ВВЕДЕНИE.

B предисловии ко второму изданию этой работы Фридрих Энгельс сообщает, когда и при каких обстоятельствах он писал ее. Она возникла во время белого террора 1850 года и с своей стороны свидетельствует как о глубокой проницательности, так и о стойком мужестве, с которыми Маркс и Энгельс относились к ударам контрреволюции.

В то время как немецкие и вообще континентальные эмигранты, стекавшиеся в Лондон, наполовину опьянялись бессильными надеждами и наполовину терзались бессильным гневом, Маркс и Энгельс стремились уяснению борьбы и нужд эпохи; это уяснение было с самого начала их совместной деятельности их сильнейшим побуждением и высшей целью. В критическом изучении революционных и контрреволюционных сил они впервые подвергли испытанию всю остроту оружия, которое они выковали себе в виде исторического материализма, и дали первые доказательства своей несравненной способности неразрывно спаивать практическую пропаганду с научным исследованием.

В начале 1850 года они еще не пришли к убеждению, что революционная волна, поднятая парижскими февральскими днями 1848 года, неудержимо отхлынула. В это время они возобновили издание «Новой Рейнской Газеты», как политико-экономического ежемесячника, в котором они старались уяснить себе путь, проделанный революцией: именно, Маркс подверг критическому изучению события во Франции 1848-1850 гг., а Энгельс – немецкую кампанию 1849 г. в связи с имперской конституцией. Обе работы вновь напечатаны – работа Маркса – в отдельном издании, ещё под редакцией и со введением Энгельса, под заглавием «Классовая борьба во Франции 1848-1850 г.г.» (Берлин 1895, Издание Vorwärts), и работа Энгельса в изданном мною литературном наследии Маркса, Энгельса и Лассаля (том третий, Штутгаpт 1902, изд. Dietz Nachfolger).

Как ни были значительны эти работы и как высоко они ни были оценены сведущими лицами тотчас после своего опубликования, все же новая публицистическая затея обоих друзей родилась не под счастливой звездой. Правда, они сами не пророчили долговечности своему предприятию, но они рассчитывали на совершенно иную смерть; 19 декабря 1849 года Маркс полагал, что после выхода в свет трех или четырех номеров журнала вспыхнет мировой пожар. Нo вместо этого погасли последние искры революции.

К этому присоединились некоторые случайные препятствия; болезнь Маркса мешала своевременному выходу номеров журнала; типограф в Гамбурге также оказался неудачно выбранным.

В мае 1850 года г-жа Маркс писала своему другу и другу ее мужа Вейдемейеру: «Единственное, чего мой муж мог требовать от тех, кто питал к нему некоторое сочувствие, некоторое уважение, некоторую привязанность, – было проявление большей деловой энергии, большего участия к его журналу. Я с гордостью и решимостью заявляю это. Ha это немногое он имел право. Я полагаю, что никто не был обманут при этом. Все это угнетает меня. Но мой муж думает иначе. Он еще никогда, даже в самые ужасные минуты, не терял уверенности в будущем и даже самого жизнерадостного настроения». Страдальческий призыв благородной женщины был понятен, но даже самые верные друзья её мужа были вынуждены признать свое бессилие.

Лассаль, старавшийся на Рейне привлечь подписчиков, писал в Лондон, что приходится подобно хомяку рыскать по всем норам, чтобы найти демократа, и сам Вейдемейер, пропагандировавший из Франкфурта журнал среди южно-германских партийных товарищей, собрал до июня 1850 года всего около 54 гульденов.

Но Маркc и Энгельс в самом деле не теряли веры в будущее. После того как сколько-нибудь регулярный выход журнала прекратился уже на четвертом номере в апреле 1850 года, – они выпустили в ноябре 1850 года еще один двойной номер, в котором не жаловались с грустью или гневом на то, что революция погасла, а научно исследовали, почему она должна была погаснуть. В политико-экономическом обзоре, который равным образом перепечатан в третьем томе изданного мною наследия, – относящемся к периоду с мая до октября 1850 года, они пришли к следующему выводу: «При этом всеобщем благосостоянии, в котором, производительные силы буржуазного общества достигают столь цветущего развития, какое вообще возможно в пределах буржуазных отношений, не может быть речи о подлинной революции… Новая революция возможна лишь в результате нового кризиса. Но она также несомненна, как и этот последний». В этом последнем двойном номере журнала появилась также и работа Фридриха Энгельса о крестьянской войне в Германии, имевшая целью воскресить перед германским народом «в периоде временного утомления, проявляющегося почти повсюду после двухлетней борьбы, неуклюжие, но мощные и кряжистые образы» эпох революционной борьбы шестнадцатого столетия. Тщетно было бы искать в этой работе каких-либо следов уныния; далекая от всяких фанфаронад, она все же проникнута непобедимым и неомраченным духом борьбы.

Энгельс не предпринял для своей работы какого-либо самостоятельного изучения источников, как он и сам указывает в одном примечание первого издания, a также в предисловии ко второму изданию. Во всём фактическом изложении он опирается на циммермановскую историю крестьянской войны, которая еще и в наши дни представляет собою лучшее изложение фактов, хотя она не только местами страдает неполнотой, – как отзывался о ней Энгельс в 1870 году, – но и устарела во многих отношениях; буржуазные историки с течением времени все более теряли интерес к изображению революционных движений. Исключительно исторический метод придает этой работе Энгельса ee самостоятельное значение. Энгельс расчленяет и связывает исторический материал, собранный Циммерманом, согласно руководящим точкам зрения исторического материализма и проверяет правильность своего понимания при помощи параллели между германскими революциями 1525 и 1848 годов, взвешивая их сходства и различия с тем деловым спокойствием исследователя, которое никогда не изменяло ни ему, ни Марксу – как в дни побед, таки в дни поражений.

Таким образом, это произведение в момент своего появления представляло собою несомненный прогресс в историческом познании эпохи реформации, картина которой до того времени колебалась в неясных очертаниях, окутываемая туманом религиозной идеологии. Когда Энгельс раскрыл экономические побудительные силы эпохи в качестве рычагов, определявших в последней инстанции её развитие, то этот туман рассеялся, и открылась пестрая картина сталкивающихся друг с другом интересов, оживленная новыми производительными силами, которые потрясали отжившие формы производства. Гуттены, Лютеры, Мюнцеры, поставленные вне партийных симпатий и антипатий, фигурировали уже не в качестве людей, будто бы делающих историю, а как живые индивидуальные образы, до последней складки на лбу и каждой морщины в лице являвшиеся теперь вождями классов, боровшихся друг с другом не на жизнь, а на смерть в эпоху этого мирового переворота. Первоначально работа Энгельса потонула в водовороте контрреволюции, и еще по истечении почти десяти лет после ee появления даже такой человек, как Лассаль, мог спорить с Марксом и Энгельсом о тех исторических вопросах, которые были основательно разобраны в ней. Однако по истечению двадцати лет Энгельс решил издать ее вторично, признавая, что к его прискорбию эта работа все еще не утратила злободневности.

