, но не чувствовал озноба.

«Что же такое мы изобрели?» – думал я в этот момент.

Когда стало темно, я вылез из-под досок и пошел искать себе хоть какое-то одеяние. Возле костра сидели рабочие, строившие собор, пекли картошку и выпивали водочку. Я заметил висевшее на веревке мокрое исподнее белье больших размеров. Пригнувшись к земле, бесшумной тенью я подкрался к белью и снял его. Оно было мокрое, но я надел его на себя и подвернул по росту на руках и ногах. Украв у привязанных лошадей охапку сена, я отправился спать в свою щель под доски.

Утром я вылез из своего укрытия голодный и не выспавшийся, но самое странное – мучительные боли в желудке отсутствовали, хотя я не принимал со вчерашнего дня обезболивающего. В исподнем белье, висевшем на мне, как на вешалке, я, склонив голову, босой по мокрой мостовой побрел к женскому монастырю.

– Возьми, божий человек, – всунула мне в руку монетку проходящая рядом женщина, одетая в длинное платье.

Я глянул на блеснувшую красной медью большую копейку и увидел вжатый оттиск – тысяча восемьсот девяносто первый год, а на обратной стороне – герб Российской империи.

– А что, такие к оплате принимают? – спросил я, догнав ее.

– Куда принимают?

– Купить на них что-то можно?

– Вон лавка, божий человек, пойди купи себе пирожок, – перекрестила она меня и покачала головой. – Совсем умом тронулся блаженный, – проговорила она мне вслед.

Я подбежал к лавке, торговавшей хлебобулочными изделиями, и, протянув копейку, попросил большой пирожок с мясом. Мне дали пирожок размером с лапоть и еще сдачу в четверть копейки.

– Какой сейчас год, товарищ? – спросил я продавца, одетого, как в фильмах про революцию.

– Девяносто первый, но я тебе не товарищ.

– Извини, забыл, что теперь все господа, не перестроился, привык при советской власти всех товарищам называть, – произнося эти слова, я вспомнил, что девяносто первый год был три года назад и СССР еще существовал. – Век какой?

– Какой, к черту, век?! Вали отседова, оборванец!

– Правит сейчас кто, Горбачев или Ельцин?

– Ты что совсем ошалел?! Император Александр Александрович правит!

Продавец вышел из-за прилавка и наградил меня подсрачником кованого сапога. От приданного ускорения я зайчиком поскакал по мостовой, но боли не чувствовал.

«Мы изобрели машину времени, мы изобрели машину времени! – радостно крутилось у меня в мозгу. – Я, как начальник лаборатории, получу Нобелевскую премию! Я получу Нобелевскую премию!»

Действие ускорения закончилось, я радостно жевал вкусный горячий пирожок и представлял себя в ореоле славы. Пирожок был доеден, и пришло осознание, что Нобелевскую премию начнут давать только в двадцатом веке при императоре Николае Александровиче. Как устроен наш прибор, я знаю в общих чертах процентов на двадцать. Без чертежей и электронных схем, над которыми трудились два десятка человек, по памяти я воссоздать его не смогу. Да и простейшие транзисторы, резисторы и электронные лампы сейчас нужно делать самому, хотя только за их изобретение лет через десять-пятнадцать я получу Нобелевку. Но, чтобы их изготовить, нужны деньги, лаборатория. Я стоял посреди улицы в нижнем белье с чужого плеча и мечтал о великих свершениях. Жизнь же окунула меня в действительность, прибежавшие мальчишки принялись обзывать меня и кидать камнями. Сердобольная женщина отогнала их и отвела к нищим, просившим возле монастыря милостыню. Так я стал на годы профессиональным нищим.

Обувщик считает, что я не пытался вырваться из нищеты. Я никому не рассказывал, как я реально рвался в первый год вырваться из этого замкнутого круга, когда ты стоишь целыми днями на паперти и в январскую стужу, и в ноябрьский леденящий дождь, и в июльскую изнуряющую жару. Собираешь тридцать-сорок копеек милостыни, ужинаешь на гривенник, отдаешь за ночлежку гривенник, откладываешь десять копеек и так – каждый день. Потом приходит зима, и тебе надо покупать зипун, валенки, иначе двадцатиградусный мороз в первый же день проберет тебя до воспаления легких. Все твои скопленные за счет недоедания накопления в несколько рублей моментально исчезают. Более-менее приодевшись, я ходил искать себе другую работу, но меня не взяли даже писцом. Подчерк у меня со школы был корявый, с пером я обращался ужасно, сажая кляксы. Яти и твердые знаки вылетали из моей головы, хотя я заучивал эти дурацкие правила и стишок про беса, который убежал в лес. Из жалости меня все же согласились взять в одну контору, но в ночлежке украли в тот вечер мою приличную одежду и о месте пришлось забыть. Я пошел тогда по всяким ремонтным мастерским, но меня брали только подмастерьем, чинить примусы и лудить кастрюли я толком не умел. Подмастерье получал еще меньше, чем нищий. Хотя после перемещения во времени я перестал ощущать жуткие боли в желудке, я все равно знал, что скоро умру от рака и перестал напрягаться.