* * *

Это случилось в 1870 году, накануне франко-прусской войны. Те, кто победил германскую мартовскую революцию, были принуждены ходом неумолимого экономического развития принять наследство именно этой революции; то, что не удалось революции снизу благодаря трусости немецкой буржуазии, – национальное объединение Германии – было начато теперь революцией сверху. Но подобные революции всегда дают в результате только заплаты и обрывки (ein Flick-und Stückwerk), и потому в немецком рабочем движении, возродившемся в 1863 году, возник ожесточенный спор – не о революции сверху как таковой, а равно и не о полнейшей недостаточности ее результатов, но о том, следует ли признать ее прежде всего как неизбежно совершившийся факт и продолжать борьбу на созданной ею почве, или же надлежит покончить с нею путем революции снизу, которая затем создаст национальное объединение.

В августе 1869 года это привело к полному расколу молодой рабочей партии в Германии на две фракции – лассальянцев и эйзенахцев, из коих лассальянцы принимали тогдашний северо-германский союз как исторический факт, нисколько не нарушая этим своих социалистических принципов, тогда как эйзенахцы, точно так же строго соблюдая свои социалистические принципы, стремились сохранить тесную связь с тогдашней народной партией (Volkspartei); эта последняя, впрочем, кроме королевства Саксонии, имела в северной Германии лишь немногих разрозненных сторонников, но была сильнее представлена в южногерманских государствах, которые, как известно, пользовались в 1866-1870 годах сомнительным преимуществом изображать собою самостоятельные европейские державы. Однако, эта связь вскоре привела к очень тягостным последствиям для эйзенахской фракции. Эта фракция просуществовала ровно месяц, когда состоялся в Базеле четвертый конгресс Интернационала, на которой за обществом было признано право объявить землю общественной собственностью.

По этому поводу доблестная народная партия вышла из себя и исступлённо вопила против «деспотической банды» Интернационала, обвиняя его в пособничестве Бонапарту и Бисмарку. Таким образом, эйзенахской фракции оставалось отказаться либо от этих буржуазных друзей, либо от своих социалистических принципов. Всякое уклонение было тем менее возможно, что лассальянцы немедленно высказались зa базельские постановления, и с принятой ими ранее точки зрения они имели полное основание поступить так. тем не менее, если не партийный комитет эйзенахцев, пребывавший тогда в Брауншвейге и намеревавшийся опубликовать официальный циркуляр, признававший базельские постановления, то Либкнехт, в качестве редактора выходившего в Лейпциге партийного органа Volksstaat», пытался прибегнуть к такому исходу; он нe хотел (как он писал в Брауншвейг) прежде-временно вступать в конфликт с народной партией и считал достаточным, если партийный орган только не будет отвергать базельские постановления. Однако, поскольку подобная половинчатость вообще вовсе не была в характере Либкнехта, он осуществлял ее особенно неудачно. Теперь лассальянцы смеялись над тем, что эйзенахпы не отваживались признать основное положение научного коммунизма, не решались причислить себя к «школе Карла Маркса», тогда как прямодушные представители народной партии настаивали на открытом отказе от базельских постановлений. Конечно, Либкнехт вскоре признал свою ошибку и уже в январе 1870 года вполне правильно охарактеризовал народную партию как совершенно случайную по своому составу партию, способную только горланить и отнюдь не могущую представлять опасности для северо-германского союза.

Под свежим впечатпeниeм этих событий Энгeльc написал свое предисловие к второму изданию этого труда. Эйзенахцы, в противоположность лассальянцам, хотели быть подлинными марксистами, и в самом деле в тогдашних внутренних партийных спорах Mapкc и Энгельс стояли на их стороне. По желанию Либкнехта Энгельс разрешил «Volksstaat'y» перепечатать свою работу о крестьянской войне в Германии и затем выпустить ее отдельным изданием; но тем нe менее в его предисловии высказываются по адресу эйзенахцев столь же, если не более жестокие истины, как и по адресу лассальянцев. Оставим открытым вопрос, не было ли направлено против некоторых вождей лассальянцев заявление Энгельса, что всякий вождь рабочих, опирающийся на люмпен-пролетариат, тех самым уже является предателем рабочего движения; в то время подобные упреки часто выдвигались в пылу борьбы, хотя и без основания. Во всяком случае Энгельс недвусмысленно защищал одностороннюю точку зрения эйзенахцев, когда он полагал, что хотя, политические события 1866 года и затрагивали рабочих в некоторых пунктах (которые либо были притянуты за волосы, как, например, потерянная невинность прусской короны, после того как она божьей милостью проглотила три другие короны, либо подчеркивались в первую очередь именно лассальянцами, как, например, завоевание всеобщего избирательного права), – однако 1866 год «почти ничего» не изменил в общественных отношениях Германии. Для того, чтобы установить имеющееся в этом суждении преувеличение, достаточно напомнить позднейшее мнение Энгельса, согласно которому в 1866-1870 годах буржуазные реформы в коих нуждалась тогдашняя Германия, хотя и были запоздалыми и несовершенными по сравнению с уровнем западноевропейских культурных народов, но всё же были проведены «быстро и в общем либерально».

Но уже при этом случае Энгельс заявил, что национал-либералы и народная партия являются лишь противоположными полюсами одной и той же ограниченности, что было во всяком случае явным намёком по адресу эйзенахцев. Необычайная меткость этого пророчества не требует уже никаких доказательств в наши дни, когда жалкие остатки славной народной партии стонут под ярмом соглашательской политики в приятном обществе национал-либералов. Не менее явственным кивком по адресу эйзенахцев были и заключительные фразы предисловия Энгельса. Он отмечает там, что базельские постановления по вопросу об общественном владении землею были в высшей степени своевременны для Германии, где бюрократическое, феодальное, реакционное или буржуазное правительство станет невозможным с того дня, когда массы сельского пролетариата пойму свои собственные интересы. И опять-таки нет нужны в каких-либо подробных доказательствах, до какой степени своевременны ещё и в наши дни эти рассуждения по этому вопросу.

Однако, одно попутное замечание в предисловии Энгельса требует краткого пояснения: Энгельс говорит о том, что поразительно плохая стратегия пруссаков при Садовой одержала победу ещё более поразительно плохой стратегией австрийцев. Здесь будто проявляется, по крайней мере, поскольку дело идёт о прусской стратегии, некрасивая тенденция изобразить её в чёрном свете (Schwarzmalerei). Однако, достаточно установить окружающую обстановку, вызвавшую это суждение, чтобы признать его заслуживающим полного оправдания. Энгельс уже ранее смеялся над «элегантностью» побед, мнимо одержаннных пруссаками в войне с Данией, что, разумеется, было приписано зависти лондонской «шайки поджигателей»; между тем, теперь даже в издании прусского генерального штаба, посвящённого войне 1864 года, можно прочесть, как нелепо был проведён этот поход пруссаками. Старик Врангель руководил им, как бездарный фронтовой педант (Gamaschenkopf).

Точно так же и старик Вильгельм самолично испортил теперь самый план похода 1866 года своей достославной политикой, которую разъярённый Бисмарк охарактеризовал следующими словами: едва успеешь пришпорить старую лошадь перед рвом, как она уже делает скачок назад. И об этом можно теперь почерпнуть всё желательные сведения из официальной литературы о войне 1866 года. Мольтке вышел тогда из затруднительного положения смелым решением наверстать потерянное время: именно, не сосредотачивая прусские войска где-то в глубине страны, он повёл их в концентрическое наступление и наконец двумя большими колоннами из Лаузица и Саксонии – в Богемию. Однако, этот путь мог легко привести к полному разгрому, который без сомнения, и наступил бы, если б старая стратегия старика Бенедикта не была ещё значительно хуже, чем стратегия Вильгельма.