Прошел два года, а я все еще был жив и чувствовал себя лет на пятнадцать моложе, чем в своем времени. Видно, при перемещении я был разобран на атомы, но отложившиеся в организме за время жизни новообразования и соли не переместились вместе со мной. Помногу часов я находился на паперти под открытым небом в разную погоду и практически не болел.

Потом я услышал, что у строящегося собора поймали голого мужика и отвели в околоток как возмутителя спокойствия. Я побежал выручать предполагаемого современника и застал рецидивиста Боцмана, завернутого в простыню, уверяющего околоточного надзирателя, что грабители обворовали его до нитки. Я вмешался и подтвердил, что видел, как раздевали господина. Надзиратель меня знал, как нищего своего околотка и отпустил Боцмана без лишних разъяснений.

– Бродяга, почему мент какой-то странный? – спросил вор, когда мы вышли на улицу. – Спрашивал, в какой губернии, в какой волости родился.

– Мы – в императорской России, конец девятнадцатого века идет.

– Постой, а ты на того чертилу похож, что кнопочку, когда мне приговор в исполнение приводили, нажимал.

– Это я, – не стал я отпираться.

– Я тебя сейчас, падла, удавлю! – схватил он меня за горло.

– На каторгу отправишься, – прохрипел я. – Ты же живой, Боцман. Тебя только во времени переместило на почти сто лет назад.

– Так вы, суки ментовские, эксперименты над живыми людьми проводили? – ослабил вор хватку.

– А ты бы предпочел с пулей в затылке лежать?

Я поведал ему историю с разработкой аннигилятора. Боцман поохал, поахал, но согласился, что это неплохо, что его не разложило на атомы, а переместило в девятнадцатый век. Я потратил все свои сбережения, чтобы его одеть, накормить и устроить в ночлежку. Вор быстро освоился в этом времени, и на следующий день уже промышлял на соседнем рынке. Вечером мы вдрызг напились на украденные им деньги. Через месяц он был уже лучше одет и обут, чем я.

Задумавшись над тем, что должно быть еще двое аннигилируемых, я начал делать расчет. По массе тела, времени исполнения приговора и установленной на приборе мощности я вычислил примерное прибытие остальных, перемещенных во времени лиц. После этого за месяц до вычисленной даты я сел собирать милостыню у стен достроенного собора, там, где появились мы с Боцманом. На ночное дежурство к этому месту выходил вор. За день до высчитанного мной срока ночью почти у ног Боцмана из ниоткуда возник Калякин. Владлену было намного легче, чем нам с Михаилом: никто за ним не гонялся, сразу одели, обули, накормили и все объяснили. Узнав, что он переместился в конец девятнадцатого века, историк несказанно обрадовался, что ему можно будет собственными глазами увидеть зарождающиеся рабочее движение и революции.

Из всех переместившихся людей мне больше всего не понравился Башмаков. Сразу начал нас учить, как надо жить – цеховик-барыга. Я всю жизнь наукой занимался. Когда был младшим научным сотрудником, всего сто рублей получал, а этот гад государство обворовывал – тысячи рублей себе в карман совал. Кличек разных дурацких нам напридумывал. С прибытием Обувщика моя концепция нахождения в этом времени начала меняться. Оказалось, что можно было не просто тупо побираться и ждать прихода к власти большевиков для передачи в ЧК ценной информации, а хорошо жить здесь и сейчас.

– Фери, ты чего-то ждешь? – спросил меня Боклин, когда мы однажды оказались тет-а-тет после возлияния.

– Появления ЧК жду, чтобы сдать Горбачева, как предателя Родины и коммунистической партии.