Если Энгельс мог назвать свою работу своевременной ещё через двадцать лет после её первой публикации, то мы вправе не отрицать за ней это – в известном смысле, правда, прискорбное – качество через сорок лет после её второго издания. Самого Энгельса в последнее десятилетие его жизни занимало мысль переиздать свой труд в расширенном и углублённом виде, и только перегруженность другими работами помешала ему осуществить своё намерение. 31 декабря 1884 года он писал Зорге: «я совершенно перерабатываю свою крестьянскую войну. Она будет исходной точкой всей германской истории. Это большая работа. Но подготовительные работы почти-что закончены».

Затем 13 июля 1893 года он писал мне, советуя расширить обзор фридриховской эпохи, сделанный мною в моей книге о Лессинге, до обзора всей истории Пруссии: «Ведь придется же сделать это, прежде чем развалится старая колымага, если уничтожение монархическо-патриотической легенды и не является прямо необходимой предпосылкой устранения монархии, прикрывающей классовое господство (так как чисто буржуазная республика в Германии учреждена раньше, чем она возникла), то всё же оно составляет один из сильнейших рычагов для этого устранения. К тому же при этом у Вас будет больше места и поводов для того, чтобы изобразить местную историю Пруссии, как часть общегерманского убожества. В этом пункте я местами несколько расхожусь с Вашими воззрениями, a именно в понимании предпосылок раздробления и неудачи германской буржуазной революции шестнадцатого столетия. Если мне удастся заново обработать историческое введение к моей крестьянской войне, что – как я надеюсь и желаю – будет выполнено в течение будущей зимы, то я разовью там соответствующие пункты. Не то, чтобы я считал неправильными выдвигаемые Вами положения, но я ставлю рядом с ними другие и группирую несколько иначе. – При изучении германской истории, которая ведь представляет собою одно сплошное убожество, я всегда находил, что надлежащий масштаб дают только сопоставление с соответствующими французскими эпохами, ибо там происходит прямо противоположное тому, что происходит у нас. Там – создание национального государства из разрозненных составных частей феодального государства, как раз в то время, когда у нас наступил полный упадок. Там – редкая объективная логика во всем течении процесса, а у нас все более безнадежное распадение. Там английский завоеватель в средние века, вмешиваясь в пользу провансальской национальности против северно-французской, представляет собой иностранное вмешательство; войны с англичанами являются, так сказать, тридцатилетней войной, которая, однако завершается изгнанием вторгшихся чужеземцев и подчинением юга северу. Затем начинается борьба центральной власти с опирающимся на зарубежные владения бургундским вассалом, который играет роль прусского Бранденбурга; здесь также побеждает центральная власть, завершающая созидание национального государства. И как раз в этот момент y нас окончательно рушится национальное государство (поскольку можно назвать национальным государством «немецкую королевскую власть» в проделах священной римской империи), и начинается в широком масштабе расхищение немецких областей. Это сопоставление в высшей степени постыдно, но поэтому тем более поучительно для немца; и с тех пор, как наши рабочие поставили Германию в авангарде исторического развития, мы можем с более легким сердцем примириться с позорным прошлым. Особенно характерно для немецкого развития ещё то, что оба государства-соперника, в конце концов разделившие между собою всю Германию, отнюдь не являются чисто германскими, а представляют собою колонии на завоеванной славянской территории, Австрия – баварскую, а Пруссия – саксонскую колонию; они захватили власть в Германии только благодарят тому, что опирались на зарубежные, не германские владения: Австрия – на Венгрию (не говоря о Богемии), Бранденбург – на Пруссию. На наиболее угрожаемой западной границе не произошло ничего подобного, на северной границе датчанам было поручено защищать Германию от датчан, а на юге защита была так мало необходима, что охранителям границ, швейцарцам, даже самим удалось отделиться от Германии».

И еще за несколько месяцев до своей смерти, 21 мая 1895 года, Энгельс писал Каутскому, разбирая его книгу о предшественниках социализма: «Я очень многому научился из Вашей книги, она является необходимой вводной работой к моей новой обработке Крестьянской войны. Основных ошибок, мне кажется, две: 1) Весьма недостаточное исследование развития и роли тех деклассированных элементов, стоявших совершенно вне феодальной лестницы, почти париев, которые неизбежно должны были появиться при возникновении городов и которые составляют низший бесправный слой населения всякого средневекового города, оторванный от общины, от феодальной зависимости и от цеховой корпорации. Это трудная задача, но здесь основная база, ибо постепенно с распадением феодальных связей, этот слой становится зародышем пролетариата (Vorproletariat), который в 1789 году совершил революцию в парижских предместьях; он поглотил всех изгоев феодального и цехового общества. Ты говоришь о пролетариях, термин хромает, – и включаешь ткачей, значение которых ты изображаешь вполне правильно – но ты можешь причислить их к моему «пролетариату» лишь с того времени, когда появились не цеховые, деклассированные работники-ткачи, и лишь поскольку таковые существовали. Здесь необходимо дополнить многое. – 2) Ты не вполне уяснил положение на мировом рынке, поскольку о нём может быть речь, международное экономическоеположенпе Германии в конце пятнадцатого столетия. Исключительно это положение объясняет, почему в Германии шестнадцатого столетия могло иметь известный успех буржуазно-плебейское движение в религиозной форме, разбитое в Англии, Нидерландах и Богемии: это был успех религиозной оболочки, тогда как победа буржуазного содержания была представлена следующему столетию и странам возникшего тем временем нового направления мирового рынка: Голландии и Англии. Это богатая тема, которую я надеюсь разработать in extenso в связи с крестьянской войной: только бы добраться до нее!»

Этому не было суждено осуществиться, O чем мы тем более должны сожалеть в виду плодотворности и многочисленности точек зрения, избранных Энгельсом для этой новой обработки своего старого труда.

* * *

Однако мы не вправе пo этой причине оценивать низко то, что дает нам эта работа. Переиздать ее и сделать доступной для рабочих есть не только дань уважения к автору, заслуги которого в рабочем движении столь велики. Этот труд еще и в наши дни является мощным орудием пропаганды; он способен как никакой другой оживить в сознании современного пролетария германскую революцию в ее коренной исторической сущности, и не только расширить его исторические знания, но и способствовать правильному пониманию тех задач, которые должна разрешить современная борьба за освобождение.

В некоторых частях труд Энгельса превзойден Каутским в его книгах о Томасе Moрe и о предшественниках социализма со времён Реформации; многое, что у Энгельса только намечено, изложено y Каутского с большей тонкостью и богатством деталей, и тот, кто под влиянием предлагаемого труда возьмется за упомянутые книги Каутского – будет вознагражден вдвойне. Но этот труд, впервые обрисовавший общие, основные черты немецкой крестьянской революции, остается непревзойденным, как введение в основательное изучение замечательной, – а для всякого немецкого рабочего трижды замечательной, – эпохи.

Штеглиц-Берлин, в марте 1908 г.

Φ. Mepинг.

Перевела Л. Круковская.

Предисловие к 1-му русскому изданию

В своей «Программе работников» Ф. Лассаль говорит: «Итак, крестьянское движение, несмотря на свой внешний резко-революционный характер, в основе своей было совершенно реакционным: оно, не сознавая этого, безусловно придерживалось не нового революционного принципа, а, скорее, старого принципа существующего порядка – принципа периода, как раз близившегося тогда уже к концу; и именно потому, что оно считало себя революционным, фактически было реакционным, оно потерпело крушение». Этот взгляд, который Лассаль подробно развивает и в своей драме «Франц фон-Зикинген», пользуется у нас до сих пор ещё широким распространением, что не мешает ему, однако, быть глубоко ошибочным. В своё время Маркс и Энгельс в письмах к Лассалю подвергли обстоятельной критике этот взгляд, всецело проникнутый старо-гегельянским духом и продиктованный исторической конструкцией Гегеля, по которому исторический ход вещей объясняется с точки зрения развития идеологических принципов. К сожалению, эти письма до сих пор ещё не увидели света, и сущность критики авторов материалистического понимания истории была ясна лишь из ответных писем Лассаля. В предлагаемой русскому читателю «Крестьянской войне» Энгельса, на основании всестороннего и глубокого анализа общественных отношений Германии конца XV и начала XVI веков, доказывается, что крестьянское движение того времени было революционным и, по существу. Энгельс проводит параллель между революцией 1848 года и войной 1525 года и показывает, что первая является во многом лишь зрелым развитием тех начал, которые в зачаточном состоянии лежали в основе последней. Крестьянство и там и здесь выступает против феодальных порядков и за утверждение буржуазного строя. Для нас этот труд Энгельса имеет не только исторический интерес. Переживаемый нами момент во многом сходен с таковым 1848 года в Германии. Наше крестьянство, поскольку оно выступает за уничтожение сословных привилегий и остатков крепостничества, является en masse прогрессивным классом. Такой характер и носит его теперешнее движение.

Настоящий перевод сделан с последнего, третьего издания, появившегося в Лейпциге в 1875 году. Энгельс предполагал издать этот труд в новой обработке, но, к сожалению, смерть помешала ему в этом. Мы считаем, поэтому, нелишним привести здесь письмо, написанное им незадолго перед смертью Каутскому, в котором, между прочим, намечаются некоторые пункты, подлежавшие разработке. Энгельс даёт в письме отзыв о первом полутоме «Истории социализма», составленном Каутским: «…Средневековые секты изложены у тебя уже лучше и притом crescendo. Лучше всего – табориты, Мюнцер и анабаптисты. Очень много правильных экономических обоснований политических явлений, но рядом с этим и общие места, доказывающие пробелы в исследовании. Я многому научился из книги; она – незаменимая предварительная работа для моей новой обработки «Крестьянской войны». Твоя книга, по моему мнению, страдает двумя главными недостатками:

1. Очень слабо исследовано развитие и роль элементов, стоявших совершенно вне феодальной организации, элементов деклассированных, находившихся почти в положении париев. Эти элементы должны были по необходимости появиться при образовании городов и представляли собой самый низший, бесправный слой всякого городского населения средневековья; они были вне общины марки, феодальной зависимости и цехового союза. Это трудно, но это главный базис, потому что постепенно с разложением феодального строя эти элементы становятся предтечей пролетариата (Vor-Proletariat), который в 1789 году в предместьях Парижа совершил революцию; они вобрали в себя все отбросы феодального и цехового общества.

2. Ты не вполне разобрал положение на мировом рынке – поскольку о нём может идти речь – то международное экономическое положение, которое занимала Германия в конце XV столетия. Только это положение и объясняет, почему буржуазно-плебейское движение в религиозной форме, потерпевшее поражение в Англии, Нидерландах и Богемии, могло иметь известный успех в Германии в XVI столетии: успех в его религиозной форме, тогда как успех его буржуазного содержания был отнесён к следующему столетию и притом к странам, возникшим в это время с новым направлением мирового рынка – Голландии и Англии. Это большая тема, которую я надеюсь развить in extenso в «Крестьянской войне», если бы только мне удалось приступить к этому».

Письмо помечено 21 мая (н. ст.) 1895 года; 5 августа того же года смерть вырвала перо из рук нашего учителя…

Петербург

А. Финн-Енотаевский.

Сентябрь 1905 г.

Предисловие автора

Настоящий труд был написан в Лондоне летом 1850 года, ещё под непосредственным впечатлением едва закончившейся контрреволюции, и был напечатан в 5-м и 6-м выпусках «Новой Рейнской Газеты», по политико-экономическому обозрению, издававшемуся под редакцией Карла Маркса (Гамбург 1850 г.). – Мои политические друзья в Германии выражают желание о переиздании этого труда, и так как, к моему сожалению, он и в настоящее время не потерял интереса современности, то я охотно иду навстречу их желанию.

Эта книга не даёт нового материала, самостоятельно исследованного. Наоборот, весь материал относительно крестьянских восстаний и Томаса Мюнцера заимствован у Циммермана. Книга последнего, хотя и не лишена некоторых пробелов, всё же продолжает оставаться лучшим сочинением по этому вопросу с точки зрения обилия и систематизации фактического материала. Причём книга написана стариком Циммерманом с известным увлечением и любовью к делу. Тот самый революционный инстинкт, который побуждает его здесь выступать сторонником угнетённого класса, сделал его впоследствии одним из лучших представителей самой крайней левой во Франкфурте. Впоследствии его книга, правда, немного устарела.

Если в изложении Циммермана недостаёт внутренней связи, если религиозные и политические спорные вопросы той эпохи не представлены у него как отражение классовой борьбы того времени, если автор в этой классовой борьбе видит только угнетателей и угнетённых, добрых и злых, и конечную победу этих последних, если он слишком неясно понимает общественные условия, вызвавшие всю эту борьбу от начала до конца, – то всё это было ошибкой эпохи, в которую книга была написана. Более того, для своей эпохи она ещё слишком реалистически написана, являясь славным исключением среди немецких идеалистических исторических произведений.

Не останавливаясь подробно на историческом ходе борьбы, рисуя его лишь в общих чертах, я ставлю себе другую задачу. Начало крестьянской войны, положение различных участвовавших в ней партий, политические и религиозные теории, в которых эти партии стараются выяснить своё положение, и, наконец, результат самой борьбы – всё это я стараюсь выяснить как необходимое следствие существовавших в то время общественных отношений этих классов. Я стараюсь показать, что существовавший в то время политический строй Германии, возмущения этим строем, политические и религиозные теории той эпохи были не причинами, а результатами ступени развития, на которой находились в то время в Германии земледелие, промышленность, пути сообщения, торговля и денежное обращение. Это единственное материалистическое понимание истории исходит не от меня, а от Маркса; оно проведено также в его работах о французской революции 1848-1849 гг., напечатанных в той же газете, и в его «18 Брюмера Луи Бонапарта».

Параллель между немецкой революцией 1525 года и французской революцией 1848-1849 гг. слишком бросается в глаза, чтобы я мог тогда не прибегнуть к ней. Но рядом со сходством в ходе событий – и там, и там княжеские войска подавляют одно за другим различные местные восстания, рядом с доходящим часто до смешного сходством поведения горожан в отдельных случаях – всё-таки есть и различие, выступающее очень ясно:

«Кто извлёк выгоды из революции года? Князья. Кто извлёк выгоды из революции года? Наиболее крупные владетельные князья, монархи Австрии и Пруссии. За спиной мелких князей 1850 года стояло мелкое мещанство, уплачивавшее налоги, а позади крупных владетельных князей года, позади монархов Австрии и Пруссии, быстро подчиняя их себе с помощью государственных долгов, стоит современная крупная буржуазия. А за спиной крупной буржуазии стоит пролетариат».