– А почему ты думаешь, что кто-то к тебе прислушается, а не пошлют ко всем чертям, как Квили? Калякин ходил в полицию и в газетные издательства предупредить про трагедию на Ходынском поле, которая на днях случится. Ты же будешь доносить на Горбачева, который, по твоим словам, развалит Советский Союз через шестьдесят лет после своего рождения. Я тебе даже из своего восемьдесят третьего года не до конца верю, что СССР может распасться. Горбачев в мое время считался хорошим хозяйственником, много лет возглавлял Ставропольский край, сейчас в Москве член Политбюро центрального комитета КПСС, курирует сельское хозяйство. Я ничего плохого о нем сказать не могу. А ты собрался стучать на человека, который еще не родился, да тебя просто за дурочка сочтут.

Мои мечты рушились на глазах, но я загоношился и выкрикнул:

– Мы еще посмотрим, кого за дурочка примут!

В моей душе в это время закрались сомнения в правильности моей надежды на ЧК в устранении Михаила Сергеевича. Оставалось надеяться, что самому удастся прожить еще тридцать пять лет и удавить его в колыбели.

## Глава 6

«Боклин»

На Кожевенной улице была куча всяких мастерских по ремонту и изготовлению обуви. Я зашел в одну мастерскую, в другую, в третью, но везде требовались подмастерья – подростки двенадцати – шестнадцати лет за мизерную оплату в три или четыре рубля в месяц. Взрослый дядя под сорок лет не годился. Но я продолжал поиски, пока в одной из мастерских не встретил вакантное место запившего мастера. Меня усадили за сапожную колодку, и я принялся ее обтягивать. Давно я лично не занимался изготовлением обуви, поэтому покрылся испариной.

– Долго делаешь, – недовольно сказал хозяин мастерской.

– Не сапожничал давно, отвык, – начал оправдываться я. – За пару дней набью руки, буду работать быстрее.

– И одет в какое-то отрепье. Ты не каторжник?

– Нет, обокрали просто.

– Семь рублей тебе заплачу в первый месяц, пока руки вспоминать будут, а там посмотрим.

Я согласился, не в подмастерья же идти. Тут была живая работа. Несколько недель, и я буду работать не хуже здешних мастеров. Я вернулся к истокам своей профессии, вспомнил, чему учил меня отец и как я впервые годы работал на конвейере обувной фабрики. Заодно я изучал модные сейчас фасоны. С трудом мы сняли меблированную комнату за семь рублей. В Москве шли праздники по случаю коронации императора и съехалось куча народа, цены на жилье выросли. По вечерам мы экспериментировали с Фери, создавая пропитку для изготовления кирзы. За порчу воздуха в комнате мы неоднократно получали нагоняй от Боцмана, но состав вскоре получился отменный и не дорогой.

Через десять дней случилась трагедия на Ходынском поле. В последние дни перед Ходынкой трагедией Епишев на паперти кричал о ней как ненормальный, катался по земле, бил себя цепями. Люди останавливались, смотрели на юродивого и, улыбаясь, уходили. Калякин сходил в Московский листок и попросил, чтобы они напечатали предупреждение о грозящей трагедии. Но его никто не послушал. Газетчики отправили только репортеров на Ходынское поле, и они потом прекрасно описали создавшуюся давку и гибель сотен человек. Правда, тиражи газет, чтобы замять скандал, изъяла полиция, гуляния по случаю коронации продолжались. Подаяния мистера Фери выросли многократно до нескольких десятков рублей в день. К голосу юродивого начали прислушиваться, люди прозвали его блаженный Роман.

– Что мне теперь говорить? – вопрошал Епишев, вернувшись с работы. – Прихожане собираются возле меня, а я только бормочу что-то непонятное. После Хадынки они от меня новых откровений ждут. Несколько десятков человек, хотя и видно, что люди не богатые, хорошие подношения принесли. Благодарили за то, что сами не пошли и родственников отговорили.

– Мистер Квили, как у тебя с историческими фактами на этот год? – спросил я. – Вспоминай все: беременна или нет императрица, у нее же куча детей будет, кто родится, что построят, какого министра снимут, кого назначат, кого подстрелят. Нужна любая более-менее значимая информация, даже заграничные новости, новинки по части изобретений. Сегодня человек услышал, что юродивый на паперти про радио что-то блеял, а через неделю он в газете об этом читает. К нашему Фери начнут все больше и больше прислушиваться. Провидцы, ясновидящие всегда популярны.

– Хватит про Фантомаса болтать, – перебил мой монолог Боцман. – Мне нужно хороший костюм покупать. Возле храма я рубли в основном сшибаю. В саду «Эрмитаж» синематограф показывают, люди смотрят, разинув рты, и публика вся денежная – вот где нужно карманы чистить. Это моментальный доход принесет, не то что ваши мечты по производству кирзачей.