К сожалению, я должен сказать, что этими словами показывается слишком много чести немецкой буржуазии: как в Австрии, так и в Пруссии она действительно пыталась «быстро подчинить себе с помощью государственных долгов» монархию, но нигде и никогда этим случаем не воспользовалась.

Господство в Австрии даром досталось буржуазии благодаря войне 1866 года. Но помощь ни к чему не годна: буржуазия не умеет властвовать. Она умеет только одно: просто набрасываться на рабочих, как только те начинают поднимать голову. Она остаётся ещё у власти только потому, что это нужно венграм.

А как обстоят дела в Пруссии? Да, государственные долги действительно возросли непомерно, дефицит не исчезает, расходы государства растут с каждым годом; буржуазии принадлежит большинство влияния, без неё не могут быть ни повышены налоги, ни сделаны новые займы… но где же её власть над государством? Ещё несколько месяцев тому назад, когда предстоял новый дефицит, их позиция была блестящая. При некоторой, хотя бы небольшой, выдержке она могла бы добиться довольно значительных уступок. Что же она делает? Она видит достаточную уступку уже в том, что правительство разрешает положить к его ногам 9 миллионов, притом не в виде одногодичного взноса, а суммы, вносимой единовременно и на все будущее время.

Белых «национал-либералов», заседавших в камере, я вовсе не хочу порицать больше, чем они того заслуживают: я прекрасно знаю, что они лишь инструменты, стоящие за их спиной – буржуазной массой. Масса эта не оседает власти: она слишком хорошо помнит 1848 год.

Почему немецкая буржуазия обнаруживает такую поразительную трусость, мы скажем ниже.

Что касается остального, то вышеприведённые слова вполне подтвердились. Мы видим, как с 1850 года мелкие государства всё более и более отступают назад, служа лишь рычагом для прусских или австрийских интриг, как борьба между Австрией и Пруссией за гегемонию усиливается, мы видим, наконец, насильственное решение этого спора в 1866 году, в результате которого Австрия сохраняет свои собственные провинции, Пруссия прямо или косвенно подчиняет себе весь север, а три юго-западные государства оказываются временно висящими в воздухе.

Для немецкого рабочего класса во всём этом важном государственном акте имеет значение только следующее:

Во-первых, то, что рабочие, благодаря всеобщей подаче голосов, получили возможность непосредственно посылать своих представителей в законодательное собрание.

Во-вторых, то, что Пруссия подала хороший пример и проглотила три другие короны «божьей милостью». Что она и после этой процедуры обладала всё той же незапятнанной короной, которой она будто бы владела раньше, этому не верят даже национал-либералы.

В-третьих, то, что в Германии остаётся ещё только один серьёзный противник революции – прусское правительство.

И, в-четвёртых, то, что австрийские немцы теперь должны, наконец, раз и навсегда решить следующие вопросы: чем они хотят быть – немцами или австрийцами? На чьей стороне они хотят быть – на стороне Германии или на стороне их трансальпийских сограждан? Что совместить одно с другим нельзя, что от одного необходимо отказаться ради другого, было давно уже вполне ясно, но мелкобуржуазная демократия всегда старалась это затушевать.

Что касается остальных важных спорных вопросов, относящихся к 1866 году, – вопросов, служивших с того времени предметом бесконечного обсуждения для «национал-либералов» с одной стороны и «народной партии» с другой, – то история ближайших лет показала, что эти две партии только потому так яростно спорят между собой, что они являются противоположными полюсами одной и той же ограниченности.

В общественных отношениях Германии 1866 год ничем не изменил. Парад другая буржуазных реформ – однообразные меры и вес, свобода передвижения, свобода ремесел и т. д., – и то все в границах, приспособленных и удобных для бюрократии, далеко уступают тому, чего давно добилась буржуазия других западноевропейских стран, но оставляют главное зло – бюрократический метод уступок неприкосновенным.

Для пролетариата все эти законы относительной свободы передвижения, подданства, отмены паспортов и т. д. давно потеряли всякое значение: их сделали призрачными местная полицейская практика.

Что гораздо важнее государственного акта 1866 года – это развитие промышленности и торговли, железнодорожной сети и телеграфов, и океанского пароходства, развитие, начавшееся в Германии с 1848 года. Как ни уступает этот прогресс прогрессу, происшедшему около того же времени в Англии и даже во Франции, он для Германии представляет явление неслыханное, и за 20 лет он дал гораздо больше, чем в полном случае даётся целым столетием. Только теперь Германия окончательно и бесповоротно втягивается в мировую торговлю. Капиталы промышленников быстро возрастают, и общественное значение буржуазии соответственно усиливается. Вернейший признак промышленного подъёма – страсть к всевозможным аферам и плутням – расцветает роскошным букетом, привязывая к своей триумфальной колеснице графов и герцогов. В то время как ещё лет пятнадцать тому назад немецкие железные дороги чуть ли не навязывались английским предпринимателям, теперь немецкий капитал – да будет ему легка земля! – строит железные дороги в России и Румынии. Почему же буржуазия не захватила в свои руки и политическую власть, почему она оказалась столь трусливой по отношению к правительству?

Несчастье немецкой буржуазии заключается в том, что она – по излюбленной немецкой манере – приходит слишком поздно. Её расцвет совпал с периодом, когда буржуазия других западноевропейских стран политически находилась уже в упадке. В Англии буржуазии удалось ввести в правительство своего настоящего представителя Брайта только потому, что она расширила избирательное право – явление, последствия которого должны были положить конец всему господству буржуазии. Во Франции, где буржуазия как таковая, как единый класс, властвовала под видом республики только два года – 1849 и 1850 – ей удалось поддержать своё социальное существование лишь уступив свою политическую власть Людовику Бонапарту и армии. В виду столь бесцеремонного взаимодействия этих трёх наиболее прогрессивных европейских стран, в настоящее время уже немыслимо, чтобы в Германии буржуазия спокойно обеспечила себе политическую власть в то время, как в Англии и Франции эта власть есть явление изжитое.

Такова своеобразная особенность буржуазии, в отличие от всех прежних господствующих классов: в её развитии есть поворотный пункт, за которым всякий дальнейший рост её могущества, и, следовательно, прежде всего рост капитала, ведёт только к тому, что она становится всё менее и менее способной к политической власти. «Позади крупной буржуазии стоит пролетариат». В той же мере, в которой буржуазия развивает свою индустрию, торговлю и средства сообщения, в той же мере она порождает пролетариат. Наступает известный момент – не везде одновременно и не на одной и той же ступени развития – когда буржуазия начинает замечать, что её спутник-пролетариат начинает её перерастать. С этого момента буржуазия теряет способность к исключительной политической власти; она начинает искать союзников, с которыми, смотря по обстоятельствам, делит свою власть или которым полностью уступает.

В Германии этот поворотный пункт наступил для буржуазии уже в 1848 году. И испугалась тогда немецкая буржуазия не столько мощного, сколько французского пролетариата. Июньские дни в Париже 1848 года показали ей, чего следует ожидать, а немецкий пролетариат был достаточно возбужден для того, чтобы показать, что и в Германии имеются уже семена, могущие дать такую же жатву. С этого дня политической власти буржуазии наступил конец: она искала союзников, предлагала себя за какую угодно цену, и в этом она до настоящего дня не продвинулась ни на шаг вперёд.

Эти союзники – все реакционеры. Мы имеем здесь монархию с её армией и бюрократией, крупное феодальное дворянство, мелких дворянчиков и даже попов. Со всеми ними буржуазия вступала в союзы и соглашения, лишь бы сохранить свою драгоценную шкуру, пока, наконец, ей нечего было больше продавать. Чем более развивался пролетариат, чем более он начинал чувствовать себя классом и действовать как таковой, тем трусливее становилась буржуазия. Когда поразительно плохая стратегия пруссаков победила при Садовой ещё худшую, как ни удивительно, стратегию австрийцев, трудно было сказать, кто свободнее вздохнул: прусский ли буржуа, который тоже был побит при Садовой, или австрийский.

Наша крупная буржуазия действовала в 1870 году так же, как действовала средняя буржуазия в 1525 году. Что касается мелкой буржуазии – ремесленников, лавочников, – то она всегда останется одна и та же. Они надеются с помощью различных плутней пробраться в крупную буржуазию и боятся быть отброшенными к пролетариату. В этом состоянии страха они во время борьбы заботятся о своей драгоценной жизни, а по её окончании примыкают к победителю: такова их натура.

С подъёмом промышленности, начиная с 1848 года, было неразрывно связано социальное и политическое выступление пролетариата. Роль, которую играют немецкие рабочие в своих профессиональных союзах, товариществах, политических ферейнах и собраниях, во время выборов и в так называемом рейхстаге, прекрасно показывает, какой переворот незаметно произошёл в Германии за последние двадцать лет. К великой чести немецких рабочих они добились того, что посылают в парламент представителей рабочих, в то время как до сих пор этого не удалось ни французам, ни англичанам.

Но и пролетариат ещё не вырос настолько, чтобы сравнение с 1525 годом было невозможным. Класс, живущий исключительно и целиком своей заработной платой, в настоящее время далеко ещё не составляет большинства немецкого народа. Очевидно, что и ему приходится прибегать к союзникам, а искать их можно только среди мелкой буржуазии, среди так называемого люмпен-пролетариата в городах, среди мелкого крестьянства и сельских батраков.

О мелкой буржуазии мы уже говорили выше. Она крайне ненадёжна и переменчива, кроме, конечно, того случая, когда её союзник побеждает: тогда её крики в пивных превосходят всякие меры. При всём том среди них имеются очень хорошие элементы, которые сами примыкают к рабочим. Люмпен-пролетариат, отбросы всех классов, главной квартирой которых являются большие города, должен быть признан самым худшим из возможных союзников. Это отребье – абсолютно продажное и абсолютно навязчивое. Если французские рабочие при каждой революции писали на стенах домов «Mort aux voleurs» (Смерть ворам!) и некоторых из них расстреливали, то это происходило не из особой любви к собственности, а из вполне основательного соображения: прежде всего необходимо отбросить от себя эту банду. Всякий вождь рабочих, пользующийся ей как гвардией или ищущий в ней опору, уж тем самым становится предателем движения.

Мелкие крестьяне – крупные относятся к буржуазии по-разному. Одни из них – феодальные крестьяне и отбывают ещё барщину. Если буржуазия запоздала с выполнением своей обязанности по отношению к ним, если она не освободила их от крепостной зависимости, то будет нетрудно убедить их, что только в рабочем классе их спасение. Мелкие крестьяне являются также арендаторами. В этом случае положение дела бывает большей частью такое же, какое существует теперь в Ирландии. Арендная плата так высока, что при среднем урожае крестьянин едва может прожить со своей семьёй, а при плохом урожае почти голодает, арендных денег платить не может и попадает в полную зависимость от малой собственности землевладельца. Для таких людей буржуазия делает что-либо только тогда, когда она к этому вынуждена.

Остаются крестьяне, возделывающие свой собственный небольшой клочок земли. Эта последняя бывает большей частью так отягощена ипотечными долгами, что владельцы её зависят от ростовщиков, так же как арендаторы от землевладельцев. Им остаётся лишь минимальная, и к тому же в зависимости от урожая, крайне ненадёжная заработная плата. Им-то приходится всё меньше ждать чего-либо от буржуазии: ведь их эксплуатирует именно буржуазия, ростовщики-капиталисты. Опираясь на собственность, многие крестьяне остаются очень привязанными к ней, несмотря на то, что она фактически принадлежит ростовщикам. Тем не менее, им придётся понять, что освободятся они от ростовщиков только тогда, когда правительство, зависимое от народа, превратит все ипотечные долги в долг государству и тем самым понизит проценты. Это осуществить может лишь рабочий класс.

Везде, где преобладает среднее и крупное землевладение, самым многочисленным классом деревни являются сельские батраки. Такое положение мы находим на всём севере и востоке Германии, и здесь промышленные рабочие городов находят своих наиболее естественных союзников. Отношения между капиталистом и промышленным рабочим подобны тем, что существуют между землевладельцем или крупным арендатором и сельским батраком. Меры, которые помогают одному, должны помогать и другому.

Промышленные рабочие могут освободить себя только тогда, когда обратят капитал буржуазии – т.е. сырые продукты, машины, орудия производства и средства к жизни, необходимые для производства – в собственность общества, т.е. в свою, служащую для общепользования, собственность. Точно так же сельские рабочие могут освободиться от своего ужасного положения только тогда, когда главное орудие их труда – земля – будет изъято из частной собственности богатых крестьян и ещё более богатых помещиков, обращено в общественную собственность и будет обрабатываться товариществами сельских рабочих на их общий счёт.

Здесь мы сталкиваемся с известным решением Базельского Интернационального Рабочего Конгресса: в интересах общества необходимо обратить землю в общественную, национальную собственность. Это решение было главным образом для стран, где преобладает крупное землевладение, и где, в связи с этим, ведётся крупное хозяйство с одним господином и множеством наёмных рабочих. Такое положение дел в целом и до сих пор преобладает в Германии, и поэтому это решение после Англии особенно своевременно именно для Германии.

Земледельческий пролетариат, сельские батраки – вот тот класс, из которого рекрутируется главная масса войск. Этот класс в настоящее время посылает в парламент, благодаря всеобщему избирательному праву, множество феодалов и юнкеров. Но это и тот класс, который стоит ближе всего к промышленным рабочим городов, живёт в тех же условиях, а зачастую и в ещё более бедственном положении. Этот класс бессилен, потому что разрознен и рассеян; правительство и дворянство прекрасно знают его скрытую силу и намеренно всячески препятствуют развитию школьного дела, чтобы оставить его невежественным.

Оживить этот класс, втянуть его в движение – вот ближайшая и наиболее насущная задача немецкого рабочего движения. В тот день, когда масса сельских батраков научится понимать свои собственные интересы, реакционное, феодальное, бюрократическое или буржуазное правительство в Германии станет невозможным.

Вышеприведённые строки были написаны более четырёх лет назад и сохраняют своё значение в настоящее время. То, что было правильно после Садовой и разделения Германии, подтверждается и после Седана и создания «Священной Германской империи» прусской нации. Так мало могут изменить что-либо «потрясающие мир события» высшей политики. Если эти события что-либо и могли сделать, так это лишь ускорить развитие процесса. И в этом отношении творцы этих «потрясающих мир событий» помимо своей воли добились результатов, которые им самим, без сомнения, были крайне нежелательны, но с которыми они должны примириться.