– Производство сапог – это игра в долгую, и я чую от него большую прибыль. А вот воровство временно: сегодня тебе повезет, завтра – нет, а послезавтра могут вообще на каторгу отправить.

– Костюм можно не покупать, а взять в прокат, – предложил Владлен. – я видел объявления в газете. Если посещение мест с гуляющей публикой будет доходным, то тогда и костюм брать.

– А это мысль – каждый раз новое одеяние, так не примелькаешься, – понравилась идея вору.

Через месяц я поднаторел в изготовлении сапог в мастерской. В снимаемой комнате я по вечерам начал изготавливать первые свои кирзачи. Я изготовил для них приспособления, принес с работы инструмент и начал не давать спать своим товарищам.

– Долбаный дятел! – ругался сонный Боцман. – Я сегодня в ресторане целую «Катеньку» у купца увел. А ты мне спать не даешь! На твоих двух рублевых башмаках столько денег в жизнь не заработаешь.

– Ты украл сто рублей, а внес в казну лишь девяносто, – возмутился Епишев.

– Так я должен был оплатить свой поход в ресторан.

– Десять рублей ты потратил на пожрать? – заскрежетал зубами Фери. – А я сухарем из черного хлеба за полкопейки на паперти питаюсь.

– Это твой образ нищего. Если бы ты там ел осетра, никто бы тебе и копейку не подал. А мой образ богатого повесы, которому не жалко червонца за обед. Ты не сможешь вытащить незаметно бумажник из кармана богача, а мне, чтобы подавали милостыню, рожу нужно сначала кислотой обварить. Поэтому каждый на своем месте. Один Боклин не на своем! Сними мастерскую и там делай свои сапоги!

Несмотря на протесты, я сделал первые три пары сапог в общей комнате, и в одно из июльских воскресений вынес их на рынок. Продавал я их по два с полтиной рубля. Люди подходили, сомневались в их качестве. Я одевал сапоги, входил в воду, просил проверить, сухи ли они, не размокла ли подошва и каблуки. Через час я продал все пары и, получив четыре с полтиной рубля прибыли, отправился домой. Начало было положено, можно было созывать собрание и выносить повестку о выделении субсидий на открытие сапожной мастерской.

На собрании Боцман и Фери были против, считая, что производство кирзачей – это мечты Обувщика. Меня поддержал Квили и подброшенный полтинник. Мне выделили сто рублей на кустарное производство. Я уволился из сапожной мастерской и снял большой чулан размером двадцать квадратных метров в полуподвале соседнего дома. Помогать мне в обустройстве мастерской все отказались. Пришлось нанять Ваську, мальчишку на обучение за два рубля в месяц, плюс питание и проживание в мастерской. Я тоже фактически перебрался в нее жить, изготовление и сбыт кирзовых сапог захватило меня полностью. После того, как я переместился во времени, я почувствовал себя снова молодым, как после окончания института. Энергия просто кипела во мне, даже лицо стало моложе, как будто я скинул лет десять – двенадцать. На девяносто рублей, оставшихся после найма помещения и подмастерья, я купил юфтевой кожи, подошвы, каблуки, материю, каучук, клеи и гвозди. Днем я делал сапоги, а по вечерам и ночам мастерил станок, чтобы самому лить подошвы. Дело по производству сапог пошло в гору, за месяц мы с Васькой выпустили сто пар сапог. Инвестиции были отбиты и появилась прибыль.

– Друзья, – начал я речь на очередном собрании товарищества, – вы убедились, что производство сапог – выгодная вещь, надо только масштабировать производство, и деньги потекут к нам ручьем.

– Я на паперти в три раза больше тебя в месяц зарабатываю, – усмехнулся мистер Фери.

– А я в пять раз больше в подрезанных кошельках нахожу, – рассмеялся мистер Боцман.

Один мистер Квили промолчал, так как имел сопоставимый со мной доход.

– Фери, ты хочешь всю жизнь просить милостыню на паперти? – вопросил я. – Скоро ты заработаешь ревматизм, простатит и геморрой. Ты же ученый, специалист по изобретению приборов и станков. Вот живое дело для тебя – изготовить станки для обувной промышленности. Ты же, мистер Боцман, рано или поздно попадешься полиции и получишь лет десять каторжных работ на острове Сахалин. В обувном деле у нас будет все легально, никакого криминала. Создадим свою обувную империю: «Товарищество БФБК» – сапоги на все времена, носить не переносить.