Война 1866 года потрясла основы старой Пруссии. Уже после 1848 года стоило больших усилий навязать старое ярмо на бунтующий промышленный элемент западных провинций; тем не менее это удалось, и в государстве снова стали господствовать интересы юнкеров из восточных провинций и интересы армии. В 1866 году почти вся северо-западная Германия отошла к Пруссии. Оставляя в стороне непоправимый моральный ущерб, который нанесла сама себе «божьей милостью» прусская корона, важно отметить один факт: центр тяжести монархии с этого момента существенно передвинулся на запад.

С развитием промышленности борьба между юнкерами и буржуазией была оттеснена на задний план борьбой между буржуазией и рабочим классом, так что в общественных основах старого государства произошло коренное изменение. Основным условием существования медленно разлагающейся монархии с 1848 года была борьба между дворянством и буржуазией. В тот момент, когда стало необходимо охранять все имущие классы от напора рабочего класса, старая абсолютная монархия должна была перейти к другой форме – бонапартистской монархии.

Пруссия вынуждена была отказаться от остатков феодализма, пожертвовав юнкерством. Всё это происходило в мягкой форме, под «медленным шагом вперёд». Например, знаменитое распределение округов уничтожало феодальные привилегии отдельного юнкера на его землю, но восстанавливало их в виде особых прав для крупных землевладельцев. Старопрусский юнкер насильственно превращался в подобие английского скаира, и ему было нечего возражать.

Таким образом, прусская буржуазная революция, начавшись в 1808–1813 годах и продвинувшись в 1848 году, к концу XIX века завершается формой бонапартизма. Если всё пойдёт спокойно, к 1900 году правительство Пруссии окончательно упразднит все феодальные учреждения, и страна достигнет положения, в котором находилась Франция в 1792 году.

Упразднение феодализма – это установление буржуазного строя. В той мере, в какой падают привилегии дворянства, законодательство становится буржуазным. Правительство постепенно реформирует законы в интересах буржуазии, устраняет остатки феодализма, вводит единство монеты, меры и веса, свободу ремесла и передвижения, но сохраняет политическую власть в своих руках. Буржуазия, хотя прекрасно понимает сущность дела, соглашается на этот обман из страха перед пролетариатом.

Если в политической области буржуазия проявляет слабость, то в промышленной и коммерческой сфере она действует решительно. Расцвет промышленности и торговли в Рейне и Вестфалии с 1869 года напоминает расцвет промышленности в английских фабричных округах начала XIX века. У нас есть крупная промышленность, современная буржуазия, но также реальный пролетариат.

В глазах будущего исследователя события 1869–1874 годов будут иметь меньше значения, чем спокойное, но постоянное развитие немецкого пролетариата. В 1870 году немецкие рабочие стояли перед тяжелым испытанием: бонапартистская провокация войны и всеобщий национальный энтузиазм. Немецкие рабочие-социалисты не поддались на обман, оставались холодными, требовали дешёвого мира и свободы европейского пролетариата.

За военным положением последовали процессы государственного давления, преследования журналистов и партийных ораторов, высылки и конфискации. Всё это лишь укрепляло рабочее движение: вместо того чтобы смирить рабочий класс, это движение только усиливалось. Рабочие показали своё интеллектуальное и моральное превосходство в конфликтах с капиталистами, ведя борьбу с самообладанием и уверенностью в правоте своих действий. Успехи январских выборов представляют собой важное явление в истории рабочего движения. Немецкие рабочие обладают двумя преимуществами: склонностью к теоретическому мышлению и позицией, благодаря которой рабочее движение возникло позже, чем в Англии или Франции, что позволило избежать прежних ошибок.

У немецких рабочих есть два существенных преимущества перед рабочими других стран Европы. Во-первых, они принадлежат к народу Европы, наиболее склонному и способному к теоретическому мышлению; они сохранили теоретическое чутьё, которое у так называемых «образованных» совершенно пропало. Без своей предшественницы – немецкой философии, особенно философии Гегеля, немецкий научный социализм – единственный научный социализм, существовавший когда-либо – никогда бы не осуществился. Без теоретических склонностей у рабочих этот научный социализм никогда не вошёл бы в их плоть и кровь, как это произошло в действительности.

И какое неоспоримое преимущество, показывает, с одной стороны, равнодушие ко всевозможным теориям, являющееся одной из главных причин того, что английское рабочее движение, несмотря на превосходную организацию отдельных профессий, так медленно движется вперёд, а с другой стороны – тот сумбур, та путаница, которую вызвал прудонизм в своей первоначальной форме у французов и бельгийцев и, искажённый Бакуниным в более карикатурную форму, у испанцев и итальянцев.

Второе преимущество заключается в том, что, по времени, рабочее движение у немцев зародилось значительно позже. Немецкий теоретический социализм никогда не забудет, что он стоит на плечах Сен-Симона, Фурье и Овена, трёх мужей, принадлежавших, при всей фантастичности и утопизме их учений, к наиболее выдающимся умам всех времён, гениально предвидевших и предвосхитивших множество вещей, правильность которых мы теперь доказываем научно.

Подобно этому немецкое практическое рабочее движение никогда не должно забывать того, что оно развилось на плечах французского и английского движения и, пользуясь их дорогим опытом, в состоянии теперь избегать прошлых ошибок, в то время как большая часть неизбежных ошибок уже была совершена. Не будь раньше английских тред-юнионов и политической борьбы рабочих во Франции, не будь гигантского опыта, данного Парижской Коммуной, где были применены эти уроки в настоящее время?

Должно отдать справедливость немецким рабочим: они с поразительным пониманием доли использовали преимущества своего положения. Впервые с тех пор, как существует рабочее движение, борьба ведётся так планомерно, в такой связи и цельности с трёх сторон – теоретической, политической и практически-экономической (противодействие капиталистам). В этом концентрическом, так сказать, методе борьбы – залог силы и непобедимости немецкого рабочего движения.

С одной стороны, благодаря выгодности своего положения, а с другой – вследствие своеобразных особенностей английского рабочего движения и насильственного подавления французского движения, немецкие рабочие в данный момент являются авангардом борющегося пролетариата. Сколько времени они останутся на этом почётном посту, предсказать трудно. Но пока они его будут занимать, они, можно надеяться, будут выполнять свои обязанности как следует. Для этой цели необходимо удвоить свои усилия во всех областях борьбы. Обязанностью вожаков будет всё более и более выяснять себе все теоретические вопросы, всё более и более освобождаться от влияния устаревших, принадлежащих старому миросозерцанию, фраз и никогда не забывать того, что с социализмом, с тех пор как он стал наукой, необходимо обращаться как с наукой, т.е. его необходимо изучать.

Это всё более и более доступное и понятное учение необходимо с усиленным рвением распространять среди рабочей массы и всё крепче сковывать организацию партии, а также профессиональных союзов. Если голоса, поданные на январских выборах в пользу социалистов, уже представляют немалую армию, то всё же они далеко не составляют ещё большинство немецкого рабочего класса; и как ни удовлетворительны наши успехи по пропаганде среди сельского населения, всё же именно здесь остаётся сделать ещё очень много.

Поэтому мы не должны уставать в борьбе, мы должны отвоевывать у врага город за городом, избирательный округ за округом. Но, что всего важнее, это сохранить местный интернациональный дух движения, не дающий развиться никакому шовинизму и с живейшей радостью приветствующий всякий новый шаг в пролетарском движении, из какой бы нации он ни исходил.

Если немецкие рабочие будут поступать именно таким образом, то, если они не будут авангардом движения – вовсе не в интересах этого движения, чтобы рабочие одной какой-нибудь нации шли во главе его – они всё же будут занимать почётное место в его боевом движении; и они окажутся на своём посту в полном вооружении, когда, вследствие неожиданных тяжёлых испытаний или каких-либо чрезвычайных событий, им придётся обнаружить сугубую смелость, решимость и действенную силу.

Лондон 1 июля 1874 г.                                                      Фридрих Энгельс.

Крестьянская война в Германии

Есть революционные традиции и у немецкого народа. Было время, когда и в Германии появлялись люди, которых можно поставить рядом с лучшими мужами революций других стран, когда немецкий народ обнаружил стойкость и энергию, которые у нации, более централизованной могли бы дать самые блестящие результаты, когда немецкие крестьяне и плебеи носились с идеями и планами, не раз приводившими в содрогание их потомков.

В виду временного затишья, наступившего почти везде после двух лет борьбы, будет своевременно напомнить немецкому народу о великой крестьянской войне, вновь вызвать в его памяти неуклюжие, но крепкие и стойкие её фигуры. Прошло с тех пор три столетия, и многое изменилось; тем не менее крестьянская война далеко не так отдалена от современной нам борьбы, а противники, с которыми приходится бороться, остались большей частью те же. Классы и классовые группы, предавшие нас в 1848–1849 годах, мы можем найти в качестве предателей, хотя и на более низкой ступени развития, уже и в 1525 году. И если дикий вандализм Крестьянской войны проявлялся в движениях последних лет лишь местами – в Оденвальде, Шварцвальде и Силезии, – то это во всяком случае не преимущество современного народного восстания.

Положение дел в Германии в начале XVI столетия

Рассмотрим сначала в кратких чертах положение дел в Германии в начале XVI столетия.

В течение XIV и XV столетий немецкая промышленность переживала значительный подъём. Феодальная, сельская, местная промышленность вытеснялась цеховым, ремесленным производством городов, работавших для отдалённых округов и даже далеких рынков. Изготовление грубой шерстяной ткани и полотна становилось постоянной, широко распространённой отраслью промышленности; в Аугсбурге уже изготавливались даже более тонкие шерстяные и льняные ткани, а также шёлк. Наряду с ткацким делом особенно развивалась и та примыкающая к искусству промышленность, которая находила свою пищу в роскоши как духовных, так и светских людей позднего средневековья: выделка золотых и серебряных изделий, работа скульпторов, резчиков по дереву и меди, оружейных мастеров, резчиков медалей, токарей и т. д. Значительно содействовал развитию ремёсел целый ряд более или менее важных открытий, среди которых важнейшими были изобретение пороха¹ и книгопечатание.

Рядом с промышленностью развивалась и торговля. Ганзейский союз, благодаря своей столетней монополии на море, окончательно освободил всю северную Германию от средневекового варварства; и если он уже в конце XV столетия, вследствие конкуренции англичан и голландцев, стал быстро приходить в упадок, то, несмотря на открытие Васко-де-Гама, главный торговый путь из Индии к северу всё ещё шёл через Германию, и Аугсбург оставался крупным складочным местом для итальянского шёлка, индийских пряностей и всех продуктов Леванта.

Верхнегерманские города, и среди них в особенности Аугсбург и Нюрнберг, были центрами больших богатств и роскоши. Значительно увеличилась также добыча сырья. Немецкие рудокопы были в XV столетии самыми лучшими в мире; даже на земледелие расцвет городов оказал такое влияние, что оно вышло из своего примитивного средневекового состояния. Обширные участки невозделанной земли были превращены в хорошие пашни, стали разводить красильные травы и другие ввозные растения, тщательная культура которых в общем оказала благоприятное действие и на всё земледелие.

Но этот подъём национального производства Германии всё же отставал от того же подъёма в других странах. Земледелие стояло гораздо ниже английского и нидерландского, промышленность – ниже итальянской, фламандской и английской, а в морской торговле немцев стали всё более и более вытеснять англичане и особенно голландцы. Население всё ещё оставалось очень редким. Цивилизация существовала в Германии лишь спорадически, группируясь около отдельных центров промышленности и торговли; интересы этих центров, имея очень редкие точки соприкосновения, далеко не совпадали.

На юге существовали совершенно другие торговые связи и имелись совершенно иные рынки сбыта, чем на севере; восток и запад почти вовсе не соприкасались. Ни один город не мог стать промышленным и коммерческим центром всей страны, каковым был уже, например, в Англии Лондон. Всё внутреннее сообщение ограничивалось почти исключительно береговым и речным судоходством и несколькими большими торговыми дорогами: от Аугсбурга и Нюрнберга через Кёльн в Голландию и через Эрфурт на восток. Дальше от рек и торговых дорог лежало множество мелких городов, которые, находясь вне крупных торговых отношений, продолжали жить в условиях позднего средневековья, мало вывозили продуктов и мало потребляли иногородних товаров.

Что касается сельского населения, то только дворянство приходило в соприкосновение с более широкими кругами и обнаруживало новые потребности. Крестьянская же масса никогда не выходила за пределы местных сношений и потому не видела ничего далее местного горизонта.

В то время как в Англии и Франции расцвет торговли и промышленности привёл к сцеплению интересов всей страны и тем самым к политической централизации, в Германии он повёл только к группировке интересов по провинциям вокруг чисто местных центров и, следовательно, к политическому дроблению – дроблению, которое вскоре после того приняло вполне установившиеся формы благодаря выключению Германии из мировой торговли. По мере того как феодальное государство распадалось, разрывалась связь между отдельными частями империи вообще; крупнейшие имперские ленные владетели превращались в почти независимых князей-правителей; имперские города – с одной стороны, и рыцари – с другой, заключали союзы то друг против друга, то против князей или императора. Имперское правительство, пошатнувшееся в своём положении, беспомощно колебалось между различными элементами, составлявшими государство, всё более и более теряя при этом авторитет. Попытка его централизовать государство в духе Людовика XI, несмотря на все интриги и насилия, не пошла дальше сохранения австрийских наследственных земель.

Если в этой сумятице, в этих бесчисленных перекрещивающихся конфликтах кто-нибудь в конце концов что-нибудь выиграл и должен был выиграть, то это были представители централизации в самом расщеплении – представители местной и провинциальной централизации, князья, наряду с которыми сам император всё более и более становился равным им владетелем.

В этих условиях положение классов, сохранившихся из эпохи средневековья, существенно изменилось, и рядом со старыми классами образовались новые.

Из высшего дворянства выделились князья. Они были почти уже независимы от императора и обладали большинством прерогатив верховной власти. Они самостоятельно вели войны и заключали мир, содержали постоянное войско, созывали ландтаги, назначали налоги. Значительная часть низшего дворянства и городов была уже подчинена их власти, и они не переставали употреблять все усилия для того, чтобы подчинить себе и остальные вольные города, и баронства.

По отношению ко всем этим городам они выступали как централизаторы, а по отношению к имперскому правительству устанавливали децентрализацию. В своих владениях они уже поступали очень произвольно. Собрания сословий они созывали большей частью только в тех случаях, если не могли иначе выйти из затруднительного положения. Они вводили налоги и собирали деньги, когда им хотелось; право сословий на утверждение налогов признавалось редко и ещё реже осуществлялось. Если же оно и признавалось, то и тогда князь обыкновенно добивался нужного большинства с помощью двух сословий, свободных от обложения, но принимавших участие в пользовании налогами, – рыцарства и прелатов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.